Book: Американская готика



Американская готика

Роберт Говард

Американская готика

Черный Канаан

Американская готика

1

Беда на ручье Туларуса!

От такого предупреждения любого человека, выросшего в затерянной стране чернокожих — Канаане, лежащей между Туларусом и Черной рекой, прошиб бы от страха холодный пот… И этот человек, где бы он ни был, со всех ног помчался бы назад, в окруженный болотами Канаан. Предупреждение — всего лишь шепот обветренных губ едва волочащей ноги старой карги, которая исчезла в толпе раньше, чем я мог бы схватить ее. Но и его было достаточно.

Не нужно подтверждений. Не нужно искать, каким таинственным путем темного народа весть с берегов Туларуса дошла до негритянки. Не нужно спрашивать, какие неведомые силы Черной реки распечатали морщинистые губы старухи. Достаточно того, что предупреждение прозвучало… и я понял его. Понял? Как же человек с Черной реки мог истолковать такое предупреждение? Только так: старая ненависть снова вскипела в глубинах джунглей, среди болот, темные тени заскользили среди кипарисов, и смерть начала свое гордое шествие по таинственным деревням ниггеров на заросших мхом берегах унылого Туларуса.

Через час Новый Орлеан остался у меня за спиной, продолжая удаляться с каждым поворотом хорошо смазанного колеса парохода. Любой человек, рожденный в Канаане, был привязан к тем местам невидимой нитью, которая тянула назад, когда его родине угрожали темные тени, затаившиеся в заросших джунглями тайных уголках более чем полстолетия назад.

Самые быстрые суда, на которых я плыл, казались безумно медленными для путешествия вверх по большой реке и по маленькой быстрой речушке. Перегорев, я равнодушным ступил на Шарпсвилльскую землю, чтобы проделать последние пятнадцать миль. Была полночь, но я поторопился к платной конюшне, где по традициям, заведенным полстолетия назад, всегда, днем и ночью, стоял под седлом конь Бакнера.

Когда сонный чернокожий мальчик подтягивал подпруги, я повернулся к хозяину стойла, Джо Лаферти, зевавшему и державшему лампу высоко над головой.

— Идут слухи о неприятностях на берегах Туларуса.

Даже в тусклом свете лампы было видно, как он побледнел.

— Не знаю. Я слышал разговоры… Но ваши в Канаане всегда держат рты на замке. У нас никто не знает, что там творится…

Ночь поглотила и его фонарь, и дрожащий голос, когда я поскакал на запад.

Красная луна стояла над темными соснами. В лесу ухали совы, и где-то выла собака, рассказывая ночи о своей грусти. В темноте перед самой зарей я пересек Голову Ниггера — черный сверкающий ручей, окаймленный стенами непроницаемых теней. Копыта моего коня прошлепали по мелководью и — слишком громко в ночной тишине — зазвенели о мокрые камни. За Головой Ниггера начиналась местность, которую называли Канаан.

Беря начало на севере среди тех же болот, что и Туларус, ручей Голова Ниггера тек на юг, впадая в Черную реку в нескольких милях к западу от Шарпсвилля, в то время как Туларус протекал западнее и встречался с той же рекой много выше по течению. Сама же Черная река протянулась с северо-запада на юго-восток. Эта река и два ручья образовывали огромный треугольник, известный как Канаан.

В Канаане жили сыны и дочери белых переселенцев, которые первыми поселились в этой местности, а также сыны и дочери их рабов. Джо Лаферти был прав: мы — изолированы, держим рты на замке, не ищем ни с кем общения, ревниво относимся к неприкосновенности своих владений и независимости.

За Головой Ниггера лес стал гуще, дорога сузилась, петляя среди земель, заросших соснами, кое-где перемежающимися дубами и кипарисами. Вокруг не было слышно никаких звуков, кроме мягкого цоканья копыт моего коня по пыльной дороге и скрипа моего седла. И вдруг кто-то хрипло засмеялся.

Я остановился и стал вглядываться в заросли. Луна села, заря еще не разгорелась, но слабое мерцание уже дрожало над деревьями, и в его свете я разглядел неясную фигуру под обросшими мхом ветвями. Моя рука инстинктивно легла на рукоять одного из дуэльных пистолетов, которые я прихватил с собой… Это вызвало низкий соблазнительно насмешливый, музыкальный смешок. Наконец я разглядел коричневое лицо, пару сверкающих глаз, белые зубы, обнажившиеся в наглой улыбке.

— Кто ты, черт тебя побери? — спросил я.

— Почему, Кирби Бакнер, ты приехал так поздно? — насмешливый смех звучал в этом голосе. Акцент казался забытым и непривычным — едва различимая гнусавость негров, но голос был густым и чувственным, как и округлое тело его обладательницы. В тусклом свете ее темные волосы огромным цветком едва различимо мерцали во тьме.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я. — Отсюда далеко до деревни твоего народа. К тому же я тебя не знаю.

— Я пришла в Канаан вскоре после того, как ты уехал, — ответила она. — Моя хижина на берегу Туларуса. Но сейчас я сбилась с пути, а мой бедный брат повредил ногу и не может идти.

— Где твой брат? — встревожившись, спросил я. Ее превосходный английский беспокоил меня, привыкшего к диалекту черного народа.

— Там, в лесу… далеко! — Она показала в черные глубины леса, не просто махнув рукой, а изогнувшись всем телом и по-прежнему дерзко улыбаясь.

Я понял, что в чаще нет никакого повредившего ногу брата. И девушка знала, что я понимаю это, и смеялась надо мной. Но странная смесь противоречивых эмоций подтолкнула меня. Никогда раньше я не обращал внимания на черных или коричневых женщин. Но эта квартеронка отличалась от всех, кого я видел раньше. У нее были правильные, как у белой женщины, черты лица. Однако выглядела она варваркой — открыто соблазнительная улыбка, блеск глаз, бесстыдные движения всем телом. Каждый жест, каждое движение отличали ее от обычных женщин. Ее красота казалась дикой и непокорной, скорее сводящей с ума, чем успокаивающей. Такая красота ослепляет мужчину, от нее кружится голова, пробуждая неудержимые чувства, которые достались людям в наследство от предков-обезьян.

Я отлично помню, как спешился и привязал своего коня. Кровь оглушающе пульсировала у меня в висках, и я, нахмурившись, посмотрел на девушку, совершенно очарованный:

— Откуда ты знаешь мое имя? Кто ты?

Со смехом она схватила меня за руку и потянула в глубь теней. Околдованный огоньками, мерцавшими в глубине ее темных глаз, я пошел следом за ней.

— Кто не знает Кирби Бакнера? — засмеялась она. — Все люди в Канаане только и говорят о вас — и белые, и черные. Пойдем! Мой бедный брат давно хотел взглянуть на тебя! — И она засмеялась со злобным триумфом.

Такое открытое бесстыдство привело меня в чувство. Циничная насмешка разрушила почти гипнотические чары, жертвой которых я пал.

Я остановился, отбросил ее руку и зарычал:

— В какую дьявольскую игру ты играешь, тварь!

Неожиданно улыбающаяся сирена превратилась в дикую кошку джунглей. Ее глаза вспыхнули со смертоносной яростью. Ее красные губы скривились, когда она отпрыгнула назад, что-то громко крикнув.

В ответ раздался топот голых ног. Первый бледный луч зари пробился сквозь покров ветвей, открыв нападавших — трех огромных черномазых. Я увидел блеск белков их глаз, белых зубов и широких стальных клинков в их руках.

Моя первая пуля пробила голову самому высокому, отбросив его мертвое тело. Мой второй пистолет бессильно щелкнул — капсюль соскользнул с бойка. Я метнул его в черное лицо, и, когда негр упал, наполовину оглушенный, я выхватил свой охотничий нож и схватился с третьим. Парировав удар кинжала, я прочертил острием своего клинка по мускулам его живота.

Он закричал, словно болотная пантера, и схватил мою руку с ножом, но я ударил его в челюсть кулаком левой, почувствовав, как плющатся его губы и крошатся зубы. Негр отшатнулся, и его кинжал описал широкую дугу. Прежде чем он восстановил равновесие, я метнулся за ним и нанес удар ему под ребра. Застонав, он соскользнул на землю в лужу собственной крови.

Я обернулся, высматривая того, кто еще остался в живых. Он только поднимался. Кровь стекала у него по лицу и шее. Когда я посмотрел на него, он неожиданно испуганно закричал и нырнул в подлесок. Отзвуки его бегства донеслись до меня, постепенно затихая. Девушки тоже нигде не было видно.

2

Немного придя в себя, я обнаружил, что девушка исчезла. Во время схватки я забыл о ней. Но я не тратил время на тщетные предположения, откуда она взялась, пока ощупью пробирался назад к дороге. Тайна пришла в леса.

Мой конь фыркал и дергал привязанные поводья, испуганный запахом крови, пропитавшим тяжелый, сырой воздух. По дороге заклацали копыта, кто-то приближался в разгорающемся свете зари. Зазвучали голоса.

— Кто это? Выйди и назови себя, иначе мы будем стрелять.

— Остынь, Есаи! — воскликнул я. — Это — Кирби Бакнер!

— Кирби Бакнер, да поразит меня гром! — воскликнул Есаи Макбрайд, опуская пистолет. Несколько всадников маячило у него за спиной.

— Мы услышали выстрел, — объяснил Макбрайд. — Мы патрулируем дороги вокруг Гримсвилля, как делаем каждую ночь уже с неделю… С тех пор, как они убили Ридли Джексона.

— Кто убил Ридли Джексона?

— Ниггеры с болот. Это все, что мы знаем. Как-то, с месяц назад, утром, Ридли вышел из леса и постучал в дверь капитана Сорлея. Кэп сказал, что у Ридли лицо было серое, как пепел. Он выл, умоляя Кэпа дать ему, ради Бога, войти. Видно, он хотел рассказать что-то ужасное. Так вот, Кэп отправился открывать дверь, но раньше, чем он спустился вниз, он услышал, как ужасно взвыли его собаки, и еще он услышан дикий человеческий крик. Вопил Ридли. А когда Кэп открыл дверь, там уже никого не было, только мертвая собака с разбитой головой лежала во дворе, а все другие псы словно с ума посходили. Они-то и нашли Ридли среди сосен в нескольких сотнях ярдов за домом Кэпа. От дверей Кэпа до того места вся земля была взрыта и кусты переломаны, словно Ридли тащили четыре или пять человек. Может, они даже связали и протащили его волоком. Так или иначе, они всмятку разбили Ридли голову и оставили его там лежать.

— Будь я проклят! — пробормотал я. — Вон там, у дороги, лежат трупы еще двух ниггеров. Мне интересно, знаете ли вы их? Я не знаю.

Через мгновение мы стояли на прогалине. Уже достаточно рассвело. Лишь одно темное тело лежало на ковре из сосновых иголок. Голова мертвеца покоилась в луже крови. Большое пятно на земле и кровь на переломанных кустах были и по другую сторону маленькой полянки, но второй черномазый, видимо, был всего лишь ранен и сбежал.

Макбрайд перевернул тело носком сапога.

— Один из ниггеров, что прибыл с Саулом Старком, — прошептал он.

— Кто это, черт возьми? — потребовал я объяснений.

— Странный ниггер, который переехал в эти края, после того как ты отправился вниз по реке. Прибыл он, по его словам, из Южной Каролины. Живет в старой хижине Нека… Ты знаешь, лачуга, где ютились ниггеры полковника Рейнольдса.

— А ты, Есаи, не прокатишься со мной до Гримсвилля? По дороге ты бы рассказал мне о том, что здесь творится, — предложил я. — Остальные пусть пошарят вокруг, может, и найдут раненого ниггера где-нибудь неподалеку в кустах.

Есаи согласился проводить меня. Бакнеры всегда по молчаливому согласию считались в Канаане предводителями, и для меня было естественным, что остальные согласились с моим предложением. Никто не может приказывать белому человеку в Канаане.

— Полагаю, ты и сам скоро все увидишь, — заметил Макбрайд, когда мы поскакали по белеющей среди деревьев дороге. — Надеюсь, тебе удастся разобраться в том, что происходит в Канаане.

— Так что же случилось? — спросил я. — Я ничего не знаю. Я был в Новом Орлеане, когда старая негритянка прошептала мне, что тут у вас неприятности. Естественно, я со всех ног помчался домой. Три странных ниггера поджидали меня… — Любопытно, но мне почему-то не захотелось упоминать женщину, заманившую меня в ловушку. — Потом ты мне сказал, что кто-то убил Ридли Джексона. Что все это значит?

— Ниггеры с болот убили Ридли, чтобы заткнуть ему рот, — объяснил Макбрайд. — Это был единственный способ сделать так, чтобы он замолчал. Должно быть, они были рядом, когда он постучал в дверь капитана Сорлея. Ридли ведь проработал на Кэпа большую часть жизни. Кэп заботился о старике. Какая-то дьявольщина творится на болотах, и Ридли хотел предупредить об этом белых. Я это так понимаю.

— Предупредить о чем?

— Мы не знаем, — признался Макбрайд. — Вот почему мы настороже. Должно быть, ниггеры собираются подняться.

Этого слова было достаточно, чтобы вызвать дрожь в сердце любого жителя Канаана. Черные поднялись в 1845-м, и кровавый ужас этого восстания не был забыт.

Рабы взбунтовались, жгли все подряд и убивали всех белых вдоль Черной реки, от Туларуса до Головы Ниггера. Страх перед восстанием черных затаился в Канаане, каждый ребенок здесь впитал его с молоком матери.

— С чего это ты решил, что черные поднимутся? — спросил я.

— Все ниггеры ушли с полей — это раз. У них всех появились дела в Гошене. В Гримсвилле уже с неделю ни одного ниггера не видать. Их городок тоже заброшен.

В Канаане мы до сих пор придерживаемся порядков, существовавших еще до Гражданской войны. «Городок ниггеров» — перестроенные дома на окраине Гримсвилля, в старые дни служившие неграм-слугам. Многие черномазые и до сих пор живут там или поблизости от Гримсвилля. Но их было немного по сравнению с «болотными ниггерами», живущими на крошечных фермах, расположившихся вдоль ручейков по краю болот, или в деревне черных — Гошене, что на берегу Туларуса. Они берут свои корни от тех, кто раньше работал на полях, и не тронуты цивилизацией, очистившей души слуг в доме. Эта чернокожие примитивны, как их африканские предки.

— Куда же подевались жители города ниггеров? — спросил я.

— Никто не знает. Они испарились неделю назад. Может, попрятались вдоль берега Черной реки. Если мы выиграем, они вернутся. Если нет, то станут искать убежища в Шарпсвилле.

Я решил, что Есаи немного сгущает краски, словно восстание ниггеров уже было непреложным фактом.

— И что вы сделали? — требовательно спросил я.

— Да немного, — признался он. — Ниггеры открыто не выступили. Убит лишь Ридли Джексон, а мы точно и не знаем, кто это сделал и почему… Они ведь пока только исчезли. Но это очень подозрительно. И мы не можем забыть о Сауле Старке.

— Кто этот парень? — спросил я.

— Я уже рассказал тебе все, что знал. Он получил разрешение поселиться в старой пустующей хижине Нека. Большой такой черный дьявол. Никогда не слышал, чтобы хоть один ниггер говорил на английском так хорошо, как он. С ним были три или четыре здоровяка из Южной Каролины и коричневая сучка, которая ему то ли дочь, то ли жена, то ли сестра. В Гримсвилле он ни разу не был, но через несколько недель после того, как он прибыл в Канаан, ниггеры стали вести себя странно. Некоторые из парней хотели поехать тогда в Гошен и поговорить с черномазыми по душам, но решили повременить, чтобы не попасть впросак.

Я знал, что мой спутник имел в виду ужасную историю, которую рассказывали нам наши деды; историю о том, как карательная экспедиция из Гримсвилля однажды попала в засаду и была перерезана в густых зарослях кустов, окружавших Гошен, беглыми рабами, в то время как другая банда ниггеров опустошала Гримсвилль, оказавшийся беззащитным перед их вторжением.

— Может, всем нам стоит отправиться на поиски этого Саула Старка? — предложил Макбрайд. — Но мы не смеем оставить город без защиты. Но скоро мы… Эй, а что это там?

Мы неожиданно выехали из лесу в деревню Гримсвилль — центр жизни белого населения Канаана. Она не была какой-то особенной. Но чистых и побеленных деревянных домов было тут достаточно. Маленькие домики лепились вокруг больших домов в старинном стиле, приютивших грубую аристократию лесной глуши. Все семьи «плантаторов» жили в «городе». «В сельской местности» жили их арендаторы и мелкие независимые фермеры, как белые, так и черные.

Маленький деревянный сруб стоял там, где дорога сворачивала в лес. Голоса, доносившиеся оттуда, звучали угрожающе, а на пороге замерла высокая тощая фигура — человек с ружьем в руках.

— Кто с тобой, Есаи? — окликнул нас этот человек. — Ей-богу, это Кирби Бакнер! Рад тебя видеть, Кирби.

— Что случилось, Дик? — спросил Макбрайд.

— Там, в хижине, ниггер. Пытаемся разговорить его. Бил Рейнольдс заметил, как он крался по окраине города на заре, и поймал его.

— Что за негр? — спросил я.

— Топ Сорлей. Джон Виллоуби отправился за болотной гадюкой.

Подавив проклятие, я спрыгнул с лошади и вошел в хижину следом за Макбрайдом. Полдюжины мужчин в сапогах и с пистолетными ремнями сгрудились над фигурой, съежившейся на старой сломанной койке. Топ Сорлей (его предки приняли фамилию семьи, которая владела ими в дни рабства) выглядел жалко. Кожа его была пепельного цвета, зубы спазматически щелкали, а глаза закатились, сверкая белками.



— Здесь Кирби! — воскликнул один из мужчин, когда я стал протискиваться к негру. — Держу пари, он заставит эту скотину заговорить!

— Пришел Джон с гадюкой! — закричал кто-то, и дрожь прошла по телу Топа Сорлея.

Я легонько толкнул черномазого в бок рукоятью хлыста.

— Топ, — обратился я к ниггеру. — Ты много лет работал на ферме моего отца. Скажи, кто-нибудь из Бакнеров когда-нибудь угрожал тебе просто так?

— Не-е-ет, — едва слышно ответил он.

— Тогда чего ты боишься? Почему бы тебе не рассказать все как есть? Что-то происходит на болотах. Ты знаешь что, и я хочу, чтобы ты нам рассказал, почему все городские ниггеры разбежались. Почему убит Ридли Джексон? Что же такое таинственное затевают ниггеры с болот?

— И что за дьявольщину устроил Саул Старк на берегу Туларуса? — воскликнул один из собравшихся.

Когда произнесли имя Старка, Топ еще больше сжался.

— Я боюсь, — задрожал ниггер. — Он утопит меня в болоте!

— Кто? — требовательно спросил я. — Старк? Разве Старк теперь правит в этих краях?

Топ закрыл лицо руками и не ответил. Я положил руку ему на плечо.

— Топ, — сказал я. — Знаешь, если ты все расскажешь, мы защитим тебя. Если же не расскажешь, не думаю, чтобы Старк смог придумать тебе что-то похуже того, на что способны эти парни. Теперь говори… что все это значит?

Он, отчаявшись, посмотрел на меня.

— Тогда вы должны оставить меня здесь — дрожа, пробормотал он. — Охранять меня, дать мне денег, чтоб я мог уехать, когда начнутся неприятности.

— Мы все так и сделаем, — тотчас пообещал я. — Ты можешь оставаться в этой хижине, пока не решишь отправиться в Новый Орлеан или куда ты там захочешь.

Топ сдался, отступил, и слова полились с его мертвенно-серых губ:

— Саул Старк — всему виной. Он приехал сюда, потому что здесь страна черных. Он попытается убить всех белых в Канаане…

Мои приятели зарычали. Так рычат волки, учуяв дичь.

— Он хочет провозгласить себя королем Канаана. Он послал меня шпионить за вами этим утром, посмотреть, что станет делать мистер Кирби. Еще он послал людей на дорогу, зная, что мистер Кирби вернется в Канаан. Уже с неделю ниггеры на Туларусе занимаются вуду. Ридли Джексон хотел обо всем рассказать капитану Сорлею, но ниггеры Старка догнали и прикончили его. Это просто свело Старка с ума. Он-то не хотел убивать Ридли. Он хотел его бросить в болото вместе с Танком Биксби и остальными.

— О чем ты говоришь? — спросил я.

Далеко в лесу раздался странный пронзительный крик, словно птица какая-то закричала. Но такой птицы раньше никогда в Канаане не водилось. Топ тоже закричал, словно ей в ответ, и весь задрожал. Он вжался в койку, парализованный страхам.

— Это — сигнал! — воскликнул я. — Кто-нибудь должен выйти и посмотреть, что там такое.

Полдюжины мужчин двинулись ВЫПОЛНЯТЬ мой приказ, а я вернулся, чтобы снова разговорить Топа. Но это оказалось бесполезным занятием. Сильный страх запечатал его уста. Он лежал, дрожа, словно побитое животное, и даже не слышал моих вопросов.

Никто и не предлагал напугать его гадюкой, потому что никто из нас раньше не видел негра, парализованного страхом. Но вот те, кто отправился на поиски, вернулись с пустыми руками. Они никого не видели, и на толстом ковре сосновых игл не было никаких следов. Все смотрели на меня в ожидании.

— Так что, Кирби? — спросил Макбрайд. — Брекингидж и остальные только что вернулись. Они так и не нашли ниггера, которого ты подранил.

— Был еще третий нигтер, которого я лишь ударил пистолетом, — сказал я. — Может, он вернулся и помог раненому. — До сих пор я не мог прийти в себя, вспоминая ту коричневую девушку. — Оставьте Топа. Может, через какое-то время он отойдет. И пусть все время кто-нибудь охраняет эту хижину. Ниггеры с болот могут попытаться прикончить его, как прикончили Ридли Джексона. Есаи, пошли людей, пусть патрулируют на дорогах вокруг города. Кто-то из ниггеров может прятаться в лесу неподалеку.

— Хорошо. Я думаю, ты захочешь зайти к себе домой и встретиться со своими.

— Да. И я хочу поменять эти игрушки на парочку стволов сорок четвертого калибра. Потом я отправлюсь на прогулку — поговорить с белыми арендаторами, чтобы те ехали в Гримсвилль. Но если и будет восстание, мы пока не знаем, когда оно начнется.

— Ты не поедешь один! — запротестовал Макбрайд.

— Со мной будет все в порядке, — равнодушно ответил я. — Все это может так ничем и не кончиться, но лучше подготовиться. Вот поэтому-то я и хочу отправиться к арендаторам. Нет, я не хочу, чтобы кто-то ехал со мной. Если ниггеры сойдут с ума настолько, что попытаются атаковать город, у вас на счету будет каждый человек. Но если я смогу встретиться с кем-нибудь из болотных ниггеров, я поговорю с ними, и тогда, надеюсь, никто не станет нападать на город.

— Ты не сможешь увидеть черных даже мельком, — заявил мне Макбрайд.

3

Еще до полудня я выехал из деревни, направляясь на запад по старой дороге.

Густой лес сразу поглотил меня. Стены сосен встали слева и справа, изредка уступая место полям, окруженным шаткими изгородями. Возле таких полей частенько стояли бревенчатые срубы домов арендаторов или фермеров, вокруг которых носились растрепанные детишки и тощие псы.

Теперь же срубы оказались пусты. Их обитатели, если они были белыми, уже перебрались в Гримсвилль; если черными — ушли в болота или попрятались в тайные убежища городских ниггеров, как те того хотели. В любом случае пустующие срубы заставляли строить самые зловещие предположения.

Напряженная тишина царила в сосновых лесах. Ее нарушал только редкий завывающий крик пахаря. Я не спешил, время от времени сворачивал с главной дороги, чтобы предупредить обитателей какой-нибудь одинокой хижины, спрятавшейся на берегу очередного ручья, густо заросшего кустами. Большая часть срубов находилось в стороне от дороги. Белые почти не селились так далеко на севере, потому что в той стороне находился ручей Туларус и заросшие джунглями болота, вытянувшиеся к югу бухточками, словно указующие пальцы.

Мое предупреждение было кратким. Не нужно было спорить или что-то объяснять. Не вылезая из седла, я кричал:

— Уходите в город. Неприятности на Туларусе.

Лица бледнели, и люди бросали свою работу, что бы ни делали. Мужчины брали ружья и сгоняли мулов, чтобы запрячь их в фургоны. Женщины связывали в узлы самое необходимое и созывали детей. Пока я ехал, я слышал, как поселенцы трубили в бычий рог, собирая тех, кто ушел вверх или вниз по ручьям, призывая людей с отдаленных полей… И я знал: так они предупреждали каждого белого в Канаане. Сельская местность у меня за спиной пустела. Тонкими, но непрекращающимися потоками стекались люди в Гримсвилль.

Солнце низко висело над верхушками ветвей сосен, когда я добрался до сруба Ричардсона — самого западного «белого» жилища в Канаане. Позади этого сруба лежал Нек — треугольный островок суши между Туларусом и Черной рекой, заросший джунглями участок, где были лишь негритянские хижины.

Миссис Ричардсон озабоченно позвала меня с крыльца своего жилища:

— Привет, Кирби. Рада видеть, что вы вернулись в Канаан. Мы весь вечер слышим, как трубят в рог. Что это значит? Это… это не…

— Вам и Джо лучше бы собрать ребятишек и до темноты перебраться в Гримсвилль, — ответил я. — Ничего пока не случилось, а может, и не случится, но лучше быть в безопасности. Все белые уже или на пути в Гримсвилль, или собираются туда отправиться.

— Мы поедем прямо сейчас! — воскликнула она, побледнев, и сорвала передник. — Боже! Мистер Кирби, вы считаете, что они могут прирезать нас раньше, чем мы доберемся до города?

Я покачал головой:

— Если черные вообще нападут, то сделают это ночью. Мы на всякий случай принимаем меры безопасности. Возможно, ничего и не случится.

— Могу поспорить, что тут-то вы ошибаетесь, — заметила она, торопливо собираясь. — Я слышала, как бьют в барабаны у хижины Саула Старка. Снова и снова бьют, вот уже неделю. Они призывают к Большому Восстанию. Мой отец много раз рассказывал мне о нем.

Ниггеры тогда содрали кожу с его еще живого брата. Рог трубит вверх и вниз по ручью, а барабаны бьют еще громче… Вы поедете с нами, мистер Кирби?

— Нет. Я отправляюсь на разведку, проеду по тропинке чуть дальше.

— Не заезжайте слишком далеко… Вы можете попасть прямо в лапы Саула Старка и его дьяволов. Боже! Где этот человек? Джо! Джо!

Когда я поехал дальше по дорожке, ее пронзительные крики еще долго раздавались у меня за спиной. За фермой Ричардсона сосны уступили место дубам. Подлесок стал гуще. Порывистый ветерок принес запах гниющих растений. Случайно заметил я негритянскую хижину, наполовину спрятавшуюся под деревьями. Но вокруг стояла тишина и было пустынно. Брошенный негритянский сруб означал только одно: черные собрались в Гошене, в нескольких милях к востоку от Туларуса. И это тоже что-то да значило.

Моей целью была хижина Саула Старка. Я решил добраться туда, когда услышал бессвязный рассказ Топа Сорлея. Без сомнения, Саул Старк являлся ключевой фигурой в паутине тайны. С ним-то мне и нужно было иметь дело. Я рисковал жизнью, но какой-то человек все равно должен был взять на себя лидерство.

Солнце светило сквозь нижние ветви кипарисов, когда я добрался до жилища Старка — низкого сруба среди сумрачных тропических джунглей. В нескольких шагах позади него начинались необитаемые болота, среди которых темный поток Туларуса впадал в Черную реку. В воздухе повис тяжелый, гнилостный запах. Деревья здесь обросли серым мхом, а ядовитый плющ разросся буйными зарослями.

Я позвал:

— Старк! Саул Старк! Выходи!

Никто мне не ответил. Первобытная тишина застыла над крошечной полянкой. Я спешился, привязал коня и подошел к грубой, тяжелой двери. Возможно, в этом срубе был ключ к тайне Саула Старка. По меньшей мере, в ней, без сомнения, содержались орудия и принадлежности его вредоносного колдовского искусства. Слабый ветерок неожиданно стих. Тишина стала такой напряженной, словно вот-вот должно было что-то произойти. Я остановился. Словно какой-то внутренний инстинкт предупредил меня о надвигающейся опасности.

Все мое тело задрожало, откликнувшись на предупреждение подсознания — мрачное, глубокое ощущение опасности. Точно так человек в темноте чувствует присутствие гремучей змеи или болотной пантеры, спрятавшейся в кустах. Я вытащил пистолет, оглядел деревья и кусты, но не заметил ни тени, ни подозрительного движения засевших в засаде врагов. Но мои инстинкты были безошибочны. Опасность, которую я почувствовал, скрывалась не в лесу. Она таилась внутри хижины — поджидая. Пытаясь отогнать это чувство и неопределенные подозрения, которые спрятались в дальних уголках моего разума, я заставил себя идти вперед. И снова остановился, ступив на крошечное крылечко и вытянув руку, чтобы открыть дверь. Холодная дрожь прошла по всему моему телу — ощущение, какое охватывает человека, который во вспышках молний видит черную бездну, куда угодил бы, если бы сделал еще один шаг. Впервые в жизни я почувствовал, что боюсь. Я знал, что черный ужас затаился в этом угрюмом срубе, спрятавшемся под кипарисами, обросшими мхом. Этот ужас пробудил во мне примитивные инстинкты, доставшиеся в наследство от предков. Я едва ли не кричал в панике.

И тут неожиданно во мне проснулись полузабытые воспоминания. Я вспомнил историю про то, как люди, поклонявшиеся вуду, оставляли свои хижины под охраной могущественного духа джи-джи, который мог свести с ума или убить любого незваного гостя. Белый человек приписывал такие смерти суеверным страхам и гипнотическому внушению. Но в этот миг я понял, откуда взялось ощущение затаившейся опасности. Я понял, что ужас, которым я дышал, словно невидимым туманом, исходил из отвратительного сруба. Я почувствовал, насколько реален джи-джи — гротескный лесной образ, который поклонники вуду символически помещали в своих хижинах.

Саула Старка здесь не было. Но он оставил злого духа охранять хижину.

Я отступил. Мои руки покрылись бусинками пота. Но не шкатулку золота высматривал я через закрытые окна, и не прикоснулся я к запертой двери. Пистолет, который сжимал я в руке, был бесполезным против твари, которая скрывалась в хижине.

Что там на самом деле, я не знал, но был уверен: в срубе скрывалось что-то жестокое, бездушное, вызванное из черных болот магией вуду. Люди и животные — не единственные существа, обитающие на этой планете. Существуют и невидимые твари — черные духи из глубин болот и с топкого речного дна. Негры знают о них…

Мой конь дрожал, словно лист, и жался ко мне. Я вскочил в седло, отвязал поводья, борясь с паникой и желанием ударить шпорами и сломя голову помчаться по тропинке.

Непроизвольно я вздохнул с облегчением, когда угрюмая поляна осталась позади и исчезла из виду. Но только сруб исчез из поля зрения, я почувствовал себя круглым дураком. Однако воспоминания слишком ярко отпечатались в моей памяти. И дело не в страхе, который внушил мне пустой сруб. Я отступил из природного инстинкта самосохранения, такого же, как тот, что не даст белке забежать в логово гремучей змеи.

Мой конь зафыркал и резко метнулся в сторону. Пистолет оказался в моей руке прежде, чем я разглядел, что испугало моего скакуна. Снова я услышал низкий издевательский смешок.

Девушка прислонилась к наклоненному стволу дерева. Руки она заложила за голову, нагло выставляя напоказ свою стройную фигуру. Дневной свет ничуть не рассеял ее варварские чары. Наоборот, свет заходящего солнца сделал их сильнее.

— Почему ты, Кирби Бакнер, не зашел в хижину джи-джи? — усмехнулась она, опустив руки и шагнув вперед.

Она была одета так, как никогда, насколько я знаю, не одевались женщины с болот. Сандалии из змеиной кожи были расшиты морскими ракушками, которых в этих краях никто не собирал. Короткая темно-красная шелковая юбка, закрывавшая полные бедра, держалась на широком поясе из бусинок. Варварские браслеты на запястьях и лодыжках позвякивали при каждом движении — тяжелые украшения из грубо выкованного золота выглядели такими же африканскими, как ее надменно возвышающаяся прическа. Больше на ней ничего не было. На животе и на груди я разглядел слабые штрихи татуировки.

Квартеронка, рисуясь, извивалась передо мной, словно насмехаясь. Ее глаза торжествующе и злобно сверкали. Красные губы кривились в жестоком веселье. Глядя на нее, я понял, что легко поверить во все эти истории, которые я слышал о пытках и увечьях, наносимых дикарками раненым врагам. Эта женщина была чужой даже в нынешнем примитивном окружении. Она бы хорошо смотрелась на фоне диких, клубящихся испарениями джунглей или поросших тростниками черных болот, у костров каннибалов возле кровавых алтарей языческих богов.

— Кирби Бакнер! — Она, казалось, ласкала язычком каждый слог моего имени, однако интонация ее голоса была непристойно оскорбительной. — Почему ты не вошел в дом Саула Старка? Дверь же не заперта! Ты испугался того, что мог бы увидеть внутри? Ты испугался, что можешь выйти оттуда слабоумно бормочущим и седым, как старик?

— Что спрятано в том доме? — спросил я.

Она засмеялась мне в лицо и щелкнула пальцами на странный манер.

— Один из тех, кто пришел, словно черный туман из ночи, когда Саул Старк сыграл на барабане джи-джи и прокричал черные заклятия, вызывая богов, ползающих в глубине болот.

— Что нужно твоему Саулу Старку? До того как он появился, черный народ в Канаане жил спокойно.

Ее красные губи презрительно изогнулись.

— Эти черные псы? Они — его рабы. Если они ослушаются, он убьет или бросит их в болото. Долго мы высматривали местечко, где можно устроить свое королевство. Мы выбрали Канаан. Теперь белые должны уйти. Но, как мы знаем, они никогда не уйдут со своих земель. Нам придется убить их.

Такое заявление заставило меня рассмеяться.

— Ниггеры уже пытались сделать это в сорок пятом.

— Но у них не было такого предводителя, как Саул Старк, — печально ответила она.

— Ладно, предположим, они выиграют? Вы думаете, этим все и кончится? После этого в Канаан придут другие белые и убьют всех ниггеров.

— Они не пересекут границы Канаана, — ответила девушка. — Мы сможем защитить берега реки и ручьев. У Саула Старка в болотах много слуг. Он — король черного Канаана. Никто не сможет пересечь Водной границы Канаана против его воли. Он станет править своим племенем, так же как его отцы правили Древней землей.

— Безумие какое-то! — пробормотал я. Потом любопытство вынудило меня спросить. — Так кто же этот дурак — Саул Старк? Кем ты ему приходишься?

— Он сын колдуна из Конго и великий священник вуду из Древней земли, — ответила она, снова рассмеявшись. — А я? Ты сможешь узнать, кто я, если придешь в полночь на болото, в Дом Дамбалаха.



— Да? — усмехнулся я. — А что помешает мне прямо сейчас забрать тебя с собой в Гримсвилль? Ты ведь знаешь ответы на накопившиеся у меня вопросы.

Она хохотнула — словно ударил бархатистый хлыст.

— Ты потащишь меня в деревню белых? Но в ночь, когда черные восстанут, все белые умрут. И что бы ни случилось, ад сохранит меня для Танца Черепа, который мне предстоит исполнить в полночь в Доме Дамбалаха. Это ты — мой пленник. — Она насмешливо рассмеялась, когда я стал озираться, вглядываясь в тени вдоль дороги. — Никого там нет. Я — одна, а ты — самый сильный мужчина в Канаане. Даже Саул Старк боится тебя. Поэтому он и послал меня с тремя мужчинами убить тебя до того, как ты доберешься до деревни белых. Однако ты — мой пленник. Если я позову вот так, — она поманила меня, сгибая указательный палец, — то ты последуешь за мной к кострам Дамбалаха и к его ножам для пыток.

Я рассмеялся над ее словами, но мое веселье было неискренним. Я не мог отрицать невероятного магнетизма этой темнокожей волшебницы. Очаровывая и принуждая, она манила меня к себе гораздо сильнее, чем я предполагал. Я ощущал это точно так же, как опасность, скрывавшуюся в хижине, где прятался джи-джи. То, что я заворожен, было для нее очевидно. Ее глаза вспыхнули.

— Черные люди глупы — засмеялась она. — Да и белые глупы тоже. Я — дочь белого человека, который жил в хижине черного короля и был женат на его дочери. Я знаю силу и слабости белых людей. Ночью, встретив тебя в лесу, я просчиталась. — Дикое ликование звучало в ее голосе. — Но с помощью крови из твоих жил я поймала тебя в ловушку. Нож человека, которого ты убил, поцарапал твою руку — семь капель крови упало на сосновые иглы. А мне, чтобы забрать твою душу, большего и не надо! Когда белые стрелки уехали, я собрала твою кровь, а Саул Старк отдал мне человека, который убежал. Саул Старк ненавидит трусов. С горячим, трепещущим сердцем труса и семью каплями твоей крови, Кирби Бакнер, там, в глубине болот, я сотворила заклятие, на которое никто не способен, кроме Невесты Дамбалаха. Ты уже чувствуешь его действие! Да, ты сильный! Человек, которого ты ранил ножом, умер меньше получаса назад. Но теперь ты не сможешь сражаться со мной. Твоя же кровь сделала тебя моим рабом. Я наложила на тебя заклятие.

Небеса! То, что она говорила, было безумием! Гипнотизмом, магией — называйте, как хотите, — я чувствовал, что она пытается заворожить мой разум и волю. От нее исходили слепые, бесчувственные импульсы, которые пытались сбросить меня в безымянную бездну.

— Я сотворила чары, которым ты не сможешь сопротивляться! — воскликнула она. — Когда я позову тебя, ты придешь! Ты последуешь за мной в самые глубины болот. Ты увидишь Танец Черепа и узнаешь, какая судьба уготована дураку, попытавшемуся встать на пути у Саула Старка… Дураку, возомнившему, что сможет сопротивляться Зову Дамбалаха. В полночь он отправится на болото вместе с Танком Биксби и четырьмя другими дураками, которые попытались противостоять Саулу Старку. Ты увидишь это представление. Ты узнаешь и поймешь, какая судьба уготована тебе. И потом ты сам отправишься вглубь болот, в темные и безмолвные глубины, такие же темные, как африканская ночь! Но прежде чем тьма поглотит тебя, будут острые ножи и угли костра… Ты будешь кричать, призывая смерть даже после того, как умрешь.

С криком я выхватил пистолет и нацелил его в грудь квартеронки. Боек был взведен, и палец лежал на курке. В этот раз я не должен был промахнуться. Но она смотрела в черное дуло пистолета и смеялась… смеялась… смеялась так дико, что кровь стыла в моих венах.

Я сидел в седле, нацелив на нее пистолет, и не мог выстрелить! Ужасный паралич охватил меня. Совершенно точно я знал, что моя жизнь зависит от того, нажму ли я на курок, но я не мог согнуть палец — не мог, хотя каждый мускул моего тела дрожал от напряжения и пот холодными каплями катился по лицу. Потом девушка перестала смеяться и встала, невероятно зловеще глядя на меня.

— Ты никогда не сможешь выстрелить в меня, Кирби Бакнер, — спокойно сказала она. — Я поработила твою душу. Ты не сможешь понять моей силы, но ты попался. Это — Соблазнение Невесты Дамбалаха. Кровь, которую я смешала с таинственными водами Африки, раньше текла в твоих венах. В полночь ты придешь ко мне в Дом Дамбалаха.

— Ты лжешь! — Слова, сорвавшиеся с моих губ, прозвучали неестественно хрипло. — Ты загипнотизировала меня. Ты — дьяволица. Поэтому я не могу нажать на курок. Но ты не сможешь заставить меня отправиться ночью на болота.

— Ты лжешь сам себе, — печально ответила она. — Ты и сам знаешь, что лжешь. Можешь возвращаться в Гримсвилль или отправиться, куда пожелаешь, Кирби Бакнер. Но когда солнце сядет и черные тени выползут из болот, я призову тебя, и ты явишься. Я давно решила твою судьбу, Кирби Бакнер, еще когда впервые услышала, как говорили о тебе белые люди Канаана.

Это я послала вниз по реке слово, что привело тебя сюда. Даже Саул Старк не знает, что я придумала для тебя… На заре Гримсвилль погибнет в огне, головы белых людей покатятся по залитым кровью улицам. Эта ночь станет Ночью Дамбалаха, и белые будут принесены в жертву черному богу. Спрятавшись среди деревьев, ты будешь наблюдать Танец Черепа… А потом тебя, призовут… И ты умрешь! А теперь поезжай куда хочешь, дурак! Беги так быстро, как сумеешь. Когда сядет солнце, то, где бы ни был, ты повернешь коня и явишься в Дом Дамбалаха!

И, прыгнув, словно пантера, она исчезла в густых зарослях кустов. Когда она исчезла, странный паралич, охвативший меня, прошел. Я выдохнул проклятие и вслепую выстрелил ей вслед, но только насмешливый смех был мне ответом.

В панике я пришпорил коня и поскакал по тропинке. Рассудительность и логика испарились, оставив меня в объятиях слепого, примитивного страха. Я столкнулся с колдовством, сопротивляться которому у меня не хватило сил.

Я чувствовал, что меня подчинила сила взгляда темнокожей женщины. Теперь же быстрая скачка полностью захватила меня. У меня возникло дикое желание ускакать как можно дальше до того, как солнце утонет за горизонтом и черные тени выползут из болот.

Однако я знал, что не смогу удрать от страшного заклятия вуду. Я напоминал человека, бегущего в кошмарном сне, пытающегося спастись от чудовищного призрака, который неизменно оставался за спиной. Я не достиг дома Ричардсона, когда услышал топот копыт впереди, и мгновением позже, за поворотом тропинки, едва не сбил высокого, тощего человека на худой лошади.

Он закричал и подался назад, когда я, натянув поводья, нацелил пистолет ему в грудь.

— Посмотри, Кирби! Это я — Джим Бракстон! Боже мой, ты выглядишь так, словно увидел призрака! Кто гонится за тобой?

— Куда ты едешь? — поинтересовался я, опуская пистолет.

— Присмотреть за тобой. Ты не вернулся вместе с беженцами. Ребята забеспокоились, что тебя нет так долго. Вот я и отправился присмотреть за тобой. Мистер Ричардсон сказал, что ты поехал дальше. Где ты был, черт возьми?

— У хижины Саула Старка.

— Ты сильно рисковал. Что ты делал там?

Вид белого человека успокоил меня. Я открыл рот, чтобы рассказать о приключении, и был поражен тем, что сказал вместо этого:

— Ничего. Его там не было.

— Не так давно я слышал пистолетный выстрел, — заметил он, оглядывая меня со всех сторон.

— Я выстрелил в медянку, — ответил я и содрогнулся.

Против своего желания я не стал рассказывать о встрече с квартеронкой. Я не мог рассказать о ней, как не мог нажать на курок наведенного на нее пистолета. Неописуемый ужас охватил меня, когда я все это понял. Заклятия, пугавшие черных людей, оказались правдой. Значит, существуют демоны в человеческом обличии, которые могут поработить мысли и желания обычного человека.

Бракстон странно посмотрел на меня.

— Нам повезло, что леса еще не кишат черными медянками, — сказал он. — Топ Сорлей бежал.

— Что ты имеешь в виду? — Мне стоило больших усилий взять себя в руки.

— Только то, что я сказал. Том Брекинридж был с ним в срубе. После того как ты поговорил с ним, Топ не сказал ни слова. Только лежал и дрожал. Потом из леса донестись какие-то завывания. Том подошел к двери, держа ружье наготове, но ничего не увидел. Так вот, стоя у двери, он не заметил того, что происходило у него за спиной. Только повалившись на пол, он понял, что на него сзади прыгнул этот безумный ниггер Топ. А потом ниггер удрал в лес. Том стрелял ему вслед, но промахнулся. Как ты думаешь, отчего Топ удрал?

— Он услышал Зов Дамбалаха! — прошептал я. Меня прошиб холодный пот. — Проклятье! Вот бедняга!

— Как? О чем ты говоришь?

— Ради Бога, не будем здесь оставаться! Солнце скоро зайдет! — В яростном нетерпении я стегнул коня, направив его дальше по тропинке. Бракстон последовал за мной в полном недоумении. Огромных усилий стоило мне сдержать себя. Невозможно поверить, но Кирби Бакнер дрожал в объятиях безумного ужаса! Страх казался слишком чуждым всей моей природе, и было неудивительно, что Джим Бракстон не мог понять, что беспокоит меня.

— Топ бежал не по собственной воле, — сказал я. — Он не мог сопротивляться этому зову. Гипноз, черная магия, вуду — называй как хочешь. Но Саул Старк обладает силой, которая порабощает волю людей. Черные собрались на болотах для какой-то дьявольской церемонии вуду, кульминацией которой, насколько я узнал, станет убийство Топа Сор-лея. Если получится, мы должны добраться до Гримсвилля. Думаю, что на заре черные нападут на деревню.

Даже в полутьме было видно, как побледнел Бракстон. Он не спросил меня, откуда я все это знаю.

— Мы отыщем их. Неужели начнется резня?

На его вопрос я не ответил. Мой взгляд неотрывно следил за заходящим солнцем, и, когда оно окончательно скрылось за деревьями, я задрожал ледяной дрожью. Тщетно говорил я себе, что не существует сверхъестественных сил, которые смогут повести меня куда-то против моей воли. Если колдунья могла повелевать мной, почему же она не заставила меня последовать за собой от хижины джи-джи? Или квартеронка играет со мной, как кошка играет с мышью, позволяя той почти убежать, — только для того, чтобы снова схватить ее?

— Кирби, что с тобой? — услышал я встревоженный голос Бракстона. — Ты потеешь и трясешься, словно старик. Что… Почему ты остановился?

Я бессознательно натянул поводья, и мой конь встал. Он задрожал и стал фыркать, когда я направил его по узкой тропинке, уходившей от дороги, по которой мы ехали… по тропинке, которая вела на север.

— Послушай! — с трудом выдавил я.

— Что это? — Бракстон потянулся за пистолетом. Короткие сумерки хвойного леса сменились глубокой тьмой.

— Разве ты не слышишь? — прошептал я. — Барабаны! Барабаны бьют в Гошене!

— Я ничего не слышу, — тяжело пробормотал он. — Если они бьют в Гошене, то здесь их не услышать.

— Посмотри туда! — Мой резкий крик заставил его повернуться. Я показал на тропинку, скрытую тенями. Там, меньше чем в сотне футов от нас, кто-то стоял. Я разглядел в темноте женщину. Ее странные глаза сверкали, насмешливая улыбка кривилась на красных губах. — Проклятая мерзавка Саула Старка, — пробормотал я, потянувшись к кобуре. — Мой бог, ты что, окаменел? Ты видишь ее?

— Я никого не вижу! — прошептал он, мертвенно побледнев. — О чем ты, Кирби?

Мой взгляд скользнул по тропинке, снова и снова я вглядывался в темноту. В этот раз ничто не сдерживало мою руку. Но улыбающееся лицо смотрело на меня из теней. Гибкая, округлая рука поднялась, палец властно поманил за собой, а потом девушка пошла прочь, и я, пришпорив коня, направил его по узкой тропинке, пустынной и заброшенной. Словно черный поток подхватил и понес меня вопреки моему желанию.

Смутно услышал я крики Бракстона, а потом он оказался рядом со мной, схватил мои поводья, заставил коня повернуть. Помню, совершенно не соображая, что делаю, я ударил его рукоятью пистолета. Все черные реки Африки вздымались и пенились в моей голове, с грохотом сливаясь в единый поток, который нес меня в океан гибели.

— Кирби, ты сошел с ума? Эта дорога ведет в Гошен!

Удивляясь сам себе, я покачал головой. Пена водяного потока бурлила в моей голове. Собственный голос показался мне очень далеким:

— Возвращайся! Скачи в Гримсвилль! Я еду в Гошен!

— Кирби, да ты с ума сошел!

— Безумный или нормальный, но сегодня ночью я еду в Гошен, — вяло ответил я. Я был полностью в сознании, понимал, что делаю, сознавал невероятную глупость своего поступка и знал, что ничто мне не поможет. Какие-то обрывки здравомыслия понуждали меня пытаться скрыть страшную правду от моего спутника, предполагавшего, что я просто обезумел. — Саул Старк в Гошене. Он виновен во всем происходящем. Я убью его. Это остановит восстание раньше, чем оно начнется.

Бракстон задрожал, словно человек, у которого началась лихорадка.

— Я поеду с тобой.

— Ты должен поехать в Гримсвилль и предупредить людей, — настаивал я, пытаясь говорить логично, но чувствуя, что меня все настойчивей, непреодолимо тянут куда-то… заставляют ехать дальше.

— Ребята и так выставят охрану, — упрямо возразил Бракстон. — Им не нужно мое предупреждение. Я пойду с тобой. Не знаю, что происходит, но я не должен дать тебе умереть в одиночестве в этих темных лесах.

Я был не согласен. Я не мог взять его с собой. Ослепляющие потоки снова и снова обрушивались на меня. Чуть впереди на тропинке я видел стройную фигуру, различал блеск сверхъестественных глаз, манящий палец… Галопом я помчался по тропе и слышал, как копыта лошади Бракстона застучали у меня за спиной.

4

Наступила ночь. Сквозь ветви деревьев ярко сверкала красная луна. Стало тяжело править конями.

— Они чувствительнее нас, Кирби, — прошептал Бракстон.

— Возможно, — отсутствующим голосом ответил я. В сумрачном свете я с трудом мог отыскать тропинку.

— И я тоже что-то чувствую. Чем ближе мы к Канаану, тем они беспокойней. Каждый раз, как мы подъезжаем к ручьям, кони становятся робкими и фыркают.

Тропинка не раз уже выводила нас к узким грязным ручьям, которых в этом уголке Канаана было полным-полно. Несколько раз мы оказывались так близко к одному из них, что видели в тенях густой растительности черный, тускло мерцающий поток. И каждый раз, как я помню, кони выказывали признаки страха.

Я боролся со страшным принуждением, которое влекло меня. Но ощущение было не то, что в гипнотическом трансе. Я оставался полностью в сознании. Даже безумие, в котором слышался рев черных рек, отступило. Мои мысли прояснились. Я совершенно четко понимал собственную глупость и мучился, но был не способен побороть ее и повернуть коня.

Отчетливо сознавал я, что еду принять пытки и смерть и веду верного друга к такому же концу. Но скакал дальше и дальше. Все мои усилия разрушить чары, сковавшие меня, оказались тщетны. Я не мог объяснить, каким образом заклятие воздействует на меня, так же как не мог объяснить, почему серебристая сталь может превратиться в магнит. Надо мной властвовали черные силы, о которых не знал ни один белый. Такая простая, известная вещь, как гипноз, выглядела убогой частицей, лучинкой, отщепленной наугад от искусства вуду. Сила, которой я не мог сопротивляться, влекла меня в Гошен. Большего я не мог понять, как не может понять кролик, почему глаза раскачивающейся змеи заставляют его идти в разинутую пасть.

Мы были не так далеко от Гошена, когда лошадь Бракстона сбросила седока, а мой конь начал фыркать и брыкаться.

— Кони не пойдут дальше! — выдохнул Бракстон, сражаясь с поводьями.

Я спешился, перебросив поводья через луку седла.

— Ради Бога, Джим! Возвращайся! Я пойду дальше пешком.

Я слышал, как он шептал проклятия, когда его лошадь умчалась галопом следом за моим конем и ему пришлось последовать за мной пешком. Мысль о том, что он должен разделить мою судьбу, вызывала у меня тошноту, но я его не отговаривал. Впереди во мраке танцевал гибкий силуэт, влекущий меня дальше… дальше… и дальше…

Я не тратил больше пуль на эту насмешливую тень. Бракстон не видел ее, и я знал, что она — часть колдовства, не настоящая женщина из плоти и крови, а порожденное адом переплетение теней, насмехающееся надо мной и ведущее меня сквозь ночной лес к ужасной смерти. «Послание» черных людей, которые были мудрее нас и могли призвать такую тень.

Бракстон, нервничая, вглядывался в темный лес, стоявший вокруг стеной, и я знал, что он дрожит от страха, боясь, что негры неожиданно выпалят по нам из темноты. Но, вопреки моим опасениям, мы не попали в засаду, когда вышли на залитую лунным светом поляну, застроенную хижинами, — вошли в Гошен.

Два ряда бревенчатых срубов, стоящих лицом друг к другу, разделяла пыльная улица. Дворы одного из рядов выходили на берег ручья Туларус. Заднее крыльцо многих домов нависало над черной водой. Ничто не двигалось в лунном свете. В Гошене не горело ни огонька. Из глиняных труб срубов не вился дым. Это был мертвый город, пустынный и заброшенный.

— Ловушка! — прошипел Бракстон. Его глаза превратились в сверкающие щелки. Он крался вперед, как пантера, и пистолеты были у него в руках. — Ниггеры поджидают нас в хижинах!

Ругаясь, он последовал за мной, когда я широким шагом зашагал по улице. Я не обращал внимания на безмолвные хижины. Я знал, что Гошен пуст. Я чувствовал это. Однако меня не покидала уверенность в том, что кто-то следит за нами. Я и не пытался убедить себя в обратном.

— Они ушли, — нервничая, прошептал Бракстон. — Я не чувствую их запаха. Я всегда чую запах ниггеров, если их много поблизости. Ты говорил, что они отправятся в рейд на Гримсвилль?

— Нет, — прошептал я. — Сейчас все они в Доме Дамбалаха.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Это кусочек земли на берегу Туларуса в трех милях к западу отсюда. Мой дед рассказывал мне об этом месте. В прошлом, во времена рабства, ниггеры держали там своих языческих шаманов. Ты не… Кирби… ты…

— Послушай! — Я стер ледяной пот со своего лица. — Послушай!

Через черный лес едва различимым шепотом на ветру, скользя вдоль затянутых тенями берегов Туларуса, доносился до нас бой барабанов. Бракстон задрожал.

— Все правильно, это они. Но ради Бога, Кирби… посмотри!

С проклятием метнулся он к дому на берегу ручья. Я был позади него и лишь мельком разглядел черную неуклюжую фигуру, спускающуюся по берегу к воде.

Бракстон нацелил длинный пистолет, потом опустил его и разразился проклятиями. Существо со слабым всплеском исчезло. По сверкающей черной поверхности пошла рябь.

— Что это было? — спросил я.

— Ниггер, ползающий на четвереньках! — выругался Бракстон. Его лицо в лунном свете было странно бледным. — Он прятался за хижинами, следил за нами!

— Это, должно быть, аллигатор. — Что за таинственная штука — человеческий разум! Я спорил со здравомыслием и логикой. Я — жертва лежащего за гранью реального и логики. — Ниггер вынырнул бы, чтобы глотнуть воздуха.

— Он проплыл под водой и вынырнет в тени у берега, там, где мы его не заметим, — возразил Бракстон. — Теперь он отправится предупредить Саула Старка.

— Не думаю! — Снова задрожала жилка у меня на виске. Рев пенящейся воды неодолимо захлестнул меня. — Я пойду… через болото. Последний раз говорю тебе, возвращайся!

— Нет! В своем ты уме или совсем спятил, но я пойду с тобой!

Ритм барабанов был неровным. Чем ближе мы подходили, тем отчетливей он становился. Мы боролись с густой растительностью джунглей. Запутанные лианы пытались остановить нас. Наши сапоги тонули в пенистой грязи. Мы вышли на окраины болот. Ноги проваливались все глубже, а заросли становились все гуще, пока мы пробирались по необитаемым болотам, в нескольких милях к западу от того места, где Туларус впадал в Черную реку.

Луна еще не села. Черные тени лежали под переплетением ветвей, с которых свисали пласты мха. Мы ступили в первый ручей, который должны были пересечь. Это был один из грязевых потоков, впадающих в Туларус. Вода в нем доходила лишь до бедер. Поросшее мхом дно казалось неестественно твердым. Сапогом нащупал я край подводной ямы и предупредил Бракстона:

— Осторожно, здесь глубокая яма. Держись прямо за мной.

Ответ его был неразборчивым. Дышал он тяжело, стараясь держаться прямо за мной. Добравшись до крутого берега, я вскарабкался вверх по грязи, цепляясь за корни. Вода позади меня взволновалась. Бракстон что-то неразборчиво закричал и поспешно вылез на берег, едва не опрокинув меня. Я обернулся. Пистолет сразу оказался у меня в руке.

— Черт возьми, что случилось, Джим?

— Кто-то схватил меня за ногу! — задыхаясь сказал он. — В той глубокой яме. Я вырвался и помчался на берег. Я тебе скажу, Кирби, это — та тварь, что выслеживала нас. Чудовище, плавающее под водой.

— Значит, это ниггер. Они плавают, как рыбы. Может, он подплыл под водой и попытался утопить тебя?

Бракстон покачал головой, глядя в черную воду. В руке его тоже был пистолет.

— Он вонял, словно ниггер. Более того, я скажу, он и выглядел, словно ниггер. Но мне показалось, что это не человек.

— Ладно. Значит, это был аллигатор, — отсутствующим голосом пробормотал я, отворачиваясь. Как всегда, когда я останавливался, рев властных, не допускающих возражения рек становился столь нестерпимым, что я едва не терял сознание.

Бракстон зашлепал за мной, ничего не сказав. Пенистая грязь доходила нам до лодыжек. Мы перелезали через обросшие мхом поваленные стволы кипарисов. Впереди неясно замаячил другой ручей, еще шире, и Бракстон взял меня за руку.

— Не ходи дальше, Кирби! — задыхаясь, прошептал он. — Если мы снова войдем в воду, эта тварь наверняка нас утащит.

— Так кто же это?

— Я не знаю. Он нырнул с берега в Гошене. Та же тварь схватила меня в том ручье. Кирби, давай повернем назад.

— Повернем назад? — Я горько рассмеялся. — Хотел бы я, если б мог. Или Саул Старк, или я — кто-то должен умереть до рассвета.

Мой спутник облизал сухие губы и прошептал:

— Тогда пойдем. Я с тобой, и пусть мы попадем в рай или в ад. — Он засунул пистолет обратно в кобуру и вытащил из сапога длинный нож. — Пошли!

Я спустился по скользкому берегу и ступил в воду, которая дошла мне до лодыжек. Неясно вырисовывавшиеся ветви кипарисов образовывали над водой обросшие мхом арки. Вода была черной. Бракстон шел позади меня. С трудом выбрался я на мель на противоположном берегу и подождал, стоя по колено в воде, повернувшись и глядя на Джима Бракстона.

Все случилось в один миг. Я увидел, как Бракстон резко остановился, глядя куда-то назад, на берег. Он закричал, выхватил пистолет и выстрелил, только когда я повернулся. Во вспышке выстрела я разглядел гибкую тень, метнувшуюся назад. Черное, дьявольски искаженное лицо. Потом, после ослепляющей вспышки выстрела, Джим Бракстон снова закричал.

Зрение и рассудок мой на мгновение прояснились, и я увидел, как вспенилась грязная вода. Что-то округлое, черное вынырнуло из воды рядом с Джимом… а потом Бракстон надрывно завопил и рухнул со всплеском, неистово молотя руками по воде. С бессвязными криками я прыгнул в ручей, споткнулся и упал на колени, едва не окунувшись с головой. Вынырнув, я увидел голову Бракстона, залитую кровью, на мгновение появившуюся над поверхностью. Я рванулся к нему. Но голова Бракстона исчезла, а на ее месте появилась голова кого-то другого — черная голова. Я яростно ударил ее, но мой нож рассек лишь воду, потому что мгновением раньше тварь исчезла. Я крутанулся, так как удар пришелся на пустое место, а когда восстановил равновесие, никого уже не было. Я позвал Джима, но не получил ответа. Холодная рука страха сжала мою душу. Я выбрался на берег, мокрый и дрожащий. Оказавшись на мелководье, где воды было не выше чем по колено, я подождал, хоть и не знал чего. Но потом, ниже по течению, неподалеку, я заметил какой-то большой предмет, лежащий на мелководье у берега.

Я прошел к нему по липкой грязи, цепляясь за лианы. Это был Джим Бракстон, и он был мертв. На голове у него не было ни одной раны, которая могла бы стать смертельной. Возможно, когда его утащили под воду, он ударился о камень. Но следы пальцев душителя черными пятнами проступили у него на шее. При виде этих следов ужас охватил меня. Ни одни человеческие руки не могли оставить таких следов.

Я видел голову, поднявшуюся над водой, голову, которая выглядела, как голова негра, хоть черты лица в темноте было не рассмотреть. Но ни один человек, будь он белым или черным, не смог бы вот так убить Джима Бракстона. Мне показалось, что в отдаленном бое барабанов слышится насмешка.

Я вытащил тело на берег и там оставил его. Больше я не мог здесь оставаться, потому что безумие снова вскипело в моей голове, подгоняя меня раскаленными шпорами. Но, выбравшись на берег, я обнаружил, что кусты испачканы кровью, и был потрясен, поняв, что это означает.

Я помнил фигуру, которая качнулась в свете выстрела пистолета Бракстона. Это она ждала меня на берегу, потом… да нет, никакая это не иллюзия, — девушка из плоти и крови! Бракстон выстрелил и ранил ее… Но рана оказалась не смертельной, потому что в кустах я не нашел никакого трупа и мрачные силы гипноза, тащившие меня все дальше и дальше, ничуть не ослабли. У меня голова пошла кругом, когда я понял, что колдунью можно убить, как обычную смертную.

Луна скрылась за горизонтом. Слабый свет едва проникал сквозь тесно переплетенные ветви. Ни один широкий ручей больше не преграждал мне путь, только узкие ручейки, через которые я торопливо перебирался.

Правда, я считал, что на меня не нападут. Дважды обитатель ручьев появлялся и, игнорируя меня, нападал на моего спутника. С ледяным отчаянием понял я, что избавлен от такой зловещей участи. В любом ручье, через который я перебирался, могло прятаться чудовище, убившее Джима Бракстона. Все эти ручьи соединялись в единую водяную сеть. Твари легко было бы последовать за мной. Но я боялся твари намного меньше, чем колдовства, рожденного в джунглях и затаившегося в глазах колдуньи.

Пробираясь через заросли, я все время слышал впереди ритмичный демонически-насмешливый бой барабанов, который становился все громче и громче. Потом человеческий голос прибавился к его бормотанию. Долгий крик ужаса и агонии проник во все фибры моего тела и заставил меня содрогнуться.

Я почувствовал жалость к несчастному. Пот заструился по моей липкой коже. Вскоре я и сам буду так кричать, когда меня подвергнут неведомым пыткам. Но я по-прежнему шел вперед. Мои ноги двигались автоматически, отдельно от тела, управляемые не мною, а кем-то другим.

Бой барабанов стал громче, и впереди, среди черных деревьев, замерцал огонь. Теперь, согнувшись среди ветвей, я смог разглядеть кошмарную сцену, от которой отделял меня широкий черный ручей. Я остановился, повинуясь тому же принуждению, что привело меня сюда. Смутно я понимал, что это сделано для того, пока я вкусил ужас, но время моего выхода не настало. Когда оно придет, меня позовут.

Низкий, поросший деревьями полуостров почти разделял черный ручей надвое и был соединен с противоположным берегом узкой полоской земли. На его нижнем конце ручей превращался в сеть протоков, вьющихся среди мелких островков, гнилых бревен и поросших мхом, увитых лианами групп деревьев.

Прямо напротив моего убежища берег островка чуть отступал, обрываясь над глубокой, черной водой. Обросшие мхом деревья стеной стояли вокруг маленькой прогалины, отчасти скрывая хижину. Между хижиной и берегом сверхъестественным зеленым пламенем горел костер. Языки огня извивались, словно змеиные языки. Несколько дюжин черных сидело на корточках в тени нависших деревьев. Зеленый свет, высвечивая их лица, делал их похожими на утопленников.

Посреди поляны, словно статуя из черного мрамора, стоял гигантский негр. На нем были оборванные штаны, на голове сверкала золотая лента с огромной красной драгоценностью. На ногах — сандалии варварского фасона. Черты лица казались не менее впечатляющими, чем его тело. Самый настоящий ниггер: вывернутые ноздри, толстые губы, черная, как эбонит, кожа. Я понял, что передо мной Саул Старк — колдун.

Саул Старк смотрел на тело, лежавшее перед ним на песке. Потом, подняв голову, он отвернулся и звонким голосом закричал. От черных, жмущихся под деревьями, раздался ответ — словно ветер с воем пронесся среди ночных деревьев. И призыв, и ответ прозвучали на незнакомом языке — гортанном, примитивном.

Снова Старк позвал. В этот раз странный, высокий вой был ему ответом. Дрожащий вздох сорвался с уст черного народа. Глаза всех негров не отрываясь следили за черной водой. И вот что-то стало медленно подниматься из глубин. Неожиданно меня затрясло. Из воды высунулась голова негра. Потом одна за другой появились остальные — и вот уже пять голов торчало из черной воды в тени кипарисов. Это могли быть обычные негры, сидящие по горло в воде, но я знал, что тут что-то не так. У меня на глазах происходило что-то дьявольское. Молчание высунувшихся из воды черномазых, застывшие позы и все остальное выглядело слишком неестественно. В тени деревьев истерически заплакала женщина.

Тогда Саул Старк поднял руки, и пять голов безмолвно исчезли. Словно шепот призрака, донесся до меня голос африканского колдуна:

— Он бросил их в болото!

Могучий голос Старка разнесся над узкой полосой воды.

— А теперь Танец Черепа усилит нашу молитву!

Ведьма мне говорила: «Спрятавшись среди деревьев, ты будешь смотреть Танец Черепа».

Барабаны ударили снова, рычащие и громыхающие.

Сидя на коленях, черные раскачивались, распевая песню без слов. Саул Старк стал вышагивать в такт барабанному бою вокруг фигуры, лежащей на песке. Его руки выделывали загадочные пассы. Потом он повернулся и встал лицом к другому концу поляны. Выхватив из темноты усмехавшийся человеческий череп, он бросил его на влажный песок рядом с телом.

— Невеста Дамбалаха! — прогремел голос Саула Старка. — Жертва ждет!

Наступила пауза ожидания. Песнопение смолкло. Все уставились на дальний конец прогалины. Старк стоял, выжидая. Я видел, как он нахмурился, словно недоумевая. Когда же он повторил зов, квартеронка появилась среди теней.

При взгляде на нее меня охватила холодная дрожь. Мгновение девушка стояла не шевелясь. Отсветы пламени играли на золотых украшениях. Но голова ее свесилась на грудь. Стояла напряженная тишина. Я увидел, как Саул Старк внимательно осматривает девушку. Она казалась беспомощной, однако стояла в отдалении, странно склонив голову.

Потом, словно проснувшись, она принялась раскачиваться в дергающемся ритме, закрутилась в замысловатом танце, древнее океанов, утопивших черных королей Атлантиды. Я не могу его описать. Бесовскими были ее движения — крутящийся, вращающийся вихрь поз и жестов, которые исполняли танцовщицы фараонов. И брошенный Саулом череп танцевал вместе с ней — подпрыгивал и метался по песку. Он подскакивал и крутился, словно живая тварь, одновременно с каждым прыжком и кульбитом танцовщицы.

Но вдруг что-то пошло у них не так. Я это сразу почувствовал. Руки квартеронки вяло повисли, ее опущенная голова раскачивалась из стороны в сторону. Ноги подгибались и ступали неуверенно, заставляя тело крениться и выпадать из ритма. Черные люди стали перешептываться. Недоумение было написано на лице Саула Старка. Все, казалось, повисло на волоске. Любое мельчайшее изменение ритуала могло разорвать паутину заклятий.

Что до меня, то, пока я наблюдал страшный танец, по мне градом катился холодный пот. Невидимые кандалы, которыми сковала мое тело эта женщина-дьявол, душили меня. Я знал, что танец приближается к апогею. Потом колдунья вызовет меня из укрытия, заставит пройти через черную воду в Дом Дамбалаха, к своей смерти.

Потом она повернулась, плавно замедляя движения, и, когда остановилась, удерживая равновесие на носочках, ее лицо оказалось повернутым ко мне. Я понял, что она видит меня так же отчетливо, как если бы я стоял на открытом месте. Понял я также, что лишь она одна знает о моем присутствии. Я почувствовал себя словно на краю бездны.

Девушка подняла голову, и я даже на таком расстоянии увидел, как пылают ее глаза. Ее лицо превратилось в маску триумфа. Медленно подняла она руку, и я почувствовал, как, подчиняясь ее животному магнетизму, начали подергиваться мои ноги и руки. Она открыла рот…

Но изо рта вырвалось лишь сдавленное бульканье, и неожиданно ее губы окрасились красным. Колени женщины внезапно подогнулись, и она повалилась ничком на песок.

Когда она упала, я тоже упал, утонув в грязи. Что-то взорвалось у меня в голове, обдав пламенем…

А потом я сидел среди деревьев, слабый и дрожащий. Я не представлял, что человек может чувствовать такую легкость в конечностях. Черные заклятия, сковывавшие меня, были разорваны. Грязное чародейство отпустило мою душу. Точно молния разорвала тьму, которая была много чернее африканской ночи.

Когда девушка упала, ниггеры пронзительно закричали и вскочили на ноги, дрожа, словно в лихорадке. Я видел, как сверкали белки их глаз и зубы, оскаленные в улыбках страха. Саул Старк воздействовал на их примитивную природу, доведя людей до безумия, желая повернуть их бешенство против белых во время битвы. Как легко жажда крови превратилась в ужас! Старк резко закричал на своих рабов. Но девушка в последнем конвульсивном движении перевернулась на влажном песке, и между ее грудями открылось до сих пор сочащееся кровью отверстие от пистолетной пули.

Оказывается, пуля Джима Бракстона нашла-таки свою цель.

Вот тогда я впервые почувствовал, что эта колдунья не совсем человек. Дух черных джунглей владел ею, придавая невероятную, сверхъестественную живучесть, чтобы она смогла закончить свой танец. Она ведь говорила, что ни смерть, ни ад не помешают ей исполнить Танец Черепа. И после того как пуля убила ее, пробив сердце, она пробиралась через болота от ручья, где ее смертельно ранили, в Дом Дамбалаха. И Танец Черепа она танцевала уже мертвой.

Ошеломленный, словно осужденный, получивший помилование, я пытался понять значение сцены, которая теперь разыгрывалась предо мной. Черные были в бешенстве. Во внезапной и необъяснимой для них смерти колдуньи они увидели ужасное предзнаменование. Они не знали, что колдунья уже была мертвой, когда вышла на поляну. Они считали, что их вещунья, свалившаяся мертвой у всех на глазах, была поражена невидимой смертью. Такая магия выглядела еще более зловещей, чем колдовство Саула Старка, и, очевидно, была направленной против черного народа.

Ниггеры стали метаться, словно насмерть испуганный скот. Завывая, крича, рыдая, один за другим они продирались сквозь стену деревьев к перешейку. Саул Старк стоял, пригвожденный к месту, не обращая внимания на своих подданных, внимательно рассматривая мертвую девушку. Неожиданно я пришел в себя, и вместе с пробуждением меня охватила холодная ярость и желание убивать. Я вытащил пистолет, прицелился в неровном свете костра и потянул курок. Раздался щелчок. Порох в моих пистолетах, заряжавшихся со ствола, отсырел.

Саул Старк поднял голову и облизал губы. Звуки убегающей толпы стихли вдалеке, и теперь он один стоял на поляне. Его взгляд шарил по черным деревьям, среди которых я прятался. Белки глаз колдуна сверкали. Он подхватил тело, лежавшее перед ним на песке, и потащил в хижину. Как только Старк исчез, я направился к острову, переходя вброд протоки в нижней его части. Я почти достиг берега, когда бревно плавуна выскользнуло из-под ноги и я рухнул в глубокий омут.

Немедленно вода вокруг меня забурлила, и рядом со мной из воды поднялась голова. Едва различимое лицо оказалось неподалеку от моего. Это было лицо негра — лицо Танка Биксби. Но теперь оно стало нечеловеческим — невыразительным и бездушным. Лицо существа, которое больше не было человеком и уже не помнило о своем человеческом происхождении.

Грязные уродливые пальцы сжали мое горло, и я вогнал нож в перекошенный рот. Кровь залила лицо ниггера. Тварь безмолвно исчезла под водой, а я выкарабкался на берег в густые заросли кустов.

Старк выбежал из хижины с пистолетом в руке. Он дико озирался, встревоженный шумом, но я знал, что он не видит меня. Его пепельная кожа сверкала от пота. Он правил при помощи страха, но теперь сам стал его жертвой и боялся неведомой руки, которая сразила его госпожу; боялся негров, которые убежали от него; боялся бездонных болот, окружавших его со всех сторон, и чудовищ, которых сам же создал. Саул Старк издал нечеловеческий вопль. Голос его дрожал от страха. Он позвал снова, и только четыре головы высунулись из воды. Снова и снова звал он, но тщетно.

Четыре головы заскользили к нему, и четыре фигуры выбрались на берег. Саул Старк застрелил свои создания одного за другим. Чудовища даже не пытались увернуться от пуль. Они шли прямо на своего создателя и падали один за другим. Он выстрелил шесть раз, прежде чем упало последнее чудовище. Выстрелы скрыли треск кустов, через которые я продирался. Я был рядом, у него за спиной, когда Саул Старк повернулся.

Я понял — он узнал меня. Это было написано у него на лице. И вместе с осознанием того, что ему придется иметь дело с живым существом, исчез и его страх. С криком швырнул он в меня разряженный пистолет и ринулся вперед, подняв нож.

Нырнув, я парировал удар и нанес контрудар ему под ребра. Он поймал и сжал мое запястье. Мы сцепились. Его глаза сверкали в звездном свете, как у безумного пса, мускулы натянулись, словно стальные канаты.

Я обрушил каблук сапога на его босую ногу, дробя кости. Он взвыл и потерял равновесие. Я, выхватив освободившейся рукой нож, вонзил его в живот ниггеру. Хлынула кровь, но Саул Старк потащил меня за собой на землю. Рванувшись, я освободился и поднялся, но мой противник, приподнявшись на локте, метнул нож. Стальной клинок просвистел у меня над ухом. И тогда я ударил ниггера ногой в грудь. Опьяненный кровью, я опустился на колени и перерезал ему горло от уха до уха.

У ниггера за поясом я нашел мешочек с порохом. Прежде чем пойти дальше, я перезарядил свои пистолеты. Потом, вооружившись факелом, я зашел в хижину. И тогда я понял, какую судьбу уготовила мне чернокожая колдунья. Постанывая, на койке лежал Топ Сорлей.

Колдовство, которое должно было превратить его в бездумное, бездушное существо, обитающее в воде, было не завершено, но бедный Топ уже сошел с ума. Произошли и некоторые физические изменения… Но каким образом это безбожное колдовство выбралось из черных африканских бездн, я и знать не хотел. Тело негра округлилось и вытянулось. Его ноги стали короче, ступни — более плоскими и широкими, пальцы — невероятно длинными. И между ними появились перепонки! Шея его была теперь на несколько дюймов длинней, чем раньше. Черты лица не изменились, но выражение его стало даже более нечеловеческим, чем у рыбы. И тогда, помня о Джиме Бракстоне, отдавшем за меня жизнь, я приложил дуло пистолета к голове Топа и нажал курок, оказав ему эту суровую милость.

Кошмар кончился. Белые люди Канаана не нашли на острове ничего, кроме тел Саула Старка и квартеронки. Они решили, что в тот день болотные ниггеры убили Джима Бракстона, после того как он покончил с ведьмой, а я разобрался с Саулом Старком. Я сделал все, чтобы все белые так думали. Они никогда не узнают о тенях, которые скрывали воды Туларуса. Этот секрет я разделил с испуганными черными обитателями Гошена, и мы никогда никому не расскажем об этом.


Американская готика

Дом, окружённый дубами

Американская готика

1

— Вы поймете, почему я изучаю случай Джастина Геоффрея, — сказал мой друг Джеймс Конрад. — Я выясняю все факты его жизни, составляю его семейное древо и узнаю, почему он отличается от остальных членов семьи. Я пытаюсь понять, что сделало Джастина именно тем, кем он является.

— Ну и как успехи? — спросил я. — Вижу, вы изучили не только его биографию, но и фамильное древо. Быть может, с вашими глубокими знаниями в биологии и психологии вам, Джеймс, и удастся объяснить характер этого странного поэта.

Конрад, печально взглянув на меня, покачал головой:

— Вполне возможно, мне этого не удастся. Обычный человек не найдет тут никакой тайны…

Джастин Геоффрей — просто урод, полугений, полуманьяк. Рядовой человек скажет, что Джастин «таким уж уродился». Попытайтесь объяснить, почему дерево выросло кривым! Но искажение разума имеет свою причину, точно так же, как искривление дерева. Все имеет свою причину… и, если исключить один, казалось бы тривиальный, случай, я не могу найти причину, по которой Джастин вел такую жизнь… Он был поэтом. Задумайте любую рифму, какую хотите, и вы найдете ее среди стихотворений и музыкальных произведений его литературного наследства… Я изучил его фамильное древо на пять сотен лет назад и не нашел ни одного поэта, ни одного певца, ничего, что могло бы связать Джастина с кем-то из семьи Геоффреев. Они — люди добропорядочные, но более степенного и прозаического типа. Обычная старинная английская семья помещиков среднего класса, которые обеднели и приехали в Америку в поисках удачи. Они обосновались в Нью-Йорке в 1860 году, и хотя их потомки рассеялись по стране, все они (кроме Джастина) остались точно такими же — здравомыслящими, трудолюбивыми торговцами. И мать, и отец Джастина из этого класса людей. И такими же стали его братья и сестры. Его брат Джон — преуспевающий банкир в Цинциннати. Старший брат Юстас — партнер адвокатской фирмы в Нью-Йорке, а Вильям, самый младший брат, пока учится в Гарварде, уже выказывая задатки хорошего торговца. Из трех сестер Джастина одна вышла замуж за бизнесмена, наискучнейшего типа, другая — учительница в начальной школе, а третья, самая младшая, еще обучается в пансионе. Ни в одной из них нет даже самого легкого намека на характерные черты Джастина.

Он среди своих родных чужой. Все они известны как милые, честные люди, но я нашел их нестерпимо скучными и начисто лишенными воображения. Однако Джастин, человек одной с ними крови и плоти, жил в собственном мире, столь фантастическом и эксцентричном, что он лежит за пределами моего понимания… И я никак не могу обвинить Джастина в недостатке воображения… Джастин Геоффрей умер в сумасшедшем доме. Перед смертью он бредил. Все точно так, как он сам же предсказывал. Этого уже достаточно для того, чтобы отличать его от среднего человека. Для меня это только начало удивительного. Что же сделало Джастина Геоффрея безумным? Можно стать помешанным, а можно быть таким от рождения. В случае Джастина это не унаследованная черта характера. Я удостоверился в этом, к полному своему удовлетворению. Насколько я смог проследить записи, не было ни мужчины, ни женщины, ни ребенка в семье Геоффрей, у которых были бы замечены хоть самые легкие следы умопомешательства. Значит, Джастина что-то свело с ума. Но что? И дело здесь не в какой-то болезни. Он был необычайно здоров, как и все в его семье. Его родные говорят, что он никогда не болел. И в детстве с ним не случалось ничего необычного. И вот самое странное. В возрасте десяти лет он ничем не отличался от своих братьев. Когда же ему исполнилось десять лет, с ним произошла перемена… Он начал мучиться от диких, ужасных снов, которые преследовали его каждую ночь до самой смерти. Вместо того чтобы поблекнуть, как происходит с большинством детских снов, эти сны становились все более яркими и ужасными, пока не заслонили от Джастина реальную жизнь.

Наконец Джастин решил, что они — реальность. Предсмертные крики и богохульства Джастина потрясли даже видавших виды санитаров сумасшедшего дома… Из человека, интересующегося только своими личными делами, деградировавшего маленького животного, он превратился почти в отшельника. Он бормотал про себя, как это обычно делают дети, и предпочитал бродить по ночам. Миссис Геоффрей рассказала, как не раз и не два после того, как дети ложились спать, заходила она в комнату, где спали Джастин и Юстас, и находила лишь мирно спящего Юстаса. Открытое окно говорило, каким образом Джастин выбрался из дома. Парень любил бродить при свете звезд, пробираясь среди молчаливых ив вдоль спящей реки, любил ступать по влажной от росы траве и будить коров, дремлющих на какой-нибудь тихой лужайке… Вот строки стихотворения, которое написал Джастин, когда ему было одиннадцать. — Конрад взял огромную книгу в очень дорогом переплете и прочел:

Лежат ли, вуалью сокрыты, пучины

Пространства и Времени?

И что за блестящих скривившихся тварей я видел мельком?

Дрожу перед Ликом огромным неясного племени,

Рожденным в безумии Ночи однажды тайком.

— Что? — воскликнул я. — Вы хотите сказать, что эти строки написал ребенок одиннадцати лет?

— Совершенно верно! Его поэзия в этом возрасте была незрелой и неопределенной, но даже тогда она казалась многообещающей. Позже она сделала из Джастина безумного гения. В другой семье его определенно стали бы поощрять и помогли бы расцвести его безумному чуду. Но неразговорчивая, прозаическая семья Джастина видела в его мазне лишь трату времени и ненормальность, которую, как они думали, надо задавить в зародыше… Бах!.. Пусть повернут вспять все реки с отвратительной черной водой, что текут под покровом африканских джунглей!.. Но родственники мешали Джастину полностью развить свои необычные таланты, и поэтому его стихи увидели свет, только когда ему исполнилось семнадцать, да и то при помощи друга, который нашел Джастина, истощенного и несдавшегося, в деревне Гринвич, после того как тот бежал из удушающего окружения своего дома… Но семья Джастина считала его поэзию ненормальной лишь потому, что никто из них стихи не писал. Они не вдумывались в то, о чем писал Джастин. Для них каждый, кто не посвятил свою жизнь продаже картофеля, — ненормальный. Они пытались дисциплинарными методами отучить Джастина от поэзии. А его братец Джон с тех дней носит шрам — напоминание о дне, когда Джастин попробовал наказать своего младшего брата за пренебрежительное отношение к его мазне. Характер Джастина был ужасным и непредсказуемым, совершенно иным, чем у его флегматичных, добрых по своей природе родственников. Он отличался от них, как тигр от волов, ничем не походил на них — даже чертами лица. Все Геоффреи были круглолицыми, коренастыми, склонными к полноте. Джастин — тонким, почти истощенным, с узким носом и ликом, напоминавшим ястреба. Его глаза сверкали от внутренней страсти, а его нависающие над бровями взъерошенные волосы были странно жидкими. Лоб — одна из самых неприятных деталей его внешности. Не могу сказать почему, но всякий раз, как я смотрю на его бледный, высокий, узкий лоб, я бессознательно вздрагиваю!.. Как я и говорил, все эти изменения произошли, когда ему исполнилось десять лет. Я видел картинки, которые рисовал он и его братья в возрасте девяти лет, и очень трудно отличить его рисунки от других. Он был таким же, как его братья, — коренастым, кругленьким, приземленным, с приятными чертами лица. Такое впечатление, что в возрасте десяти лет Джастина Геоффрея подменили!

Я лишь покачал головой от удивления, и Конрад продолжал:

— Все дети Геоффреев, кроме Джастина, окончили школу и поступили в колледж. Джастин же учился против своей воли. Он отличался от своих братьев и сестер и во всем остальном. Они усердно занимались в школе, но вне ее стен редко открывали книгу. Джастин без устали искал знаний, руководствуясь собственным выбором. Он презирал и ненавидел образование, что давала школа, много говорил о его тривиальности и бесполезности… Он отказался подать документы в колледж. Когда же он умер — в возрасте двадцати одного года, — он был образован весьма однобоко. Многое из того, чему его учили, он игнорировал. Например, он не знал ничего из высшей математики и клялся, что все эти знания для него совершенно бесполезны, потому что все это далеко от реального положения дел во Вселенной. Джастин утверждал, что математика очень изменчива и неопределенна. Он ничего не знал о социологии, экономике, философии. Он всегда держался в стороне от текущих политических событий и знал из современной истории не больше того, о чем рассказывали в школе. Но он знал древнюю историю и был великим знатоком древней магии, Кирован… Он интересовался древними языками и упрямо вставлял в свою речь устаревшие слова и архаичные фразы. А теперь, Кирован, скажите, каким образом этот сравнительно некультурный юноша, без знания литературного наследства, ухитрялся создавать такие ужасные образы?

— Тут дело скорее в интуиции, чем в знании, — ответил я. — Великий поэт может пойти по иному пути, чем обычные люди, на самом деле полностью не осознавая того, о чем пишет. Поэзия соткана из теней — впечатлений от неосознанного, которое нельзя описать другим способом.

— Точно! — подхватил Конрад. — А откуда пришли эти впечатления к Джастину Геоффрею? Ладно, продолжим. Изменения в Джастине начались, когда ему исполнилось десять лет. Его сны, как мне кажется, появились после того, как он провел ночь поблизости от одного старого заброшенного фермерского дома. Его семья навещала друзей, которые жили в маленькой деревеньке в штате Нью-Йорк… неподалеку от подножия Кетскилла. Джастин, я так думаю, отправился на рыбалку с другими детьми, отбился от них, потерялся. Его нашли на следующее утро мирно дремлющим в роще, окружающей тот дом. С характерной для Геоффреев флегматичностью, он ничуть не был потрясен приключением, от которого у других маленьких мальчиков случилась бы истерика. Джастин только сказал, что он бродил вокруг, пока не вышел к дому, но не сумел войти и уснул среди деревьев. Был конец лета, с мальчиком не случилось ничего страшного, но, по его словам, с тех пор он стал видеть странные и необычные сны, которые не мог рассказать и которые со временем становились все ярче. Тут только одно непонятно — никому из Геоффреев никогда не снились кошмары… А Джастину продолжали сниться дикие и странные сны, и, как я уже говорил, стали происходить перемены в его мышлении и поведении.

Очевидно, это и был тот случай, после которого Джастин изменился. Я написал мэру той деревни, спросив, есть ли какие-нибудь легенды, связанные с тем домом. Его ответ лишь разжег мой интерес, хотя в письме не было сказано ничего определенного. Мэр написал, что дом этот стоял на холме, сколько он помнит, но пустует по крайней мере лет пятьдесят. Еще он написал, что это — спорная собственность и, насколько он знает, нет никаких историй, связанных с этим местом. И еще он прислал мне снимок.

Тут Конрад показал мне маленькую фотографию. Я подпрыгнул от удивления:

— Что? Джим, я видел этот пейзаж и раньше… Эти высокие мрачные дубы, похожий на замок дом, который почти спрятался среди них… Я знаю его! Это картина Хэмфри Сквилера, висящая в галерее искусства Харлекуинского клуба.

— В самом деле! — В глазах Конрада зажглись огоньки. — Мы оба очень хорошо знаем Сквилера. Давай отправимся к нему в студию и спросим, что он знает об этом доме, если, конечно, он что-то о нем знает.

Мы нашли художника, как обычно, за работой над причудливым полотном. Он был выходцем из очень богатой семьи, поэтому мог позволить себе рисовать ради своего удовольствия… И картины у него порой выходили сверхъестественными и эксцентричными. Он был не из тех людей, что поражают необычными одеждами и манерами, но выглядел темпераментным художником. Примерно моего роста — около пяти футов десяти дюймов, — он был стройным, как девушка, с длинными, белыми, нервными пальцами, острым личиком. Потрясающе спутанные волосы закрывали его высокий бледный лоб.

— А, дом, — сказал он в своей быстрой, подвижной манере. — Я нарисовал его. Однажды я взглянул на карту, и название Старый Датчтаун заинтриговало меня. Я отправился туда, надеясь найти пейзаж, достойный кисти, но в этом городе ничего подходящего не оказалось. А в несколько милях от городка я обнаружил этот дом.

— Я удивился, когда увидел эту картину, — заговорил я. — Вы ведь нарисовали просто пустой дом, без обычного сопровождения в виде призрачных лиц, выглядывающих из окон верхнего этажа, и едва различимых теней, устраивающихся на фронтонах.

— Нет? — воскликнул он. — А разве в этой картине нет чего-то большего, производящего впечатление?

— Да, пожалуй, — согласился я. — От нее у меня мурашки бегут по коже.

— Точно! — воскликнул художник. — Но фигуры, добавленные моим собственным убогим разумом, испортили бы эффект. Ужасное получается лучше, если ощущение более утонченное. Облечь страх в видимую форму, неважно, реальную или призрачную, значит уменьшить силу воздействия. Я нарисовал обычный полуразрушенный фермерский дом без намеков на призрачные лица в окнах. Но этот дом… этот дом… не нуждается в таком шарлатанском добавлении. Он сильно выделяется своей аурой ненормальности… В фантазии человека нет такой экспрессии.

Конрад кивнул:

— Я чувствую это, даже глядя на фотографию. Деревья закрывают большую часть здания, но его архитектура кажется мне необычной.

— Я бы тоже так сказал. Хоть я и достаточно знаком с историей архитектуры, я не могу классифицировать стиль этой постройки. Местные говорят, что дом построил датчанин, который первым поселился в этой части местности, но стиль не больше датский, чем, скажем, греческий. В этом строении есть что-то восточное, однако к Востоку отношения оно не имеет. В любом случае дом старый… этого отрицать нельзя.

— Вы заходили в дом?

— Нет. Двери и окна были заперты, а я не хотел совершать ограбление. Тогда не так уж много времени прошло с тех пор, как меня преследовали по закону за то, что я пробрался на старую ферму в Вермонте. Я не стал вламываться в старый пустой дом, для того чтобы зарисовать его интерьер.

— Вы поедете со мной в Старый Датчтаун? — неожиданно спросил Конрад.

Сквилер улыбнулся:

— Вижу, ваш интерес возрос… Да, если вы считаете, что сможете пробраться в дом так, чтобы мы потом все вместе не оказались в суде. У меня и так достаточно сомнительная репутация. Еще одна тяжба вроде той, о которой я упоминал, — и за мной установят надзор, как за сумасшедшим. А как вы, Кирован?

— Конечно поеду, — ответил я.

— Я так и думал, — сказал Конрад.

Вот так мы и очутились в Старом Датчтауне поздним теплым летним утром.

Дремлющий, пыльный от старости дом.

Пусто на улицах. Юность забытая…

Кто же крадется, скользит за окном,

Там, где аллея, тенями увитая?

Конрад процитировал фантазии Джастина Геоффрея, когда мы взглянули с холма на дремлющий Старый Датчтаун. Спускаясь с холма, дорога ныряла в лабиринт пыльных улиц.

— Вы уверены, что поэт имел в виду именно этот городок, когда написал эти строки?

— Он подходит под описание, ведь так?.. Высокие двускатные крыши старинных особняков… Эти дома в старинном датском и колониальном стилях… Теперь я понимаю, почему этот город привлек вас, Сквилер. Он весь пропитан древностью. Некоторым из этих домов три сотни лет. А что за атмосфера разложения царит в этом городе!

Мы встретили мэра. Неряшливая одежда и манеры этого человека являли странный контраст со спящим городом и медленным, непринужденным течением городской жизни. Мэр вспомнил, что Сквилер уже бывал здесь… В самом деле, появление любого чужого в таком маленьком уединенном городке было событием, о котором жители долго помнили, казалось странным, что всего в сотне миль грохочет и пульсирует величайший мегаполис мира. Конрад не мог ждать ни минуты, так что мэр отправился проводить нас к дому. При первом же взгляде на это здание дрожь отвращения прошла через мое тело. Дом стоял на небольшой возвышенности, между двумя богатыми фермами. От них его отделяли каменные изгороди, протянувшиеся по обе стороны в сотне ярдов от дома. Искривленные дубы тесным кольцом окружали здание, неясно проступающее сквозь ветви, словно голый, обглоданный временем череп.

— Кто хозяин этой земли? — спросил художник.

— Она — предмет споров, — ответил мэр. — Джедах Алдерс — хозяин вот этой фермы, а Скир Абнер — той. Абнер утверждает, что дом — часть фермы Алдерса, а Джедах столь же громко заявляет, что дед Абнера купил ее у семьи датчан, которые тут первоначально поселились.

— Звучит безнадежно, — заметил Конрад. — Каждый отказывается от этой собственности.

— Это не так уж странно, — сказал Сквилер. — Хотели бы вы, чтобы вот такое местечко стало частью вашего поместья?

— Нет, — ответил Конрад, секунду подумав. — Я бы не хотел.

— Между нами, никто из фермеров не хочет платить налоги на собственность за эту землю, так как она абсолютно бесполезна, — встрял мэр. — Пустоши вытянулись во все стороны от дома, а границы полей, на которых можно сеять, четко проходят вдоль линии изгородей. Такое впечатление, что дубы выпивают жизненную силу из любого растения, появившегося на их земле.

— Почему бы тогда не срубить эти деревья? — спросил Конрад. — Я никогда не сталкивался с подобными сантиментами у фермеров этого штата.

— Потому что этот вопрос, так же как право владения этой землей, последние пятьдесят лет — предмет спора. Никто не хочет отправиться и срубить эти деревья. И потом эти дубы такие старые и имеют такие корни, что выкорчевывать их будет непосильной работой. К тому же относительно этой рощи существует грубое суеверие. Давным-давно человек сильно поранился о собственный топор, когда хотел срубить одно из этих деревьев. Такое может случиться где угодно. Но местные придают этому слишком большое значение.

— Ладно, — сказал Конрад. — Если земля вокруг дома ни на что не годится, почему никто не воспользуется самим зданием или не продаст его?

В первый раз мэр выглядел смущенным.

— Никто из местных не станет там жить и не купит его. Нехорошая это земля, и, сказать по правде, невозможно войти в этот дом!

— Невозможно?

— Все дело в том, что двери и окна дома крепко заперты или заколочены, — прибавил мэр. — И у кого-то, кто, видимо, не желает поделиться секретом, есть ключи. А может, они уже давно потеряны. Думаю, кто-то использовал дом как прибежище для бутлегеров и имел причины держаться подальше от любопытных взглядов, но внутри никогда не видели ни огонька, и поблизости никто подозрительный не бродил.

Мы миновали круг угрюмых дубов и остановились перед зданием. У нас возникло странное ощущение отдаленности, так, словно, даже когда мы подходили и касались дома, он находился далеко от нас, в каком-то ином месте, в другом веке, другом времени.

— Я хотел бы войти в дом, — сказал Сквилер.

— Попытайтесь, — предложил мэр.

— Что вы имеете в виду?

— Не вижу, почему бы вам не попробовать. На моей памяти никто не входил в этот дом. Никто не платил налоги за владение им так долго, что я предполагаю, дом давно уже принадлежит штату. Его можно было бы выставить на продажу, только вот никто не купит.

Сквилер небрежно потянул дверь. Мэр наблюдал за ним, и улыбка играла на его губах. Потом Сквилер навалился плечом на дверь. Она лишь едва дрогнула.

— Я же говорил вам. Она или заперта, или заколочена. Точно так же, как остальные окна и двери. Можно выбить косяк, но вы ведь не станете делать этого.

— Могу и выбить, — возразил Сквилер.

— Попробуйте, — сказал мэр.

Сквилер подобрал упавшую ветвь дуба впечатляющих размеров.

— Нет, — неожиданно вмешался Конрад.

Но Сквилер уже приступил к делу. Он не стал тратить времени на дверь и ударил в ближайшее окно. Промахнувшись по раме, он попал по стеклу и разбил его. Дубовая ветвь уперлась в ставни внутри дома.

— Не делайте этого, — снова сказал Конрад намного серьезнее.

Лицо у него было расстроенным.

Сквилер уронил ветвь на землю.

— Ничего не чувствуете? — спросил Конрад.

Порыв холодного воздуха ударил из разбитого окна.

Запахло пылью и стариной.

— Лучше нам оставить все как есть, — заметил мэр.

Сквилер отступил.

— Больше тут нечего делать, — продолжал мэр неубедительно.

Конрад стоял словно в трансе. Потом он шагнул вперед и стал вглядываться сквозь ставни разбитого окна. Он прислушивался. Глаза его были полузакрыты. Он пытался понять, что скрыто в доме.

Я видел, как дрожит его рука.

— Великие ветры! — прошептал он. — Мальстрим ветров!

— Джеймс! — резко позвал я.

Он отодвинулся от окна. Выражение лица его было странным, губы чуть разошлись, словно в экстазе. Глаза сверкали.

— Я что-то слышал, — сказал он.

— Вы не могли слышать ничего, кроме шороха крысы, — ответил мэр. — Они часто селятся в таких местах…

— Великие ветры, — снова повторил Конрад, покачав головой.

— Пойдем, — предложил Сквилер, словно забыв о том, зачем мы сюда пришли.

Никто из нас не стал задерживаться. Дом производил на нас такое впечатление, что все поиски были забыты. Но Конрад не забыл о доме. Когда мы вернулись назад, завезли Сквилера в его студию, Конрад сказал мне:

— Кирован… Когда-нибудь я вернусь в тот дом.

Я не возражал, но и одобрения не выказывал, просто на несколько дней выбросил все это из головы. А Конрад больше не говорил со мной ни о Джастине Геоффрее, ни о его странной жизни поэта.

2

Прошла неделя, прежде чем я снова увидел Конрада. К тому времени я забыл о доме среди дубов, так же как о Джастине Геоффрее. Но вид искаженного, изможденного лица Конрада и выражение его глаз заставили быстро вспомнить и о Геоффрее, и о доме, потому что я интуитивно понял, что Конрад возвращался туда.

— Да, — согласился он, когда я высказал свое предположение. — Я хотел повторить опыт Геоффрея… провести ночь возле дома в кругу Деревьев. Я так и сделал. И с тех пор… мне снятся сны! Ни одной спокойной ночи. Я мало сплю. И я собираюсь еще раз посетить дом.

— Если исследование жизни Джастина Геоффрея привело вас к этому, Джеймс… Забудьте об этом.

Он наградил меня взглядом, исполненным жалости, так что мне стало ясно: он считал, что я ничего не понимаю.

— Слишком поздно, — резко сказал он. — Я пришел попросить вас присмотреть за моими делами… если со мной что-нибудь случится.

— Не говорите так, — воскликнул я.

— Кирован, не надо читать мне лекцию, — сказал он. — В общем-то, мои дела в порядке.

— Вы заходили к доктору? — спросил я.

Мой друг покачал головой:

— Доктор тут ничего не сделает, поверьте мне. Так вы присмотрите за моими делами?

— О, конечно… Но надеюсь, мне этого делать не придется.

Он вынул конверт из внутреннего кармана пальто:

— Я принес это вам, Кирован. Прочитайте, когда будет время.

Я взял конверт.

— Вы хотите, чтобы я потом это вернул?

— Нет. Оставьте у себя. Сожгите, когда прочтете. Или сделайте с записками что захотите. Это неважно.

Так же неожиданно, как и появился, он покинул мои апартаменты. Он явно изменился и был глубоко обеспокоен. Казалось, он не был больше тем Джеймсом Конрадом, которого я знал так много лет. С дурными предчувствиями смотрел я ему вслед, но знал, что его не остановить. Этот необычный заброшенный дом удивительным образом изменил его личность. Если действительно дело тут было в доме. Глубокая депрессия в сочетании с черным отчаянием овладела им.

Я разорвал конверт. Внутри оказалась рукопись, судя по всему, написанная в страшной спешке.


Я хочу, чтобы вы, Кирован, узнали о событиях последней недели. Я уверен в том, что должен рассказать старому другу, столько лет знакомому со мной, что я не потратил зря времени, вернувшись к дому среди дубов. (Приходило ли вам в голову, что дубы и друиды часто упоминаются вместе в народных сказаниях?) Я вернулся с молотом, кувалдой и всем необходимым инструментом, для того чтобы выломать дверь или ставни на окне и войти в дом. Я хотел увидеть, что там внутри… Я понял это, когда в первый раз почувствовал холодный воздух, которым потянуло из дома. День-то был теплым, вы же помните… Воздух внутри закрытого дома мог и в самом деле быть холодным, но не могло же от него веять арктическим холодом!

Не стоит пересказывать все детали моих тщетных попыток вломиться в дом. Скажу только, что здание словно сражалось со мной каждым гвоздем и лучинкой! Но я преуспел. Я открыл окно. Как раз то, которое не смог открыть Сквилер. (Он ведь что-то знал, что-то чувствовал… раз отступил так легко.)

Интерьер дома совершенно не соответствовал его атмосфере. Дом был обставлен, и я решил, что эта мебель по крайней мере начала девятнадцатого века. А скорее всего, восемнадцатого. Во всем остальном внутри дома не было ничего примечательного… никаких украшений. Но воздух оказался холодным, очень холодным. Я был готов к этому. Вступив в дом, я словно попал на другую широту. Пыль, конечно, паутина по углам и на потолке.

Но даже если оставить в стороне холод и некую таинственность, там было еще кое-что — скелет, сидящий в кресле в комнате, которая, очевидно, использовалась как кабинет, потому что на полках стояло множество книг. Одежды мертвеца истлели, но по их остаткам можно было определить, что скелет принадлежал мужчине. Не могу сказать, как он умер, но, видимо, перед смертью хорошенько запер дом, забаррикадировался в нем. Я считаю, что он сам покончил с жизнью и все приготовил прежде, чем смерть забрала его.

Но это неважно. Присутствие скелета не удивило меня… не так, как атмосфера дома. Я имею в виду сверхъестественный холод. Дом внутри был таким же таинственным, как снаружи. Один раз мне даже почудилось, что я попал в другой мир, другое измерение, отделенное от нашего времени и пространства, однако находящееся совсем рядом. Как двусмысленно, должно быть, это звучит для вас!

Должен сказать, что сначала меня ничто не волновало, кроме холода и чувства отчуждения. Но когда спустилась ночь, это чувство усилилось. Я стал готовиться ко сну. Я принес с собой ручной электрический фонарь, спальный мешок — все, что нужно. Даже захватил поесть и выпить. Я не чувствовал усталости, поэтому первое, что сделал, — осмотрел весь дом. Как привычно было подниматься и спускаться по лестницам… словно вы в каком-то старинном доме где-нибудь в Новой Англии. Однако… однако было одно незначительное отличие… Оно скрывалось не в мебели, не в архитектуре. Нельзя было выявить его и прикоснуться к нему.

И у меня возникло ощущение, что это отличие становится все сильней…

Я чувствовал, как оно усилилось, когда я остановился взглянуть на книги на полках в кабинете. Старые книги. Некоторые на датском… И имя, от руки написанное на титульном листе (ван Гугстратен), говорило о том, что хозяином их был датчанин. Некоторые книги были на латыни… и на английском. Все книги были старыми, некоторые датированы четырнадцатым веком. Книги по алхимии, металлургии, волшебству… Книги по оккультизму, различным религиям, сверхъестественным явлениям, колдовству… Книги о странных случаях, об иных мирах… Книги с названиями: „Некрономикон“, „De Virmis Mysteriis“, „Liber Ivonie“, „Королевство теней“, „Миры внутри миров“, „Непостижимые культы“, „De Lapide Philosophico, „Monas Hieroglyphica“, „Кто обитает в потустороннем мире?“… и другие в том же роде. Но мое внимание отвлекло от них сильное неприятное ощущение, чувство, что за мной наблюдают, словно в доме я не один.

Я стоял и прислушивался. Ничего не было слышно, только ветер дул снаружи… Я сначала считал, что это звук ветра. Но, конечно, это был тот же самый звук, что мы слышали, когда все вместе побывали возле дома. Я понял это, выглянув наружу. Я взглянул на дубы, хорошо различимые в ярком свете полной луны, и обнаружил, что ни одна веточка на них не шевельнулась. Снаружи воздух был совершенно неподвижен. Итак, этот звук рождался где-то в доме. Вы можете понять, каково это: стоять в совершенно безлюдном месте и прислушиваться к тишине. Такое случалось со мной и раньше, как и с другими людьми. В доме то и дело раздавались различные звуки, и, бесспорно, это был шорох ветра или ветров, похожих на первые порывы далекой бури, постепенно приближающейся и рокочущей все громче и громче. А других звуков не было… ни треска и поскрипывания досок, столь часто раздающихся в домах при смене температуры… ни попискивания мыши или щелканья сверчка… Ничего.

Я вернулся к книгам, освещая себе дорогу электрическим фонарем. И тут, проходя мимо сидящего у камина скелета, я увидел, что покойный перед смертью сжег что-то… видимо, бумаги… но кусочки их лежали на краю очага, так и не превратившись в пепел. Заинтересовавшись, я подобрал их и просмотрел. Это были фрагменты рукописи на датском, и я с сожалением подумал о том, что знаю этот язык более чем скромно. Вопреки определенно архаическому письму, я сумел разобрать несколько строк, которые звучали более чем многозначительно. И конечно же, большую их часть я не смог разобрать.

„…Что я сделал……Вначале была песнь…

…в этот час ветры возвестили о приходе……дом — дверь в то место……Он, Который Придет……брешь в стене… злосчастный мир……железные засовы и произнес формулу…“


Я решил, что человек, который тут умер, кем бы он ни был, если судить по фрагментам рукописи или тем остаткам одежды, что до сих пор можно идентифицировать (вероятно, хозяин дома), боялся смерти (или намеревался совершить самоубийство) и сжег свою рукопись. Внимательно изучил я камин. Без сомнения, там сожгли еще много бумаг, но ничего не осталось, кроме того кусочка. У меня не было оборудования, чтобы узнать что-то большее, а не просто удовлетворить любопытство. Значит, хозяин дома умер, предварительно приготовившись к смерти. Я могу только предполагать, что он по природе своей был затворником, так что никто не побеспокоился навестить его. А когда кто-то и решил зайти в дом, очевидно, запертые и забаррикадированные окна и двери не дали ему проникнуть внутрь. Более того, если скелет так стар, как я считаю, в те времена в этих краях соседи жили далеко друг от друга.

Закончив изучать обрывок рукописи, я обнаружил, что шорох ветра стал много громче и сильнее… мне показалось, что у меня слуховая галлюцинация, ведь в воздухе не чувствовалось никакого движения, кроме легкого сквозняка от взломанного мною окна. Иллюзия или нет — я безошибочно слышал звук ревущего ветра… Казалось, он несется над бескрайними равнинами, где нет ни кустов, ни деревьев… Грохот и завывания ветра на бескрайних равнинах, рев ветра, несущегося над огромными пустошами… И одновременно в доме становилось все холоднее. Снова у меня возникло ощущение, что за мной наблюдают, словно сами стены дома затаились, ожидая, что же я сделаю дальше.

Неудивительно, что тревога моя стала перерастать в страх. Я поймал себя на том, что посматриваю через плечо. Время от времени я подходил к окнам и сквозь щели смотрел наружу. Не мог я в этот миг не вспомнить несколько строк из Джастина Геоффрея:

Твари Старых Времен затаились.

Никуда они не ушли.

И Врата до сих пор открыты,

Чтобы тени ада вошли…

Я попытался собраться с мыслями. Сел и сосредоточился, отогнав окружившие меня безымянные страхи. Но успокоиться я не смог. Что-то заставляло меня двигаться. То и дело я подходил к окнам. К тому времени ветер уже ревел, хотя я не чувствовал ничего, кроме холода. Вокруг меня происходили легкие изменения. Весь дом, его стены, комната, скелет на стуле, полки книг — были прочными… но теперь, когда я выглядывал наружу, я видел, как поднимается туман, тускнеет свет луны и звезд. Скоро они, заморгав, потухли, и дом вместе со мной погрузился под вуаль полной тьмы.

Но на этом все не кончилось. Постепенно стало светлеть. Однако ни луны, ни звезд в небе не появилось. Скорее всего, у меня случилось что-то вроде галлюцинации. Не могу сказать, что запомнил пейзаж, появившийся снаружи. Я достаточно хорошо знал Старый Датчтаун и окрестности, чтобы понять, что странный пейзаж, увиденный мной в тусклом радужном мерцании, неестествен для Новой Англии. В самом деле, в Новой Англии нет ничего похожего. Как однажды написал Геоффрей:

В пустыни ступить, где сокрыты

Тайны иных земель,

И где, пугая, стоят, забыты,

Башни Минувших Дней.

Я увидел огромные башни. Я разглядел высокие сверкающие шпили, меняющиеся и исчезающие прямо у меня на глазах. Словно какой-то вихрь времени пронес меня сквозь эпохи. Башни вздымались и исчезали в облаках взбаламученного песка… А потом началось самое ужасное. Как могу я изложить это более образно, чем написал Джастин Геоффрей много лет назад, испуганный тем, что, без сомнения, часто приходило к нему в снах и дало ему нечто вроде другой жизни во сне? Ребенком десяти лет он провел ночь возле дома, внутри круга дубов…

И для ребенка все эти видения стали частью реального мира, частью его натуры. Став старше, он понял: являющееся к нему во снах не часть реального мира. Это открытие глубоко взволновало его, так как видения преследовали его все эти годы. Что заставило его отправиться в ужасное путешествие в Венгрию в поисках Черного Камня… если не узы, сковавшие его с десятилетнего возраста? Почему еще он писал свои стихи? И разве не пейзажи из снов породили эти странные строки:

Лежат ли, вуалью сокрыты, пучины

Пространства и Времени?

И что за блестящих скривившихся тварей я видел мельком?

Дрожу перед Ликом огромным неясного племени,

Рожденным в безумии Ночи однажды тайком.

Это он написал после своих видений. Он видел иной мир, иное измерение. Дом среди дубов — ключ. Сам дом — дверь в другое время и пространство, и, сделано ли это с помощью алхимии или колдовства, теперь никто уже не скажет. Джастин Геоффрей прикоснулся к Иному еще ребенком и принял видения, пока понимание окружающего мира и знания не подсказали ему, что мир его снов — совершенно чужой и враждебный.

И он всю жизнь стоял как бы в двери, ведущей в мир иной, соединенный с его собственным миром, и через которую в мир людей могли войти ужасные существа. Были ли видения иного мира столь невероятными, что свели его с ума? На самом деле удивительно то, что он так долго продержался и смог отразить свои видения в стихах, чьи вызывающие беспокойство строки — всего лишь отражение его мук, которые и привели его к смерти.

Поэтому, Кирован, я и расскажу о том, что видел. В том сверхъестественном мире за окнами проклятого дома, окруженного дубами, я видел „блестящих скривившихся тварей“ — огромные неясные тени, смутно различимые сквозь песчаную поземку. Я слышал их пронзительные крики и вопли, заглушающие вой ветра. И что ужаснее всего, я видел этот колоссальный Лик и его глаза — глаза живого огня. Их взгляд на мгновение замер на мне, пока я смотрел сквозь прутья окна. Я видел его совершенно четко и понял: именно его видел Геоффрей. Как только настало утро, я бежал из дома.

С тех пор каждый раз во сне я вижу это огромное лицо. Взгляд его глаз обжигает меня. Я знаю, что паду его жертвой точно так же, как Джастин Геоффрей. Но я-то не вырос с этим знанием, как он. Я понимаю, какая ужасная катастрофа случится, если тот, чужой, мир соприкоснется с нашим, и знаю, что не смогу долго сопротивляться ужасным снам, приходящим ко мне по ночам…


Так вот резко обрывалась эта рукопись. Кроме того, прослеживалась болезненная перемена в почерке писавшего, если сравнить начало и конец рукописи.

3

К этому мало что можно добавить. Я потратил много усилий, чтобы обнаружить Джеймса Конрада, но его не было ни в одном из мест, которые ранее он часто посещал.

Через два дня я снова услышал о нем. В газетах напечатали о его самоубийстве. Перед тем как покончить с собой, он снова побывал в Старом Датчтауне и, подпалив дом среди дубов, сжег его дотла.

После того как мы похоронили Конрада, я побывал в тех местах. Ничего там не осталось. На месте дома — странное пепелище. Даже дубы почернели и обгорели. Но, встав на периметр фундамента, я почувствовал сильный, ничуть не изменившийся неземной холод, навсегда оставшийся на том месте, где раньше стоял проклятый дом.


Американская готика

Обитатели чёрного побережья

Американская готика

Я расскажу свою ужасную историю до того, как взойдет солнце и предсмертные крики разорвут безмолвие этого острова. Итак, нас было двое — моя невеста Глория и я. У Глории был самолет. Ей нравилось летать… Если бы не ее дурацкое увлечение, нам бы не пришлось пережить весь этот ужас.

В тот злополучный день я отговаривал ее от полета. Видит Бог, отговаривал! Но она ни в какую не соглашалась, и мы вылетели из Манилы в Гуам. Почему именно туда, спросите вы? Причуда взбалмошной девицы, которой не сидится на месте, которой скучно без приключений, которая жизни своей не мыслит без авантюр…

О том, как мы очутились на Черном побережье, в общем-то нечего и рассказывать. Наш самолет попал в туман — редчайшее явление для тех мест, — мы решили лететь над ним и сбились с курса в густых облаках. Мы долго плутали вслепую, и наконец, словно вняв нашим мольбам, Господь проделал дыру в пелене тумана. Мы увидели какой-то островок и посадили самолет на воду рядом с ним.

Самолет стал тонуть, а мы поплыли к берегу. Что-то сразу насторожило нас, когда мы вылезли на сушу, уж чересчур неприветливой была эта земля. Широкий пляж упирался в подножие скал, что поднимались ввысь на сотни футов. Когда мы покидали тонущий самолет, я краем глаза взглянул на остров, и мне показалось, что над первым рядом скал вздымается второй, а за ним — третий. Они словно вырастали друг из друга, образуя гигантские ступени, уходящие в небо. Оказавшись на берегу, мы могли видеть лишь полоску пляжа, окаймленную черной базальтовой стеной, и больше ничего.

— Ну и что теперь делать? — спросила Глория. Похоже, она еще не успела испугаться. — Где мы?

— Никаких опознавательных знаков, — ответил я. — В Тихом океане полно неоткрытых островов. Не исключено, что мы на одном из них. Остается надеяться лишь на то, что здесь не живут каннибалы.

Лучше бы я не вспоминал о каннибалах, но Глория пропустила мои слова мимо ушей. Во всяком случае, тогда мне так показалось.

— Я не боюсь дикарей, — заявила она. — Да и вряд ли здесь вообще кто-нибудь живет.

Забавно, я уже не раз замечал, что мнение женщины, как правило, отражает ее желание. Однако в данном случае желание было ни при чем. Теперь я безоговорочно доверяю женской интуиции. Женский ум намного тоньше и восприимчивее к влиянию извне… Впрочем, мне некогда философствовать.

— Давай пройдемся вдоль берега. Вдруг нам удастся найти не слишком крутую скалу, по которой можно вскарабкаться наверх и посмотреть, что делается на другой стороне острова.

— Но ведь тут везде только голые скалы…

Я пристально посмотрел на Глорию:

— Откуда ты знаешь?

Она смущенно пожала плечами:

— Мне так показалось.

— Значит, нам не повезло, придется питаться одними водорослями и крабами… Что с тобой, Глория? — закричал я, увидев, что Глория стала белой, как мел. Я обнял ее и крепко прижал к себе. — Что с тобой?

— Не знаю. — Она смотрела на меня так, словно не узнавала. Как будто она только что очнулась от кошмарного сна.

— Ты что-то увидела.

— Нет. — Казалось, она хотела вырваться из моих объятий. — Ты что-то такое сказал… Нет… Не то… Я не знаю… Бывают же у людей фантазии. Должно быть, у меня они кошмарные.

Господи, помоги мне! Я не нашел ничего лучшего, как рассмеяться и сказать:

— Вы, девушки, иногда ведете себя так странно… Знаешь что, давай-ка пройдемся вдоль берега, во-он туда…

— Нет! — заупрямилась Глория.

— Тогда — туда…

— Нет! Нет!

— Глория, да что же с тобой такое? — Я потерял терпение: — Ведь мы не можем весь день простоять на одном месте. Мы должны найти дорогу на другую сторону острова. Не капризничай, это так на тебя не похоже.

— Не ругайся, — спокойно проговорила она. — Мне почудилось, что кто-то залез мне в голову и нашептывает что-то… Ты веришь в телепатию?

Слова Глории очень удивили меня. Раньше она никогда так не говорила.

— Ты думаешь, что кто-то пытается передать тебе какую-то мысль?

— Нет, это не мысль, — отрешенно пробормотала она. — Во всяком случае, насколько я знаю, мысли такими не бывают. — И, словно выйдя из транса, она добавила: — Ты иди. Поищи дорогу, а я подожду здесь.

— Нет, Глория, так не годится. Либо мы пойдем вместе, либо я подожду, пока ты сможешь идти со мной.

— Вряд ли в ближайшее время я смогу куда-нибудь пойти, — в отчаянии проговорила она. — Да и тебе не стоит далеко уходить. Ты когда-нибудь видел такие черные утесы?.. Черное побережье?.. Помнишь стихотворение Тевиса Смита «Черное побережье смерти»?

При этих словах меня охватило непонятное беспокойство, и я передернул плечами, пытаясь отогнать его.

— Глория, нельзя же верить всему, что придумывают писатели… Я поищу дорогу наверх и попробую раздобыть что-нибудь съестное, ладно?

Глория вздрогнула:

— Даже не вспоминай о крабах. Я ненавидела их всю жизнь, но насколько сильно, поняла, лишь когда ты о них заговорил. Они едят мертвечину… Знаешь, я уверена, что дьявол похож на гигантского краба.

— Конечно, а на кого же еще ему быть похожим, — сказал я, изо всех сил стараясь улыбаться. — Сиди здесь. Я быстро.

— Поцелуй меня на прощание, — прошептала Глория с грустью, от которой у меня защемило сердце. Я нежно притянул ее к себе, и ее стройное, готовое к любви тело доверчиво прильнуло ко мне. Когда я поцеловал ее, она закрыла глаза — что-то странное, незнакомое появилось в ее лице.

— Не уходи далеко. Я должна все время видеть тебя, — попросила Глория, когда я выпустил ее из объятий.

Берег был усеян валунами, и Глория присела на один из них.

Борясь с недобрыми предчувствиями, я отвернулся и пошел по пляжу вдоль огромной черной стены, которая поднималась надо мной, исчезая в синем небе, словно манхэттенский небоскреб. Вскоре я добрался до больших камней. Перед тем как пройти между ними, я оглянулся — отважная хрупкая Глория послушно сидела там, где я ее оставил. На глаза мои навернулись слезы… Тогда я видел ее в последний раз.

Я зашел за камни — и Глория скрылась из виду. До сих пор не могу понять, почему я не выполнил ее последнюю просьбу. Ведь с первых минут мне было неуютно на этом острове, предчувствие опасности не покидало меня…

Я шел, вглядываясь в возвышавшиеся надо мной черные стены, пока не стало казаться, что они меня гипнотизируют. Тот, кому не доводилось видеть эти утесы, ни за что не сможет представить себе, как они выглядят, а я не смогу передать словами, насколько мощной была аура враждебности, что окружала их. Скажу лишь, что скалы эти поднимались так высоко, что мне чудилось, будто их вершины вонзаются в небо…

Я казался себе муравьем, ползающим у основания Вавилонской башни… Впрочем, ландшафт Черного побережья тут ни при чем. Эти ощущения возникали где-то на подсознательном уровне.

Однако я понял это гораздо позже. А тогда я расхаживал по острову, завороженный однообразием нависших надо мной скал. Время от времени я пытался стряхнуть с себя наваждение, моргал и смотрел на воду, но, казалось, что даже море накрыли тени огромных базальтовых стен. Чем дальше я шел, тем более угрожающим становился пейзаж. Разум подсказывал мне, что скалы не могут рухнуть, но инстинкт нашептывал, что они вот-вот обрушатся и похоронят меня.

Внезапно я наткнулся на выброшенную на берег доску. Я закричал от радости. Лучшего доказательства, что человечество существует и что где-то там, далеко, есть мир, непохожий на эти мрачные, заполнившие собой всю Вселенную утесы, и быть не могло. К доске был прибит длинный кусок железа, я отодрал его — если понадобится, эту железяку можно использовать как дубинку. Она была немного тяжеловатой для обычного человека, но под мерки «обычного» я никак не подходил.

Я сообразил, что отошел уже достаточно далеко, и поспешил назад, к Глории. Возвращаясь, я обнаружил на песке новые следы и подумал, что если бы какой-нибудь крабо-паук размером с лошадь решил прогуляться по пляжу, то оставил бы именно такие. Потом я увидел валун, на котором сидела Глория. Он был пуст.

Я не слышал ни крика, ни плача. Царство черных скал безмолвствовало. Я остановился возле камня, на котором оставил Глорию, и стал осматривать песок вокруг него. Неподалеку лежало что-то маленькое и белое. Я упал на колени. Это была женская рука, оторванная у запястья. На безымянном пальце я увидел кольцо, которое сам надел на эту руку. Небо почернело у меня над головой.

Не знаю, сколько я простоял так. Время для меня остановилось. Минуты превратились в Вечность. Что значат дни, часы, годы для разорвавшегося сердца, каждое мгновение боли для которого длится Бесконечность? Когда я поднялся и повернулся к прибою, прижимая к груди маленькую руку Глории, солнце и луна уже покинули небосвод, и только холодные белые звезды насмешливо взирали на меня свысока.

Вновь и вновь я припадал губами к жалкому кусочку холодной плоти. Но в конце концов я заставил себя расстаться с ним, положил руку Глории в набегающие волны прибоя, и они унесли ее в океан — туда, где ее чистая душа, должно быть, обретет вечный покой. Печальные древние волны, которым известны все людские горести, плакали, а я плакать не мог…

Пошатываясь, как пьяный, я ходил взад-вперед вдоль бесконечной черной стены. То бормотал что-то себе под нос, то кричал во весь голос, а скалы, нахмурившись, с пренебрежением взирали на копошащегося у их ног муравья.

Когда я проснулся, солнце уже встало. Я почувствовал, что рядом кто-то есть. Сел. Меня окружали ужасные создания. Представьте себе крабо-паука больше автомобиля… Однако это были не настоящие крабо-пауки, и величина их тут совершенно ни при чем. Эти твари так же отличались от крабо-пауков, как цивилизованный европеец от дикаря. Эти чудовища были разумными.

Они сидели и наблюдали за мной. Я не двигался, не зная, чего от них ждать. Леденящий душу страх начал подкрадываться ко мне. Я не особенно боялся, что твари убьют меня, потому что подсознательно чувствовал: они меня все равно убьют, так или иначе. Но они не спускали с меня глаз, и кровь стыла в моих жилах. Вглядываясь в их жуткие глаза, я понял, что за ними скрывается могущественный разум, поднявшийся в иные сферы, в иное измерение.

Во взглядах чудовищ не было ни дружелюбия, ни враждебности, ни симпатии, ни понимания… Даже страха и ненависти в них не было. Ужасные существа! Ни один человек не мог бы смотреть так. Даже во взгляде врага, собравшегося убить вас, можно уловить понимание. Но эти дьяволы смотрели на меня так, как ученые разглядывают микроб на предметном стекле. Они не понимали…

Они не могли понять меня. Им никогда не удастся понять мои мысли, печали, радости, надежды, так же как и мне не удастся проникнуть в их чувства. Мы — разные биологические виды. Войны людей не могут сравниться в жестокости с непрекращающейся войной между живыми существами различных видов. Возможно, все живое и произошло от одного вида, но я в это не верю.

Разум и сила читались в холодных глазах чудовищ, уставившихся на меня, но это был неведомый мне разум. В своем развитии эти твари намного обогнали человечество, но двигались по другому руслу. Ничего более конкретного я сказать не могу. Их разум и способности так и остались для меня загадкой, и почти все их действия казались мне совершенно бессмысленными.

Пока эти мысли рождались в моей голове, я вдруг почувствовал, как нечеловеческий разум ужасной силы пытается пролезть в мой мозг, подчинить себе. Я вскочил, будто меня окатили холодной водой. Я испугался. Такой дикий, беспричинный страх, должно быть, испытывает дикий зверь, впервые встретившийся с человеком. Я знал, что эти твари стоят на более высокой ступени развития, чем я, и боялся даже погрозить им пальцем, хотя и ненавидел всей душой.

Как правило, человека не мучают угрызения совести, когда он давит насекомых. Это происходит потому, что в повседневной жизни ему приходится иметь дело лишь со своими братьями-людьми, а не с червями, на которых он наступает, и не с птицами, которых он ест. Лев не пожирает льва, однако с удовольствием съест быка или человека. По правде сказать, Природа поступает жестоко, натравливая один биологический вид на другой. Разумные крабы взирали на меня подобно тому, как Бог взирает на хищника или на исчадие ада. Но я преодолел сдерживавший меня страх. Самый большой краб, к которому я стоял лицом, смотрел на меня с угрюмым неодобрением, словно его раздражали мои безмолвные угрозы.

Должно быть, так ученый смотрит на червя, извивающегося под ножом для препарирования. В конце концов, ярость вскипела во мне, и языки ее огня спалили мой страх. В миг я очутился возле самого большого краба, одним ударом убил его и, отскочив от корчащегося на песке тела, убежал.

Но убежал я недалеко. Я решил отомстить за Глорию. Теперь я понял, почему она вздрогнула, стоило мне только произнести слово «краб», понял, почему она подумала, что обличие дьявола напоминает краба — тогда эти твари уже подкрадывались к нам, посылая нам страх, порожденный их ужасным разумом.

Я вернулся, подобрал найденную мной накануне дубинку. Но твари держались вместе, совсем как быки и коровы при приближении льва. Их клешни угрожающе поднимались, посланные ими злые мысли били меня, и я физически ощущал боль от их ударов. Я качнулся, не в силах бороться с мозговой атакой чудовищ. Я знал, что они пытаются запугать меня. И тут совсем неожиданно твари попятились к скалам.

История моя длинная, но я постараюсь быть кратким. Сейчас я веду яростную и беспощадную войну против расы, которая, я это знаю, по разуму и культуре выше меня. Вполне возможно, что они ученые-исследователи и Глория погибла в одном из их жестоких экспериментов.

Их жилища находятся высоко на скалах, правда, пока мне никак не удается их обнаружить. Чудовища спускаются на пляж тайной тропой. Они охотятся на меня, а я — на них.

Я выяснил, что между этими тварями и человеком есть нечто общее — существа с более мощным интеллектом отстают в физическом развитии. Я во многом уступаю им умственно, как гориллы какому-нибудь ученому-светиле, но я столь же смертоносен в битве с ними, сколь смертоносна горилла, напавшая на безоружного ученого.

Я быстрее, сильнее, и у меня тоньше слух и обоняние. Лучше координация движений. Словом, сложилась странная ситуация, в которой я играю роль дикого зверя, а они — цивилизованных существ. Я не прошу пощады, но и не пощажу никого из них. Я бы никогда не побеспокоил их — во всяком случае, не больше, чем орел беспокоит людей, — если б они не убили мою женщину. То ли чтоб утолить голод, то ли ради какого-то никому не нужного научного эксперимента они забрали ее жизнь и разрушили мою.

И вот теперь я — мстительный дикий зверь. Так будет и впредь! Волк может вырезать стадо овец, лев-людоед — уничтожить целую деревню. Вот я и есть такой волк или лев для обитателей Черного побережья. Правда, питаюсь я моллюсками — никак не могу заставить себя попробовать краба. Днем и ночью я охочусь на своих врагов по всему берегу. Это нелегко, и долго я так не протяну. Они сражаются со мной оружием, против которого я бессилен. После их психологической атаки на меня нападает страшная слабость. Я высматриваю врагов, гуляющих по пляжу в одиночестве, нападаю и убиваю их, но потом мне приходится долго восстанавливать силы.

Сначала мне не составляло труда прорваться сквозь защитную оболочку мыслей одинокого краба и убить его, но твари быстро обнаружили мое слабое место, и теперь во время каждой схватки я вынужден проходить настоящий ад. Их мысли врываются в мой разум волнами раскаленного металла, обжигая мой мозг и мою душу.

Я долго лежу в засаде, а когда появляется одинокий краб, вскакиваю и быстро убиваю его. Как лев, который набрасывается на человека, прежде чем тот успевает прицелиться и выстрелить.

Однако порой и я допускаю промахи. Вот как вчера. Умирающий краб оторвал мне кисть левой руки. Я знаю, пройдет совсем немного времени, и одна из тварей убьет меня, обязательно убьет. Но я должен успеть отомстить. На черных ступенях, затерявшихся меж облаков, стоит город крабов. И я обязан уничтожить его. Я — умирающий человек, сполна испытавший на себе страшное оружие чудовищ. Покалеченную руку я туго перевязал, так что не истеку кровью. Пока я в здравом рассудке, моя правая рука не выпустит железную дубинку. На рассвете крабы держатся поближе к своему убежищу. В этот час их гораздо легче убить.

Ущербная луна почти опустилась в море. Через пару часов забрезжит рассвет, а сейчас — мне пора. Я обнаружил тайную тропу. Она уходит в небо… Я найду обиталище демонов, и когда взойдет солнце — начну убивать. Грядет страшная битва! Я буду убивать, убивать и убивать, а потом… умру сам.

Ну, хватит. Пора идти. Я стану машиной смерти. Я выложу трупами весь берег. Пусть я умру, но прежде перебью этих тварей.

Глория, близится рассвет… Мне не дано узнать, наблюдаешь ли ты за моей кровавой местью, но я хочу верить, что ты все это видишь. От этой мысли на душе моей становится легче… Эти чудовища и я — разные биологические виды. И лишь жестокая Природа повинна в том, что мы непримиримые враги.

Они отняли у меня невесту. Я лишу их жизни.


Американская готика

Живущие под усыпальницами

Американская готика

Я внезапно проснулся и сел в постели, испытывая сонное недоумение: кто мог колотить в дверь с такой яростью, что ее панели грозили разлететься? Послышался визгливый, пронизанный безумным страхом голос:

— Конрад! Конрад! — вопил неизвестный за дверью. — Бога ради, впустите меня! Я видел его, видел!

— Кажется, это Иов Кайлз, — сказал Конрад, поднимая свое длинное тело с дивана, на котором он спал, отдав в мое распоряжение свою кровать. — Не сломайте дверь! — крикнул он, нашаривая шлепанцы. — Я иду.

— Эй, поторопитесь! — бушевал невидимый гость. — Я только что заглянул в глаза самому дьяволу!

Конрад включил свет и открыл дверь. В дом, едва не падая, ввалился человек с ошалелыми глазами, в котором я узнал того, о ком сказал Конрад Иов Кайлз, хмурый, скаредный старик, живущий в небольшом имении по соседству с Конрадом. Обычно молчаливый и сдержанный, Иов сейчас совершенно не походил на себя. Его редкие волосы торчали дыбом, капли пота усеивали серую кожу, и он то и дело трясся, как человек в приступе жестокой лихорадки.

— Что случилось, Кайлз? — воскликнул, уставясь на него, Конрад. Можно подумать, что вас напугал призрак!

— Призрак?! — тонкий голос старика надломился, и он истерично рассмеялся. — Я видел демона из преисподней! Поверьте, я видел его — этой ночью, всего несколько минут назад! Он заглянул в мое окно и высмеял меня! Господи, как вспомню этот смех…

— Кто он? — нетерпеливо бросил Конрад.

— Мой братец, Иона! — завопил старина Кайлз.

Конрад вздрогнул. Иона, брат-близнец Иова, умер неделю назад, и мы с Конрадом видели, как его тело положили в гробницу на крутом склоне одного из холмов Дагот-Хиллс. Я вспомнил о существовавшей между скупым Иовом и транжирой Ионой ненависти. Иона влачил свои последние жалкие дни в бедности и одиночестве, в полуразвалившемся семейном особняке на нижнем склоне Дагот-Хиллс, сосредоточивая весь яд своей ожесточенной души на скряге-брате, проживающем в собственном доме в долине. Вражда была взаимной. Даже когда Иона очутился на смертном ложе, Иов ворчливо и крайне неохотно позволил убедить себя спуститься вниз, к брату. Случилось так, что он остался наедине с Ионой, когда тот умирал, и, по-видимому, сцена смерти была настолько ужасной, что Иов выбежал из комнаты с посеревшим лицом и дрожа всем телом, а из комнаты донесся ужасный гнусавый смех, оборвавшийся вдруг предсмертным хрипом.

Теперь старый Иов, трясясь, стоял перед нами и, обливаясь потом, лепетал имя брата.

— Я видел его! Вчера вечером я засиделся позже обычного и едва успел погасить свет, чтобы лечь в постель, как его лицо с дьявольской ухмылкой появилось в окне, обрамленное лунным светом. Он вернулся из ада, чтобы утащить меня туда, как поклялся перед смертью. Он — чудовище! И был им уже несколько лет! Я подозревал это, когда он возвратился из долгих странствий по Востоку. Он дьявол в образе человека. Вампир! Он задумал уничтожить меня вместе с душою и телом!

Пораженный словами старика, я сидел, не находя слов, то же было и с Конрадом. О чем говорить и думать при очевидном случае помешательства? Моей единственной мыслью была убежденность в безумии Кайлза. Он вдруг вцепился в халат на груди Конрада и свирепо встряхнул его в приступе мучительного страха.

— Остается одно! — воскликнул он с блеском отчаяния в глазах. — Я должен пойти к его гробнице и собственными глазами убедиться, что он лежит там, где мы его положили! И вы пойдете со мной, я не смею идти в темноте один! Он может подстеречь меня по дороге — за любой изгородью или деревом!

— Это сумасшествие, Кайлз, — увещевал Конрад. — Иона мертв, вам просто приснился кошмар…

— Кошмар! — пронзительно вскрикнул старик. — Мне хватило кошмаров, когда я стоял у смертного ложа этого злодея и слушал, как с его пенящихся губ льется черный поток нечестивых угроз — но сейчас это не было сном! Я был абсолютно бодр и ей-Богу — я видел, как мой демон-братец Иона злобно ухмыляется мне в окно!

Старик заломил руки, хныча от страха; присущие ему гордость и самообладание, казалось, бесследно исчезли под натиском откровенного, животного страха. Конрад взглянул на меня, но я промолчал. Дело казалось настолько нелепым, что единственным очевидным выходом было бы позвать полицию и отправить Иова в ближайший сумасшедший дом. Но в его первобытном страхе было нечто, от чего даже у меня по спине забегали мурашки.

— Я знаю! — опять возопил он, будто чувствуя наши сомнения. — Вы считаете меня безумцем, но я не безумнее вас. И я отправлюсь к гробнице даже если придется идти одному! Но если вы отпустите меня одного, моя кровь падет на ваши головы! Так вы идете или нет?

— Погодите! — Конрад начал торопливо одеваться. — Мы идем с вами. Пожалуй, единственное, что рассеет вашу галлюцинацию — это вид вашего брата в гробу.

— Вот именно! — с ужасным смехом подтвердил Иов. — В его гробу, у которого нет крышки! Почему он приготовил для себя перед смертью этот открытый гроб и наказал, чтобы в нем не было крышки?

— Он всегда был чудаком, — возразил Конрад.

— Скорее, дьяволом, — прорычал старина Иов. — Мы ненавидели друг друга с молодых лет. Когда он растранжирил свое наследство и приполз без гроша, обратно, ему не понравилось, что я не согласен поделиться моим нажитым тяжким трудом богатством. Черный пес! Дьявол из бездны чистилища!

— Что ж, скоро мы увидим его, покоящимся в своей гробнице, — промолвил Конрад. — Ты готов, О’Доннел?

— Готов, — отозвался я, застегивая пояс с моим «45-м» в кобуре.

Конрад рассмеялся.

— Никак не расстанешься со своими техасскими привычками? — пошутил он. — Надеешься подстрелить призрака?

— Все может быть, — ответил я. — Не люблю ходить по ночам без пушки.

— Оружие бесполезно против вампиров, — нетерпеливо поеживаясь, заметил Иов. — С ними можно покончить, только вогнав в черное сердце злодея кол!

— Боже милостивый, Иов! — коротко рассмеялся Конрад. — Неужели вы говорите серьезно?

— Почему бы и нет? — Глаза старика вспыхнули безумием. — Вампиры существовали в былые времена и сохранились до сих пор в Восточной Европе и на Востоке. Я слышал, как он похвалялся своими знаниями о тайных сектах и черной магии. Я подозревал об этом… позже, на смертном ложе, он поведал мне свою ужасную тайну — поклялся, что вернется из могилы и утащит меня с собою в ад!

Мы вышли из дома и пересекли лужайку. Эта часть долины была заселена скудно, хотя в нескольких милях на юго-восток сияли огни города. С западной стороны к владению Конрада примыкало поместье Иова, где высился среди деревьев темный молчаливый дом. В миле к северу протекала река, а на юге виднелись угрюмые черные очертания низких холмов с голыми макушками и пологими, покрытыми кустарником склонами. Их называли Дагот-Хиллс — странное имя, не связанное с известными индейскими наречиями, но примененное впервые краснокожими для обозначения этой гряды холмов. Они были практически необитаемы. На наружных склонах, ближе к реке, находились фермы, но внутренние долины обладали слишком неглубокой плодородной почвой, а сами холмы чересчур каменисты для обработки. В полумиле от поместья Конрада стоял большой особняк, почти три столетия служивший пристанищем семейству Кайлз — по крайней мере, на это указывал каменный фундамент, ну а сам дом был надстроен позже. Наверное, старина Иов содрогнулся сейчас при виде этого напоминающего хищную птицу особняка на фоне черных пологих холмов.

Ночь встретила нас бешеными порывами ветра. Несущиеся облака то и дело скрывали луну, ветер завывал среди деревьев, пробуждая странные ночные звуки и нелепо искажая наши голоса. Целью нашего безумного похода была гробница на верхней части склона, выступающего из остальной гряды холма; особняк же Кайлза располагался как бы на высокой площадке возле этой гряды. Казалось, обитатель склепа наблюдал из него за домом предков и за долиной, которой они когда-то владели: от холмов — до реки. Теперь старому имению принадлежала лишь полоса земли, бегущая вверх по склонам холмов, на одном конце которой находился дом, а на другом — гробница.

Как я уже упоминал, холм, где была выстроена гробница, отличался от прочих и по дороге к ней мы прошли вблизи голого наружного выступа, обрывающегося поросшим мелким кустарником каменистым откосом. Как раз у этого места Конрад спросил:

— Что заставило Иону построить свою гробницу на отшибе от семейного склепа?

— Он не строил ее, — огрызнулся Иов. — Она была построена давным-давно нашим предком, старым капитаном Джейкобсом Кайлзом, благодаря которому этот выступ до сих пор называют Пиратским холмом, ибо Джейкобс был пиратом и контрабандистом. Странная прихоть побудила его выстроить здесь, наверху, свою гробницу, и он провел на этом месте многие годы своей жизни в одиночестве, особенно по ночам. Но он так и не занял ее, поскольку пропал без вести в морском бою. Обычно он следил за врагом или таможенниками с этой самой скалы перед нами — люди по-прежнему называют ее Мысом контрабандиста.

— Гробница была сильно разрушена, когда Иона зажил в старом доме, — продолжал старик, — и он отремонтировал ее для упокоения своих костей. Впрочем, он знал, что никогда не уснет в освященной земле! Перед смертью он отдал подробные распоряжения: гробницу восстановили и поместили в нее гроб без крышки в ожидании его тела…

Я невольно вздрогнул. Темень, бешено несущиеся через испещренный проказой лик луны облака, пронзительный вой ветра, нависающие над нами темные зловещие холмы и безумные слова нашего компаньона — все это действовало на мое воображение, населяя ночь силуэтами ужаса и кошмаров. Нервно поглядывая на заросшие кустарником черные склоны, отвратительные в мелькающем свете луны, я мечтал очутиться где-нибудь подальше от овеянного легендами Мыса контрабандиста, торчащего из зловещей гряды холмов наподобие корабельного бушприта.

— Я не привык шарахаться от каждой тени, как глупая девчонка, — болтал между тем старый Иов. — Но я увидел его злобное лицо в моем окне и подспудно всегда верил, что мертвецы расхаживают по ночам. Теперь же… но что это?

Он застыл на месте, охваченный леденящим ужасом. Мы невольно прислушались к визгу терзаемых порывами бури ветвей и громкому шороху высокой травы.

— Всего лишь ветер, — пробормотал Конрад. — Он искажает любой звук.

— Нет, нет! Послушайте! Это был…

Сквозь шум ветра до нас донесся призрачный, пронизанный мучительным страхом голос:

— Помогите! Помогите! Господь, сжалься надо мной…

— Это голос моего брата! — взвизгнул Иов. — Он взывает ко мне из преисподней!

— Откуда послышался голос? — шепнул вдруг Конрад пересохшими губами.

— Не знаю, — ответил я, покрываясь липкой гусиной кожей. — Я не расслышал. Он мог прозвучать сверху или снизу. К тому же, он показался мне приглушенным.

— Объятия могилы приглушают его голос! — вскрикнул Иов. — Тесный саван сдавливает ему глотку! Ей-богу, он воет на раскаленных решетках ада и хочет, чтобы я разделил с ним его судьбу. Вперед, к гробнице!

— По конечной тропе рода человеческого, — шутливо проворчал Конрад в ответ на причитания Иова, но это отнюдь не успокоило меня. Мы еле успевали за торопящейся тощей и нелепой фигурой старого Кайлза, едва не вприпрыжку поднимающейся по склону к массивному выступу, превращенному обманчивым лунным светом в тускло поблескивающий череп.

— Ты узнал этот голос? — спросил я у Конрада.

— Не совсем. Ты и сам заметил, что он прозвучал приглушенно. Если бы я принял его за голос Ионы, ты счел бы меня помешанным.

— Только не сейчас, — возразил я. — Вначале все это показалось мне безумием. Но дух ночи вошел в мою кровь, и теперь я готов поверить чему угодно.

Мы поднялись наверх и очутились перед массивной железной дверью гробницы. Позади нее высился крутой холм, поросший густым кустарником. Казалось, фантастические события этой ночи наделили мрачный мавзолей какой-то особой, грозной силой. Конрад обежал лучом электрического фонаря внушительный, старинного облика, фасад гробницы.

— Эту дверь не открывали, — заметил Конрад. — Замок кажется целым. Смотрите: пауки уже затянули густой паутиной порог, и ее нити невредимы. Трава у порога не примята, а значит, никто не входил в гробницу — и не выходил из нее.

— Что такое двери и паутина для вампира? — прогнусавил Иов. — Они проникают сквозь толстые стены как бесплотные призраки. Ей-богу, я не успокоюсь, пока не войду в гробницу и не сделаю того, что должен. У меня есть ключ — единственный на свете, подходящий к этому замку.

Он извлек ключ — огромный старинный предмет, и сунул его в замок.

Послышался стонущий скрежет старого механизма, и старина Иов отпрянул, будто ожидая, что из щели приоткрывшейся двери на него набросится клыкастая нежить.

Конрад и я заглянули внутрь, и, должен признаться, я вынужден был собраться с духом, одержимый вихрем предположений и догадок. Но внутри царила кромешная тьма. Конрад хотел было включить свой фонарь, но Иов остановил его. Похоже, к старику вернулось обычное самообладание.

— Дайте фонарь мне, — промолвил он с угрюмой решительностью в голосе. — Я войду один. Если он вернулся в гробницу и успел лечь в свой гроб, то я знаю, как с ним поступить. Подождите здесь, а если я крикну, или вы услышите шум борьбы, то спешите на помощь.

Конрад пытался возразить, но старый Кайлз едва не вышел из себя.

— Не спорьте! — возопил он. — Это моя работа, и я выполню ее один!

Старик чертыхнулся, когда Конрад направил луч света прямо ему в лицо, затем вырвал фонарь и, вытащив какой-то предмет из кармана своего пальто, вошел в гробницу и закрыл за собой тяжелую дверь.

— Очередное безумие, — недовольно пробурчал я. — Почему он так настаивал на нашем сопровождении, если хотел войти туда один? А ты заметил блеск в его глазах? Он окончательно рехнулся!

— Я в этом сомневаюсь, — возразил Конрад. — Мне этот блеск показался злобным торжеством. Что касается его «одиночества», это не совсем так, ведь мы всего в нескольких футах от него. У старика есть причина не испытывать желания, чтобы мы сопровождали его в гробницу. Кстати, что это он вытащил из кармана перед тем, как войти туда?

— Что-то похожее на заостренную палку, и еще молоток. К чему ему молоток, если нет крышки, которую необходимо поднять?

— Ну конечно же! — бросил вдруг Конрад. — Ну и глупец я был, что до сих пор не догадался! Неудивительно, что он хотел войти один. О’Доннел, он принял всерьез басни о вампирах! Помнишь его намеки насчет необходимых действий и прочего? Он намерен воткнуть этот кол своему брату в сердце! Быстрее! Не позволим ему изувечить…

Из гробницы прозвенел вопль, который будет преследовать меня до последнего вздоха. Его ужасный тембр заставил нас застыть как вкопанных, и не успели мы собраться с мыслями, как послышался бешеный топот ног, затем удар тела о дверь, и, наконец, из гробницы, будто летучая мышь из адских врат, вылетел Иов Кайлз. Он растянулся плашмя у наших ног, фонарь в его руке ударился о землю и погас. Позади зияла приоткрытая дверь, и в темноте за нею мне послышались странные царапающие и скользящие звуки. Но мое внимание было приковано к корчащемуся у наших ног в ужасных конвульсиях бедняге.

Мы наклонились над ним. Выскользнувшая из-за серого облака луна осветила его бледное лицо, и мы невольно вскрикнули при виде отпечатавшегося на нем ужаса. В расширенных глазах старика не осталось света разума. Его как будто загасили, как гасят в потемках свечу. Вялые губы Иова дрожали, брызгая пеной. Конрад потряс его за плечо:

— Кайлз! Бога ради, что с вами случилось?

В ответ прозвучал жалкий лепет, но вскоре мы с трудом разобрали в бессмысленном бормотании всхлипывающие слова: «Существо в гробу! Это существо в гробу!»

Конрад пытался засыпать его вопросами, но глаза старика закатились и остекленели, зубы обнажились в жуткой ухмылке, а тощее тело обмякло и безжизненно вытянулось.

— Мертв! — в ужасе пробормотал Конрад.

— Я не вижу на нем раны, — прошептал я, потрясенный до глубины души.

— Раны нет — и ни капли крови.

— Но тогда… — Я не посмел выразить ужасную мысль словами.

Мы со страхом посмотрели на узкую полосу непроницаемого мрака за приоткрытой дверью молчаливой гробницы. Резкий порыв ветра с шорохом промчался по траве.

Конрад поднялся и расправил плечи.

— Идем! — позвал он. — Бог знает, что там прячется, но мы должны распутать эту чертовщину. Старик переволновался, пал жертвой собственных опасений. У него было слабое сердце, и что угодно могло вызвать его смерть… Ты идешь со мной?

Разве может ужас перед ощутимым и понятным сравниться с невидимой и неведомой опасностью? Но я согласно кивнул, и Конрад поднял фонарь. Включив его, он довольно хмыкнул, и мы приблизились к гробнице, как приближаются к логову змея. Конрад широко распахнул дверь, а я держал наготове револьвер. Луч света быстро обежал сырые стены, пыльный пол и сводчатый потолок, затем остановился на покоящемся на каменном пьедестале посреди склепа гробе без крышки. Затаив дыхание, мы подошли к нему, не смея даже представить себе, что за сверхъестественный кошмар мог встретить наш взор. Конрад направил луч внутрь, и мы оба вскрикнули: гроб был пуст!

— Боже мой, — шепнул я. — Иов был прав! Но где же вампир?

— Душа Иова Кайлза не могла покинуть тело при виде пустого гроба, — отвечал Конрад. — Его последними словами были: «Существо в гробу». Значит, в гробу было нечто, погасившее своим обликом жизнь старика, как гасят пламя свечи.

— Но где же оно? — испуганно спросил я, ощущая, как по спине пробежал озноб. — Существо не могло выйти из гробницы незамеченным. Может, оно способно становиться по желанию невидимым? И притаилось в эту минуту где-то совсем рядом?

— Перестань молоть чепуху! — рявкнул Конрад, машинально озираясь по сторонам, затем добавил: — Ты не замечаешь слабый мерзкий запах у гроба?

— Да, но не могу определить его.

— Я тоже. Скорее всего, это запах сырой земли и рептилий. Он напоминает смрад подземных глубоких штолен, в которых мне довелось побывать. Кажется, в этом гробу лежало дьявольское порождение земных недр.

Он снова провел лучом по стенам, и вдруг сосредоточил его на дальней стене — каменном откосе холма, на котором была выстроена гробница.

— Посмотри!

В сплошной на вид стене проглядывало длинное узкое отверстие. Мы подошли и осмотрели его. Конрад осторожно нажал на часть стены у самого отверстия, и она бесшумно подалась, открывая нам немыслимо черный кромешный мрак. Мы оба невольно отступили и напряженно застыли на месте, будто ожидая нападения неведомой ночной твари. Вдруг Конрад усмехнулся, и это мигом остудило мое разгоряченное воображение.

— По крайней мере, хозяин гробницы пользуется вполне реальным входом и выходом, — заметил он. — Эта потайная дверь сделана весьма тщательно. Заметь, это всего лишь большая плита из камня на поворотном стержне, а бесшумность его действия показывает, что стержень и гнезда недавно смазывали маслом.

Он направил свой луч в черную бездну за дверью и осветил узкий туннель, параллельный дверному порогу и также представлявший собой сплошной камень. Стены и пол туннеля были гладкими и ровными, потолок сводчатым.

Конрад повернулся ко мне.

— О’Доннел, мне кажется, здесь действительно есть нечто темное и зловещее. Я будто ощущаю, как у нас под ногами бежит черная, таинственная река. Куда она ведет, я не знаю, но, полагаю, ее течением управляет Иона Кайлз. Думаю, старый Иов на самом деле видел своего брата за окном этой ночью.

— Но Иона Кайлз, так или иначе, мертв, Конрад.

— По-моему, нет. Похоже, он погрузил себя в каталептический транс, как это делают индийские факиры. Я видел несколько таких опытов и готов был поклясться, что эти люди мертвы. Вопреки ученым и скептикам, они способны «умирать» и «воскресать» по желанию. Иона Кайлз несколько лет прожил в Индии, и, по-видимому, ему удалось овладеть этим секретом.

— Открытый гроб, туннель, тянущийся от могилы, — все убеждает в том, что Иона был жив, когда его поместили сюда. Почему-то он захотел, чтобы его сочли мертвым. Возможно, то был каприз его больного разума, а может, причина имеет более зловещую подоплеку. В свете его появления перед братом и смерти Иова, я склоняюсь к последнему мнению, но мои подозрения сейчас слишком ужасны и фантастичны, чтобы выразить их словами. Впрочем, я собираюсь исследовать этот туннель, в котором мог затаиться Иона. Ты идешь со мной? Помни, независимо от того, одержим он манией убийства или нет, он опаснее любого сумасшедшего.

— Я иду с тобой, — проворчал я, хотя плоть моя холодела при мысли о том, что придется войти в этот окутанный мраком туннель. — Но что за крик мы слышали у Мыса контрабандиста? В нем звучала такая мучительная боль! И что за существо увидел Иов в гробу?

— Не знаю. Может быть, Иону в каком-то дьявольском наряде. Я согласен, что в этом деле еще слишком много загадок, даже если мы примем гипотезу, что Иона жив. Но давай осмотрим туннель. Помоги мне поднять Иова. Мы не можем оставить его лежать на полу. Мы положим его в гроб.

Мы подняли Иова Кайлза и поместили его в гроб брата, которого он ненавидел, и старик остался лежать в нем с остекленевшими глазами на застывшем сером лице. Я смотрел на него, и в моих ушах эхом звучали его слова: «Вперед, к гробнице!» Его тропа действительно привела его в могилу.

Конрад первым вошел в потайную дверь, оставленную нами открытой. Очутившись в черном туннеле, меня на миг обуяла паника, и я рад был, что тяжелая наружная дверь гробницы не снабжена пружинным замком и что у Конрада в кармане был единственный ключ, отпирающий этот массивный замок. Я опасался, что демонический Иона мог закрыть ту дверь, оставляя нас погребенными в склепе до Судного Дня.

Похоже, туннель бесконечно вел на восток, и мы осторожно двигались по нему, освещая путь лучом фонаря.

— Этот туннель не был вырублен Ионой Кайлзом, — прошептал Конрад. — От него так и веет седой стариной — погляди!

Справа от нас появился еще один дверной проем. Конрад навел на него луч, обнаруживая очередной, более узкий проход. По обеим его сторонам также виднелись ходы.

— Настоящий лабиринт, — пробормотал я. — Параллельные коридоры, соединенные туннелями поменьше. Кто мог подумать, что они существуют здесь, под Дагот-Хиллс?

— И как удалось открыть их Ионе Кайлзу? — недоумевал Конрад. — Смотри, справа еще проход — и еще, и еще один! Ты прав — это настоящий лабиринт туннелей. Кто же прорыл их? Наверное, какая-то неизвестная доисторическая раса. Но этим коридором кто-то наверняка пользовался. Видишь, как потревожена пыль на полу? Все проходы расположены по правую сторону, и ни одного — по левую. Коридор прослеживает наружную границу холма, где-то неподалеку должен быть выход. Взгляни сюда!

Минуя один из темных поперечных туннелей, Конрад осветил стену, и мы увидели на ней грубо нарисованную красным мелом стрелу, указывающую в меньший туннель.

— Он не может выходить наружу, — заметил я. — Скорее, погружается в самое чрево холма.

— В любом случае, давай осмотрим его, — предложил Конрад. — А обратный путь в этот туннель найти нетрудно.

Мы пошли по указанному стрелкой проходу, минуя еще несколько коридоров побольше, и у каждого находили стрелу, подтверждающую направление нашего движения. Узкий луч фонаря Конрада порой терялся во мраке, и, по мере погружения в сердце проклятого холма, меня охватывали смутные опасения и предчувствия. Внезапно туннель закончился узкой лестницей, ведущей вниз и исчезающей в темноте. Когда я взглянул на ее вырубленные в скале ступени, меня охватила невольная дрожь. Кто спускался по ним в давно забытые столетия? Вскоре мы заметили еще кое-что: возле лестницы находилась маленькая камера, ведущая далее в туннель. Когда Конрад осветил ее, с моих губ сорвался вопль. Комнатка была пуста, но изобиловала следами недавнего пребывания в ней хозяина. Войдя внутрь, мы оглядели ее содержимое, следя за игрой тонкого луча света. Нас поразило не то, что комнатка была оборудована под человеческое жилье, а царивший в ней беспорядок. На каменном полу лежала на боку сломанная походная койка, кругом были разбросаны разорванные на полосы одеяла, изодранные в клочья книги и журналы, помятые банки продуктовых консервов, среди которых лопнувшие и выплеснувшие свое содержимое. На полу лежала вдребезги разбитая лампа.

— Чье-то тайное убежище, — заметил Конрад. — Клянусь головой Ионы Кайлза. Но что за хаос! Посмотри на эти консервы, вскрытые ударами о каменный пол, а эти полосы из одеял — как будто кто-то порвал на части лист рисовой бумаги. Боже мой, О’Доннел, ни один человек не способен на такой разгром!

— Кроме сумасшедшего, — пробормотал я. — А это что?

Конрад поднял записную книжку и поднес ее к свету.

— Сильно порвана, — пробурчал он. — Но нам повезло: это дневник Ионы Кайлза! Мне знаком его почерк. Видишь — последняя страница цела и помечена сегодняшним днем! Это определенно доказывает, что он жив.

— Но тогда где он? — прошептал я, испуганно оглядываясь по сторонам. — И почему здесь такой разгром?

— Могу предположить только одно, — сказал Конрад. — Очевидно, войдя в эти пещеры, полубезумный Иона окончательно помешался. Мы должны держаться настороже — вполне вероятно, что он нападет на нас в темноте.

— Я уже подумал об этом, — невольно вздрогнул я. — Приятно представить себе затаившегося в этих дьявольских черных туннелях безумца, готового прыгнуть нам на спину. Валяй, читай дневник, а я присмотрю за дверью.

— Я прочту последнюю запись, — сказал Конрад. — Может, она прольет свет на эту тайну. — Направив свет на измятый лист, он прочел: «Настала пора осуществить мой великий замысел. Сегодня вечером я покину это убежище навсегда, но я не сожалею, ибо вечная темнота и тишина начинают терзать даже мои железные нервы. Сейчас я пишу эти строки, и мне чудится, будто снизу украдкой ползут какие-то твари, хотя я не видел в этих туннелях ни единой летучей мыши или змеи. Но завтра я расположусь в чудесном особняке моего проклятого брата, он же — как жаль, что мне не с кем поделиться этой шуткой, — займет мое место в холодном мраке — более темном и холодном, чем даже эти туннели.

Я должен доверить это перу, потому что меня восхищает собственная изобретательность. Я просто чертовски хитер! С какой дьявольской обстоятельностью я обдумывал и готовил мой план. А как ловко ухитрялся еще до моей «смерти» (Ха! Ха! Ха! Басня для глупцов!) действовать на суеверия моего братца путем намеков и загадочных изречений. Он всегда считал меня орудием Сатаны и накануне моей «смертельной болезни» почти поверил в мою сверхъестественную инфернальную сущность. Как искренне он испугался, когда я выплеснул на него, уже на «смертном ложе», весь свой гнев. Знаю, он убежден, что я — вампир. Что ж, я прекрасно знаю моего брата и не сомневаюсь, что он покинул свой дом и приготовил кол, чтобы пронзить мое сердце. Но он должен получить подтверждение своим подозрениям, и я их ему предоставлю.

Сегодня ночью я покажусь ему в окне. Покажусь и исчезну. Я не хочу убить его страхом, потому что это уничтожит мой замысел. Знаю, что оправившись от первого испуга, он придет к моей гробнице, чтобы уничтожить меня своим колом. Здесь, в гробнице, я и убью его. Я поменяюсь с ним одеждой, уложу его в гроб, в открытый гроб, — и тайком вернусь в его чудесный дом. Мы достаточно похожи друг на друга, так что, зная его манеры и привычки, я смогу подражать ему в совершенстве. Да и кто меня заподозрит? Дело слишком странное и немыслимое. Я приму от него жизнь, и продолжу ее. Люди могут удивиться перемене в Иове Кайлзе, но этим и ограничатся. Я проживу и умру в облике моего брата, а когда ко мне придет настоящая смерть — пусть она подольше плутает в пути. Я займу достойное место в склепе старых предков, с именем Иова Кайлза в изголовье, а тем временем настоящий Иов будет покоиться всеми забытый в старой гробнице на Пиратском холме!

Интересно, как удалось Джейкобсу Кайлзу обнаружить эти подземные ходы? Он не создал туннели — они были вырублены в темных пещерах и сплошной скале руками забытых предков — не смею даже предполагать, насколько давно это произошло. Прячась здесь до поры до времени, я занялся их исследованием и нашел длину туннелей поражающей воображение. Они прячутся в холме, как соты в улье, погружаясь в землю на невероятную глубину, ярус за ярусом, как этажи здания, — и каждый ярус соединяет с нижним единственная лестница. Старый Джейкобс Кайлз, по-видимому, пользовался туннелями для хранения награбленного и контрабанды. Он выстроил гробницу, чтобы замаскировать свое истинное ремесло и, конечно, прорубил себе потайной вход и навесил на стержень дверь-плиту. Наверное, он открыл эти ходы с помощью скрытного входа у Мыса контрабандиста. Сколоченная Джейкобсом старая дверь представляла собой лишь гниющие щепки и ржавое железо, когда я нашел ее. Поскольку никто не обнаружил этот вход после него, вряд ли кто-либо отыщет новую дверь, сделанную моими руками взамен старой. И все же я воспользуюсь в надлежащее время необходимыми предосторожностями.

Я нередко задумывался о принадлежности расы, населявшей некогда эти лабиринты. Мне не попались ни кости, ни черепа, хотя на верхнем ярусе я обнаружил необычным способом обработанные медные инструменты. На нескольких следующих этажах я находил каменные предметы — вплоть до десятого, где они исчезли. Вдобавок на верхнем ярусе я нашел части стен с заметно полинявшими, но говорящими о несомненном мастерстве рисунками. Подобную «живопись» я обнаружил на всех ярусах, включая пятый, хотя с каждым ярусом вниз рисунки грубели по сравнению с верхними, а последние были не более чем бессмысленной мазней, под стать малюющей кистью обезьяне. Каменные предметы также казались более примитивными на нижних уровнях, как и отделка потолков, лестниц, дверей и прочего. Можно вообразить себе фантастическую картину: томящаяся в темнице раса «зарывается» глубже и глубже в чернозем, столетиями погружаясь на новые уровни и утрачивая с каждым из них свои человеческие черты.

Пятнадцатый ярус не имеет ни логики, ни цели: туннели разбегаются как попало, без очевидного замысла, являя собой резкий контраст верхнему уровню, триумфу примитивной архитектуры. Трудно представить себе, что эти ярусы созданы одной расой — очевидно, между постройкой этих крайних ярусов прошло много веков, и строители значительно деградировали. Но пятнадцатый ярус — не последний из серии этих таинственных ходов.

Дверной проем у лестницы на дне последнего яруса завален упавшими с потолка камнями — вероятно, сотни лет назад, прежде чем капитан Джейкобс обнаружил туннели. Подстегиваемый любопытством, я расчистил обломки, несмотря на ущерб моему здоровью, и как раз сегодня проделал в них проход. Но у меня не было времени спуститься вниз, и я вообще сомневаюсь, что смог бы сделать это, поскольку свет лампы открыл мне не обычные ступени лестницы, а крутой гладкий желоб, ведущий во мрак. Возможно, обезьяна или змея способны скользить по нему вверх-вниз, но человеку это не по силам. Мне даже не хочется размышлять над тем, в какие бездны ведет эта нора. Почему-то при мысли о том, что постройка не завершена пятнадцатым ярусом, меня охватил озноб, и в мозгу мелькнула фантастическая гипотеза относительно судьбы, постигшей некогда жившую в этих холмах расу. Я предположил, что опускающиеся ниже и ниже по шкале цивилизации «землекопы» исчезли на нижних ярусах, хотя я не нашел никаких останков в подтверждение своей теории. Нижние ярусы не вырыты в почти сплошной скале, в отличие от тех, что находятся ближе к поверхности. Они были прорыты в черноземе и мягкой каменистой породе, очевидно, с помощью примитивнейших орудий: местами мне даже казалось, что они рыли их пальцами и ногтями. Ходы могли принадлежать и животным, не будь в них заметных попыток упорядочить туннели по примеру верхних. Но под пятнадцатым ярусом, насколько мне удалось разглядеть сверху, все попытки подражания закончились; норы под ним — грубые и нелепые колодцы, и у меня нет желания узнать, в какие нечестивые бездны они ведут.

Меня преследуют фантастические предположения о том, как называли расу, буквально погрузившуюся в землю и давным-давно исчезнувшую в ее черном чреве. Среди индейцев в округе бытует легенда о том, что за много лет до прихода белых людей, их предки прогнали расу странных чужаков в пещеры Дагот-Хиллс и замуровали их там, обрекая на гибель. Теперь очевидно, что раса не сгинула, а каким-то образом просуществовала по меньшей мере несколько веков. Кто были эти люди, откуда они пришли, и каков был их окончательный удел — останется тайной. Антропологи могут кое-что прояснить из рисунков на верхнем ярусе, но я не собираюсь рассказывать кому-либо об этих туннелях. Некоторые из поблекших рисунков изображают индейцев, воюющих, по-видимому, с воинами расы, которой принадлежат художники. Смею догадаться, что эта раса, скорее, относится к белым, нежели к индейцам.

Однако близится час посещения моего любимого братца. Я выйду через дверь в Мысе контрабандиста и вернусь тем же путем. Я достигну гробницы раньше брата, как бы он ни спешил, — я уверен, что он придет сюда. Затем, когда дело будет сделано, я уйду из гробницы, и отныне в эти коридоры более не ступит нога человека. Я позабочусь о том, чтобы гробницу никогда не открыли: внушительное количество динамита обрушит с верхних скал достаточно камней, чтобы запечатать дверь в Мысе контрабандиста навеки…»

Конрад сунул записную книжку в карман.

— Безумец он или нет, — угрюмо промолвил Конрад, — только Иона Кайлз истинный дьявол. Я не слишком удивлен, но слегка потрясен. Что за адский замысел! Но он ошибся в одном: очевидно, он не сомневался, что Иов придет к гробнице один. Тот факт, что брат поступил по-другому, нарушив все его расчеты.

— В конечном итоге да, — согласился я. — Но все же Иона выполнил свой дьявольский план — он смог-таки убить своего брата. Вероятно, он был в гробнице, когда туда вошел Иов. Напугав его каким-то образом до смерти и чувствуя наше присутствие, он ускользнул через потайную дверь.

Конрад покачал головой. Еще по мере чтения дневника его все более мучила нервная лихорадка, он то и дело замолкал и настороженно прислушивался.

— О’Доннел, я не верю, что Иов увидел в гробу Иону. Теперь я уже передумал. Вначале замысел принадлежал злому человеку, но некоторые аспекты этого дела указывают мне на действия иных сил.

— Тот крик, что мы слышали у Мыса, состояние этой комнаты, отсутствие Ионы — все говорит о чем-то более темном и грозном, нежели замысел Ионы Кайлза.

— Что ты подразумеваешь? — с опаской спросил я.

— Предположим, что раса, вырывшая эти туннели, не погибла, — прошептал он. — Предположим, их потомки все еще ведут непостижимое разуму существование, населяя черные колодцы под ярусами коридоров! В своих записках Иона упоминает о доносящихся снизу странных шорохах невидимых тварей!

— Но он прожил в этих туннелях целую неделю, — возразил я.

— Ты забываешь, что желоб, ведущий в колодцы, был завален до сего дня, когда он расчистил, наконец, обломки. О’Доннел, я полагаю, что нижние норы обитаемы; что существа нашли путь в верхние туннели и вид одного из них, спящего в гробу, погубил Иова Кайлза!

— Но это чистейший бред! — воскликнул я.

— И все же из дневника следует, что туннели были обитаемы в прошлом, но жители опустились на немыслимо низкий уровень развития. Разве у нас есть доказательство, что их потомки не населяют ужасные черные норы, замеченные Ионой под нижним ярусом? Послушай!

Он выключил фонарь и мы несколько минут простояли в темноте. Я услышал слабые царапающие звуки. Мы бесшумно прокрались в туннель.

— Это Иона Кайлз! — шепнул я, и по моей спине пробежал холодок.

— Значит, он прятался внизу, — пробормотал Конрад. — Шум донесся с лестницы — как будто кто-то поднимался снизу. Я боюсь включить фонарь: если он вооружен, свет укажет ему цель.

Меня удивило, что хладнокровнейший перед лицом любых врагов Конрад дрожит, как осиновый лист. Удивило и то, что ручейки холодного пота побежали по моей спине. Вдруг я насторожился: где-то в туннеле, в направлении, откуда мы пришли, снова послышался отвратительный мягкий шорох. В тот же миг пальцы Конрада стальной хваткой впились в мою руку. Во мраке под нами неожиданно замерцали два желтых огонька.

— Боже мой! — пораженно прошептал Конрад. — Это не Иона Кайлз!

Не успел он договорить, как к огонькам присоединилась пара таких же, и вдруг темный колодец под нами ожил, и повсюду замерцали желтые искры, похожие на отблески злых звезд в ночных водах залива. Огоньки с еле слышным скользящим звуком «поплыли» вверх по лестнице, и на нас дохнуло удушливой вонью сырой земли.

— Бежим! — выдохнул Конрад, и мы начали отступать от лестницы, двигаясь по туннелю, которым прежде добрались сюда. Вдруг чье-то тяжелое тело метнулось нам вдогонку, и я, мгновенно обернувшись, вслепую выпалил в темноту. Огненная вспышка осветила тень, и вопль Конрада эхом повторил мой собственный вопль… В следующее мгновение мы неслись по туннелю, будто вырвавшись из преисподней, а позади нас что-то мягко барахталось и билось в смертельной агонии на полу туннеля.

— Включи фонарь, — прохрипел я. — Иначе мы заблудимся в этих дьявольских лабиринтах.

Луч пронзил мрак, открывая перед нами наружный коридор, где мы впервые увидели стрелу. Мы на секунду задержались, и Конрад посветил назад, в туннель. Мы увидели лишь пустую темноту, но бог знает, что за твари ползли к нам за пределами короткого луча.

— Боже мой! — повторял, задыхаясь, Конрад. — Ты видел? Ты видел?

— Не знаю! — ответил я. — Вспышка выстрела показала мне нечто вроде… летящей тени. Не похоже на человека, потому что голова напоминала собачью…

— Я смотрел в другую сторону, — прошептал он. — Когда вспышка твоего револьвера пронзила темноту, я увидел то, что было внизу, на лестнице.

— И что ты увидел? — Моя плоть покрылась липким холодным потом.

— Никакие слова не в силах описать это! — вскричал он. — Чернозем шевелился множеством гигантских личинок, темнота буквально кишела нечестивыми тварями. Ради Христа, бежим отсюда — по коридору, к гробнице!

Но едва мы успели шагнуть вперед, как перед нами что-то шевельнулось, и мы застыли на месте.

— Ходы переполнены тварями, — прошептал Конрад. — Быстрее, в другую сторону! Туннель повторяет очертания холма и должен вести к двери у Мыса контрабандиста.

Я запомню наш торопливый путь по черному молчаливому туннелю до самой смерти. Ужас преследовал нас по пятам, и я ежесекундно ожидал, что призрак с дьявольскими клыками поднимется из черного мрака нам навстречу либо набросится на нас сзади. Наконец, Конрад облегченно перевел дух.

— Вот и дверь. Боже мой, что это?

Свет упал на тяжелую, обитую железом дверь с торчащим в массивном замке тяжелым ключом в тот миг, когда Конрад споткнулся о что-то мягкое. Тускнеющий луч фонаря осветил безжизненное человеческое тело с изуродованной, в луже крови, головой. Определить несчастного по лицу было невозможно, но мы узнали эту тощую фигуру в кладбищенском саване. Иона Кайлз все же не избежал неподдельной Смерти.

— Помнишь тот крик у Мыса? — прошептал Конрад. — Это был его предсмертный вопль! Он вернулся в туннели, показавшись своему брату, — и ужас настиг его в темноте!

Стоя над трупом, мы вдруг услышали во мраке все тот же отвратительный скользящий звук. Мы лихорадочно бросились к двери, повернули ключ и распахнули ее. Всхлипывая от облегчения и пошатываясь, мы вышли в залитую лунным светом ночь. На миг дверь позади нас широко открылась, но когда мы обернулись, свирепый порыв ветра с грохотом захлопнул ее.

Но мы успели увидеть в слабом сиянии луны отвратительное зрелище: распростертый изуродованный труп, а над ним серое неуклюжее чудовище — ужас с собачьей головой и огненными очами, какие видятся в кошмарах безумцам. Затем захлопнувшаяся дверь закрыла эту картину, и мы очертя голову помчались вниз по склону в полосах лунного света.

— Порождения черных колодцев безумия и вечной ночи! — бессвязно бормотал Конрад. — Ползучие твари, кишащие в пенистом чреве планеты. Боже Всемогущий, ведь их предки были людьми! Эти колодцы под пятнадцатым уровнем — в какие дьявольские бездны нечестивой черной бездны они ведут, и что за демонические орды их населяют? Спаси, Господи, сынов человеческих от Обитающих под гробницами!


Американская готика

Луна Замбибве

Американская готика

1

Тишина укутала лес, так же как широкий плащ — плечи Бристола Макграта. Черные тени казались замершими, неподвижными, словно придавленными весом сверхъестественного, обрушившегося на этот отдаленный уголок мира. Детские страхи зашевелились в дальних уголках памяти Макграта, потому что он родился среди этих сосновых лесов. И три года скитаний не развеяли его страхов. Страшные истории, от которых он дрожал, когда был ребенком, снова всплыли из глубин памяти — истории о черных тенях, бродящих по полянам после полуночи…

Проклиная воспоминания детства, Макграт ускорил шаг. Едва различимая тропинка извивалась меж плотных стен деревьев. Неудивительно, что в деревне у реки он не смог никого нанять в проводники до поместья Боллвилл. По такой тропинке повозка не проехала бы из-за гнилых пней и новой поросли. А впереди был поворот.

Макграт резко остановился, замер. Тишину леса нарушил звук, от которого у Макграта побежали мурашки по телу. Ведь звук-то этот был не чем иным, как стоном умирающего человека. Только одно мгновение медлил Макграт. Потом он бесшумно, пригнувшись, словно изготовившаяся к прыжку пантера, приблизился к повороту.

Словно по мановению волшебной палочки, в руке его появился отливающий синевой курносый револьвер. Другой рукой он непроизвольно сжал в кармане клочок бумаги, по милости которого и очутился в этом сумрачном лесу. Это было таинственное послание — просьба о помощи. И на ней стояла подпись заклятого врага Макграта. А еще там говорилось о давным-давно мертвой женщине.

Макграт проскочил поворот тропинки. Каждый нерв его был натянут. Он держался настороже, ожидая чего угодно… кроме того, что увидел на самом деле. Его испуганный взгляд на мгновение замер на страшном зрелище, а потом метнулся вдоль стены леса. Ни одна ветка не шелохнулась. В дюжине футов впереди дорожка исчезала в призрачной полутьме. Там мог затаиться кто угодно. Но Макграт все-таки опустился на колено возле человека, лежащего на тропе.

Человек был распят. Ноги и руки его оказались привязаны к четырем колышкам, глубоко вбитым в твердую землю. Распятый был чернобородым, смуглым человеком с крючковатым носом.

— Ахмед! — пробормотал Макграт. — Слуга-араб Боллвилла! Боже!

Глаза араба уже остекленели. Человека послабее Макграта могло бы вытошнить при виде ран на теле слуги. Макграт распознал работу мастера пыток. Однако искра жизни до сих пор трепетала в крепком теле араба. Взгляд серых глаз Макграта стал суровым, когда он понял, как уложили убийцы тело жертвы, и мысленно перенесся в загадочные джунгли, где вот так же на тропинке был привязан к колышкам полуосвежеванный чернокожий, как предупреждение белым людям, которые посмели вторгнуться в запретные земли.

Макграт перерезал веревки, уложив умирающего поудобнее. Это было все, что он мог сделать. Макграт увидел, как на мгновение кровавая пелена спала с глаз слуги, понял, что араб узнал его. Ручейки кровавой пены поползли по спутанной бороде. Губы умирающего беззвучно задрожали, и Макграт увидел обрубок вырванного языка.

Пальцы араба стали царапать пыль. Они тряслись, сжимались, но двигались с определенной целью. Макграт пододвинулся ближе, заинтересовавшись, и разглядел неровные линии, которые чертили на земле дрожащие пальцы слуги. Последним усилием железной воли араб начертал послание на своем родном языке. Макграт разобрал имя «Ричард Боллвилл». За этим следовало «опасность», и тут умирающий махнул рукой вдоль тропинки. Потом штрихи сложились в слово (тут Макграт окаменел, потрясенный): «Констанция». Последним предсмертным усилием пальцы араба написали: «Джон де Ал…». Неожиданно окровавленное тело выгнулось в агонии. Тонкая жилистая рука слуги спазматически согнулась и безвольно упала. Ахмед ибн Сулейман отправился туда, где его не достанет месть и где ему не понадобится прощение.

Макграт поднялся и отряхнул руки, ощущая напряжение и тишину мрачного леса, зная, что даже слабого ветерка нет в чаще, откуда порой доносятся шорохи. С невольной жалостью Макграт посмотрел на искалеченного человека, хотя знал, каким бездушным был этот араб. Черное зло царило в сердце его, как и у Ричарда Боллвилла. Однако, кажется, этот человек и его хозяин в своих поисках наконец-то столкнулись с человеческой жестокостью им под стать. Но кто же это мог быть? Сотни лет Боллвиллы правили этой частью страны черных. Раньше они владели плантациями и сотнями рабов, потом рабов сменили их покорные потомки. Ричард — последний из Боллвиллов — имел над округой такую же власть, как его предок-рабовладелец. Однако из этой страны, где люди столетиями склонялись перед Боллвиллами, раздался леденящий кровь вопль — телеграмма, ныне лежащая в кармане пальто Макграта.

Безмолвие нарушил шелест листьев, более зловещий, чем любой другой звук.

Макграт понял, что место, где лежало тело Ахмеда, было невидимой чертой, прочерченной специально для него. Он не был уверен в том, что ему позволят повернуть и возвратиться в мирную, ставшую теперь далекой деревню. Но он знал, что если отправится дальше, то невидимая смерть может неожиданно настигнуть его. Повернувшись, Макграт быстро пошел обратно той же дорогой, что и пришел.

Он продолжал идти, пока не миновал другой поворот тропинки. Там он остановился, прислушался. Все было тихо. Быстро вытащил он бумажку из кармана, разгладил ее и прочитал снова кривые каракули человека, которого ненавидел больше всего на свете:


Бристол, если ты до сих пор любишь Констанцию Брэнд, то ради Бога забудь свою ненависть и приезжай в поместье Боллвилл как можно быстрее.

Ричард Боллвилл.


И это было все. Это послание пришло телеграммой в тот далекий западный город, где поселился Макграт, вернувшись из Африки. Он игнорировал бы это послание, если бы не упоминание Констанции Брэнд. Это имя вызвало у Макграта приступ удушья. Сердце его забилось, словно в агонии, заставив со всех ног помчаться в земли, где он родился и вырос. Вначале он ехал на поезде, потом летел на самолете. Он торопился так, словно сам дьявол гнался за ним. В телеграмме было имя женщины, которую он похоронил три года назад, — имя той единственной, которую он любил.

Спрятав телеграмму, Бристол сошел с дороги и направился на запад, пробираясь между деревьями. Его ноги бесшумно ступали по ковру сосновых игл. Тем не менее он шел быстро. Не зря ведь он провел свое детство в стране больших сосен.

Макграт отошел на три сотни ярдов от дороги, пока не обнаружил то, что искал, — старую дорогу, идущую параллельно новой. Задушенная молодой порослью, она петляла среди густо растущих сосен и была чуть шире звериной тропы. Макграт знал, что она выходит на задний двор особняка Боллвилла, и не верил, что тайные наблюдатели станут здесь следить за ним. Откуда им знать, что он помнит о существовании старой дороги?

Макграт бесшумно пробирался по тропинке, вслушиваясь в любой звук. В таком лесу нельзя было полагаться лишь на зрение. Особняк, насколько знал Макграт, был теперь не так далеко. Макграт миновал поляны, что некогда (в дни дедушки Ричарда) были полями, перебежал обширные лужайки, которые опоясывали особняк. Правда, последние полсотни лет поля стояли заброшенными. Их отдали во власть наступающего леса.

Но вот Макграт увидел особняк — солидное строение среди сосен. И вдруг его сердце ушло в пятки — крик, полный нечеловеческой боли, прорезал тишину. Макграт не мог сказать, мужчина кричал или женщина, но мысль о том, что это могла быть женщина, заставила его со всех ног броситься к зданию, вырисовывавшемуся за рощей.

Молодые сосны вторглись даже на некогда обширные лужайки вокруг дома. Особняк выглядел запущенным. Сараи и дворовые постройки на заднем дворе, где когда-то жили рабы, давно развалились.

Сам же особняк возвышался над прогнившими обломками — скрипучими, огромными, полными крыс, готовыми обрушиться при любом удобном случае. Ступая с осторожностью тигра, Бристол Макграт приблизился к окну особняка. Именно отсюда доносились крики, разорвавшие покой солнечного дня. Страх выполз из дальних уголков разума Макграта.

Страшась того, что он может там найти, Макграт заглянул в окно.

2

Макграт заглянул в огромную пыльную комнату, которая до Гражданской войны могла бы служить танцевальной залой. Ныне ее высокие потолки затянула паутина. Толстые деревянные панели потемнели и покрылись пятнами. Но в огромном камине горел огонь — маленький, но достаточно жаркий, чтобы раскалить добела тонкие стальные прутья, воткнутые в угли.

Лишь мгновение Бристол Макграт смотрел на пламя и прутья, мерцавшие в очаге. Его глаза закрылись, словно он был околдован видом хозяина особняка. Потом он снова взглянул на умирающего человека. К отделанной панелями стене была приколочена тяжелая балка, а к ней — грубая крестовина. На импровизированном кресте, привязанный за запястья, был подвешен Ричард Боллвилл. Его босые ноги едва касались пола. Измученный, он вытянулся, стоя на носках и пытаясь хоть немного облегчить боль в руках. Веревки глубоко врезались в его запястья.

Кровавые ручейки протянулись по его рукам. А сами руки почернели и опухли от ожогов. Боллвилл был голым, если не считать штанов, и Макграт увидел, что раскаленное добела железо уже использовали. Это объясняло бледность Боллвилла, капли пота, выступившие на его коже. Только невероятная живучесть позволила ему так долго оставаться в сознании после столь дьявольских ожогов на теле и руках.

На груди Боллвилла был выжжен странный символ. От его вида холодок пробежал по спине Макграта. Он узнал этот знак, и снова память, пронеся через полмира, вернула его в черные, сумрачные джунгли Африки, где у костров били барабаны и обнаженные священники отвратительных культов вычерчивали ужасные символы на трепещущей человеческой плоти.

Между очагом и умирающим человеком сидел на корточках коренастый чернокожий, одетый лишь в изорванные, грязные штаны. Он сидел спиной к окну, и казалось, внимательно изучал лицо человека, распятого на кресте.

Налитые кровью глаза Ричарда Боллвилла напоминали глаза измученного животного, но взгляд их был осознанным. Они сверкали, полные жизни. Морщась от боли, Боллвилл поднял голову и обвел взглядом комнату. Макграт инстинктивно отпрянул от окна. Он не знал, увидел его Боллвилл или нет. Но хозяин поместья, даже если и заметил его, ничем не выдал присутствие наблюдателя черномазому чудовищу, которое тщательно изучало свою жертву. Потом черный палач повернул голову к огню, протянул длинную, как у обезьяны, лапу к мерцающему железу… Глаза Боллвилла яростно сверкнули. В том, что должно было случиться, невольный свидетель происходящего ничуть не сомневался. Прыжком, словно тигр, взлетел он на подоконник и оказался в комнате. Одновременно негр вскочил, повернувшись с проворством обезьяны.

Макграт не вытаскивал пистолет. Он не хотел рисковать, так как выстрелом мог привлечь внимание других врагов. В руке черномазого оказался нож для разделки мяса, раньше висевший на ремне его изодранных, грязных штанов. Казалось, нож сам, словно живое существо, прыгнул в руку ниггера, когда тот повернулся. В руке Макграта сверкнул изогнутый афганский кинжал, не раз выручавший его во многих битвах.

Зная о преимуществе молниеносной, безжалостной атаки, Макграт не останавливался. Его ноги едва коснулись пола, перед тем как он метнулся на остолбеневшего противника. Нечленораздельный крик сорвался с толстых красных губ. Зрачки глаз ниггера дико вращались. Нож взлетел и, со свистом разрезая воздух, метнулся вперед с быстротой жалящей кобры. Макграт не ожидал от могучего потрошителя такого проворства.

Но черномазый, нанося удар, непроизвольно отступил назад, и это инстинктивное движение замедлило удар, так что Макграт, изогнувшись, смог избежать его. Длинное лезвие пронеслось под его рукой, разрезав одежду и чуть задев кожу… И одновременно афганский кинжал рассек толстое, бычье горло ниггера.

Крика не последовало, только задыхающееся бульканье. Негр упал, обливаясь кровью. Макграт отпрыгнул, словно волк, нанесший врагу смертоносную рану. Равнодушно осмотрел он творение рук своих. Черномазый был мертв. Его голова оказалась наполовину отсечена от туловища. Смертоносный удар, перерезавший горло до позвоночника, был излюбленным приемом волосатых жителей холмов, которые охотились среди скал выше Хиберского ущелья. Меньше дюжины белых людей умели наносить такой удар. Бристол Макграт был одним из них.

Макграт повернулся к Ричарду Боллвиллу. Пена капала на обожженную грудь старого недруга Бристола, и кровь струилась с его губ. Макграт испугался, что Боллвилл страдает от того же самого увечья, что лишило речи Ахмеда. Но Боллвилл молчал, потому что был не в силах говорить. Макграт перерезал его путы, перенес его на изношенный старый диван. Мускулистое тело Боллвилла дрожало под руками Макграта, словно туго натянутый стальной канат. Освободившись от кляпа, Боллвилл заговорил:

— Я знал, что ты придешь! — Он задохнулся, коснувшись дивана обожженной рукой. — Я многие годы ненавидел тебя, но я знал…

Голос Макграта был грубым и резал слух.

— Что ты имел в виду, говоря о Констанции Брэнд? Она же мертва.

Губы Боллвилла скривились в слабой улыбке.

— Нет. Она не мертва! Но вскоре может умереть, если ты не поспешишь. Быстро! Дай мне бренди! Оно вон там, на столе… этот зверь вроде не все выпил.

Макграт приложил бутылку к его губам. Боллвилл пил жадно. Макграт удивился железным нервам этого человека. Очевидно, ему недолго оставалось жить. Он мог бы кричать от непереносимой боли, но держался и говорил ясно, хотя ему это стоило больших усилий.

— У меня осталось немного времени, — задыхаясь, начал он. — Не перебивай меня. Припаси свои проклятия на потом. Мы оба любили Констанцию Брэнд. Она любила тебя. Три года назад она исчезла. Ее одежду нашли на берегу реки. Тело так и не было найдено. Ты отправился в Африку, чтобы заглушить свою печаль. Я вернулся в поместье предков и стал вести жизнь затворника… Чего ты не знал… чего никто не знал… что Констанция Брэнд отправилась со мной! Нет, она не утонула… Это я придумал… Три года Констанция Брэнд прожила в этом доме! — Он загадочно усмехнулся. — Ах, ты выглядишь таким ошеломленным, Бристол. Констанция явилась сюда не по своей воле. Она слишком сильно любила тебя. Я украл ее… привез сюда силой, Бристол! — Он повысил голос и почти кричал. — Если ты убьешь меня, то никогда не узнаешь, где она!

Руки взбешенного Бристола Макграта, сжавшиеся на горле Боллвилла, ослабили хватку, во взгляде его налившихся кровью глаз появилось понимание.

— Продолжай, — прошептал он, сам не узнавая собственный голос.

— Тут я не в силах ничего поделать, — выдохнул умирающий. — Она была единственной женщиной, которую я любил… Не смейся, Бристол. Другие не в счет. Я привез ее сюда. Тут я был, как король. Девушка не могла убежать, не могла послать весть во внешний мир.

В этих краях живут лишь негры-отщепенцы, потомки рабов моей семьи. Мое слово… было… единственным законом для них… Клянусь, я не причинил девушке никакого вреда, лишь держал ее в заключении, пытаясь принудить выйти за меня замуж. Я не хотел получить ее ни силой, ни обманом. Я сходил с ума, но ничего с этим поделать не мог. Я ведь из аристократов, которые всегда брали то, что хотели, не признавая ни законов, ни желаний других людей. Ты знаешь. Ты понимаешь меня. Ты и сам такой же… Констанция ненавидела меня, если это как-то утешит тебя… Будь ты проклят! И она была достаточно сильной. Я думал, что в конце концов сломлю ее дух. Но без хлыста я это сделать не мог, а пороть ее не собирался. — Он широко улыбнулся, когда дикое рычание сорвалось с губ Макграта. Глаза гиганта превратились в пылающие угли.

Рассказ утомил Боллвилла. Кровь появилась на его губах. Его улыбка погасла, и он стал поспешно рассказывать дальше.

— Все шло хорошо, пока один дурак не уговорил меня послать за Джоном де Албором. Я познакомился с ним в Вене год назад. Он из Восточной Африки — дьявол в человеческом обличии! Он увидел Констанцию… и возжелал ее, как только может возжелать женщину такой мужчина. Когда я наконец понял это, я попытался убить его. Потом я обнаружил, что он сильнее меня. Он подчинил себе моих негров… рабов, для которых мое слово всегда было законом! Он посвятил их в свой дьявольский культ…

— Вуду, — невольно пробормотал Макграт.

— Нет! Вуду — лепет младенца рядом с его черной дьявольщиной. Посмотри на символ на моей груди, который де Албор выжег раскаленным добела железом. Ты был в Африке, ты должен знать клеймо Замбибве… Де Албор повернул моих негров против меня. Вместе с Констанцией и Ахмедом я попытался спастись. Черномазые схватили меня. И тогда через человека, преданного мне, я отправил тебе телеграмму… Но ниггеры заподозрили его и пытали до тех пор, пока он не признался во всем. Джон де Албор принес мне его голову. Перед тем как меня схватили, я спрятал Констанцию там, где никто не сможет найти ее, кроме тебя. Де Албор пытал Ахмеда, пока он не сказал, что я послал за другом девушки, чтобы тот помог нам. Тогда де Албор отправил своих людей на дорогу, с тем чтобы они оставили там Ахмеда как предупреждение тебе, если ты явишься. Я спрятал Констанцию ночью, как раз перед тем, как они схватили меня. Но даже Ахмед не знал где. Де Албор пытал меня, заставляя рассказать.

Рука умирающего сжалась, и глаза его засверкали от неукротимой страсти. Макграт знал, что все пытки ада не смогли бы вырвать секрет с запечатанных губ Боллвилла.

— Это было самое малое, что ты мог сделать, — заметил Макграт. Его голос прозвучал грубо из-за противоречивых чувств. — Из-за тебя я прожил три года в аду… и Констанция тоже. Ты заслуживаешь смерти. И если в этот раз ты не умрешь, то я убью тебя.

— Будь ты проклят! Неужели ты думаешь, что я прошу у тебя прощения? — задыхаясь, пробормотал умирающий. — Я был бы рад, если бы ты страдал. И если бы Констанция не нуждалась в твоей помощи, я бы с удовольствием посмотрел, как ты издохнешь…

С удовольствием отправил бы тебя в ад. Но достаточно об этом. Де Албор оставил меня на некоторое время, чтобы прогуляться по дороге и убедиться, что Ахмед мертв. А зверь, которого ты убил, напился бренди и решил, что будет пытать меня сам… Теперь слушай… Констанция спрятана в Потерянной Пещере. Ни один человек на Земле не знает о ее существовании, кроме тебя и меня. Давным-давно я установил там железную дверь. Я убил человека, который выполнил эту работу, так что тайна сохранена. Там нет ключа. Ты откроешь ее, нажав определенные заклепки.

Хозяину поместья все труднее и труднее было говорить. Пот струился по его лицу, руки дрожали от напряжения.

— Пошарь пальцами по краю двери, пока не найдешь три заклепки, расположенные треугольником. Увидеть их ты не сможешь. Ты сможешь только нащупать их. Три раза нажми каждую из них, двигаясь по часовой стрелке, описывая круг за кругом. Тогда дверь откроется. Бери Констанцию и беги. Если ты увидишь, что ниггеры настигают вас, пристрели ее! Не дай ей попасть в руки этого черного зверя!..

Голос Боллвилла поднялся до крика. Пена брызнула с мертвенно-бледных искривленных губ. Ричард Боллвилл приподнялся, а потом повалился навзничь. Железная воля, заставлявшая жизнь теплиться в его изуродованном теле, наконец подалась, лопнула, словно туго натянутая струна.

Макграт посмотрел на неподвижное тело. В душе его бурлил водоворот эмоций. Потом, повернувшись, Макграт внимательно осмотрелся. Каждый нерв его был напряжен. Пистолет будто сам собой оказался в руке.

3

В дверях, ведущих в огромный зал, стоял человек — высокий мужчина в странной восточной одежде. На нем был тюрбан и шелковый халат, подпоясанный пестрым кушаком. На ногах — турецкие шлепанцы. Кожа его казалась не темнее, чем у Макграта, но черты лица — отчетливо восточные, вопреки очкам, которые он носил.

— Кто ты, дьявол тебя побери? — настороженно спросил Макграт, разглядывая незнакомца.

— Али ибн Сулейман, эфенди, — ответил тот на безупречном арабском. — Я явился в это дьявольское место по настоянию моего брата — Ахмеда ибн Сулеймана, чья душа отлетела к пророку. Я был в Новом Орлеане, когда получил письмо. Я поспешил сюда. И, пробираясь через лес, я увидел, как чернокожий тащит труп моего брата к реке. Я пришел сюда в поисках хозяина убийцы моего брата.

Макграт молча указал на мертвеца, как бы спрашивая, его ли имеет в виду араб. Али ибн Сулейман с почтением кивнул.

— Мой брат любил своего господина, — сказал он. — Я буду мстить за моего брата и его хозяина. Эфенди, я пойду с вами.

— Хорошо, — равнодушно согласился Макграт. Он знал фанатичную преданность арабов; знал, что одной из черт Ахмеда была преданность негодяю, которому он служил. — Следуй за мной!

Последний раз взглянув на хозяина особняка и тело черномазого, вытянувшееся перед ним словно тело принесенного в жертву, Макграт оставил зал пыток. «Вот так в таинственном прошлом веке мог умереть один из королей-плантаторов — предков Боллвилла, — подумал он. — И так же у его ног лежал бы убитый раб, чей дух станет служить своему господину и на том свете».

Макграт вернулся в заросли, опоясывающие дом. Сосны дремали в полуденной жаре. Араб следовал за ним по пятам. Прислушавшись, Макграт различил отдаленный пульсирующий звук, который неведомо откуда принес слабый ветерок. Словно где-то далеко-далеко били в барабан.

— Пошли! — Макграт широким шагом направился через лабиринт подсобных строений и нырнул в лес, который поднимался за домом.

Тут тоже когда-то были поля, приносившие богатство аристократам Боллвиллам. Но уже много лет стояли они заброшенными. Тропинки бесцельно бежали через поднявшуюся на месте полей поросль густо разросшихся деревьев, по которым любому, зашедшему в эти места, сразу становилось ясно, что здешние леса давно забыли о топоре дровосека. Макграт высматривал дорогу. Он хорошо помнил свое детство. Эти воспоминания, хоть и заслоненные другими событиями, хорошо отпечатались в памяти Макграта. Наконец он нашел дорожку, которую искал, — едва различимую тропинку, вьющуюся между деревьев.

Они вынуждены были идти гуськом. Ветки рвали их одежду, ноги тонули в ковре опавшей хвои. Местность постепенно понижалась. Сосны сменили кипарисы, задушенные подлеском. Пенные лужи застоявшейся воды сверкали у подножия деревьев. Квакали лягушки. Над головами путников с безумной настойчивостью пели москиты. Снова отдаленный гул барабанов поплыл над хвойными лесами.

Макграт стер капли пота со лба. Эти удары барабанов пробуждали воспоминания, удачно подходящие к его нынешнему мрачному окружению. Мысли Макграта вернулись к ужасному знаку, выжженному на груди Ричарда Боллвилла. Хозяин поместья предполагал, что он, Макграт, знает значение этого символа. Но он не знал. Макграт знал лишь то, что такой знак возвещает о черном ужасе и безумии, но о точном смысле его даже не догадывался. Только один раз раньше видел он этот символ в ужасной стране Замбибве, куда рискнули пробраться несколько белых людей, но откуда только один из них вернулся живым. Этим человеком и был Бристол Макграт. Он стал единственным белым, проникнувшим в эти бескрайние джунгли и черные болота и вернувшимся обратно. Но даже и он не смог пробраться в затерянное королевство черномазых, чтобы доказать или развеять ужасные истории, которые шепотом рассказывали местные жители, — истории о древнем культе, сохранившемся с доисторических времен, истории о поклонении чудовищам, чье существование нарушало законы природы. Слишком мало увидел Макграт в тех джунглях, но и то, что он увидел, заставляло его дрожать от ужаса. До сих пор воспоминания о том путешествии кровавыми кошмарами возвращались в его сны.

Ни одним словом не обменялись мужчины с тех пор, как оставили особняк. Макграт пробирался по заросшей дорожке. Толстая, не слишком длинная болотная змея выскользнула из-под его ног и исчезла. Где-то неподалеку была вода. Еще несколько шагов — и путники оказались на берегу болота, от которого исходили запахи гниющих растений. Кипарисы затеняли его зеленую гладь. Тропинка заканчивалась на краю болота, которое вытянулось, насколько хватало глаз, теряясь в сумрачной дымке.

— Что дальше, эфенди? — спросил Али. — Мы пойдем через болото?

— Это — бездонная трясина, — ответил Макграт. — Попытаться перейти его — самоубийство. Даже ниггеры сосновых лесов никогда не пробовали перебраться через него. Но есть дорога, по которой можно добраться до холма, возвышающегося в сердце этих топей. Вон этот холм. Видишь, там, за кипарисами? Много лет назад, когда я и Боллвилл были мальчиками… и друзьями… мы нашли старую-старую индейскую тропу — тайную, затопленную болотом дорогу, которая вела на этот холм. В этом холме есть пещера, и там томится женщина. Я пойду туда. Ты пойдешь со мной или останешься здесь? Это опасное путешествие.

— Я пойду, эфенди, — ответил араб.

Макграт с уважением кивнул и начал изучать деревья, стоявшие вокруг. Наконец он нашел то, что искал — слабую отметку на огромном кипарисе, едва различимую, почти заросшую зарубку. Он смело шагнул в болото рядом с этим деревом. Давным-давно Макграт сам оставил эту зарубку. Сапоги Макграта по щиколотку, но не глубже, погрузились в пенную воду. Он стоял на плоской скале или, скорее, на груде огромных камней, спрятанной под застоявшейся водой. Направившись к искривленному кипарису, росшему далеко от берега, Макграт двинулся по болоту. Он осторожно шагал по камням, скрытым под темной водой. Али ибн Сулейман следовал за ним, повторяя каждое его движение.

Они прошли по болоту, следуя вдоль деревьев с зарубками, которые служили своего рода вехами. Макграт снова удивился древним строителям, проложившим дорогу из огромных валунов так далеко вглубь болота. Такая громадная работа требовала немало инженерного искусства. Почему индейцы построили дорогу к Затерянному острову? Определенно, остров и пещера имели для краснокожих некое религиозное значение. А может, индейцы прятались там, когда на них нападали враги?

Путешествие через болото оказалось долгим. Оступиться значило окунуться в болотную тину, в предательскую грязь, которая могла засосать человека. Впереди поднимался остров, окруженный поясом растительности, — маленький холмик среди бескрайних болот. Сквозь листву проглядывала скала, отвесно вздымавшаяся над берегом на пятьдесят или шестьдесят футов. Цельный кусок гранита возвышался над плоским берегом. На вершине скалы ничего не росло.

Макграт побледнел. Он прерывисто дышал. Когда они добрались до кольца растительности, окружавшего скалу, Али, с сочувствием глядя на своего спутника, вытащил из кармана флягу.

— Эфенди, выпейте немного бренди, — настоятельно предложил он, словно для примера приложившись губами к горлышку фляги. — Это вам поможет.

Макграт знал: Али думает, что такое его состояние — результат усталости. Но на самом деле Макграт ничуть не устал. Внутри него бушевали чувства — он думал о Констанции Брэнд, чей прекрасный образ преследовал его в беспокойных снах три страшных года. Сделав большой глоток, Макграт даже не почувствовал вкуса бренди. Он вернул фляжку:

— Пойдем!

Сердце его учащенно забилось, вторя гулу далеких барабанов, когда он стал пробираться сквозь заросли к подножию утеса. На серой скале, скрытой зеленой массой, обозначился вход в пещеру. Точно таким же увидел его Макграт много лет назад, когда вместе с Ричардом Боллвиллом впервые пробрался на остров. Макграт стал продираться ко входу в пещеру среди лиан и ветвей деревьев. Дыхание его замерло, когда он разглядел тяжелую металлическую дверь, закрывающую узкий ход в гранитной стене…

Пальцы Макграта задрожали, когда он провел ими по металлу. За спиной у него тяжело дышал Али. Часть возбуждения белого человека передалась арабу. Макграт нащупал три клепки, образовывавшие треугольник, — небольшие незаметные выпуклости. Сдерживая нетерпение, Макграт надавил, как указал ему Боллвилл, и почувствовал, как слегка подалась дверь при третьем прикосновении. Затаив дыхание, он схватился за ручку, приваренную в центре двери, и потянул. Плавно двигаясь в смазанных петлях, дверь открылась.

Путники заглянули в широкий туннель, заканчивающийся другой дверью — решеткой со стальными прутьями. Туннель не был темным. Он выглядел чистым и уютным. В потолке были проделаны отверстия для освещения. Дыры закрывали специальные экраны, чтобы не допускать в пещеру насекомых и рептилий. Но за решеткой Макграт увидел то, что заставило его рвануться вперед. Сердце его едва не вырвалось из груди. Али последовал за ним.

Дверь-решетка не была заперта. Она распахнулась. Макграт застыл неподвижно, почти парализованный вспышкой чувств.

Его глаза ослепил золотой блеск: солнечный луч, проскользнув вниз под углом через одно из отверстий в каменной крыше, ярко вспыхнул на великолепной копне золотистых волос девушки, мирно спящей на резном дубовом столе.

— Констанция! — Страстный крик сорвался с мертвенно-бледных губ Макграта.

Эхо подхватило его возглас. Девушка подняла голову. Она выглядела удивленной. Руки ее метнулись к вискам. Сверкающие волосы заструились по плечам. У Макграта закружилась голова. Ему показалось, что девушка плывет в ореоле золотого света.

— Бристол! Бристол Макграт! — отозвалась она изумленно. В тот же миг Констанция оказалась в его объятиях. Она ухватилась за Макграта так яростно, словно боялась, что он призрак и может исчезнуть.

На мгновение для Бристола Макграта окружающий мир исчез. Он стал слеп, мертв и ничего не чувствовал. Его разум воспринимал лишь женщину, оказавшуюся в его объятиях. Он утонул в кольце ее рук, ошеломленный тем, что сбылась наконец мечта, отказаться от которой ему стоило таких душевных мучений.

Снова обретя способность логично мыслить, Макграт встряхнулся, словно человек, вышедший из транса, и огляделся с глупым видом. Он находился в обширном помещении, вырезанном в твердой скале. Как и туннель, оно освещалось через отверстия в потолке. Воздух был свежим и чистым. Тут были стулья, столы и подвесная койка. Пол застилали ковры, а пища хранилась в корзинах и водяном холодильнике. Боллвилл устроил свою пленницу с полным комфортом. Макграт огляделся в поисках араба и увидел, что тот остался стоять за решеткой. Он не решался прервать сцену воссоединения влюбленных.

— Три года! — заплакала девушка. — Три года я ждала. Я знала: ты придешь! Я знала это! Но мы должны быть осторожны, мой дорогой. Ричард убьет тебя, если найдет… он убьет нас обоих!

— Он уже не сможет никого убить, — ответил Макграт. — Но нам все же стоит выбираться отсюда.

Глаза Констанции вспыхнули с новым страхом.

— Да! Джон де Албор! Боллвилл боялся его. Именно поэтому он запер меня здесь. Он сказал, что пошлет за тобой. Я боюсь за тебя…

— Али! — позвал Макграт — Подойди. Мы сейчас уйдем отсюда, и лучше будет, если мы прихватим немного воды и пищи. Мы можем спрятаться в болотах, пока…

Неожиданно Констанция вскрикнула, рванувшись из рук своего возлюбленного. И Макграт, замерев на мгновение, испуганный страхом в ее округлившихся глазах, получил страшный удар в основание черепа. Сознание не покинуло его, но странный паралич охватил тело. Пустым мешком повалился он на каменный пол и замер, словно мертвый, беспомощно глядя на сцену, которая сначала показалась ему безумной: Констанция отчаянно боролась с человеком, которого он знал как Али ибн Сулеймана и который теперь так ужасно преобразился.

Али сорвал тюрбан и выбросил очки. В блеске его глаз Макграт прочитал страшную правду: этот человек не араб. Он был негром смешанной крови.

Однако было в нем что-то от араба или от семита. Эта примесь в крови, вместе с азиатской одеждой и потрясающим артистизмом, помогла ему подделаться под араба. Но сейчас маска оказалась сброшена, и принадлежность ибн Сулеймана к негроидной расе стала несомненной. Даже его голос — звучный арабский — стал гортанным негритянским.

— Ты убил его! — истерически зарыдала девушка, пытаясь вырваться из крепких пальцев, сжавших ее белые запястья.

— Нет, он не мертв, — засмеялся цветной. — Дурак глотнул отравленного бренди… Он отведал наркотика, который есть только в джунглях Замбибве. Этот яд лишает подвижности, если нанести сильный удар в один из нервных узлов.

— Пожалуйста, сделай что-нибудь для него! — взмолилась девушка.

Негр грубо рассмеялся:

— Зачем? Он выполнил свое предназначение. Пусть лежит здесь, пока болотные насекомые не обглодают его кости. Я бы с удовольствием понаблюдал за ним… но до наступления ночи мы будем уже далеко.

Его глаза сверкнули от дьявольского предвкушения. Вид белой красавицы, пытающейся вырваться из его объятий, разжег похоть первобытных джунглей в душе этого человека. От гнева и ненависти глаза Макграта налились кровью. Но он не мог двинуть ни рукой, ни ногой.

— Мое решение — в одиночку вернуться в особняк — оказалось мудрым, — засмеялся ниггер. — Я прокрался к окну, пока этот дурак разговаривал с Ричардом Боллвиллом. Я решил позволить ему отвести меня туда, где тебя спрятали. Мне никогда не приходило в голову, что тайное место Боллвилла где-то на болотах. У меня был арабский халат, шлепанцы и тюрбан. Я решил, что смогу ими воспользоваться. И очки тоже помогли. Мне нетрудно оказалось замаскироваться под араба. Ведь твой возлюбленный никогда не видел Джона де Албора. Я родился в Восточной Африке и вырос рабом в доме араба… а потом бежал и скитался в землях Замбибве… Но достаточно. Мы должны идти. Барабаны бормочут весь день. Черные ведут себя беспокойно. Я обещал им, что принесу жертву Зембе. Я собирался использовать араба, но мне пришлось пытать его, так что теперь он не годится в жертву. Ладно, пусть они бьют в свои глупые барабаны. Им бы понравилось, если бы ты стала Невестой Зембы, но они не знают, что я тебя нашел. В пяти милях отсюда, на берегу реки, у меня спрятана моторная лодка…

— Ты — дурак! — воскликнула Констанция, яростно вырываясь. — Ты думаешь, что сможешь отвезти белую девушку вниз по реке, словно рабыню!

— У меня есть лекарство, которое на время сделает тебя словно мертвой, — объяснил он. — Ты будешь лежать на дне моей лодки, прикрытая мешками. Когда я выберусь на широкую реку, она унесет нас из этих мест. Я спрячу тебя в своей каюте в хорошо проветриваемом сундуке. Ты не почувствуешь никаких неудобств путешествия. А проснешься уже в Африке…

Он порылся за пазухой, удерживая девушку одной рукой. С яростным криком она отчаянно рванулась, вырвалась и побежала по туннелю. Джон де Албор помчался за ней, завывая. Красный туман поплыл перед глазами обезумевшего Макграта. Констанция может утонуть в болоте, так как наверняка не помнит всех вех… А может, она ищет именно смерти, которая была бы предпочтительнее судьбы, уготованной для нее этим негодяем…

Де Албор и девушка выскочили из туннеля. Но неожиданно Констанция закричала с новой силой. До Макграта донеслись возбужденные голоса негров. Де Албор что-то яростно возражал. Констанция истерически рыдала. Сквозь стену растительности Макграт смутно различил несколько фигур, когда те прошли мимо входа в пещеру. Он увидел Констанцию, которую тащили с полдюжины черных гигантов — типичных обитателей сосновых лесов. Следом за ними шел де Албор, и заметно было, что между чернокожими разлад. Все это промелькнуло в один миг, а потом у входа в пещеру стало пусто, и плеск воды — звук шагов чернокожих — постепенно стих.

4

Бристол Макграт лежал в тишине пещеры, отрешенно глядя вверх. В душе его царил кипящий ад. Дурак! Попасться так легко! Однако откуда он мог знать? Он никогда не видел де Албора и ожидал встретить чистокровного негра. Боллвилл называл его черным зверем, но, должно быть, имел в виду его душу. Де Албор, если бы не предательски темный цвет глаз, мог сойти и за белого.

Появление возле пещеры других чернокожих означало только одно: они последовали за ним и де Албором и схватили Констанцию, когда та выскочила из пещеры. Страхи де Албора сбылись. Он говорил, что чернокожие хотели принести Констанцию в жертву. Теперь же она оказалась в их руках.

— Боже! — сорвалось с губ Макграта, испуганного безмолвием.

Он был словно наэлектризован. Несколько мгновений он еще оставался неподвижным, а потом обнаружил, что может пошевелить губами, языком. Жизнь вползала в его тело через омертвевшие члены. Их покалывало, как бывает, когда восстанавливается циркуляция крови. Как он обрадовался! Настойчиво работал он, пытаясь вернуть подвижность своим пальцам, рукам, запястьям и потом, с большим волнением и радостью, рукам и ногам. Возможно, со временем дьявольское лекарство де Албора потеряло часть своей силы. А может быть, необычная жизненная сила Макграта ослабила эффект воздействия лекарства.

Дверь туннеля не была закрыта, и Макграт знал почему: негры не хотели препятствовать насекомым, которые вскоре сожрали бы его беспомощное тело. Паразиты уже текли в пещеру через дверной проем вредоносной ордой.

Наконец Макграт сумел подняться. С каждой секундой силы все быстрее возвращались к нему. Когда он неверными шагами направился из пещеры, то не встретил на своем пути никакого препятствия. Прошло уже несколько часов с тех пор, как негры увели свою жертву. Макграт прислушался к бою барабанов. Но те молчали. Тишина, словно невидимый черный туман, сгустилась вокруг него. Спотыкаясь, Макграт пошлепал по тропе, ведущей на твердую землю. Повели ли черные свою пленницу назад в особняк, где поселилась смерть, или в глубины поросших соснами земель?

В грязи было полно следов. Полдюжины пар босых, разбрызгивающих грязь ног оставили тут свои отпечатки. Тут же были изящные следы сапожек Констанции и отпечатки турецких шлепанцев де Албора. Но Макграту все труднее было идти по их следам, так как местность постепенно повышалась и земля стала твердой.

Он пропустил бы то место, где негры свернули на сумрачную тропинку, если бы не кусочек шелка, развевающийся на слабом ветерке. Констанция зацепилась за ствол дерева, и грубая кора вырвала кусочек ткани из ее платья. От болот отряд двигался на восток к особняку. В том месте, где повис кусочек одежды, негры резко свернули на юг. Ковер хвои скрывал следы, но обломанные лианы и ветви указывали направление, пока Макграт, двигаясь по этим следам, не вышел на другую тропинку, ведущую на юг.

Тут и там темнели лужи грязи, и полно было следов босых ног и отпечатков подошв. С пистолетом в руке Макграт торопливо пошел вдоль дорожки, пытаясь окончательно восстановить свои силы. Его лицо было угрюмым и бледным. После предательского удара де Албор не воспользовался случаем, чтобы разоружить его. Этот цветной и черномазые из сосновых лесов верили, что Макграт беспомощно лежит в пещере. И в этом было его преимущество.

Макграт по-прежнему прислушивался, надеясь услышать слабый бой барабанов. Тишина не успокаивала его. При жертвоприношениях вуду били в барабаны, но он знал, что имеет дело с чем-то более древним и отвратительным, чем вуду.

Вуду — сравнительно молодое верование, рожденное среди холмов Гаити. За занавесями вуду скрывались зловещие религии Африки, которые, словно гранитные утесы, неясно проступали сквозь заросли зеленых вай. Вуду могло показаться хныкающим младенцем рядом с черным древним колоссом, который возвышался ужасной тенью с незапамятных времен в древних землях. Замбибве! Даже одно название вызывало дрожь у Макграта, служило для него синонимом ужаса и страха. Это было не просто название какой-то страны или мистического племени, которое обитало в этой стране. Оно означало нечто ужасное, древнее и злое; нечто выжившее с древних эпох — религия Ночи и божество, чье имя — Смерть и Ужас.

Макграт не увидел хижин негров. Он знал, что те расположены дальше к юго-востоку. Деревня ниггеров вытянулась вдоль берега реки и ручьев-притоков. У черных был некий инстинкт, заставлявший их строить жилища у воды точно так же, как они строили их в Африке вдоль Конго, Нила или Нигера с самой зари времен. Замбибве! Слово ударами тамтама прозвучало в голове Бристола Макграта. Души черных людей не изменились за столетия сна. Изменения происходили среди лязга городских улиц, в грубых ритмах Гарлема; но болота Миссисипи не слишком-то отличаются от болот Конго, и тут не происходили изменения, в духе расы, которая задолго до появления первого белого короля плела соломенные крыши над плетеными хижинами.

Следуя по извилистой тропинке среди тускло вырисовывающихся больших сосен, Макграт ничуть не удивлялся тому, что черные скользкие щупальца из глубин Африки протянулись через полмира, породив кошмары в иной стране. Одинаковые природные условия приводили к одинаковому эффекту, порождали одни и те же заболевания тела и разума, в соответствии с географическим положением. Топи среди сосновых лесов были такими же бездонными, как вонючие африканские джунгли.

Но дорога уводила Макграта прочь от воды. Местность постепенно поднималась, и вскоре болото осталось позади.

Тропинка стала шире. Появились признаки того, что ею часто пользуются. Макграт стал нервничать. В любой момент он мог с кем-нибудь столкнуться. Он свернул в густой лес, идущий вдоль дороги, и стал пробираться через чащу. Ему казалось, что он ломится сквозь заросли с ужасающим шумом. Обливаясь потом от напряжения, Макграт выбрался на узкую тропинку, которая шла в нужную ему сторону. В сосновых лесах было много таких тропинок.

Макграт следовал по ней с большой осторожностью, крадучись, и наконец вышел к повороту, за которым она присоединялась к главной дороге. На месте их слияния стоял маленький бревенчатый сруб. Между Макгратом и срубом сидел на корточках огромный чернокожий. Этот человек прятался за стволом высокой сосны рядом с узкой тропинкой и наблюдал за срубом. Очевидно, он шпионил за кем-то. Скоро стало ясно, что следил он за де Албором. Тот подошел к двери и выглянул наружу. Чернокожий наблюдатель напрягся и поднес пальцы ко рту, словно собираясь свистнуть, но де Албор беспомощно пожал плечами и вернулся в сруб. Негр расслабился, хотя и не утратил бдительности.

Теперь уже Макграт засомневался, а не пропустил ли он чего-то в спектакле ниггеров? При виде де Албора красный туман, плывущий перед глазами Макграта, превратился в блестящую лужу крови, в которой, словно эбонитовый айсберг, плавало тело чернокожего.

Пантера, подкрадывающаяся, чтобы убить, не могла бы двигаться бесшумнее Макграта, скользнувшего по тропинке к присевшему на корточках негру. Бристол не испытывал ненависти конкретно к этому человеку, который был всего лишь препятствием на его пути к отмщению. Наблюдая за срубом, черный человек не услышал, как подкрадывался Макграт. Не обращая внимания на то, что происходит вокруг, он не двинулся и не повернулся — до тех пор, пока рукоять пистолета не обрушилась на его череп. Негр остался лежать без сознания на ковре из сосновых игл.

Макграт присел над своей неподвижной жертвой, прислушиваясь. Вокруг все было тихо, но неожиданно где-то далеко раздался протяжный крик, от которого дрожь прошла по телу Макграта. Кровь застыла у него в жилах. Он уже слышал этот звук раньше — среди низких, поросших лесом холмов, которые окаймляли забытое Замбибве. Тогда лица его чернокожих носильщиков стали пепельными, и они попадали ниц. Кто издавал этот звук — Макграт не знал. И объяснения, предложенные дрожащими дикарями, показались слишком чудовищными, чтобы здравый рассудок мог принять их. Негры называли этот звук голосом бога Замбибве.

Побуждаемый к действию, Макграт помчался по тропинке и бросился к задней двери хижины. Он не знал, сколько черномазых внутри, но не осторожничал. От горя и ярости он превратился в берсеркера.

Дверь распахнулась от его удара. Он шагнул внутрь, пригнувшись. Пистолет — на уровне бедра.

Но в хижине оказался только один человек — Джон де Албор, который при появлении Бристола, вскрикнув, вскочил на ноги. Пистолет выскользнул из руки Макграта. Ни свинец, ни сталь не могли сдержать его ненависти. Он должен был убить ниггера голыми руками, отбросив цивилизованность, стать настоящим дикарем.

С рычанием, которое походило больше на рев атакующего льва, чем на крик человека, Макграт руками сжал горло цветного. Де Албор качнулся назад от резкого удара, и они оба полетели на кровать, разломав ее на куски. Они боролись на грязном полу, Макграт пытался убить врага голыми руками.

Де Албор был высоким и сильным. Но против белого берсеркера у него не было шансов. Его сбили с ног, словно мешок с соломой, яростно колотя об пол. Стальные пальцы Макграта все глубже и глубже впивались в горло негра, пока язык де Албора не вывалился меж посиневших губ и глаза не полезли на лоб. Когда смерть уже почти забрала несчастную жертву, здравомыслие вернулось к Макграту.

Белый покачал головой, словно ошеломленный бык, чуть ослабил захват и прорычал:

— Где девушка! Говори быстро, иначе я тебя убью!

Де Албор тужился и пытался восстановить дыхание.

Лицо его было пепельного цвета.

— Черные! — выдохнул он. — Они забрали Констанцию, чтобы сделать Невестой Зембы! Я не смог воспрепятствовать им. Они требуют жертвоприношения. Я предложил им тебя, но они сказали, что ты парализован и умрешь в любом случае… Они умнее, чем я думал. Они последовали за мной назад в особняк от того места, где мы оставили араба… а от особняка проследили нас до острова… Они вышли из-под моего контроля… Их опьяняет жажда крови. Но даже я — тот, кто как никто знает черных, — забыл, что жрецы Замбибве не могут толком контролировать свою паству, когда огонь веры бежит в их венах. Я их жрец и повелитель… Однако когда я попытался спасти девушку, они оставили меня в этом срубе и приставили человека наблюдать за мной, пока не свершится жертвоприношение. Ты, должно быть, убил его. Он никогда не дал бы тебе войти сюда.

С мрачным видом Макграт подобрал свой пистолет.

— Ты пришел сюда как друг Ричарда Боллвилла, — безразлично заговорил Макграт. — Ты собирался завладеть Констанцией Брэнд и превратил черномазых в дьяволопоклонников. За это ты заслуживаешь смерти. Когда европейские власти, правящие в Африке, ловят жреца Замбибве, его вешают. Ты признался, что ты — такой жрец. И ты должен заплатить за это своей жизнью. К тому же из-за твоего дьявольского учения должна умереть Констанция Брэнд, и именно по этой причине я вышибу из тебя мозги.

Джон де Албор содрогнулся.

— Она не умрет, — вздохнул он. Огромные капли пота катились по его пепельному лицу. — Она не умрет, пока луна не встанет высоко над соснами. Это будет полночь Луны Замбибве… Не убивай меня… Только я могу спасти ее. Знаю, я не сумел сделать это раньше. Но если я пойду к ним, появлюсь среди них неожиданно, без предупреждения, они подумают, что сверхъестественные силы помогли мне удрать от своего сторожа. Это восстановит мой престиж… Ты не сможешь спасти ее сам. Ты сможешь пристрелить нескольких черных, но это не остановит остальных, и они убьют тебя… и ее. Но у меня есть план… Да, я — жрец Замбибве. Мальчишкой я бежал от своего хозяина-араба и скитался, пока не попал в земли Замбибве. Там я вступил в братство и стал жрецом. Я жил там, пока малая часть белой крови во мне не привела меня на путь белого человека. Тогда я приехал в Америку и привел с собой Зембу… Не могу сказать тебе, как… Дай мне спасти Констанцию Брэнд! — Он сжал руку Макграта, трясясь, словно в лихорадке. — Я люблю ее так же, как ты любишь ее. Я поступлю по справедливости с вами обоими, клянусь! Мы сможем сразиться за нее позже, и тогда я убью тебя, если смогу.

Искренность этого заявления повлияла на Макграта больше, чем все остальное, сказанное цветным. Началась отчаянная игра… Но даже если все пойдет по-другому, Констанции, окажись она с Джоном де Албором, не будет хуже, чем сейчас. Она может умереть до полуночи, если что-то быстро не предпринять.

— Где место жертвоприношения? — спросил Макграт.

— В трех милях отсюда, на открытой поляне, — ответил де Албор. — К югу по дороге, которая проходит мимо этого сруба. Все черные соберутся там, кроме моего стража и нескольких человек, охраняющих дорогу за срубом. Они рассеяны вдоль нее. Ближайший находится неподалеку от сруба. Эти люди передают друг другу сигналы с помощью криков и громкого, пронзительного свиста… Вот мой план. Ты подождешь в срубе или в лесу, как хочешь. Я проскочу мимо наблюдателей на дороге и потом внезапно появлюсь перед черными в Доме Зембы. Неожиданность моего появления потрясет их, как я уже говорил. Я знаю, что не смогу уговорить их отказаться от своих планов, но я заставлю их отложить жертвоприношение до утра. И еще до зари я сумею выкрасть девушку и бежать с ней. Я вернусь туда, где ты будешь прятаться, и мы вместе убежим из этих мест.

Макграт засмеялся:

— Ты думаешь, я — круглый дурак? Ты пошлешь своих черномазых убить меня, а тем временем сам утащишь Констанцию, как и планируешь. Я пойду с тобой. Я спрячусь на краю поляны, чтобы помочь тебе, если понадобится. Но если ты сделаешь хоть один неверный шаг, я тебя достану.

Темные глаза цветного засверкали, но он согласно кивнул.

— Помоги мне занести твоего стража в сруб, — приказал Макграт. — Он скоро очнется. Мы свяжем его и оставим здесь.

Солнце садилось, и сумерки воцарились над поросшими соснами лесами. Макграт и его странный спутник крадучись отправились через лес. Они сделали крюк к западу, чтобы избежать наблюдающих за дорогой, а потом отправились через лес по одной из множества узких тропинок, вытоптанных босыми ногами. Вокруг царила тишина.

— Земба — бог тишины, — пробормотал ниггер. — С заката до восхода ночи полной луны барабаны не бьют. Если собака залает, ее убьют. Если заплачет ребенок, его тоже могут убить. Тишина закрывает рты людей, пока ревет Земба. Только его голос звучит в ночь Луны Зембы.

Макграт содрогнулся. Грязное божество, конечно, было неосязаемым духом, существующим лишь в легендах, но де Албор говорил о нем, как о живой твари.

В небе засверкало несколько звезд. Тени поползли через густой лес, пряча во тьме стволы деревьев. Макграт знал, что уже недалеко до Дома Зембы. Он чувствовал присутствие множества людей, хотя ничего не слышал.

Де Албор, шедший впереди, неожиданно остановился, присел. Макграт тоже остановился, пытаясь что-нибудь рассмотреть сквозь занавес переплетенных ветвей.

— Что это? — пробормотал белый человек, потянувшись к пистолету.

Де Албор покачал головой, выпрямившись. Макграт не увидел камня, который цветной поднял с земли.

— Ты что-нибудь слышишь? — требовательно спросил Макграт.

Де Албор сделал движение, словно хотел что-то прошептать на ухо Макграту. Забыв об осторожности, Макграт наклонился к нему… Даже если он и заметил угрозу в движении де Албора, было слишком поздно. Камень в руке ниггера болезненно ударил в висок белого человека. Макграт повалился, как убитый бык, а де Албор поспешил дальше по тропинке, словно призрак, растаяв в полумраке.

5

Макграт наконец зашевелился и, пошатываясь, нетвердо встал на ноги. Такой отчаянный удар мог бы раскроить череп человеку, чьи физические силы и сложение были бы слабее, чем у быка. В голове у Макграта стучало. Кровь запеклась у него на виске. Но самым сильным его ощущением стало обжигающее презрение к самому себе — за то, что он позволил Джону де Албору обмануть его. Однако кто мог заподозрить, что дело повернется таким образом? Макграт знал, что де Албор убьет его, если сможет, но он не ожидал атаки до того, как они спасут Констанцию. Этот цветной был опасен и непредсказуем, как кобра. Оправдывало ли его то, что он хотел попытаться спасти Констанцию и избежать смерти от руки Макграта?

Испытывая головокружение, Макграт взглянул на звезды, мерцавшие сквозь эбонитовые ветви, и с облегчением вздохнул, увидев, что луна еще не поднялась. Было темно так, как только может быть темно в сосновом лесу. Темнота казалась почти осязаемой, словно некое вещество, которое можно разрезать ножом.

Макграт поблагодарил природу за свое могучее телосложение. Дважды за этот день де Албор перехитрил его, и дважды могучий организм белого человека перенес эту атаку. Его пистолет остался в кобуре, нож в ножнах. Де Албор не задерживался, чтобы поискать оружие, не останавливался, чтобы для верности нанести второй удар. Возможно, выходец из Африки просто запаниковал.

Ладно, но ведь условия сделки не изменились. Макграт верил, что де Албор приложит все усилия, чтобы спасти девушку. И собирался быть рядом, играя в свою игру или помогая ниггеру. Сейчас не осталось времени ругать себя за доверчивость, потому что жизнь девушки была поставлена на карту. Макграт на ощупь стал пробираться по тропинке, спеша к разгорающемуся мерцанию на востоке.

Он вышел на поляну раньше, чем понял это. Кроваво-красная луна висела среди нижних ветвей достаточно высоко, чтобы освещать поляну и толпу чернокожих, сидевших на корточках широким полукругом, повернувшись лицом к луне. Их округлившиеся глаза сверкали белками среди теней; их лица казались гротескными масками. Все молчали. Ни одна голова не повернулась к кустам, за которыми присел Макграт.

Бристол ожидал горящих огней, залитого кровью алтаря и песнопений безумных верующих, как заведено среди приверженцев вуду. Но это было не вуду, и между этими двумя колдовскими культами пролегла глубокая пропасть. Никаких костров, никаких алтарей. Дыхание с присвистом вырывалось сквозь сжатые зубы Макграта. В далеких землях тщетно искал он места, где проходят ритуалы Замбибве. Теперь же он наблюдал их, находясь в сорока милях от того места, где родился.

Посреди поляны земля поднималась на высоту одноэтажного дома. На возвышении стоял отделанный железом столб, который на самом деле был остро заточенным стволом сосны, глубоко вбитым в землю. И к столбу было приковано что-то живое.

То самое существо, из-за которого Макграт затаил дыхание, не веря своим глазам.

Он смотрел на бога Замбибве. Негры рассказывали об этом существе сверхъестественные истории, идущие из-за границ забытых стран. Их повторяли дрожащие носильщики у костров в джунглях, и они дошли даже до ушей белых скептиков торговцев. Макграт никогда по-настоящему не верил в эти рассказы, хотя занимался поисками существ, которых они описывали. В историях говорилось о звере, который богохулен по своей природе… звере, который ищет пищу, странную для своего вида.

Тварь, прикованная к столбу, была обезьяной, но такой обезьяной, какая и в кошмарах никому не могла пригрезиться. Ее густой серый мех был коротким и сверкал серебром в лунном свете. Обезьяна выглядела гигантской, несмотря на то, что она сидела на корточках. Распрямившись на своих кривых ножках, она была бы ростом с человека, но много шире и толще. Ее цепкие пальцы были вооружены когтями, как у тигра… но не тяжелыми тупыми ногтями, присущими антропоидам, а ужасными, изогнутыми, словно ятаганы, когтями огромного плотоядного животного. Мордой чудовище напоминало гориллу: низкие брови, раздутые ноздри, отсутствие подбородка. Когда тварь рычала, ее широкий плоский нос морщился, словно у гигантской кошки, а рот-пещера открывал саблеподобные клыки — клыки хищника. Это был Земба — существо, священное для людей Замбибве, — чудовищное создание, нарушающее законы природы, — хищная обезьяна. Многие люди смеялись над рассказами о ней — охотники, зоологи и торговцы.

Но теперь Макграт точно знал, что такие существа обитали в черном Замбибве, и им поклонялись.

Ведь примитивные люди склонны поклоняться непристойному или извращенному. А может, выжившему с прошлых геологических эпох. Несомненно, что плотоядные обезьяны из Замбибве были пережитком забытых, доисторических эпох, когда природа проводила эксперименты и жизнь принимала самые чудовищные формы.

Вид чудовища изменил намерения Макграта. Перед ним был ужас — напоминание о животном начале человека и затаившемся в тенях страхе, из которого давным-давно выбралось человечество. Эта тварь казалась оскорблением святости. Она должна была исчезнуть вместе с динозаврами, мастодонтами и саблезубыми тиграми.

Чудовище выглядело массивнее современных зверей — выходцем из другого века, когда все существа имели могучие формы. Макграт задумался: сможет ли его револьвер остановить такое чудовище? Удивительно, с какими темными и коварными намерениями Джон де Албор привез чудовище из Замбибве в страну сосен?

Но что-то происходило на поляне. Об этом возвестил звон цепи. Животное дернулось, вытянув свою кошмарную голову.

Из теней деревьев вышла цепочка черных мужчин и женщин — молодых, голых, если не считать накинутых на плечи мантий из обезьяньих шкур и перьев попугаев. Большинство регалий, несомненно, было привезено Джоном де Албором. Разодетые ниггеры образовали полукруг на безопасном расстоянии от прикованного животного и встали на колени, склонив головы к земле. Трижды повторялось это действо. Потом, поднявшись, они выстроились в две линии — мужчины и женщины лицом к друг другу — и начали танцевать. Но только из вежливости это могло быть названо танцем, Люди едва переставляли ноги, но все остальные части их тел находились в постоянном движении, извивались, вращались, скручивались. Размеренные, ритмические движения ничуть не походили на танцы вуду, которые не раз наблюдал Макграт. Этот танец казался невероятно архаичным, более развращенным и звериным — примитивные цинично-распущенные движения обнаженных тел.

Ни звука не доносилось ни со стороны танцующих, ни от зрителей, сидящих на коленях в тени деревьев. Но обезьяна, явно пришедшая в ярость от непрекращающихся движений негров, подняла голову и издала тот самый ужасный крик, что слышал днем Макграт. Он слышал тот же крик среди холмов на границах черного Замбибве. Когда животное рванулось с тяжелой цепи, исходя пеной и скрежеща клыками, танцевавшие ниггеры разлетелись, словно под порывом ветра. Они бросились в разные стороны.

Из глубокой тени вышел человек с рыжевато-коричневой кожей, являвший контраст с черными фигурами других ниггеров. Это был Джон де Албор, обнаженный, если не считать мантии из ярких перьев. На голове его сверкал золотой обруч, который мог быть выкован еще в Атлантиде. В руке он нес золотой жезл — скипетр высших жрецов Замбибве.

За ним шла женщина, при виде которой залитый лунным светом лес закружился перед глазами Макграта.

Констанцию опоили каким-то наркотиком. Лицо у нее было словно у лунатика. Казалось, она не сознавала грозящей ей опасности и того, что совершенно обнажена. Она вышагивала, словно робот, механически реагируя на рывки цепи, завязанной вокруг ее белой шеи. Другой конец цепи держал Джон де Албор. Он наполовину вел, наполовину тащил девушку к зверю, который сидел на корточках посреди поляны. Лицо де Албора казалось пепельным в лунном свете, который теперь заливал поляну расплавленным серебром. Пот каплями выступил на его коже. Его глаза сверкали от страха и безжалостной решительности. И в какой-то миг Макграт понял, что этот человек так и не сумел сделать то, что задумал. Он не смог спасти Констанцию, и теперь, спасая собственную жизнь, тащил девушку, чтобы принести ее в жертву.

Ни одного звука не доносилось со стороны собравшихся, лишь свистящее дыхание вырывалось сквозь толстые губы ниггеров. В такт ему, как тростник на ветру, раскачивались ряды черных тел. Огромная обезьяна подпрыгнула. Ее лицо превратилось в дьявольскую маску. Она яростно взвыла, заскрежетала огромными когтями, пытаясь впиться в мягкое, белое тело девушки и умыться ее горячей кровью. Чудовище бесновалось на цепи, и могучий столб дрожал. Макграт в кустах стоял застыв, парализованный ужасом. И потом Джон де Албор отступил за девушку и изо всех сил толкнул ее в лапы чудовища.

И одновременно Макграт сорвался с места. Его движение было скорее инстинктивным, чем сознательным. Грохнул выстрел. Огромная обезьяна закричала, словно смертельно раненный человек, завертелась, хлопая уродливыми лапами по своей голове.

Толпа негров замерла. Глаза черномазых выкатились, челюсти отвисли. Потом, раньше чем кто-нибудь смог пошевелиться, кровь хлынула из головы обезьяны, она повернулась, сжав цепь обеими руками, и с яростью дернула ее, порвав тяжелые звенья цепи, словно те были из бумаги.

Парализованный страхом, Джон де Албор оказался прямо перед безумным животным. Земба ревел и подпрыгивал. Он подмял под себя африканца, выпотрошил его похожими на бритвы когтями. Голова де Албора под ударом огромной лапы превратилась в кровавое месиво.

В исступлении чудовище бросилось на своих почитателей, царапая, разрывая, убивая негров и невыносимо крича. Земба заговорил, и смерть слышалась в его реве. Крики, вой, борьба… Чернокожие карабкались друг по другу. Мужчины и женщины падали под ударами ужасных когтей, расчлененные кривыми клыками.

На глазах Макграта разворачивалась кровавая драма — буря ярости и безумия. Кровь и мозги залили землю, черные тела и конечности, куски тел валялись на залитой лунным светом поляне страшными кучами, в то время как последние черные негодяи искали спасения среди деревьев. Наконец шум панического бегства утих…

Выстрелив, Макграт не вернулся в свое укрытие. Не замеченный испуганными неграми и сам едва сознающий, какое ужасное кровопролитие творилось вокруг, он направился прямо через поляну к жалкой белой фигуре, безвольно лежавшей рядом с отделанным железом столбом.

— Констанция! — закричал он, прижав девушку к своей груди.

Вяло приоткрыла она свои затуманенные глаза. Макграт обнял ее. Вокруг кричали ниггеры, шла резня… Постепенно Констанция узнала своего возлюбленного.

— Бристол… — еле слышно пробормотала она. Потом закричала, прижалась к нему, истерически рыдая. — Бристол! Они сказали мне, что ты мертв! Черномазые! Ужасные черномазые! Они собирались убить меня! Они собирались убить и де Албора, но он пообещал провести жертвоприношение…

— Нет, девочка, нет! — Он попытался успокоить ее бешеную дрожь. — Теперь все в порядке… — Резко подняв голову, Макграт взглянул в ухмыляющееся окровавленное лицо кошмара и смерти. Огромная обезьяна прекратила раздирать мертвые жертвы и подкрадывалась к влюбленной паре в центре поляны. Кровь сочилась из раны в грязной шкуре чудовища. Именно эта рана сводила его с ума.

Макграт вскочил навстречу твари, заслонив доведенную до отчаяния девушку. Его пистолет исторг струю пламени, излив поток свинца в могучую грудь зверя, когда тот бросился в атаку.

При приближении твари уверенность Макграта уменьшалась. Пулю за пулей всаживал он в тело чудовища, но оно не останавливалось. Потом Бристол швырнул полностью разряженный револьвер в уродливое лицо — без какого-либо эффекта. Накренясь и чуть повернувшись, чудовище схватило Макграта. Когда гигантские руки сжались вокруг Макграта, он потерял всякую надежду, но, повинуясь инстинкту бойца, изо всех сил, по самую рукоять, вогнал свой афганский кинжал в волосатый живот твари. Ударив, Макграт почувствовал дрожь, пробежавшую по гигантскому телу. Огромные руки отдернулись… В последнем предсмертном рывке чудовище швырнуло Макграта на землю. Но тварь закачалась.

Морда ее стала маской смерти. Мертвое чудовище еще какое-то время стояло, потом ноги его подкосились. Дрожа, повалилось оно на землю, а потом затихло. Даже обезьяна-каннибал из Замбибве не могла выжить после того, как в нее в упор разрядили револьвер.

Когда Макграт встал, покачиваясь, Констанция поднялась и подошла к нему, истерически рыдая.

— Теперь, Констанция, все в порядке, — задыхаясь, пробормотал он, прижав ее к себе. — Земба мертв. Де Албор мертв. Боллвилл мертв. Негры разбежались. Никто не помешает нам убраться отсюда. Луна Замбибве стала последней для всех них. Но это лишь начало новой жизни для нас.

Алые слезы

Американская готика

Глава 1. Крик в ночи

Когда маленький двухместный автомобиль с открытым салоном и складным верхом занесло в рыхлой грязи проселочной дороги, детектив-здоровяк Кирби, сидевший за рулем, грязно выругался. Девушка рядом с ним ахнула и схватилась рукой за его плечо. Через несколько мгновений Кирби восстановил контроль над машиной и вместе со своей спутницей с облегчением вздохнул.

— Должно быть, мы уже неподалеку от владений вашего дяди, — пробормотал Кирби, который вел машину через туманную ночь. Два конуса света от фар разрезали жуткий туман. Нахмурившись, девушка вздрогнула, а потом кивнула.

— Немного осталось, — подтвердила она. — Скоро сами все увидите! И тогда вы не будете сомневаться в моей истории!

Кирби усмехнулся. То, что рассказала его спутница, звучало как настоящее безумие! А в его офисе-конторке история красавицы напоминала бред сумасшедшего: зловещие сектанты прячутся вокруг поместья её дядюшки, желая заполучить артефакт, привезенный с Востока. Девушка даже не знала, за чем именно охотятся эти ужасные люди. По её словам, таинственные темнокожие то и дело мелькали в кустах. Было уже несколько неудачных попыток взлома, а сторожевые псы её дяди — огромные, свирепые доги— были убиты отравленными дротиками. Судя по словам девушки, её дядя смертельно испуган. А вот то, что Кирби прочитал в газетах о дяде девушки — Ричарде Корвелле, исследователе и искателе приключений, — говорило о том, что тот не из тех, кого можно легко напугать.

Дорожный знак мелькнул в лучах фар. На нем было начертано название соседнего городка — Баскертон.

— Вон там начинается дорога, которая ведет прямо к участку дяди Ричарда, — пробормотала девушка.

Не отрывая взгляда от дороги, детектив мрачно кивнул. С одной стороны на его поясе в поношенной кобуре висел автоматический пистолет, с другой — большой охотничий нож, и это придавало детективу уверенность в себе. И нож, и пистолет и раньше верой и правдой служили ему, когда он путешествовал в труднодоступных районах, где порой скрывались преступники… И если рассказ девушки хоть отчасти был правдой, оружие скоро пригодится.

— И вы не имеете понятия, чего хотят эти люди? — в который раз спросил он.

Глория Корвелл покачала головой и, желала она того или нет, чуть растрепала свои тщательно уложенные локоны.

— Какую-то штуку из резного нефрита. Но это все, что я знаю, господин Кирби. Дядя так ничего мне и не сказал. Но, конечно…

— Конечно, вещица должна быть достаточно ценной, раз эти сектанты убили собак и попытались проникнуть в дом, — закончил детектив, покосившись на свою спутницу. Во взгляде её темных глаз читалось беспокойство, а побледневшее лицо казалось серьезным.

— Я рассказала вам о завуалированных угрозах по телефону, — проговорила она. — Они испугали всех слуг, кроме Фамума — камердинера дяди Ричарда, и Дейли — старого слуги, постоянно живущего в семье, который с нами, сколько я себя помню, — тут она замолчала, так как фары высветили боковую дорогу, отходившую в сторону от основной. Дорога появилась так неожиданно, что Кирби едва её не пропустил. Завизжали тормоза, когда детектив повернул на темную дорогу, которую обрамляли ряды старых вязов. Гравий захрустел под колесами.

— Теперь совсем рядом, — прошептала девушка. Тьма сомкнулась над автомобилем, и Кирби почувствовал, как тревожный холодок пробежал у него вдоль позвоночника. Ему не нравились липкие завитки тумана, которые скользили между темными деревьями, блестящими в свете фар. Детектив что-то буркнул себе под нос. Ирландская кровь в его венах забурлила, заставляя до боли в костяшках, сжать руль авто.

Была почти полночь, когда они увидели особняк Корвелла. На юго-востоке далеко-далеко сверкали огни ближайшего городка. Больше никаких источников света тут не было. Луна давно скрылась за завесой облаков, и, по-видимому, поблизости не было других домов. Господин Корвелл был не слишком общительным.

— Если они не перебрались через стену усадьбы, то у нас еще есть шанс, — пробормотал Кирби. — Когда мы подъедем к воротам, они поймут, что мы — подкрепление. Мы должны использовать фактор внезапности и действовать быстро…

— Нам лучше воспользоваться боковой калиткой, — нервно заметила Глория. — Я покажу дорогу… Кроме того у меня есть ключи от калитки, а все эти сектанты, скорее всего, собрались у парадного входа.

Детектив кивнул, свернул на обочину, где показала девушка, и вырубил фары. Перед ними была стена, огораживающая усадьбу, высокая, как стена замка. Теперь стало понятно, почему эти сектанты не могли перебраться с легкостью через стену. Глория коснулась руки детектива, указав на маленькую дверь в стене, наполовину скрытую кустами. В такой тьме без подсказки заметить её было совершенно невозможно, и если бы девушка не показала на нее, Кирби все всякого сомнения проехал бы мимо. Выскользнув из машины, детектив инстинктивно согнулся, словно ожидал, что из переплетения теней в него ударит поток раскаленного свинца. Однако ничего похожего не произошло. Без сомнения, можно было без опаски идти дальше! Пока Глория возилась с небольшой железной дверью в стене, Кирби задумался, прикидывая, не вылетит ли из темноты ядовитый дротик. Он крепко сжимал в руке рукоять пистолета, готовый в любой момент открыть огонь. Вглядываясь во тьму, он, словно опытный телохранитель, старался прикрыть девушку. В полной тишине, он отлично слышал дыхание своей спутницы, а потом ключ заскрипел в замке. Молчание становилось тягостным. Откуда-то из леса донесся странный, вибрирующий крик — возможно, это был крик ночной птицы. Но ни одна птица не могла закричать так, чтобы мурашки побежали по спине Кирби.

Ключ в замке снова заскрипел, и через мгновение, нырнув в дверной проем, они оказались по другую сторону стены. Глория заперла дверцу у них за спиной, поставила засов на место, вздрогнув всем телом и вздохнув от облегчения.

Над ними нависал старый дом — огромный и темный, облепленный кустами и деревьями. Зарешеченные окна, закрытые ставнями. Детектив и его спутница прошли по тропинке через густые заросли кустов к боковой двери, и Глория быстро простучала костяшками пальцев какой-то код. Однако из-за двери не пришло никакого ответа. Девушка вопросительно посмотрела на детектива, и даже в тусклом звездном свете было видно, как она побледнела.

— Никто не отвечает! — прошептала она, сжав руку Кирби. Он чувствовал, как дико бьется её сердце. — Это так… Но, боюсь, что-то случилось…

Из леса вновь донесся странный вибрирующий крик, и Кирби отлично знал, что ни одна птица не сможет издать что-то похожее. Он посмотрел на прочные, каменные стены дома, на зарешеченные и закрытые ставнями окна, на усики тумана, словно парообразные щупальца, скользящие по двору.

— Давай-ка попробуем парадную дверь, — предложил он, и они поспешили вокруг мрачного безмолвного дома, который был настоящей цитаделью тайны. Вскоре детектив и его спутница достигли широкой веранды с колоннами.

Приглушенный крик вырвался у Глории: передняя дверь была широко открыта. Она висела на сломанных петлях. Внутри дома царила тьма стигийская, непроницаемая, но Кирби был уверен, что услышал какой-то шорох, словно кто-то осторожно пробирался во тьме. Решив действовать напролом, Кирби направил вглубь дома, в темный проем, луч своего фонарика. И тут Глория вскрикнула.

— Дядя Ричард! Они убили его!

Глава 2. Злоумышленники

В холле прямо перед дверью лежал человек с большой кровавой раной лбу. Девушка рванулась вперед и, склонившись над ним, судорожно зарыдала. Кирби последовал за девушкой, внимательно вглядываясь в темноту и двигая лучом фонарика из стороны в сторону. А потом луч замер на теле другого человека, у которого было перерезано горло от уха до уха.

— Фамум или Дейли? — поинтересовался Кирби. Он не хотел показывать девушке еще один труп, но срочно нуждался в информации. Девушка оглянулась, а потом болезненно вздрогнула, но удержала себя в руках.

— Это слуга, Дейли, — простонала девушка.

Кирби отвернулся, в этот раз направив луч фонарика на широкую лестницу. Световое пятно скользнуло вверх по панелям стен, камину, дверям, которые вели в другие комнаты. Казалось, в доме никого не было, но Кирби боялся, что кто-то может затаиться там, куда свет фонарика достать не мог.

— Давай-ка посадим его в кресло, — кивнул Кирби в сторону пожилого мужчины. Казалось, он был не столько ранен, сколько потрясен и ошеломлен. Пытаясь поудобнее устроить пострадавшего в кресле, Кирби прислушивался, к тому, что происходит в глубине дома. Он был более чем уверен, что в безмолвном особняке полным-полно таинственных смертоносных убийц.

Ричард Корвелл неожиданно застонал, и Кирби прижал фляжку к его губам. Хозяин усадьбы скривился и заморгал. Он был среднего роста, худым, выглядел аристократом, и казался отчасти усохшим по сравнению с фотографиями в газетах, которые раньше видел детектив. Его лицо казалось изможденным, глаза нервно бегали.

— Убейте меня, если хотите, — простонал он, как во сне. — Забирайте эту проклятую шкатулку и уходите…

— Это я — Глория, дядя Ричард! — воскликнула девушка, обняв его за шею и всхлипывая. — Разве ты меня не узнаешь? Что тут произошло?

— Глория? — пробормотал он. — Слава Богу, ты в порядке! Когда я нашел твою записку, я думал, что больше не увижу тебя живой…

— Что там случилось?

— Они получили… что хотели. Сигнализация не сработала. Они сломали дверь до того, как мы поняли, что происходит… тощие темнокожие дьяволы с глазами, словно у безумных псов! — тут он вздрогнул всем телом. — Думаю, Фамум убил одного из них кочергой. А другой ударил меня по голове… — его блуждающий взгляд остановился на теле, распростёртом на полу, и лицо его посерело. — Бедный Дэйли! Эти свиньи! Убийцы! — а потом его взгляд замер на дородном здоровяке рядом с его племянницей. — Кто это с тобой?

— Частный детектив Кирби, — пояснила девушка. — Он здесь для того, чтобы помочь нам…

— Кто на вас напал? Что вы знаете о них? — перебил его Кирби, не теряя времени на светские условности. Однако старик всего лишь слабо покачал головой.

— Я никогда не видел их прежде, чем они ворвались сюда — темнокожие злоумышленники-чужестранцы. — Потом он словно вспомнил что-то и от этого ужасного воспоминания еще больше побледнел. — Фамум! — воскликнул он. — Они забрали Фамума. Изверги! Боже… Они же будут его пытать, но он на самом деле ничего не знает! Мы не должны оставить Фамума в их жестоких лапах!

— Кто такие «они»? — взревев, потребовал Кирби, едва сдерживаясь. Когда он получил ответ, волосы у него на затылке стали дыбом. То, что сказал раненый пожилой человек, было намного безумнее, чем история, которую до того сообщила ему девушка.

— Индийские безумцы! — едва слышно прошептал Ричард Корвелл. — Дьявольские приверженцы богини смерти Кали.

— Вы хотите сказать?.. — пробормотал Кирби, жестко сжав губы.

Ричард Корвелл равнодушно кивнул.

— Да… фаги.

Это древнее имя звучало ужасно. Казалось, оно зловещим эхом разнеслось по темному залу, словно множество смертоносных змей заскользило по костям мертвых.

Глава 3. Кровь на холодной стали

Кирби зажег маленькую лампу на столе. Её блеск вряд ли можно было увидеть снаружи из-за закрытых ставней и занавешенных окон. Детектив спинкой стула заклинил сломанную переднюю дверь. В свете лампы тускло заблестели античные мечи и другие трофеи, развешанные на стенах.

— Оставайтесь здесь, — отрезал детектив. — Я хочу обыскать дом. Сомневаюсь, что кто-нибудь тут прячется, но мы должны быть уверены.

Корвелл неуверенно кивнул. Кирби нырнул в ближайшую дверь, осторожно вошел в соседний зал, водя лучом фонаря из стороны в сторону. Он быстро осмотрел все комнаты, двери которых выходили в зал, но не нашел никого: ни живого, ни мертвого. Тогда он вышел на кухню и обнаружил дверь, выходившую на задний двор. Та была открыта, но осмотрев её, детектив убедился, что никто её не взламывал. «Могли ли убийцы бежать этим путем, оставив дверь открытой?.. Возможно…»

Оказавшись снаружи, Кирби вновь отправился на главный двор, держась в тени кустов. Он хотел осмотреться. Тут как раз облака разошлись, и вышла полная луна. На фоне темного неба она больше всего напоминала серебряный череп. Липкий туман исчез, но ночь все еще «правила бал». Вдруг он заметил, фигуру — тень, движущуюся в тени деревьев. Бестелесной тенью скользнул Кирби в сторону дома, а потом, сжав пистолет, стал ждать.

Вначале он услышал шаги босого человека, а потом чье-то тяжелое дыхание. Вторая фигура выскользнула из кустов у стены и направилась к дому, не украдкой, как первая, а открыто, но в отчаянной спешке. Когда она оказалась возле кустов, где скрывалась первая фигура, та появилась без предупреждения, прыгнула на спину первой, придавив ту к земле. Они начали бороться, сплетясь в клубок, и Кирби, решив, что пора перестать быть сторонним наблюдателем, выскочил из укрытия, подскочил к дерущимся. Луч фонарика высветил борющуюся парочку. Один из них, тот на которого напали, был белым. Другой — настоящее порождение кошмара — был темнокожим, голым, если не считать набедренной повязки, тюрбана и ужасного символа, начертанного алой краской на его смуглом лбу. Его глаза горели красным, как у дикой кошки, а длинные жирные волосы разметались по могучим плечам. Его сильные руки сжимали шелковый шнурок, сдавливающий горло белого человека. Шнурок глубоко впился в плоть. Белый человек тщетно вцепился в нападавшего. Лицо у него уже стало пурпурным. Кирби обрушил дуло своего пистолета на череп индуса, и тот рухнул бездыханным. Его жертва, шатаясь, поднялась на ноги, сорвав шнурок с горла и пытаясь отдышаться.

Однако через мгновение выходец с Востока снова был на ногах. Очевидно, толстый тюрбан принял на себя большую часть удара. Схватившись рукой за пояс, индус выхватил нож, и прежде чем Кирби смог что-то предпринять, клинок молнией сверкнул в лунном свете, к небу ударил фонтан черной крови.

Кирби выстрелил в полуголого душителя, и тот аж взвыл. Потом он развернулся, прыгнул в кусты, и листва поглотила его. Он исчез без следа, словно его тут никогда и не было. Кирби выругался, встряхнув головой… Был ли этот полуголый негодяй реальностью, или это — плод воображения, порождение теней, иллюзия, порожденная напряжением нервной системы? Он и в самом деле растаял, словно призрак. Однако перед Кирби было реальное доказательство того, что полуголый человек не был привидением. У ног, задыхаясь от боли, лежала жертва полуголого убийцы, а под ним по траве растекалась темная лужа крови. И рядом с ним валялось оружие убийцы — длинный нож в восточном стиле с загнутым клинком. И кровь темнела на холодной стали!

Глава 4. Нефритовая шкатулка

Присев, Кирби положил голову раненого себе на бедро, пытаясь остановить кровь. Фамум — а это не мог быть кто-то кроме него, — умирал. С каждым вздохом темная кровь выплескивалась из ужасной раны на груди незнакомца, прямо под сердцем. Кирби сорвал рубашку, чтобы открыть рану и остановить кровотечение, но камердинер остановил его. Он вцепился в лацканы пиджака Кирби. Его сухие губы шевелились, он начал что-то шептать:

— Я слышал, как они говорили, пока тащили меня… Кхемса… старый дом Уорбертона, — задыхаясь, бормотал Фамум. Но в том, что он говорил, для Кирби никакого смысла не было.

— Успокойся, старина, — проворчал Кирби, но умирающий словно и не слышал его.

— Мне уже ничем не поможешь, — шептал Фамум. — Шкатулка… Нефритовая шкатулка… они не остановятся ни перед чем, чтобы вернуть её…

— Что в шкатулке? — гнул свое Кирби. Лицо умирающего скривилось от ужаса.

— Алые слезы, — спокойно ответил Фамум, а потом мертвым замер на руках детектива.

Ирландец помрачнел, поджав губы. Не первый раз человек умирал у него на руках. Всякий раз это была отвратительная насильственная смерть. И всякий раз это было отвратительно. Поднявшись на ноги, Кирби взвалил тело себе на плечо. Вернувшись в дом через заднюю дверь, он захлопнул её за собой и заблокировал, прежде чем отправиться назад в гостиную. Корвелл сидел в кресле, потягивая бренди из стакана. Его племянница хлопотала над ним. Когда Кирби вошел, они оба с удивлением уставились на детектива и его ужасную ношу.

— Фамум! — воскликнул Корвелл, потрясенный до глубины души. Сбросив свою ношу на диван, Кирби кратко рассказал о случившемся, а потом, замолчав, внимательно уставился на хозяина дома. — Послушайте, — наконец продолжил он, — до сих пор я шарю во тьме, как слепой… Только что на моих глазах убили человека. Это дело полиции…

И тут Корвелл поднял дрожащую руку.

— Никакой полиции, — с трудом выдохнул он. — Нельзя, чтобы все, тут происходящее, стало достоянием общественности.

— У нас уже два трупа, — проворчал Кирби, изо всех сил стараясь сдержать гнев. — Если нам не помогут, то следующим может оказаться любой из нас. Я не могу бороться, если не понимаю, что тут к чему… И я хочу знать, ради чего это все. Будь я проклят, если я позволю перерезать себе горло, даже не понимая, чего ради!

И тут к нему присоединилась Глория Корвелл.

— Да, дядя! Самое время все нам рассказать. Мы здесь и имеем право знать…

Слишком потрясенный, чтобы сопротивляться и дальше, Корвелл откинулся в кресле, поставив бокал с бренди.

— Может быть, вы правы. Я скрывал правду от тебя, дорогая, надеясь, что этот ужас тебя не коснется. Но теперь ты оказалась втянутой в это дело, точно так же, как я. — Голос Корвелла превратился в слабый шепот, а сам он побледнел, когда начал рассказ. — Два года назад я побывал в Индии… Я узнал о редком сокровище, которое еще в шестнадцатом веке спрятал Акбар — император Индии. Его охраняли члены старого культа, и даже Великий Монгол не смог победить их, потому как, согласно сказаниям, они могли растворяться среди теней, как ассасины Древнего мира. Ключ, который мне был нужен, находился в руках ренегата-брахмана, который был изгнан из своей касты за какое-то неведомое мне преступление. Звали его Дитта Рам, и ему нужны были деньги, но он сам боялся похитить сокровище. Когда я спросил его, почему, он рассказал мне какую-то невнятную легенду или что-то вроде того. Тогда я не обратил внимания на его слова, решив, что все это просто сказки или простое суеверие. Но порой за мифами скрывается доля правды, которую наука не сможет объяснить…

— Продолжай, — нетерпеливо продолжал Кирби. — Фаги, или как их там, может, уже пробрались в дом…

Старик согласно кивнул и возобновил свой рассказ.

— Я договорился с Дитта Рамом, и мы решили разделить сокровище поровну. Оно было спрятано в склепах под руинами одного древнего храма, недалеко от Агры. Но его охраняли фанатики из радикальных священников, исповедующих ислам. Мы добыли сокровище, но при этом нам пришлось прикончить парочку стражей. Однако мы нашли совсем не то, что искали…

— Нашли сокровище? — рискнул предположить Кирби. Хозяин дома горько улыбнулся.

— То, что совершенно не ожидали найти! Дитта Рам обманул меня, и я это обнаружил. В «сокровищнице» не оказалось ничего, кроме маленькой шкатулки из нефрита, и ожерелья с бессчетным числом драгоценных камней. Только теперь я начал понимать, что потом случилось… Мы выбрались из подземных гробниц, и полсотни воющих мусульман погналось за нами. В первую же ночь Дитта Рам напал на меня с ножом и пытался убить и сбежать с драгоценными камнями. Тогда я был сильнее, чем сейчас. Одним ударом я уложил его, надежно связал, оставив с нефритовой шкатулкой. Так как он предал меня, я решил, что он лишился всех притязаний на драгоценности.

Лицо Корвелла скривилось от страха. Он уставился в переплетение теней.

— Скоро я понял, что кто-то охотится за мной. От комиссара полиции в Калькутте я узнал, что Дитта Рам был не брахманом, никаком не ренегатом, а членом тайного культа фагов — смертоносного культа, давным-давно дотянувшего свои смертоносные щупальца до Англии и процветавшего во главе с таинственным Кхемсой…

— Кхемса! — вздрогнув, рявкнул Кирби. Неожиданно бессмысленные слова Фамума пришли ему в голову, приобретая зловещий смысл. Детектив нахмурился, прикусив нижнюю губу.

— Да… Кхемса. Откуда вы знаете это имя? — потребовал Корвелл. Ирландец повторил последние слова камергера. Хозяин дома побледнел настолько, что лицо его стало восковым.

— Говорят, что много веков назад, Кхемса был черным магом, — прошептал он. — Он извратил поклонение богине смерти, превратив культ в подобие организации средневековых ассасинов. Они даже пытались захватить власть в Индии с помощью страха, яда и кинжала. Сила Кхемсы таилась в ожерелье из странных драгоценных камней, которые называли Алые слезы или Слезы Кали. В свое время мусульманские сторонники вторглись в обитель сектантов, перебили их и убили черного мага, прежде чем он смог воспользоваться мистическим ожерельем. Культ сохранил все в тайне, охраняя могилу с мумифицированным телом своего основателя. Говорят, фанатики по-прежнему ищут драгоценные камни…

Кирби поскреб челюсть. Фамум бормотал что-то об Алых слезах, тоже. Постепенно все куски кошмарной головоломки стали вставать на свои места.

— Значит, ортодоксальные мусульмане охраняли Слезы столетия, пока вы не украли их у потомков ортодоксов? — переспросил детектив.

Корвелл виновато потупился, а потом глупо улыбнулся.

— Да, пока я не украл их по подсказке Дитта Рама. Только вот он был не брахманом, а членом культа Кали! Мусульманские проклятия охраняли эти артефакты, но проклятие не может причинить вред белому человеку, который ничего не знает о подобном проклятии. Вот почему мошеннику понадобилась моя помощь!

Неожиданно, поднявшись со своего места, старик пересек комнату, и открыл сейф, спрятанный за потертым персидским гобеленом. Оттуда он выудил резную шкатулку из мерцающего зеленого нефрита.

— Ах, если бы я никогда не слышал об этом сокровище, — вздохнул он. — Или не позволил бы Дитту Раме отвести меня к своему богу — Кхемсе, названному, в честь древнего мага… Но я контрабандой вывез драгоценные камни из Индии. Я тайно переправил их в Штаты. Однако душители преследовали меня по всей Индии, гнались за мной через весь мир. Они были не так далеко, когда я вернулся в особняк Корвеллов. С той ночи я оказался в осаде! Теперь вы понимаете, почему я должен избегать полиции: я — вор, контрабандист и убийца, — с горечью закончил он.

— Что это! — неожиданно воскликнула Глория, вскочив со своего места. Кирби вскочил следом за ней, схватившись за свой автоматический пистолет. Вновь напряженную ночную тишину нарушил улюлюкающий крик, который они слышали дважды, а потом раздался звон бьющегося стекла.

— Они вломились в дом! — пронзительно закричал Корвелл.

Глава 5. Ножи Тхиггии

Реакция Кирби была инстинктивной. Приказав девушке и её дяде оставаться там, где они были, детектив выскользнул из дома через заднюю дверь, чтобы разобраться в том, что происходит. Луна снова спряталась, а несущие по небу тучи, полностью скрыли звезды. Проклиная темноту, детектив стал пробираться дальше. Разбитое стекло хрустнуло под ногами, и даже несмотря на темноту, он увидел, что два окна, ведущие в столовую, выбиты. Однако они были зарешечены, и внутрь никто через эти окна пробраться не мог. «Видимо, разбив окна, они хотели пощекотать нам нервы», — подумал детектив.

Никого, казалось, тут не было. И в кустах не прятались выходцы с Востока. Однако детектив решил прогуляться вокруг дома, прежде чем вернуться к грабителю могил и его племяннице. Он чувствовал, что и в одиночку сможет противостоять врагам, так как дом Корвелла больше напоминал крепость. К тому же Кирби всегда полагался на свои инстинкты, которые достались ему в наследство от кельтских предков.

Детектив прошел вдоль дома, двигаясь беззвучно, словно огромная кошка. Неожиданно он услышал слабый скрежет засова. Заглянув за угол, он увидел частично открытую дверь. Темная рука лежала на косяке, а потом из дверного проема выглянуло темное лицо. Кирби увидел, как белки глаз незваного гостя сверкнули в свете звезд. Пригнувшись детектив скользнул в кусты. Человек, который собирался выйти из дома мог быть вооружен и мог быть не один. Детектив уже начал терять терпение, когда на фоне двери появилась темная фигура. Это был крупный мужчина, плотного телосложения, широкоплечий. Он бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь, и осторожно начал красться вдоль стены. Выждав нужный момент, Кирби быстро шагнул ему навстречу из кустов, одновременно нанеся ему прямой в челюсть.

Однако незнакомец, не смотря на свою массу, двигался очень быстро. С испуганным криком он отступил, и кулак Кирби просвистел в нескольких дюймах от его подбородка. Затем, прежде чем детектив восстановил равновесие, незнакомец, как сумасшедший, изо всех сил вцепился Кирби в горло. Однако этим дело не закончилось. Нож рассек пиджак Кирби оцарапал его шею. Однако детектив поймал руку с ножом левой, а правой ввинтил крученый в живот противника. Тот захлебнулся, побледнел, а потом осел на газон бесформенной кучей. Тут из его «одежды» выскользнула сверкающая вещица. В свете звезд она выглядела щепоткой замороженной крови.

— Иуда! — пробормотал Кирби, рассеянно вытирая порез на шее. Наклонившись, он сгреб драгоценности, уложил их назад в резную нефритовую шкатулку, а потом спрятал её в карман. Судя по шороху шагов в доме еще кто-то был. Рука детектива легла на рукоять ножа. Горячая ирландская кровь забурлила, и Кирби собирался эту ночь хорошенько поработать ножом и кулаками. Тут задняя дверь дома приоткрылась, и во двор осторожно выглянула девушка.

— Это вы, Кирби? — а потом голос её дрогнул. — У вас кровь!

Он усмехнулся успокоив её.

— Всего лишь царапина. К тому же, мне удалось взять пленного, — тут он замолчал, заметив, как глаза девушки расширились от страха. — Что случилось?

— Идите скорее сюда! На нас кто-то напал!

Поставив стонущего пленника на ноги и толкая его вперед, Кирби прошел через заднюю дверь, а потом подождал пока девушка не забаррикадировала за собой вход.

— Я же велел вам оставаться внутри, вместе с вашим дядей, — отрезал он. — Что там у вас случилось?

Девушка вздрогнула всем телом, сложив руки на груди. Робко взглянув на пленника Кирби, который до сих пор не мог отдышаться и прийти в себя, она прошептала:

— Как только вы ушли осмотреться, свет погас. Мой дядя что-то прокричал, и я услышала грохот падающего тела. Кто-то быстро прошел через зал. Тогда я снова запалила лампу, и отправилась на поиски вас!

Когда детектив и его спутники вошли в гостиную, их встретил господин Корвелл. Он был бледным, выглядел потрясенным и пил коньяк. На лбу у него появился новый, наливающийся кровью синяк, а глаза выкатились на лоб от страха:

— Кирби! — воскликнул он. — Негодяи в доме! Бог знает, как они сюда попали!.. Меня ударили сзади и швырнули на пол! А драгоценности… они исчезли!

Кирби по-тигриному улыбнулся, сверкнув белыми, как слоновая кость зубами.

— И это все! — после он рассмеялся и вытолкнул индуса на свет. — Посмотрите, что я нашел на газоне.

— Дитта Рам! — дрожащим голосом воскликнул Корвелл. Задумчиво взглянув на своего пленника, Кирби кивнул:

— Так я и думал, — проворчал он.

Потом запустив руку в карман, он вытащил что-то оттуда и с грохотом бросил на стол. Вторую вещицу он выхватил из рукава халата индуса и швырнул на стол рядом с первой вещицей. В свете лампы сверкнули два изогнутых зловещих кинжала в восточном стиле.

— Это ножи фагов, — испуганно прошептал Корвелл. Кирби ничего не сказал. Девушка, прижав руки к лицу уставилась на варварское оружие, словно загипнотизированный змеёй кролик.

Глава 6. Слезы Калли

Кирби понял, ЧТО так как он взял в плен главаря негодяев, их шансы дожить до конца ночи значительно выросли. Без Дитта Рама банда индусских головорезов не решится атаковать, опасаясь, что может погибнуть их главарь. Самые смертоносные фанатики, они, несомненно, действовали весьма последовательно. Так что детектив усадил здоровенного индуса на стол. Дитта Рам не оказывал никакого сопротивления. Он все еще двигался, согнувшись и держась за живот. Кулаки у Кирби напоминали кувалды, и негодяй до сих пор не мог восстановить дыхание. Пока пленник ловил ртом воздух, детектив внимательно осмотрел его. Дитта Рам был дородным, широкоплечим мужчиной. Его кожа казалась ненамного темнее, чем у загорелого и обветренного Кирби, хотя имела болезненный желтоватый оттенок. Выглядел он туземцем, но в его облике не хватало чего-то бесчеловечного, дикого, что было в лике индуса, с которым детектив столкнулся во время первой вылазки во двор. Тот показался детективу настоящим демоном. Лицо же Дитта Рама было всего лишь ликом преступника… Когда же индус взглянул на Корвелла, на губах его заиграла безрадостная улыбка. Хозяин дома же в свою очередь смотрел на пленника так, словно перед ним было привидение.

— В итоге тебе-таки удалось забрать камни, — пробормотал Корвелл.

Индус только плечами пожал.

— Я знал, что они будут спрятаны где-то в доме, — признался он, заговорив на прекрасном английском языке. — Я видел, как вы достали их из сейфа, чтобы показать вашему новому приятелю. Когда же ваш приятель отправился погулять, я выключил лампу и забрал их у вас под покровом тьмы. Я собирался уйти, когда вмешался ваш человек — он настоящий тигр в человеческом облике.

Последние слова пленник произнес с иронией, почти с восхищением глядя на Кирби.

— Хотите сказать… — выдохнул Корвелл и, замолчав, перевел взгляд на детектива.

Кирби ухмыльнулся, вытащил из кармана шкатулку и высыпал драгоценные камни на стол. Все камни в форме удлиненных слезинок были вырезаны из неизвестных, хрупких на вид кристаллов, но с архаичным искусством. Острые концы камней выглядели очень острыми. Они были вставлены в петельки резной проволоки и отделены друг от друга шариками из того же странного кристаллического вещества. В свете лампы драгоценности сверкали, словно сгустки свежей, человеческой крови.

— Алые слезы! — сухими губами прошептал Корвелл. Девушка ничего не сказала, а Кирби нахмурился, с мрачным видом разглядывая сокровище. Много человеческих жизней было истрачено в погоне за этими красными камнями, слишком много!

При виде драгоценностей Дитта Рама прищурился, но детектив отлично видел, что глаза пленного сверкают, словно у голодного волка.

— Слезы Кали! — пробормотал индус, сложив ладони в благоговейном жесте.

— Ты хотел сказать: слезы дьявола! — поправил его Кирби. — И они останутся у нас. Мы будем их хранить и дальше, а вот что делать с тобой? — Дитта Рам наградил детектива взглядом, полным презрения.

— Напротив, — хладнокровно возразил индус. — Этому не бывать…

— Как скажешь, — усмехнулся Кирби. — Только ваши люди не смогут напасть на нас, пока ты у нас в руках. Ты — наш заложник. Если они нападут, я пристрелю тебя, как собаку.

— Сомневаюсь, что вы так поступите, — ответил индус. — Моя смерть только разозлит их. Я не являюсь их предводителем, всего лишь вождем. Кхемса наш повелитель. Я — часть расходного материала. Только подумайте о своем положении: вы изолированы от внешнего мира и отрезаны от помощи. Дом окружен вооруженными людьми, телефонные линии перерезаны, и вы не сможете позвать на помощь. Слуги мертвы, вас всего лишь трое, и вы думаете что сможете защитить этот дом? Вы действительно думаете, что сможете оставаться здесь, держа меня в плену и отбиваясь от семидесяти вооруженных мужчин?

Кирби не ответил. Дитта Рам был их пленником, но дом, и в самом деле был окружен. В этот момент из леса за усадьбой донесся странный дрожащий крик, который Кирби слышал и раньше.

— Послушайте! — поднял руку Дитта Рам. — Они — там. Я — ваша единственная надежда. Они жаждут вашей крови, как обезумевшие звери. И я не могу их контролировать. А если вы убьете меня, то их и вовсе ничто не будет сдерживать. Но я могу пойти на переговоры и помочь вам отыскать компромисс.

Кирби тут же зацепился за предложение своего пленника:

— И в чем будет заключаться этот компромисс?

— Те, кто спрятались в лесу, — настоящие дикари. Они с радостью всех вас перебьют. Однако господин Кхемса и я хотим всего лишь вернуть «Алые слезы», которые по праву принадлежат нашей секте. Отдайте драгоценные камни и уходите!

— На такое соглашение мы не пойдем, — неохотно объявил Кирби.

— Будьте благоразумны, — обратился к нему индус. — Мы в тупике. Вы поймали меня, мои люди загнали вас в ловушку. Если вы убьете меня, они убьют вас. С другой стороны, если они нападут, вы все равно меня убьете в отместку. Только вот я не хочу стать мучеником. Вы можете угрожать убить меня, и мои люди дадут вам определенные обещания, только они не станут держать слово. Они не придерживаются кодекса чести, как ваши цивилизованные соплеменники. Однако мне вы вполне можете доверять. Отдайте мне Слезы, и мы уйдем.

Кирби ничего не ответил, задумался.

— А что достанется мне? — поинтересовался Корнелл. Дитта Рам только пожал плечами.

— Вы забрали у нас слезы, и это — святотатство. Но Кхемса вас простит. Пока вы будете находиться далеко от Индии вам ничего угрожать не будет, но если вы вернетесь, то заплатите за свое святотатство. Вы умрете… Вас убьют… Медленно, очень медленно, — ледяной гипнотический взгляд индуса остановился на Корнелле.

А потом, совершенно неожиданно хозяин дома сорвался — разом утратил контроль над собой:

— Это ты сейчас умрешь, индийская собака! — с этими словами он бросился к стене и сорвал с нее рапиру, а потом помчался к безоружному индусу.

Кирби резким ударом отвел в сторону смертоносный клинок, а потом вырвал рукоять рапиры из руки Корвелла и отшвырнул её в сторону.

— Еще одна такая выходка, и я вас свяжу, — скрипя зубами пробормотал Кирби.

Их взгляды встретились, и через мгновение Корвелл опустил голову.

— Вы будете глупцом, если станете доверять этому бурому дьяволу, — простонал он.

— Так вы утверждаете, что сдержите свое слово? — поинтересовался Кирби у индуса. Дитта Рам уставился ему прямо в глаза. Каким бы разбойником индус ни был, мужества у него было хоть отбавляй.

— Ты — не он, — ответил он, кинув в сторону Корвелла. — У тебя есть только мое слово. Если я даю обещания, то я держу его.

Тогда Кирби вновь обратился к Корвеллу:

— Вы считаете эти драгоценные камни своими. Что если я отдам этому человеку половину? Готовы ли вы пожертвовать ими в обмен на свободу и спокойную жизнь?

— Хочу? — с горечью воскликнул Корвелл. — Да я готов на что угодно, только больше никогда не видеть бы этих драгоценных камней.

Кивнув, Кирби закрыл нефритовую шкатулку и убрал её в карман.

— Я собираюсь довериться тебе, Дитта Рам, но только отчасти, — объявил детектив. — Мы с тобой — ты и я — вместе выйдем отсюда, чтобы поговорить с сектантами.

— Что? — с удивлением одновременно произнесли Глория и Корвелл. При это девушка смотрела на детектива так, словно он сошел с ума.

— Не волнуйтесь, — успокоил он их. — Мы пойдем к воротам, и Дитта Рам поговорит со своими людьми. Он обещает, что никто из них и пальцем меня не тронет. А вот когда он отдаст им соответствующие приказы, причем на английском, и я буду уверен, что эти фанатики ушли, мы вернемся в дом и подождем до утра. Тогда, если ничего не произойдет, я отдам ему Слезы, и он уйдет.

— Да вы с ума сошли! — взвился Корвелл. — Что помешает им убить вас и освободить Дитта Рама? А может, они захватят вас в заложники?

— При малейшем намеке на предательство, я уничтожу эти драгоценности, растопчу их в пыль.

Корвелл застонал. Взгляд у него был дикий.

— Не верьте этому индусу. Помните: он обманул и предал меня! Лучше убейте его прямо сейчас! Перережьте ему горло!

Казалось, еще чуть-чуть и старик вовсе сойдет с ума. Кирби видел, что хозяин дома на грани, но ничего не мог с этим поделать.

В итоге он ничего не ответил старику, зато продемонстрировал свой пистолет Дитта Раму, а потом спрятал смертоносное оружие под полой пиджака.

— Попробую довериться тебе, — проворчал он. — Что ж, пойдем!

Глава 7. Проклятие Кхемсы

Они прошли на веранду. Звездный свет еще не начал тускнеть. Тишина царила во дворе — напряженная тишина. Словно чудовищные боги Индии затаились среди деревьев, готовые прыгнуть на свои потенциальные жертвы в любой момент. Кирби попытался выбросить все подобные мысли из головы, чтобы те не смогли его деморализовать. Он даже ни разу не повернулся, чтобы посмотреть на дверь, возле которой безмолвно застыла девушка, вместо того, чтобы, согласно его приказу, закрыть её.

Когда они шли через двор к огромным железным воротам, Кирби чувствовал на себе взгляды невидимых наблюдателей. Дитта Рам позвал своих людей на том же странном языке, крики на котором доносились из леса. Однако никакого ответа не последовало. Но прежде чем они добрались до ворот, Дитта Рам остановился и повернулся к Кирби.

— Мои люди не отвечают, потому что думают, что ты тут устроил им ловушку. Они думают, что это ты заставляешь говорить меня все эти вещи. Дальше я должен пойти один, чтобы поговорить с ними… Отпусти меня!

— Ты принимаешь меня за дурака? — удивился Кирби.

— Послушай меня, сахиб! Ты находишься в страшной опасности! Я их хорошо знаю. Они никогда не поверят, что я заключил сделку. Мои люди решат, что я вру им. В любой момент тебя может сразить отравленный дротик. Они могли бы убить тебя и другим способом, только вот ты можешь уничтожить Слезы… — пот бисером выступил на лбу бандита, и тот задрожал. И Кирби в какой-то момент поверил этому человеку. В конце концов его гарантией был не пистолет, а драгоценные камни в кармане. А Дитта Рам… он станет делать все, что скажет детектив, пока «слезы» у Кирби. — Вернитесь, прежде чем они убьют тебя, — попросил индус. — Я бы не сдержал обещание Корнеллу, но ты — человек чести, и я не стану тебе врать. Я поговорю с ними и отправлю их прочь… Я не стану тебе врать. Я поговорю с ними, отправлю их прочь и останусь с тобой до рассвета. Ты можешь мне доверять. Но сейчас они готовы тебя убить!

Кирби не-плохо разбирался в людях, а посему тут же принял решение.

— Хорошо, — проворчал он. — Но помни, если ты не вернешься в дом через десять минут, драгоценности исчезнут навсегда…

— Я сдержу свое слово, сахиб, — заверил индус. Подняв голос, он повернулся и заговорил со стеной темного леса за воротами. — Не причиняйте вред белому человеку! Он возвращается в дом, а я иду поговорить с вами.

Детектив вернулся в дом. Правда он так и не смог заставить себя повернуться спиной к воротам и пятился, держа пистолет наготове, при этом внимательно следя за переплетением теней. Когда Кирби прошел половину расстояния, Дитта Рам открыл ворота и скрылся в кромешной лесной тьме.

У двери Кирби остановился, потому что, несмотря на слова индуса, его одолевали черные сомнения. Мог ли он доверять Дитта Раму, или тот обманул? Детектив всем телом чувствовал напряжение, повисшее в воздухе. В доме стояла мертвая тишина. Неожиданно из темноты за воротами донеслось невнятное бормотание — словно там приглушенно спорило несколько человек. Потом раздался крик, от которого кровь застыла в жилах! Кирби выругался и рванулся к воротам. Пошатывающаяся фигура выступила из тьмы и захлопнула за собой створки ворота. Это был Дитта Рам! Шатаясь, он подошел к Кирби, и детектив увидел, что индус истекает кровью. Темные полуголые фигуры сбились за воротами, которые автоматически захлопнулись за спиной Дитта Рама. Детектив вытащил пистолет. Негодяи моментально отступили от ворот, а когда Кирби подбежал к индусу, тот уже опустился на землю, повернув к детективу перекошенное от боли, окровавленное лицо.

— Кхемса! — простонал он. — Он отвернулся от меня…

Кирби схватил индуса и потащил к дому. А потом на вершине стены возникли черные силуэты. Заметив их, Кирби развернулся и открыл огонь.

— Глория! — закричал он.

Девушка тут же появилась в дверном проеме.

— Они зарезали Дитта Рама, — прорычал детектив. — А теперь лезут через стену! Помоги мне затащить его в дом!

Кирби наклонился, схватил истекающего кровью индуса и перекинул его через плечо, словно мешок пшеницы.

С легкостью он заскочил на веранду, неся вес равный его собственному. Неожиданно он заметил, что на лице девушки странное выражение, причем смотрела она куда-то ему за спину. Что-то заставило и детектива обернуться.

Высокая фигура неподвижно застыла за запертыми воротами. Незнакомец был серым, словно тень, лишенная вещества. Казалось, у него нет лица! Кровь в жилах Кирби вскипела, и все суеверные ночные страхи ирландца стали еще сильнее…

И тут луна вышла из-за туч, омыв всю эту сцену серебряными лучами. Незнакомец за воротами оказался очень тощим, едва ли не скелетом. Кроме того, он был с ног до головы закутан во что-то серое, полупрозрачное. Тонкая ткань скрывала его черты.

— Господь Кхемса, — прошипел Дитта Рам.

Сухой и проникновенный, словно шорох хрустящих листьев вибрировал, превращаясь в шепот.

— Тот, кто предает орден, предает себя! И наказание за это одно — смерть!

Кирби оторвал взгляд от этого ужасного человека и еще раз окинул сцену одним взглядом. В руках у человека в сером сверкнул кривой восточный нож, окровавленный клинок которого выпил жизнь Дитта Рама. Прорычав проклятие, детектив вскинул пистолет, но незнакомец исчез, будто его никогда и не было.

— Внутрь! — воскликнул он, толкая девушку перед собой. Оказавшись внутри, он швырнул умирающего индуса на диван, затем захлопнул сломанную дверь и поставил стул так, чтобы дверь было не открыть.

Вернувшись к дивану, Кирби внимательно рассмотрел рану Дитта Рама. Нет, тут он ничего сделать не смог. В самом деле было большим чудом то, что бандит все еще дышал. Какая-то прихоть заставила его вынуть шкатулку с Алыми слезами из кармана и положить её рядом с умирающим индусом.

— Слезы Кали, — пробормотал умирающий, прикоснувшись к нефритовой шкатулке кончиками пальцев. Затем его голова упала на бок, а взгляд остекленел. Забрав шкатулку, Кирби, накинул одеяло на голову, повернулся к девушке и её дяде.

Глава 8. Схватка в темноте

— Что теперь? — прошептала Глория.

— Будем бороться, — отрезал Кирби. — Есть ли в доме огнестрельное оружие?

Она покачала головой.

— Они забрали все, когда разграбили усадьбу, — пояснила девушка. Детектив, скривившись, проверил пистолет.

— Один пистолет между нами и ими, и у меня не так много патронов! — пояснил Кирби. — Скоро они перелезут через стену, так что лучше нам погасить свет, прежде чем они начнут стрелять в нас через щели в ставнях.

— Они не смогут ничего увидеть сквозь щели. А вот нам свет понадобится. Если они прорвутся. С другой стороны, они видят, в темноте как кошки, и к тому же настолько бедные, что у них нет пистолетов.

— Тогда чем они будут вооружены, дядя? — поинтересовалась девушка.

— Ножи, шнуры-удавки, духовые ружья… Это их оружие.

— Ну, тогда посмотрим на то, что у нас есть, — проворчал Кирби. — Все двери заперты на засовы, кроме одной-единственной — сломанной. Фаги, наверное, попытаются атаковать в лоб. Глория, поднимись наверх и посмотри, может, там есть где-то комната, где мы сможем запереться. Если они ворвутся сюда, у нас должно быть надежное убежище.

Девушка кивнула. Детектив следом за ней вышел из зала.

Тут её рука инстинктивно вцепилась в руку детектива.

— Вы такой храбрый. — неожиданно совершенно серьезно заявила она. — Хотела бы я быть хотя бы наполовину такой, как вы… — Кирби был спокоен, так как чувствовал умиротворяющий вес ножа и пистолета, висевших у него на поясе под пиджаком. Но Корвелл явно трусил — видно, дни его бесстрашной жажды приключений давно остались в прошлом, да и девушка была не слишком надежным союзником…

Неожиданно в темноте раздался ужасный крик… Кирби и хозяин усадьбы разом обернулись.

— Это Глория! — воскликнул детектив.

А Корнелл добавил:

— Берегитесь! Они в доме! — а потом вырубил свет.

Наверху послышался чей-то топот, и вновь раздался истошный крик. Кирби бросился к лестнице. В руке у него был пистолет. И тут из пересечения теней хлынул поток полуголых, темнокожих индусов с длинными черными волосами, разбросанными по мускулистым плечам. У всех них в руках были ножи, и смертный приговор читался во взглядах их сверкающих глаз.

Обезумев, он выпустил в нападавших последнюю обойму, и первые из нападавших повалились на землю. Потом детектив услышал крик Корвелла, в то время как ударом револьвера парировал удар ножа безумца с глазами фанатика. Индусы окружили его, нанося удары, которые он отбивал с помощью кулаков и стального пистолета, который детектив использовал как кастет… В тусклом свете звезд, просачиваясь сквозь ставни, Кирби увидел, как Корвелл сорвал со стены шпагу и пронзил одного из нападавших насквозь, в то время как детектив размножил голову последнему из нападавших рукоятью пистолета — остальные индусы бросились наутек. Все закончилось так же быстро, как и началось. Детектив и Корвелл застыли, глядя друг на друга и тяжело дыша, окруженные грудой мертвых тел.

— Думаю, это только маленький передовой отряд, который пробрался через второй этаж, — заметил Кирби.

Хозяин дома наградил детектива безумным взглядом.

— А Глория? — выдохнул он.

Кирби прорычал ругательство, бросившись вверх по лестнице. Он быстро пробежал через ряд пустых комнат, но нашел только разбитое окно и веревку, спускающуюся вдоль задней стены дома. Теперь стало ясно, куда делись нападавшие, и как они сбежали с захваченной девушкой. Крепко сжав челюсти, детектив повернулся и отправился назад, на нижний этаж, чтобы осмотреть мертвых врагов.

Однако у подножья лестницы его поджидал Корвелл. Дрожащей рукой он протянул Корвеллу клочок бумаги.

— Они вернут Глорию живой в обмен на Слезы, — задохнулся он.

Волна гнева захлестнула Кирби.

— Черта с два! — фыркнул Кирби. — После того как они предали Дитта Рама, мы не можем доверять им, и не станем заключать никаких сделок. Я иду за ней! Где они могут прятаться? Быстро! Подумайте хорошенько! У них должно быть какое-то место, чтобы прятаться в светлое время суток!

— Ближайший дом к моему — жилище старого Уорбертона, — ответил старик дрожащим голосом. — Но дом заколочен уже много лет.

Детектив потер лоб, грязно выругавшись. Это было то самое место, которое перед смертью упомянул Фамум, детектив это отлично помнил. Бросившись к выходу, Кирби на мгновение остановился, повернувшись к хозяину дома:

— В какую сторону идти?

Глава 9. Нежить

Кусты сомкнулись вокруг Кирби, когда тот, выскользнул из дома через заднюю дверь. Конечно, за выходами из дома тщательно следили, но детектив был уверен, что скроется от чужих взоров среди кустов. Вынырнув из колючих зарослей, он укрылся под сенью деревьев и, двигаясь от ствола к стволу, быстро пересек сад, перебежал через лужайку, а потом спрятался в густых тенях стены, пробираясь к маленькой двери, через которую он и Глория попали на территорию усадьбы.

На востоке небо стало бледнеть — приближался рассвет, но звезды все еще сверкали на темных небесах. Ориентируясь по ним, детектив начал пробираться через лес в указанном Корвеллом направлении. Двигался он очень осторожно, так как за любым стволом мог прятаться индус-сектант. Детектив ступал как можно тише. Все его чувства были на пределе, и ему повезло: с сектантами он так и не столкнулся. Вскоре впереди показался темный силуэт дома Уорбертона.

Стараясь держаться в гуще кустов, Кирби стал обходить дом по кругу в поисках входа. В высоких окнах не было даже отсвета огня — казалось, дом пуст и простоял так уже много лет, но Фамум, умирая, тоже говорил об этом доме. Вскоре Кирби обнаружил незаколоченное окно подвала. Детектив не без труда открыл ставни. Стекло оказалось грязным, и рассмотреть сквозь него ничего было нельзя. Но где-то в глубине дома мелькали синие огоньки, По крайней мере так показалось Кирби. Открыв окно, детектив пролез внутрь, спрыгнув на грязный, каменный пол. Он пригнулся, стиснув пистолет в кулаке, готовый отразить неожиданное нападение. Что-то хрустнуло под ногой детектива, и он догадался, что находиться в угольном подвале — помещении, куда загружали уголь. Осторожно, словно слепой, выставив вперед левую руку, Кирби сделал несколько шагов и натолкнулся на стену, а проведя рукой вдоль неё, нащупал косяк деревянной двери. Чуть приоткрыв её — сделав небольшую щель — детектив осторожно заглянул в подвал, и перед ним открылась удивительная сцена.

Стены подвала были каменными, словно у древнего склепа. Факелы, установленные в железных кольцах, зацементированных в стены, горели оранжевым огнем, и отблески пламени сверкали на голых спинах, плечах и коленях толпы головорезов. За ними Кирби увидел огромное, напоминающее трон кресло из черного дерева. На нем восседала худая фигура в полупрозрачных одеждах — Кхемса! При виде предводителя сектантов глаза Кирби полыхнули огнем, и он непроизвольно, словно дикий зверь, зарычал. А потом он остановился, словно в один миг превратился в глыбу льда.

Перед троном предводителя дьявольского культа стояла Глория. Девушку держали два здоровенных индуса, и она, безуспешно пытаясь вырваться, извивалась в их руках — отчаянно боролась, пытаясь освободиться. Её черные кудри разметались по голым плечам. Выругавшись, Кирби наблюдал, как негодяи сорвали с пленной блузку из мягкой тонкой ткани, и теперь белая девушка обнаженной стояла перед толпой безжалостных индусов, которые буквально пожирали её взглядами.

Рывком распахнув дверь Кирби ворвался в комнату, размахивая незаряженным пистолетом.

— Всем оставаться на местах! — заорал он, нацелив пистолет на главаря индусов так, чтобы все видели. — Отпустите девушку, черти черномазые!

Глория через плечо посмотрела на детектива, продемонстрировав ему свою обнаженную грудь.

Индусы тоже повернулись в его сторону. Казалось, еще чуть-чуть, и они бросятся на Кирби. Детектив видел, как напряглись их мускулы, готовясь к схватке. Единственное, что не давало им сорваться с места, — пистолет в руке Кирби. Человек на троне взмахнул рукой, приказывая всем замереть, а потом словно облизываясь от предвкушения чего-то ужасного, провел языком по губам. Это напоминало сцену какой-то ужасной мелодрамы, замороженную сцену, запечатленную фотоаппаратом, — долгое напряженное мгновение…

Кирби первым нарушил тишину, весело, заливисто рассмеявшись. Свободной рукой вытащив из кармана нефритовую шкатулку, детектив высоко поднял её над головой, так, чтобы её видели все, собравшиеся в подвале.

— Вы можете забрать свои Алые слезы, — объявил он. — Отпустите девушку и дайте нам уйти! — и не ожидая ответа, детектив шагнул вперед, оказавшись лицом к лицу со своими врагами.

— Пропустите белого человека, — приказал Кхемса тихим шепотом. Голос у него был высокий, шипящий, от которого у детектива мурашки по коже побежали. Индусы расступились перед ирландцем, словно воды Красного моря перед израильтянами. Даже не взглянув ни направо, ни налево, детектив широким шагом подошел к креслу, так напоминающему трон, встал рядом с ним, не сводя взгляда от красных, горящих глаз предводителя индусов. И тогда повелитель фигов вытянул в его сторону руку, больше похожую на длань мумии. — Отдай мне драгоценности!

— Не так быстро, — отрезал Кирби. — Как я знаю, ты не склонен держать данное слово.

Кхемса обратил свой зловещий взгляд на двух индусов, которые держали Глорию.

— Отпустите женщину, — прошипел он. Здоровенные индусы неохотно отпустили девушку, и та бросилась к Кирби. Детектив одним быстрым движением убрал её себе за спину.

— А теперь мы выйдем отсюда через парадный вход, — объявил Кирби тоном, не терпящим никаких возражений. — Твои люди могут последовать за нами на расстоянии. Когда мы доберемся до ворот особняка Корвелла, я положу нефритовую шкатулку на дорогу, а потом мы запрем ворота, и твои люди принесут тебе Слезы… Можешь оставить их себе…

— Хорошо, я согласен на твои условия, — объявил предводитель сектантов. Кирби развернулося, устремившись к выходу.

— Держитесь, скоро все закончиться, — шепнул девушке детектив, и тут неожиданно прозвучал новый приказ Кхемсы:

— Схватить их!

И головорезы-фанатики разом, всей толпой бросились на детектива и его спутницу. Первому из нападавших Кирби врезал ногой в лицо, второй ударил в лицо стальным стволом пистолета. А потом чьи-то пальцы железной хваткой впились в его одежду, разрывая её в куски крепкими как сталь когтями. Детектив рванулся вперед и, выхватив свой охотничий нож из ножен, приставил острый как бритва клинок к горлу предводителя фанатиков.

— Назад, бурые дьяволы! — проревел Кирби. — Держитесь подальше, или я перережу горло вашему вожаку.

Индусы замерли, рыча, неуверенные в том, что предпринять дальше.

— Я ожидал какого-то подвоха, — прорычал Кирби. Кхемса сидел молча, совершенно неподвижно. Взгляд его замер, уставившись в пустоту. И тогда детектив, чтобы прервать затянувшуюся паузу, рванул покрывала одежд предводителя фанатиков. И когда те пали, открылся ужас. Глория безумно завопила, и Кирби только и смог, что глубоко вздохнуть.

Вместе с одеждой слетела часть маски, скрывавшей истинное лицо Кхемсы, и теперь Кирби увидел, что перед ним не живой человек, а человекообразное существо с высохшим черепом, в глубоких глазницах которого горело два колдовских огня. Высушенная плоть, старая серая кожа, местами отвалившаяся и открывшая черные гнилые шероховатые кости. Бесцветные клыки. Горло насколько тонкое, что через кожу-папирус можно было разглядеть кости позвоночника.

Только глаза этой твари были по-настоящему живыми. И Кирби в этот момент понял: перед ними истинный основатель культа, тот самый Кхемса, который создал его много сотен лет назад! В своем нечестивом желании вернуть себе колдовские драгоценные камни черный маг победил даже саму смерть!

Мумия уставилась на детектива.

— Ты узрел то, чего не должен был видеть ни один белый человек! И ты ещё жив! — зловещим голосом прошептала колдовская тварь. А потом оживший мертвец обратился к толпе своих последователей. — Схватите его. Его нож не причинит вреда тому, кто умер много веков назад…

Глава 10. Алые слезы

Резко развернувшись, Кирби вонзил охотничий нож по самую рукоять в горло ближайшего бандита, который бросился вперед. Отшатнувшись от детектива, тот повалился на следовавших за ним и все они полетели на пол, превратившись в кашу-малу из которой во все стороны торчали руки и ноги. Воспользовавшись сумятицей, детектив отступил к дальней стене, закрыв девушку своим могучим телом. Теперь ему ничего не оставалось, как разыграть последнюю карту.

Ругаясь, он вытащил нефритовую шкатулку и достал из неё драгоценные камни. Они замерцали в свете факелов, словно свежепролитая кровь. Кхемса вскочил с кресла и застыл, в то время как индусы замерли у его ног, готовясь к последней атаке. Кирби шагнул вперед и положил драгоценности на каменный пол, а потом раздавил их каблуком!

Скорбный, вибрирующий крик сорвался с сухих губ мумии. Она вытянула костлявую руку к потолку, с дрожью делая телодвижения, которые были чужды, да и просто невозможны для обычного смертного. А в следующий миг тварь рухнула на пол, разваливаясь на куски. Головорезы бросились разные стороны, открыв взгляду Кирби груду праха и костей на маревых одеждах, поверх которых лежал мертвый череп — все что осталось от предводителя фанатиков. Когда был уничтожен колдовской талисман, давно умерший колдун потерял свою колдовскую власть. Рыдая, со стенаниями, сыпя проклятия на восточном языке, фанатики отступили. Большая часть из них в ужасе бросилась прочь из подвала… И вскоре в подвале никого не осталось, кроме Кирби, Глории и останков мумии.

Детектив снял пиджак и набросил его на плечи полуобнаженной девушки.

— Похоже, все кончено, — устало проговорил он. — Давайте-ка вернемся в дом вашего дяди. И… я бы не отказался от плотного завтрака…

Когда они выбрались из подвала дома Уорбертона, их встретили первые солнечные лучи, и голоса птиц приветствовали рождение нового дня.


Американская готика

Гондарианский человек

Американская готика

Едва приступив к раскопкам, мы поразились тому, что находка наша оказалась куда древнее, чем нам представлялось. Один из работников, специалист по металлам, высказал смелое предположение, что материал, из которого изготовлен контейнер, имеет внеземное происхождение, и, по всей видимости, попал сюда с другой планеты.

Когда же мы, наконец, вскрыли обнаруженный нами ящик, глазам нашим предстало ужасающее зрелище. Внутри находился монстр. Вы его уже видели, и потому мне нет нужды его описывать. Я лишь хотел бы сказать, что не согласен с теми учеными, которые утверждают, будто где-то могли существовать другие виды человеческих существ.

В тот момент мы словно обратились в камень, и, клянусь, я воочию узрел жизнь после смерти, различив вдруг вспышку под его веками! Такое впечатление, что воздух, вновь проникнув в ноздри монстра, прервал его длительный сон!

Конечно, сегодня всякий ребенок знаком с процессом, с помощью которого ученые симулируют смерть человека, вводя его в глубочайший сон, способный уместить в несколько секунд целые годы, но как же ужасно наблюдать возвращение к жизни того, кто — и только богам о том ведомо — умер многие тысячи лет назад!

Он открыл глаза и посмотрел на меня, и тотчас кровь в моих жилах застыла. Его пальцы-когти, длинные и страшные, сжимались и разжимались, и — что ужасало более всего, — сонный, он приподнялся над краями ящика в попытке выбраться наружу, подобно тому, как дракон вылупляется из своей скорлупы. Он был укутан в некое подобие одежды, которая рассыпалась в прах, едва соприкоснувшись с воздухом. Мы молчали, замерев, наша плоть была парализована страхом слишком сильным для того, чтобы его можно было выразить словами. Он встал на ноги, как и подобает человеческому существу, и взглянул на нас своими жуткими глазами. А затем, как бы невероятно это ни прозвучало, мне на миг показалось, что я заметил отблески страха в его глазах! Они сверкнули, наполненные невыносимым выражением ужаса, и вслед за тем он бросился вперед.

Одним единственным мощным взмахом когтистых рук он убил рабочего, знатока металлов, уклонился от удара, направленного на него, вцепился в нового противника и в мгновение ока сокрушил его. Воцарился хаос: люди с криком побежали, спотыкаясь и наталкиваясь друг на друга, как незрячие. А в центре был он, безмолвный демон, сеющий смерть своими жуткими руками. Наконец мне удалось сфокусировать на нем луч моего проектора, и с нечеловеческим криком он упал и умер.

Четверо рабочих погибли, будучи растерзаны на части, другие страдали от глубоких царапин и переломов костей. Контейнер с телом монстра отправился в Главное Научное Общество в Глэдах.


Амсер Рам Берту,

Столица

Гондарии.


Доклад Начальника по науке относительно недавнего открытия.

Мнения касательно происхождения образца, который наше научное общество предложило именовать гондарианским человеком, разделились. Однако с тем, что он относится к какому-то типу человеческой или дочеловеческой формы жизни, все согласны. Доказательство тому — строение его позвоночника.

Общество уверено, что этот доисторический человек принадлежит к расе, достаточно развитой, чтобы знать секрет сохранения жизни в течение многих веков; расе, гораздо более развитой, чем современное человечество.

Вероятные последствия этого открытия могут быть ужасны, поскольку это предполагает, что цивилизации на Земле существовали задолго до того, как наша раса произошла от простейших.

Перед нами, несомненно, представитель народа, который жил до появления знакомого нам человека, потому что даже в самых древних легендах мы не находим описаний гигантов или демонов, похожих на него. И никогда мы не находили костей, которые позволили бы воссоздать такой же, как у него, скелет.

Это означает, что его племя погибло так давно, что наш разум не в состоянии принять и охватить этот временной отрезок. И по какой-то причине соплеменники поместили его в металлический контейнер, о конструкции которого нам ничего неизвестно, и запечатали в пещере в горах, оставив там на целую вечность. С какой целью? Было ли это наказание? Ритуал? Быть может, этот человек был священником или героем, который должен был вернуться в случае необходимости?

Мы не знаем. И не можем знать. Но мы знаем следующее: миллионы — возможно, бесчисленные миллионы — лет прошли, прежде чем работники Гурта обнаружили этот металлический ящик и вытащили на свет, все остальное заняло мгновения — он вернулся к жизни, чтобы быть выброшенным обратно во мрак. На сей раз навсегда.

С момента его заточения в металлический контейнер и до пробуждения и смерти Земля претерпела множество изменений. Какие великие и ужасные события прошли пред его глазами, которые так давно не видели ничего, кроме скалы и стен металлической тюрьмы!

Океаны поднялись, и континенты опустились в глубины. Многие расы погибли, великие цивилизации прекратили свое существование, исчезнув без следа. Человек, не оглядываясь назад, прогрессирует в своем развитии, медленно поднимаясь из первичной грязи моря. И на протяжении всего этого времени последний оставшийся в живых представитель древнего мира лежал в странном контейнере, спал в течение долгих эпох, которые пронеслись над ним всего за несколько секунд.

Какие великолепные панорамы развернулись перед глазами науки! Какие колоссальные идеи! До сих пор мы считали, что были первыми людьми, населившими планету. Теперь же мы видим, что люди были здесь и раньше, и они будут здесь, когда не станет нас!

На гондарианского человека невозможно смотреть без содрогания. У этого существа необычная наружность: стоя, он достигает в высоту более шести футов — поразительный контраст с сегодняшними людьми, чей рост никогда не превышал пяти футов. Его конечности длинные и мускулистые, кожа очень твердая в сравнении с человеческой, и в некоторых местах она покрыта волосами. На первый взгляд он напоминает представителя примитивных видов.

Его череп, расположенный так же, как человеческий, увенчан густой копной волос необычного золотистого цвета. Столь же обильно волосами покрыт его подбородок и вся челюсть. Его глаза имеют неопределенный сероватый оттенок цвета, который нам сегодня не знаком. Нос его гораздо более выражен, чем у современных мужчин, а под кожей его лица имеется прослойка из плоти, тогда так наша кожа крепится к черепу напрямую.

Лоб у него низкий и широкий: он почти в два раза шире лба современного человека, но в высоту не достигает даже его половины. Череп гондарианского человека округлый, а не конический, губы в сравнении с нашими толстые. Все это вместе делает его внешний облик поистине чудовищным.

Его плечи широкие и квадратные, а не узкие и округлые, его шея короткая и толстая, а не вытянутая и тонкая, как у нынешних людей. Руки и ноги длинные, снабженные посередине любопытным суставом в форме естественного шарнира. Сгибаться его конечности способны только в одну сторону.

Вместо семи четырехфаланговых пальцев у него наличествуют только пять пальцев на каждой руке, четыре из них имеют по три фаланги. Пятый палец располагается в противоположном направлении к другим, он более короткий и плоский, и у него закругленные края.

Ноги имеют сходную с руками костную структуру, но их пальцы короче, а пятый палец практически выровнен с остальными, вместо того, чтобы находиться напротив них.

На его черепе отсутствуют рога. Более того, нет никаких признаков того, что они когда-либо были.

Что же касается огромной силы гондарианского человека, то убитые им работники служат достаточным доказательством этому. Его жизненно важные органы также, по всей видимости, существенно отличаются от тех, что имеются у современных людей. В научном обществе уже занимаются его расчленением, и мы с нетерпением ждем от ученых сенсационных новостей по этому поводу.

Несмотря на тот грустный факт, что он умер, его умерщвление, по большому счету, было актом милосердия. Как говорит Амсер Рам, в его глазах читался страх. В конце концов, может ли кто-то отрицать, что мы сами, должно быть, показались ему не менее ужасными, чем он нам? Никто не станет этого отрицать.

Дом

(неоконченное)

Американская готика

— Итак, теперь вы видите, почему я изучаю этот странный случай, с Джастином Джеффри, — пояснил мой друг Джеймс Конрад. Его бледное увлеченное лицо, казалось, светилось. — Я хочу найти или в его жизни, или в его роду причину для подобного психологического отклонения. Я пытаюсь обнаружить, что сделало Джастина таким…

— И как успехи? — поинтересовался я. — Вижу, что вы замаетесь не только его личной историей, но и его родословной. Конечно же, обладая глубоким знанием биологии и психологии, вы можете объяснить странную поэзию Джеффри.

Конрад покачал головой, в его взгляде читалось недоумение.

— Я признаю, что не могу понять. Для среднего человека тут нет никакой тайны… Джастин Джеффри просто урод, наполовину гений, наполовину маньяк. Он бы сказал, что «так просто вышло по жизни», словно пытаясь объяснить почему дерево растет криво. Но искаженный разум бесполезен точно так же, как скрученные деревья… Всегда существует причина, и за исключением одного, казалось бы, пустяка, я не могу найти причину, оправдывающую жизнь Джастина… Он был поэтом. Если вы проследите родословное древо любого рифмоплета, вы найдете поэтов или музыкантов, среди его предков. Но я изучал родословную Джеффри за пятьсот лет, и не нашел ни поэта, ни певца, ничего, заставляющего предположить, что когда-то творческая личность была в роду Джеффри. Его предки были людьми хорошей крови, но наиболее уравновешенного и прозаического типа вы не смогли бы найти. Первоначально старая английская семья сквайров обеднела и приехала в Америку, чтобы восстановить свое состояние. Они поселились в Нью-Йорке в 1690 году, а их потомки оказались разбросаны по всей стране. Все, кроме самого Джастина, были трудолюбивыми купцами-трезвенниками. Оба родителя Джастина, а также его братья и сестры были именно такими. Его брат Джон — успешный банкир в Цинциннати. Юстас — младший партнер юридической фирмы в Нью-Йорке, и Уильям, младший брат, учится в Гарварде, уже демонстрируя навыки успешного торговца облигациями. Из трех сестер Джастина, все женаты, на скучных деловых людях, каких только можно себе представить, один зять — учитель в начальной школе, а остальные — выпускники Вассар этого года. Ни один из них не выказывал ни малейших черт характера, отмеченных у Джастина. На их фоне он походил на пришельца, иностранца. Все они известны как любезные, честные люди. Представляете, но я нашел их нестерпимо скучными людьми и, по-видимому, совершенно лишенными воображения. Тем не менее, Джастин, человек из крови и плоти, жил в собственном мире — мире настолько фантастическом, что он оказался за пределами моих собственных исканий, хотя меня никогда не обвиняли в отсутствии воображения… Джастин Джеффри умер в бреду в сумасшедшем доме, точно так, как он сам часто предсказывал. Для него этого казалось достаточно, чтобы объяснить свои ментальные искания среднему человеку. Для меня это стало только первым вопросом. Что заставило Джастина Джеффри сойти с ума? Безумие либо приобретается, либо достается по наследству. В его случае наследственность ни при чем… Я доказал это, к моему собственному удовлетворению. Согласно записям, ни один мужчина, женщина или ребенок в семье Джеффри никогда не выказывал никаких признаков больного разума. А потом неожиданно один из их рода стал совершенно невменяемым. Но как? Ни одно заболевание не могло сделать такого. До какого-то момента он оставался совершенно здоровым, точно так же, как и вся его семья. Те, кто знал его, говорили, что он никогда не был болен, ни единый день в жизни. При рождении у него не нашли никаких отклонений… А теперь самое странное… До десяти лет Джастин ничем не отличался от своих братьев. Когда ему исполнилось десять лет, то с ним произошла перемена… Он начал мучиться от диких, страшных кошмаров, которые приходили к нему ночью, и которые продолжались у него до самой смерти. Как мы знаем, вместо того, чтобы блекнуть, как происходит с большинством детских снов, его сны лишь становились живее, пока окончательно не омрачили всю его жизнь. Наконец они слились с его грезами, которые он видел бодрствуя, превратившись в ужасающие реалии. Его предсмертные крики и богохульства потрясли даже закаленных служителей сумасшедшего дома. Из-за этих снов несчастному пришлось покинуть знакомых и семью. Из полного экстраверта, стадного зверька, он превратился в отшельника. Он бродил в одиночестве больше, чем позволительно ребенку в его возрасте, и предпочитал делать это в ночное время. Госпожа Джеффри рассказывала, что когда она ночью приходила в детскую, где спали Джастин и его брат Юстас, она находила Юстаса крепко спящим, а Джастина нигде не было, и только открытое окно говорило о том, что он пошел погулять. А мальчик бродил под звездами, среди ивовых рощ, вдоль спящей реки, или пробирался через мокрую от росы траву, гонял сонливый скот на каком-нибудь отдаленном лугу… Вот строфы, которые Джастин написал в возрасте одиннадцати лет, — с этими словами Конрад взял томик стихов, опубликованный очень малым тиражом, и начал читать:

— Что за завесой времени-пространства

Мерцает, сводит нас с ума?

Гигантский Лик в простом убранстве —

Безумной Ночи суть сама.

— Что? — воскликнул я. — Вы хотите сказать, что мальчик одиннадцати лет написал эти строки?

— Безусловно! Его поэзия в этом возрасте была довольно сырой, однако демонстрировала зачатки безумного, но гениального дара, породившего стихи, которые впоследствии выйдут из-под его пера. Будь это другая семья, мальчика бы сразу объявили вундеркиндом. Но его несказанно приземленные близкие увидели в его писанине лишь пустую трату времени и ненормальность, которую, по их мнению, нужно было пресечь в корне. Разве возможно изменить течение черных рек, которые вслепую бегут через африканские джунгли! Однако близкие не давали в полной мере развиваться его необычным талантам. Так дела и обстояли до тех пор, пока Джастину не исполнилось семнадцать лет, и его стихи не были впервые явлены миру, благодаря другу. Тот нашел голодающего Джастина в деревне Гринвич, куда тот бежал из дома… Но аномалии, которые приписывала ему его семья, были совершенно иными, чем те, которые вижу я. Для родных Джастина любой, кто не продавал картофеля, являлся ненормальным. Они стремились к дисциплине, пытаясь выбить из мальчика все поэтические наклонности. И его брат Джон и по сей день носит шрам, который оставил ему Джастин за то, что тот попытался отчитать юного поэта за его писанину. В итоге Джастин стал вспыльчивым и нетерпимым. И он отличался от спокойных, флегматичных, добродушных людей, точно так же, как тигр отличается от вола. Точно так же он относился к окружающим, отыскивая в жизни собственный путь… Его родственники были круглолицыми. А сам Джастин был худым, почти до истощения, с узким носом и чертами лица, которые делали его похожим на ястреба. Его глаза горели от внутренней страсти, а взъерошенные волосы падали на узкий лоб. Этот лоб был одной из неприятных особенностей внешности Джастина. Не могу сказать, почему, но всякий раз, когда я смотрел на его бледный, узкий лоб, то едва мог подавить дрожь!.. Как я уже говорил, все эти изменения произошли после того, как Джастину исполнилось десять лет. Я видел снимок его вместе с его братьями, который был сделан, когда Джастину исполнилось десять лет, и мне было довольно трудно отличить его от его родственников. У них было одинаковое телосложение, одинаковые, круглые, невзрачные, добродушные лица. Казалось, что кто-то подменил Джастина Джеффри в возрасте десяти лет!

Я в замешательстве покачал головой, и тогда Конрад продолжал:

— Все дети Джеффри, кроме Джастина, закончили среднюю школу и поступили в колледж. Джастин тоже закончил среднюю школу, но учился против своей воли. Он отличался от своих братьев и сестер, как и во многом другом. Братья и сестры будущего поэта прилежно работали в школе, но редко открывали книги за её пределами. Джастин же неутомимо искал знания, но делал это по собственному желанию. Он презирал и ненавидел любые курсы обучения, которые использовали в школе, и неоднократно осуждал бессмысленность и пошлость подобного образования. Он наотрез отказался поступать в колледж. И на момент смерти, к двадцати одному году, стал совершенно неуправляемым. Во многих отношениях он был невероятно невежественным. Например, он совершенно не знал высшей математики, и клялся, что эти знания совершенно бесполезны, ибо из всех знаний человечества, математика «наиболее абстрактна и наиболее неточна». Джастин ничего не знал о социологии, экономике, философии и науке. Он никогда не писал стихов о текущих событиях, и знал лишь малую часть современной истории — только то, о чем слышал в школе. Однако он имел обширные познания в античной истории и во всем, что касалось магии. Его интересовали древние языки, и он испытывал извращенное упрямство, используя устаревшие слова и архаичные фразы… Нынешняя молодежь, Кирован, по большей части некультурна. Но как, не зная литературного наследия, ему удалось бы создать такие жуткие образы?

— Поэты инстинктом чувствуют, что писать, — заметил я, — и знания тут не при чем. Великий поэт может оказаться совершенно невежественным человеком в других отношениях и не иметь никакого реального знания, кроме поэзии. А поэзия как таковая — переплетение теней впечатлений, наложенных на сознание, которые не могут быть описаны иначе.

— Точно, — рявкнул Конрад. — Вот только откуда взялись эти впечатления у Джастина Джеффри? Ну, и мы вновь возвращаемся к тому, что, когда эти изменения начались, Джастину только исполнилось десять лет. Но его сны начались после того как он провел ночь около старого пустынного фермерского дома. Его семья тогда отправилась в гости к друзьям, которые жили в маленькой деревне в штате Нью-Йорк, неподалеку от Катскилл… Как я выяснил, Джастин тогда отправился на рыбалку с другими ребятами. А потом отбился от них и потерялся. Его нашли только на следующее утро мирно спящим в зарослях неподалеку от этого дома. С характерной флегматичностью всех Джеффри мальчик оставался совершенно спокойным, когда любой из детей его возраста впал бы в истерику. Взрослым он сказал, то бродил по сельской местности, пока не наткнулся на этот дом и, так как не сумел войти, уснул среди деревьев. Был конец лета, и стояла теплая погода. Ничто не испугало его, но он сказал, что у него были странные и необычные сны, которые он не мог описать, о которые, по его словам, были очень яркими. И что ещё необычно — у Джеффри раньше не было никогда проблем с кошмарами… Но с той ночи Джастин продолжал видеть сны, дикие и странные. И, как я уже говорил, он начал меняться в мыслях, идеях и манере поведения. По-видимому, этот инцидент сделал его тем, кем он в итоге стал. Я написал письмо местному мэру, спрашивая, есть ли легенда, связанная с тем домом, но его ответ мне ничего не прояснил, только мой интерес стал ещё больше. В письме говорилось, что дом стоял там с незапамятных времен и стоял пустым лет уже пятьдесят. Еще мэр написал, что этот дом как-то стал причиной юридической тяжбы, и добавил, что дом был известен как дом Старого Датчанина. Еще он написал, что не знает никаких сомнительных историй, связанных с этим домом, и прислал мне фото этого дома, сделанное на «кодаке».

Здесь Конрад достал маленькую фотографию и протянул её мне, чтобы я увидел. Я вскочил, почти испуганный.

— Что? Но Конрад, я видел этот пейзаж раньше. Эти высокие, мрачные дубы, и дом, наполовину сокрытый среди них. Я видел эту картину. Это картина Хамфри Скулера. Она висит в художественной галерее Арлекин-клуба.

— В самом деле! — глаза Конрада загорелись. — Но ведь мы оба хорошо знаем Скулера. Пойдем к нему в студию и спросим его, знает ли он что-нибудь об этом доме.

Мы нашли художника, который, как обычно, работал над какой-то странной картиной. Так как он был из очень богатой семьи, он мог позволить себе рисовать для собственного удовольствия, а вкусы его были очень странными и экстравагантными. Он был не из тех людей, кто носит необычные одежды и странно ведет себя в обществе. Он выглядел, как настоящий художник. Он был примерно моего роста, около пяти футов и десяти дюймов, но казался стройным, как девушка, с длинными белыми пальцами, остроносым лицом и копной непослушных волос, вздымающихся над высоким, бледным лбом.

— Дом… да… да… — протянул он в своем обычном стиле. — Я написал эту картину. Однажды я взглянул на карту, и название Особняк Старого Датчанина меня заинтересовало. С надеждой отправился я в те края, но ничего не нашел в городке. Старый дом я обнаружил в нескольких милях от того городка…

— Увидев этот дом, я удивился, — начал я. — Почему вы нарисовали этот дом — брошенный дом без обычного сопровождения жуткого лица, выглядывающего из окна верхнего этажа, или деформированных тварей на фронтонах?

— Просто так, — огрызнулся он. — И неужели это простая картина произвела на вас впечатление?

— Произвела, — согласился я. — Она заставила меня дрожать.

— Точно! — воскликнул он. — Если бы я перенес на картину фигуры, порожденные воображением, это испортило бы весь эффект. Эффект ужаса проявляется наиболее полно, когда его носители нематериальны. И если придать ужасу материальную форму, независимо от того луна это или туманный образ, эффект станет много меньше. Я нарисовал обычный полуразрушенный дом с намеком на жуткое лицо у окна, но этот дом не нуждался ни в лицедействе, ни в шарлатанстве. Он сам по себе излучает ауру ненормальности, и это видно любому впечатлительному человеку.

Конрад кивнул.

— У меня такое же впечатление создалось от снимка. Деревья затеняют большую часть здания, архитектура кажется мне совершенно незнакомой.

— А я скажу так. Я не слишком большой знаток в истории архитектуры, и смог классифицировать его. Местные говорят, что дом построили голландцы, которые первыми поселились в этой части страны. Но стиль больше напоминал не голландский, а греческий. И еще было в нем что-то восточное. Но это не все. В любом случае он старый… В этом невозможно было сомневаться.

— Вы заходили в дом?

— Нет. Двери и окна оказались заперты, а у меня не было никакого желания совершать кражу со взломом. Но прошло немного времени, и раздражительный старый фермер из штата Вермонт предложил мне заглянуть в старый пустынный дом, чтобы зарисовать интерьер.

— Вы пойдете со мной в Особняк Старого Датчанина? — неожиданно спросил его Конрад.

Скулер улыбнулся.

— Я вижу, вы интерес… Да, но если вы думаете, что я отведу вас в дом, чтобы нас потом потащили в суд… У меня и так достаточно эксцентричная репутация. Если я ввяжусь в это дело, то я буду выглядеть лунатиком. А как вы, Кирован?

— Конечно, я пойду, — ответил я.

— Я был в этом уверен, — ответил Конрад. — Я даже больше не спрашиваю вас, станете ли вы сопровождать меня в моих сверхъестественных исследованиях. Знаю, вы готовы, точно так же, как и я.

Вот так и вышло, что теплым летним утром мы оказались у дома старого датчанина.

Мрачным с годами становится дом,

И улицы рядом пусты…

Кто же скользит и крадется в ночи,

Прячась в кусты?

— процитировал Конрад фантазии Джастина Джеффри, когда мы остановились, рассматривая дремлющую деревню с холма, на который дорога выходила перед спуском на искривленные пыльные улицы.

— Как ты думаешь, он имел в виду этот городок, когда писал эти строки?

— Соответствует описанию… «Высокие фронтоны ранних, грубых времен…» Посмотрите… Это дома ваших голландцев и старые колониальные здания. Некоторым из этих домов по триста лет. А какая тут атмосфера декаданса…

Нас встретил сам мэр — человек, чьи современные одежды и манеры являли полный контраст со странной сонливостью городка и медленно-размеренной манерой большинства местных жителей. Он вспомнил встречи с Скулером. В самом деле, визит любого незнакомца в этот городок становился настоящим событием, который надолго запоминался местным жителям. Казалось довольно странным, что в сотне миль или около того от этого сонного городка ревел и пульсировал один из крупнейших мегаполисов мира.

Конрад не мог ждать ни секунды, и в итоге мэр сам сопроводил нас к дому. При первом же взгляде дрожь отвращения прокатилась через все мое тело. Этот дом стоял на нагорье между двумя плодородными фермами, каменные заборы которых проходили на расстоянии ста ярдов по обе стороны от дома. Кольцо высоких, узловатых дубов окружало дом, издали казавшийся голым, побитым временем черепом.

— Кто владеет этой землей? — спросил художник.

— Спорная территория, — ответил мэр. — Джедай Алдерс и Скур Авенир судятся уже много лет. Авенир утверждает, что дом — часть фермы Алдерсов, а Джедай столь же громко заявляет, что дед Скура выкупил его у голландской семьи, которые были первыми владельцами таинственного особняка.

— Звучит как-то странно, — заметил Конрад. — Выходит, каждый из них отрицает свое право собственности.

— Это не так уж и странно, — объяснил мэр. — А вы хотели бы, чтобы такое место стало частью вашей недвижимости?

— Нет, — покачал головой Конрад после минутного созерцания. — Я бы не стал…

— Между тем ни один из фермеров не хочет платить налоги за имущество, — прервал их мэр. — Так как земля эта совершенно бесполезна. Во все стороны от этого дома расползлось пятно бесплодной почвы, и семена, посаженные неподалеку от этих каменных заборов, не дают всходов. А дубы эти уничтожают любое растение, которому вздумается попытаться прорасти на этой земле.

— А почему тогда эти деревья не вырубили? — удивился Конрад. — Никогда не слышал о том, чтобы фермерам что-то помешало срубить деревья, которые им мешают.

— Так как эта собственность последние пятьдесят лет представляет из себя предмет спора, никто не взял на себя труд позаботиться об этих дубах. Деревья очень стары, а это значит, что выкорчевать их будет не так-то просто. К тому же, существуют глупые предрассудки… Поговаривают, что дровосек, который однажды решил срубить один из дубов, порезался собственным топором. Местные жители придают слишком большое значение подобным рассказам.

— Ну, если земля вокруг дома бесполезна, почему бы не арендовать или не продать само здание? — поинтересовался Конрад.

Тут мэр впервые стал выглядеть смущенным.

— Потому что никто из жителей деревни не станет ни арендовать, ни покупать его. Ведь к дому не прилагается участок плодородной земли. Да, если говорить правду, то и в дом войти еще никому не удалось.

— Не удалось войти в дом!

— Ну, — замялся мэр. — Двери и окна этого дома хорошо заколочены и укреплены болтами. А ключи находятся или у исчезнувших владельцев или вовсе потеряны. Вначале мы думали, что дом используют бутлегеры для своих тайных операций, но ни один из любопытных не видел, чтобы внутри зажигали свет, и никто никогда не входил и не выходил из дома.

Тем временем мы миновали кольцо хмурых дубов и остановились перед зданием…


Американская готика

Кладбищенские крысы

Глава 1. Голова из могилы

Американская готика

Соул Вилкинсон проснулся внезапно. Он лежал в темноте, и капли холодного пота проступили у него на лице и руках. Вспомнив сон, который его разбудил, он вздрогнул. Но кошмары были не редкостью. Они преследовали Соула с раннего детства. Кроме того, была еще одна вещь, от которой его сердце сжималось, словно сдавленное ледяными пальцами, — неприятный звук. Он отчетливо слышал этот тихий скрежещущий звук — по полу бегала крыса.

Подушка выпала из его дрожащих пальцев. В доме царила тишина, но воображение заполонило тьму чудовищными тенями. Слабый поток воздуха подсказал ему, что дверь в широкий коридор открыта. Он знал, что должен закрыть дверь, прежде чем вернуться в кровать. И еще знал, что дверь не мог открыть ни один из его братьев. Ни один из них не пошел бы в его комнату. В атмосфере страха, которая царила в доме, никто из братьев не пришел бы ночью в комнату другого, заранее не предупредив.

Впервые такое случилось четыре дня назад, когда старая вражда унесла жизнь старшего из братьев — Джон Вилкинсон был застрелен на улице маленького горного городка Джоелом Миддлетоном. Убийца, отомстив Вилкинсонам, бежал в леса.

Все это молнией пронеслось в голове Соула, пока он нащупывал пистолет под подушкой.

Когда Соул соскользнул с кровати, заскрипели пружины, и сердце его ушло в пятки. На мгновение он замер, затаив дыхание, взглядом пожирая темноту.

Ричард ночевал на втором этаже, так же как и Харрисон — детектив из города. А Питер только вернулся с охоты на Джоела Миддлетона. Комната Питера находилась на первом этаже, но в другом крыле. Но если бы Соул неожиданно натолкнулся на Джоела Миддлетона, крик о помощи разбудил бы всех троих. Однако Соул знал, что это касается только его одного, ведь он всегда боялся темноты и ненавидел ее. И еще шорох крошечных лапок.

Прижавшись к стене, Соул попытался успокоить разошедшиеся нервы. Он замер у стены, разделяющей комнату и зал. Окна казались серыми квадратами на черном фоне, и Соул мог разглядеть контуры мебели, кроме разве что стоящей в дальнем углу. Джоел Миддлетон мог прятаться именно там, присев на корточки у очага. В темноте он был бы совершенно неразличим.

Но если так, то чего ждет убийца? И почему там, у очага, мечутся крысы, охваченные страхом и подгоняемые голодом. Они ничего не боялись.

Соул бесшумно прокрался к двери вдоль стены. Если в комнате и был кто-то, то сейчас он находился как раз между Соулом и окном. Но пока Соул брел вдоль стены, словно ночной призрак, ничто во тьме не шевельнулось. Добравшись до двери, Соул беззвучно закрыл ее, вздрагивая от близости бездонной темноты в холле снаружи. Но ничего не случилось. Единственным звуком в комнате был дикий стук его сердца, да еще тикали старинные часы на каминной полке, и безумно шуршали невидимые крысы. Соул сжал зубы, чтобы не закричать. Казалось, его нервы были напряжены до предела. Даже несмотря на все нарастающую волну страха, Соул начал удивляться: что делают крысы возле камина?

Напряжение достигло предела. Открытая дверь доказывала, что Миддлетон или кто-то еще зашел в эту комнату. Тогда почему Миддлетон до сих пор не убил его? Почему он не нанес удар? Чего он ждет?

Неожиданно нервы Соула сдали. Тьма душила его, а тихий шорох крысиных лапок, словно раскаленными молотами, бил по его голове. А ведь он и без того сходил с ума.

Он должен включить свет, даже если это будет означать смертоносную пулю. Ощупью Соул начал пробираться к камину, пытаясь нащупать лампу. А потом он закричал — ужасный хрипящий звук, эхом отразившийся от стен комнаты. Его рука, вслепую шарившая по каминной полке, коснулась волос человеческого скальпа!

И тут резкая боль пронзила его ногу, когда зубы крысы впились в его лодыжку, и Соул взвыл так отчаянно, словно у него пытались отобрать самое дорогое в его жизни. Он сразу понял, что это грызун, и отшвырнул его прочь. А мысли его в это время мчались по кругу. Спички и свечи были на столе, и когда Соул качнулся в сторону, его рука случайно натолкнулась на искомое.

Он зажег свечи и обернулся, сжимая пистолет в дрожащей руке.

В комнате, кроме него, не было других людей. Но его взгляд остановился на предмете, лежащем на каминной полке. Казалось, еще немного — и глаза Соула вылезут из орбит.

Соул застыл, словно замороженный, а его разум пытался осознать то, что видели его глаза. Наконец, издав нечеловеческий, каркающий звук, он выпалил в очаг, а потом пистолет выскользнул из его онемевших пальцев…

Джон Вилкинсон был мертв. Пуля пробила его сердце три дня назад. Соул сам видел, как заколотили гроб, в котором лежало тело его брата. А потом гроб был опущен в могилу на семейном кладбище Вилкинсонов. За три дня глина под палящими солнечными лучами на могиле Джона Вилкинсона затвердела.

Однако с каминной полки на Соула смотрел Джон — белый, холодный и мертвый.

Это был не кошмар, не сон, не безумие. Там, на каминной полке, лежала отрезанная голова Джона Вилкинсона.

А перед каминной полкой туда-сюда металась огромная крыса с красными глазами… крыса, обезумевшая от голода. И тогда Соул Вилкинсон начал смеяться… Его ужасные крики смешались с завываниями серого призрака. Соул раскачивался из стороны в сторону, и смех его постепенно превратился в безумное всхлипывание, а потом в истеричные крики, эхом разносившиеся по старому дому. Они бы и мертвых разбудили. Потому что это были крики безумца. Ужас, который предстал перед глазами, задул его разум, словно сильный ветер огонек свечи.

Глава 2. Безумная ненависть

Именно эти крики разбудили Стива Харрисона, спящего на втором этаже особняка. Еще не проснувшись до конца, он уже спускался вниз по лестнице, с пистолетом в одной руке и фонариком в другой.

Он увидел, что внизу в холл из-за закрытой двери пробивается полоска света. Но кто-то был в холле. Спустившись, Харрисон увидел фигуру, движущуюся через холл, и направил на нее луч фонарика.

Это оказался Питер Вилкинсон — высокий и сухопарый, он сжимал в руке кочергу.

Выкрикнув что-то бессвязное, Питер открыл дверь и проскользнул в комнату. Харрисон услышал, как Питер закричал:

— Соул! В чем дело? На что ты там уставился… — а потом завопил: — Боже мой!

Кочерга с грохотом упала на пол, раздались яростные, полные ненависти проклятия.

Как раз в этот момент Харрисон добрался до двери и одним взглядом охватил сцену. В свете свечи он увидел двух мужчин в нижнем белье. С каминной полки на него слепо уставилась мертвая голова с белым как мел лицом. А у их ног носилась огромная крыса.

И теперь, нарушив сцену ужаса, в комнату вломился коренастый Харрисон.

Питер Вилкинсон находился в затруднительном положении. Он уронил кочергу и теперь, залитый кровью, которая потоком текла из раны на его голове, пытался оторвать пальцы Соула от своего горла.

Одного взгляда на Соула хватило Харрисону, чтобы понять, что человек сходит с ума. Схватив своей мускулистой рукой безумца за шею, детектив рванул, пытаясь оторвать Соула от его жертвы. Но тот вцепился в брата с силой, которую могло породить лишь безумие.

Детективу показалась, что мускулы безумца похожи на натянутые стальные нити. Соул изогнулся в руках детектива, словно зверь, щелкая зубами и пытаясь достать до бычьего горла Харрисона. Детектив оттолкнул от себя царапающегося безумца, на губах которого выступила пена, а потом изо всех сил врезал ему в челюсть. Соул рухнул на пол. Глаза его уставились в пустоту, руки и ноги дрожали.

Питер застыл, облокотившись о стол, лицо его стало пурпурным, кадык двигался, словно его вот-вот вырвет.

— Принесите веревку, быстро! — фыркнул Харрисон. Подняв с пола безвольную фигуру, он швырнул ее на широкое кресло. — В конце концов, порвите простыню на полосы.

Неожиданно крыса бросилась на голую ногу бесчувственного человека, но Харрисон отшвырнул ее пинком. Крыса обиженно запищала и с дьявольской настойчивостью постаралась возобновить атаку. Тогда Харрисон изо всех сил надавил на нее башмаком, пока ее писк не прекратился.

Питер, все еще прерывисто дыша, сунул в руки детектива порванную полосами простыню. И Харрисон профессиональными движениями связал безвольные руки и ноги безумца. Занимаясь этим, он краем глаза заметил Ричарда — самого младшего из братьев, застывшего у двери. Лицо его было белым словно мел.

— Ричард! — задохнулся Питер. — Смотри! Боже мой! Это голова Джона!

— Вижу! — облизал губы Ричард. — А зачем вы связываете Соула?

— Он спятил, — фыркнул Харрисон. — Лучше принеси мне виски.

Когда Ричард уже потянулся к бутылке на занавешенной полке, кто-то начал стучать во входную дверь, а потом завопил:

— Эй! Сыщик! Все в порядке?

— Это наш сосед Джим Эллисон, — пробормотал Питер.

Он шагнул к двери напротив той, что вела в холл, и повернул ключ в старинном замке. Дверь эта выходила на боковую веранду. Там стоял взъерошенный человек в ночной рубашке, заправленной прямо в кальсоны.

— Давай Джим, за маршалом! — прохрипел Питер. — Это работа Джоела Миддлетона!

Эллисон поспешил, спотыкаясь и то и дело поглядывая через плечо, словно был зачарован происходящим в доме.

Харрисон влил несколько капель ликера между губ Соула. Потом он вернул бутылку Питеру и шагнул к каминной полке. Прикоснувшись к отвратительному предмету, он слегка вздрогнул. А потом неожиданно прищурился.

— Думаете, это Миддлетон выкопал тело вашего брата и отрезал ему голову? — спросил он.

— А кто еще мог это сделать? — Питер безучастно посмотрел на сыщика.

— Соул сошел с ума. А безумец порою творит странные вещи. Может, это сделал Соул?

— Нет! Нет! — воскликнул Питер, вздрогнув всем телом. — Соул весь день не выходил из дому. А могила Джона сегодня утром была в полном порядке. Я остановился на старом кладбище по пути на ферму. Соул сошел с ума, когда вылез из кровати. Это вид головы Джона свел его с ума. Здесь побывал Джоел Миддлетон. Это — часть его ужасной мести! — неожиданно взвыв, он вскочил на ноги. — Боже, а ведь он до сих пор может прятаться где-то в доме!

— Мы его поищем, — заверил Харрисон. — Ричард, оставайся здесь с Соулом. А вы, Питер, пойдете со мной.

Оказавшись в холле, детектив в первую очередь направил луч своего фонарика на массивную входную дверь. Ключ был вставлен в огромный замок. Широким шагом Харрисон вышел в холл.

— Какая дверь находится дальше всего от жилых комнат?

— Задняя дверь на кухне! — ответил Питер, последовав за детективом. Через несколько секунд они уже были у этой двери. Та стояла полуоткрытой, и за щелью темнело усыпанное звездами небо.

— Должно быть, он пришел и ушел этим путем, — пробормотал Харрисон. — Уверены, что эта дверь была закрыта?

— Я сам закрывал все двери, — заявил Питер. — Посмотрите на эти царапины на внешней стороны двери! А вот и ключ лежит на полу внутри.

— Старомодный замок, — пробормотал Харрисон. — Преступник мог просунуть проволоку снаружи и с помощью нее провернуть ключ. Скорее всего, именно так и было, потому что если бы дверь попытались выбить, то кто-то в доме услышал бы.

Сыщик шагнул на темную веранду позади дома. На широком заднем дворе не было ни деревьев, ни кустов. Забор из колючей проволоки отделял его от выгона, который протянулся до густой дубовой рощи. Это была часть леса, посреди которого и стояла деревня Потерянный Холм. Питер уставился на лес, низкую черную полосу — именно таким казался он в тусклом лунном свете — и вздрогнул всем телом.

— Он не там, а где-то в другом месте! — прошептал он. — Никогда не подозревал, что он сумеет нанести нам удар в нашем собственном доме. Я пригласил вас сюда, чтобы вы его поймали. Никогда не думал, что вам придется нас защищать.

Ничего не сказав, Харрисон вышел во двор. Питер же, наоборот, отступил назад, оставшись на пороге дома.

Харрисон перешел через узкое пастбище и остановился у старой изгороди, которая отделяла ее от леса. Тот казался темным, впрочем, так и должно было быть.

Ни хрустящих листьев, ни трещащих веток — ничто не выдавало присутствия постороннего. Если Джоел Миддлетон убежал туда, то давно нашел себе прибежище в поросших лесом холмах, окружавших Потерянный Холм.

Харрисон повернул назад к дому. Сам он прибыл в Потерянный Холм накануне поздно вечером. По чти сразу после полуночи. Но новости, вызывающие суеверный страх, распространялись быстро даже посреди ночи.

Дом Вилкинсонов находился на западном конце деревеньки, а дом Эллисона всего в сотне ярдов. Но Харрисон видел огни, вспыхнувшие в далеких окнах.

Питер, вытянув длинную, как у грифа, шею, все еще стоял в дверях на веранду.

— Нашли что-нибудь? — с любопытством спросил Питер.

— На такой твердой земле, как здесь, следов не остается, — усмехнулся детектив. — Что вы видели, когда вбежали в комнату Соула?

— Соул стоял у каминной полки и орал, что есть мочи, — ответил Питер. — Тут я увидел… то, что увидел, и должно быть, сам закричал и уронил кочергу. Потом Соул набросился на меня, словно дикий зверь.

— А дверь в его комнату была заперта?

— Закрыта, но не заперта. Несколько дней назад замок случайно сломали.

— Еще один вопрос: Миддлетон бывал в этом доме раньше?

— Не знаю, — нахмурившись ответил Питер. — Наши семьи ненавидят друг друга уже лет двадцать пять. Джоел — последний в своем роду.

Харрисон вернулся в дом. Эллисон привел маршала — Маквейема — высокого, тактичного человека, которому определенно не нравилось присутствие детектива. На боковой веранде дома и во дворе стали собираться соседи. Они тихо перешептывались. Только Джим Эллисон горланил от негодования.

— Это конец Джоела Миддлетона! — громко провозгласил он. — Несколько человек видели, как он убил Джона. Удивляюсь, о чем он думал? А теперь он выкопал мертвеца и отрезал ему голову! Словно индеец! Я считаю, что нам не нужен суд присяжных для того, чтобы решить, что сделать с Джоелом Миддлетоном!

— Лучше бы нам поймать его до того, как народ его линчует, — пробормотал Маквейем. — А Соула я заберу в окружной центр.

Питер молча кивнул. Соул уже пришел в сознание, но взгляд у него оставался безумным.

— Думаю, стоит отправиться на могилу Вилкинсона и посмотреть, что там и как, — заметил Харрисон. — Может, там мы найдем следы Миддлетона.

— Они вас пригласили, потому что считают, что я не справлюсь с этой работой, — проворчал Маквейем. — Отлично. Ступайте и посмотрите… один. А я отвезу Соула в окружной центр.

С помощью добровольцев маршал хорошенько связал Соула и вывел его из дома. Ни Питер, ни Ричард не вышли попрощаться с братом. Высокий, сухопарый человек протиснулся через толпу и обратился к Харрисону:

— Пусть маршал не вмешивается в наши дела, все мы здесь готовы помочь, чем сможем. Если вы собираетесь поймать мерзавца, мы можем прочесать всю местность.

— Спасибо, не стоит, — не задумываясь, ответил Харрисон. — Больше всего вы поможете мне, если сейчас же разойдетесь. Я справлюсь один, как и предложил маршал. И действовать буду по собственному плану.

Люди молча начали расходиться. Большинство чувствовало себя обиженными. Мгновение поколебавшись, Джим Эллисон последовал за остальными. Потом, когда все ушли, Харрисон закрыл дверь и повернулся к Питеру.

— Проводите меня к могиле?

Питер пожал плечами.

— А стоит ли так рисковать? Миддлетона ведь ничего не остановит.

— Почему же? — дико рассмеялся Ричард. Его рот горько скривился, в его глазах затаилась суровая насмешка, и глубокие складки прочертили его лицо. — Мы не сможем остановить эту охоту, — продолжал он. — Джон обманом выманил у Миддлетона последний клочок его земли, за это его и убили. А вы бы как поступили!

— Ты говоришь глупости! — воскликнул Питер.

Ричард горько рассмеялся.

— Ты — старый лицемер! Теперь мы все жертвы охоты, мы, Вилкинсоны — все, как один, — он с ненавистью пнул дохлую крысу. — Мы все ненавидим друг друга. Ты ведь рад, что Соул сошел с ума! И ты радуешься, что Джон умер. Теперь только я один остался, а у меня порок сердца.

Посмотри, на кого ты похож! А я ведь не дурак! Я видел, как ты изучал колонки в «Титус Андронникус». Часто я хотел выкопать мертвецов из могил и подложить их под двери их друзьям!

— Ты сам — сумасшедший! — воскликнул Питер, побагровев.

— Я? — Ричард яростно хлопнул себя по ноге. — Какие доказательство есть тому, что это не один из нас отрезал голову Джону?! Ты знаешь, что Соул — психопат, и потрясение от смерти брата могло свести его с ума. К тому же ты вчера заезжал на кладбище!

Лицо Питера скривилось, превратившись в маску ярости. Потом, с трудом взяв себя в руки, он расслабился и спокойно сказал:

— Ты, Ричард, переутомился.

— Соул и Джон ненавидели тебя, — проворчал Ричард. — И я знаю, почему. Ты не сдал в аренду нашу ферму на Дикой реке нефтяной компании. Если бы не твое упрямство, мы были бы богаты.

— Ты же отлично знаешь, почему я не согласился, — фыркнул Питер. — Бур разрушил бы агрокультурный слой земли… Не стоило так рисковать из-за нефти.

— Это ты так говоришь, — фыркнул Ричард. — Но полагаю, это всего лишь ширма? Подозреваю, что ты спишь и видишь, как останешься один, выживешь и станешь нефтяным миллионером, не поделившись с братьями…

Харрисон перебил его:

— Мы собираемся обсуждать эту чепуху всю ночь?

— Нет! — Питер повернулся к своему брату. — Я возьму тебя на кладбище. Лучше уж я взгляну в лицо Джоелу Миддлетону этой ночью, чем стану и дальше слушать эту чепуху.

— А я никуда не поеду! — фыркнул Ричард. — Снаружи темная ночь, и слишком мало шансов что-то найти. Лучше прогуляюсь и проведу остаток ночи в компании Джима Эллисона. Он открыл дверь и растворился в темноте.

Питер подобрал отрубленную голову и завернул ее в ткань. При этом он дрожал всем телом.

— Вы не обратили внимание, как хорошо сохранилось его лицо. А ведь прошло три дня… Пойдем. Положим голову в могилу, туда, где она должна быть.

— Дохлую крысу я выброшу во двор, — начал было Харрисон… а потом, повернувшись, неожиданно замолчал. — Куда же эта проклятая тварь делась!

Посмотрев на то место, где совсем недавно лежала дохлая крыса, Питер Вилкинсон побледнел.

— Она была тут! — прошептал он. — Она же сдохла! Вы же ее прикончили! Она же не могла ожить и убежать!

— А как насчет этого? — поинтересовался Харрисон, не желая тратить время на бессмысленную истерику.

Глаза Питера безумно сверкали в свете свечи.

— Это была кладбищенская крыса! — прошептал он. — Никогда не видел ни одной из них в доме, где живут люди! Индейцы рассказывают о них страшные вещи! Они говорят, что это вовсе не животные, а зло — демоны-каннибалы, в которых вселяются души мертвецов, которые были злыми при жизни. Души тех, кого глодают эти крысы.

— Черт побери! — фыркнул Харрисон, задувая свечу. Но по телу его поползли мурашки. А ведь и в самом деле, сама мертвая крыса не могла уползти.

Глава 3. Тень с головным убором из перьев

Облака ползли по небу, постепенно закрывая звезды. Было жарко и душно. Узкая, изрезанная колеями дорога казалась ужасной раной, протянувшейся на запад среди холмов. Питер Вилкинсон искусно вел свой старый форд. Деревня быстро исчезла где-то позади. Теперь они ехали по местности, где не было никаких домов. По обе стороны дороги к проволочной изгороди подступал густой лес.

Неожиданно Питер нарушил молчание:

— Как крыса могла пробраться в наш дом? Они же не выходят из леса, хотя их полным-полно на всех кладбищах в этом районе. Я никогда раньше не видел ни одной из них в деревне. Должно быть, они пошли за Джоелом Миддлетоном, который принес голову…

Крен и звук удара заставили Харрисона выругаться. Тормоза взвыли, и машина остановилась.

— Лопнула шина, — пробормотал Питер. — Думаю, на то, чтобы сменить колесо, много времени не понадобится. Вы пока за лесом присмотрите. Там может прятаться Джоел Миддлетон.

Хороший совет. Пока Питер боролся с ржавым металлом и упрямой резиной, Харрисон стоял между ним и ближайшими зарослями, держа руку на рукояти револьвера. Ночной ветер шуршал листвой, и один раз детективу показалось, что он заметил блеск крошечных глаз в переплетении стволов.

— Вот и готово, — наконец объявил Питер и повернулся, чтобы убрать домкрат. — Мы и так потратили много времени.

— Послушайте! — приказал Харрисон, напрягшись. Откуда-то с запада донесся крик боли. А может, кричал смертельно испуганный человек? Потом они услышали шорох быстрых шагов, треск ветвей, словно кто-то вслепую бежал через лес, всего в какой-нибудь сотне ярдов от того места, где остановились детектив и Вилкинсон. Харрисон одним прыжком перескочил через проволочную изгородь и побежал в сторону источника звуков.

— Помогите! Помогите! — голос был переполнен ужасом. — Всемогущий боже! Помогите!

— Сюда! — закричал Харрисон, выскочив на открытую поляну. Кричавший, судя по треску ветвей, тут же изменил направление движения. Тяжелые шаги стали громче, а потом раздался ужасный крик, и качающаяся фигура выскользнула из кустов на противоположной стороне поляны. Незнакомец сделал шаг и упал плашмя.

В тусклом звездном свете Харрисон заметил странную тень на спине темной фигуры. Детектив заметил блеск стали, услышал звук удара. Тут же сыщик выхватил пистолет и выстрелил наобум. Когда грохнул выстрел, темная тень метнулась в сторону и исчезла в кустах. Сыщик подбежал к упавшему человеку, хотя от того, что он успел разглядеть при вспышке выстрела, по коже его поползли мурашки.

Присев у края кустов, он какое-то время вглядывался во тьму. Таинственная тень исчезла, не оставив следов, если не считать человека, который, постанывая, лежал на земле. Тогда Харрисон подошел, наклонился над ним, щелкнув фонариком. Это был старик, грязный, всклокоченный, с седыми волосами и бородой. Только вот борода была сейчас красной от крови, кроме того, кровь шла из глубокой раны у него на спине.

— Кто на вас напал? — требовательно спросил Харрисон, поняв, что бессмысленно пытаться остановить кровь, льющуюся из раны. Старик умирал. — Вы — Джоел Миддлетон?

— Ничего подобного! — возразил Питер, подходя к детективу. — Это старый Джош Силливан, друг Джоела. Он — полубезумный, но я подозреваю, что он все еще общается с Джоелом и информирует его…

— Джоел Миддлетон… — пробормотал старик. — Я нашел его и рассказал о новости о голове Джона…

— Где прячется Джоел? — спросил детектив.

Силливан закашлялся кровью, сплюнул и покачал головой.

— Не мучай меня! — старик уставился на Питера, как может глядеть только умирающий. — Ты, Питер Вилкинсон, везешь голову брата, чтобы положить ее назад в могилу? Будь осторожен, а то до того, как кончится эта ночь, сам попадешь в могилу! Будь проклята вся твоя семья! Дьявол заберет ваши души, а кладбищенские крысы сожрут вашу плоть!.. Призрак смерти бродит в ночи!

— Что вы имеете в виду? — вновь спросил Харрисон. — Кто вас ранил?

— Мертвец! — Силливан заговорил быстрее. — Когда я возвращался после встречи с Джоелом Миддлетоном, я встретил его. Это был вождь тонкава — Волк-охотник, которого твой дед, Питер Вилкинсон, застрелил давным-давно, когда заявил свои права на землю племени. Он гнался за мной и зарезал меня. Я видел его, как тебя… Голого, в набедренной повязке, перьях и боевой раскраске. Точно таким я видел его в детстве, до того как твой дед убил его! Это Волк-охотник вытащил голову твоего брата из могилы! — шептал Силливан, и голос его становился все тише и тише. — Этот индеец вернулся из ада, чтобы исполнить проклятие, которое наложил на вашего деда. Тот ведь вначале притворился другом Волку-охотнику, а потом выстрелил ему в спину. После смерти вождя твой дед отобрал землю у племени. Берегись! В ночи бродит призрак индейца! А в слугах у него кладбищенские крысы… Кладбищенские крысы…

Кровавые пузыри вздулись на губах умирающего, и старик уронил голову. Он был мертв.

Нахмурившись, Харрисон поднялся на ноги.

— Пусть пока полежит тут. Мы заберем его тело, когда будем возвращаться. А теперь поедем на кладбище.

— Поедем? — Лицо Питера было белым как мел. — Людей я не боюсь, не боюсь и Джоела Миддлетона, но призрака…

— Не будьте кретином! — фыркнул Харрисон. — Вы же сами сказали, что старик — сума сшедший?

— А что, если Джоел Миддлетон прячется где-нибудь поблизости..?

— Я о нем позабочусь! — Харрисон был совершенно уверен в собственных силах. Вот только о чем он не сказал Питеру, пока они возвращались к машине, так это о том, что сумел рассмотреть при вспышке выстрела. При воспоминании о том, что он видел, волосы у детектива встали дыбом.

Тот, кто напал на старика, был в набедренной повязке, мокасинах и головном уборе из перьев.

— Кто такой Волк-охотник? — спросил он, когда они поехали дальше.

— Вождь племени тонкава, — пробормотал Питер. — Он дружески относился к моему деду, а тот убил его, точно так, как сказал Джош. Говорят, кости этого индейца и по сей день лежат на старом кладбище.

И Питер замолчал, погрузившись в глубокое раздумье.

Через четыре мили машина выехала на огромную прогалину. Это и было кладбище Вилкинсонов. Ржавый барьер из колючей проволоки окружал несколько могил. Большая часть белых надгробных камней торчала из земли под разными углами. Между низкими могилами разрослась высокая сорная трава.

Дубовые рощи подступали со всех сторон, и дорога, виляя между ними, вела прямо к покосившимся воротам. Сквозь вершины деревьев, в полумиле к западу, можно было рассмотреть какую-то неясную массу, скорее всего, крышу какого-то дома.

— Старая ферма Вилкинсонов, — ответил Питер на вопрос детектива. — Я родился там, так же, как мои братья. Однако уже лет десять, с тех пор как мы переехали в город, там никто не живет.

Нервы у Питера были натянуты. Он то и дело бросал испуганные взгляды в сторону темного леса. Когда он зажигал лампу, которую достал из машины, у него дрожали руки. Он вздрогнул, достав завернутый в ткань круглый предмет, который лежал на заднем сидении. Возможно, воображение рисовало ему холодное, белое, каменное лицо, которая эта ткань прикрывала.

Когда они миновали ворота и пошли между заросшими могилами, он прошептал:

— Мы — дураки. Если Джоел Миддлетон залег в лесу, он перестреляет нас легко, как кроликов.

Харрисон ничего не сказал, а мгновением позже Питер остановился и посветил на могильный холмик, очищенный от травы. Тут все было перекопано.

— Смотрите! — воскликнул Питер. — Я-то думал, мы найдем разрытую могилу. Зачем он ее снова зарыл?

— Вижу, — проворчал Харрисон. — Раскопаем и посмотрим.

— Я видел голову моего брата, — мрачно пробормотал Питер. — Думаю, смогу выдержать вид его безголового тела и не упасть в обморок. Лопаты должны лежать в будке с инструментами. Схожу за ними.

Вскоре вернувшись с киркой и лопатой, он поставил лампу на землю и положил рядом завернутую в тряпку голову. Питер был бледным, и на лбу его выступили крупные капли пота. В свете фонаря гротескные тени Питера и сыщика протянулись через заросшие могилы. Атмосфера была самой что ни есть гнетущей. Что-то поблескивало на краю освещенного пространства.

— Что это? — медленно проговорил Харрисон, взяв кирку. А потом среди травы послышался тихий шорох. Из темноты на людей уставились бусинки глаз.

— Крысы! — Питер тут же замер, словно окаменел. Горящие глаза-бусинки потухли, но шорох стал громче. — Их полным-полно на этом кладбище. Говорят, они и на живых людей нападают, если они поймают беспомощного человека… Прочь, дети Сатаны!

Харрисон взял лопату и начал разгребать землю.

— Непыльная работенка, — проворчал он. — Если могилу раскапывали сегодня или вчера вечером…

А потом он остановился. Лопата с грязью застыла в воздухе, и холодный пот потек вдоль позвоночника сыщика. В напряженной тишине он услышал шорох — кладбищенские крысы бежали по траве.

— В чем дело? — спросил Питер, и лицо его стало еще бледнее, если такое возможно.

— Я наткнулся на твердую землю, — медленно проговорил Харрисон. — За три дня эта глинистая земля стала крепкой, как кирпич. Но если бы Миддлетон или кто-то другой раскопал эту могилу и снова закопал ее, земля была бы «воздушной». Но нет. Всего несколько футов… а дальше твердая земля! Сверху земля рыхлая, а дальше… Такое впечатление, что могилу три дня никто не трогал.

С губ Питера сорвался нечеловеческий крик.

— Тогда все — правда! — воскликнул он. — Волк-охотник вернулся! Он выбрался из ада и забрал голову Джона, не раскапывая могилу! Он послал своих дьяволов в дом в облике крыс! Но крыс-призраков нельзя убить! Убери руки, и будь ты проклят!

Харрисон крепко держал Питера, рыча ему на ухо.

— Соберитесь!.. Успокойтесь!..

Но Питер разжал стальной захват детектива и освободился. Он повернулся и побежал… но не в сторону машины, а к изгороди на другой стороне кладбища. Он перелез через ржавую проволоку, разрывая одежду, а потом исчез в лесу, не обращая внимание на крики Харрисона.

— Черт побери! — и Харрисон от души выругался. — И где его теперь искать в темном лесу.

С яростью он схватил лопату и со всей силы вонзил ее в крепкую глину, крепкую, словно обожженную на солнце.

Пот лил с сыщика ручьями, он ворчал и ругался, но использовал всю силу своих стальных мускулов. Налетевший порыв ветра заставил лампу замерцать. Но детектив хотел или доказать, или опровергнуть свои подозрения… подозрения о том, что тело Джона Вилкинсона никогда не было похоронено в этой могиле. Загремел гром, и небо прочертила молния. Потом еще и еще. Вскоре послышался шелестящий шорох дождя. То и дело налетающие порывы ветра заставляли фонарь мерцать. Тем временем груда выкопанной земли становилась все выше и выше. А сыщик зарывался все глубже и глубже в землю. К тому же шорох в траве становился все громче и громче. И огоньки красных глаз-бусинок сверкали во тьме. Харрисон слышал скрип маленьких зубок и вспоминал суеверные легенды, которые нашептывали ниггеры в детстве о кладбищенских крысах.

Могила не была глубокой. Вилкинсоны были не из тех, кто тратил много труда и времени на мертвых. Наконец перед сыщиком предстал грубый гроб. Киркой детектив подцепил крышку гроба, а потом взялся за фонарь. И тут с его уст сорвалось очередное проклятие. Гроб не был пуст. В нем лежал безголовый труп.

Харрисон вылез из могилы, мысли его мчались по кругу, пытаясь сложить воедино все части головоломки. Постепенно все становилось на свои места, формируясь в версию, пока еще сырую, с отсутствующими деталями. Потом он посмотрел на то место, где только что лежала завернутая в ткань голова, и почувствовал легкое потрясение.

Голова исчезла!

В тот же миг Харрисон почувствовал, как холодный пот течет по его рукам. Он слышал шорох и скрежет крошечных когтей. Схватив лампу, он поднял ее высоко над головой. И в ее свете он увидел белое пятно на траве возле зарослей кустов, посреди прогалины. Это была ткань, в которую была завернута голова.

С криком ужаса он прыгнул вперед, нанося удары кулаками и пинаясь. Пронзительно пища, кладбищенские крысы бросили голову и разбежались в разные стороны, словно черные тени. И Харрисон вновь вздрогнул всем телом. Перед ним в сверкающем свете фонаря предстало не лицо мертвеца, а белый череп, и на нем не было ни клочка плоти.

Пока детектив раскапывал могилу Джона Вилкинсона, кладбищенские крысы объели всю плоть с головы Джона Вилкинсона.

Харрисон остановился и поднял голову, теперь в три раза более ужасную. Он вновь завернул ее в ткань, и когда выпрямился, в его сердце зародилось нечто вроде страха.

Он был окружен стеной сверкающих красных искорок в траве. Отбросив все свои страхи, вереща от ненависти, кладбищенские крысы окружали его.

Демроны — так называли их ниггеры. В этот момент Харрисон готов был с ними согласиться.

Они вернулись, когда он отвернулся к могиле. Из-за этого он не увидел и темной фигуры, которая притаилась в кустах у него за спиной. Прогремел гром, заглушив писк крыс, но детектив услышал быстрые шаги за мгновение до того, как его попытались ударить.

Крутанувшись, он вытащил револьвер, пригнув голову, но он еще до конца не развернулся, когда что-то со всего маху ударило его по голове, да так, что искры из глаз посыпались.

Уже падая, он закричал, когда вспышка молнии высветила ужасную, полуголую, раскрашенную фигуру, наклонившуюся, чтобы поднять томагавк. И… рухнул в раскопанную могилу.

Падая, он сильно ударился о край гроба. Его могучее тело стало безвольным, и, словно мечущиеся тени, со всех сторон к могиле бросились крысы. Они устремились в могилу, охваченные безумным голодом и жаждой крови.

Глава 4. Крысы в аду

Харрисону, который едва соображал, казалось, что он лежит в полутьме на полу в аду. Темноту рассеивали лучи света, исходившие от вечного огня.

Демоны победно кричали всякий раз, ударяя его раскаленными докрасна шампурами.

А потом ему наконец удалось разглядеть их — танцующих чудовищ с остроконечными носами, подергивающимися ушами, красными глазами и сверкающими зубами — и тут вновь резкая боль пронзила все его тело.

Неожиданно туман рассеялся. Он лежал, но не на полу в аду, а на крышке гроба на дне могилы, огни были молниями, сверкающими в темном небе, а демоны оказались крысами, роящимися вокруг него, кусавшими его острыми, как бритвы, зубами.

Харрисон завопил, конвульсивно попытался подняться, и это движение потревожило крыс. Но они не оставили могилу, они метнулись на стены. Их глаза сверкали ярко-красным.

Детектив понял, что был без сознания всего несколько секунд. Иначе эти серые дьяволы давно содрали бы мясо с его костей, точно так, как содрали всю плоть с головы человека, похороненного в этой могиле.

Его тело и так было покусано в нескольких местах, и одежда стала мокрой от его собственной крови.

Ругаясь, детектив начал подниматься. И тут на него вновь накатил приступ паники. Падая, он попал левой рукой в щель приоткрытого гроба, и вес его тела зажал руку в щели. На детектива накатила новая волна ужаса.

Он не сможет вытащить свою руку, пока не слезет с крышки гроба, и из-за зажатой руки он вынужден лежать ничком на крышке гроба.

Ловушка!

Он очутился в могиле мертвеца. Его рука оказалась зажатой крышкой гроба, в котором лежал безголовый труп, а вокруг роились тысячи серых дьяволов-крыс, готовых заживо содрать плоть с его костей.

Словно почувствовав беспомощность человека, крысы снова бросились на него. Харрисон боролся за свою жизнь, словно человек, попавший в кошмар. Он пинался, вопил, ругался.

Клыки серых убийц рвали плоть детектива, раздирали одежду. От резкого запаха, запаха, исходящего от грызунов, Харрисона стошнило. Крысы почти целиком покрывали его своими выгибающимися, извивающимися телами. Харрисон отшвыривал их, молотил тяжелым шестизарядным револьвером, который до сих пор сжимал в руке.

Живые каннибалы падали на своих мертвых собратьев. В отчаянии извернувшись, Харрисон подсунул дуло своего пистолета под крышку гроба.

Вспышка огня, оглушительный грохот, и крысы бросились в разные стороны.

Снова и снова детектив жал на курок, пока барабан револьвера не опустел. Тяжелые пули били в крышку, отщепляя широкие щепки от края. И только тогда Харрисону удалось вытащить покрытую синяками руку из отверстия.

Давясь рвотой и трясясь, Харрисон выбрался из могилы и, качаясь, встал на ноги. Волосы детектива были окровавлены — зубы грызунов сильно поцарапали его скальп. Кровь шла из дюжины укусов на теле детектива.

В небе над кладбищем постоянно вспыхивали молнии, но фонарь до сих пор горел. Но он больше не стоял на земле.

Казалось, он висел в воздухе. Не сразу детектив понял, что фонарь держит рука человека — высокого человека в черном непромокаемом макинтоше, чьи глаза злобно сверкали из-под широкой шляпы. В другой руке незнакомец держал черный пистолет, дуло которого было нацелено в грудь детектива.

— Ты, должно быть, тот проклятый законник, которого Питер Вилкинсон привез, чтобы выследить меня! — прорычал незнакомец.

— Тогда вы — Джоел Миддлетон!

— Точно! — фыркнул преступник. — Где этот старый дьявол, Питер?

— Он испугался и бежал.

— Безумец, как и Соул, — фыркнул Миддлетон. — Хорошо, ты скажешь ему, я буду искать его.

— Зачем вы пришли сюда? — спросил Харрисон.

— Я услышал выстрелы и оказался тут, только когда ты вылез из могилы. Что с тобой случилось? Кто тебе голову расквасил?

— Не знаю его имени, — ответил Харрисон, ощупывая разбитую голову.

— Пусть так, мне-то до этого дела нет. Но я хочу тебе сказать, что это не я отрезал голову Джона. Я убил его, потому что это нужно было сделать, — преступник выругался и сплюнул. — Но головы я не отрезал!

— Знаю, — ответил Харрисон.

— Откуда? — преступник был сильно удивлен.

— Вы знали, кто из Вилкинсонов спит в какой комнате?

— Нет, — фыркнул Миддлетон — Никогда не бывал в их доме.

— Я так и думал. Тот, кто положил голову Джона на каминную полку в гостиной Соула, знал расположение комнат в доме. Кухонная дверь была единственной, которую можно было открыть, никого не разбудив. Замок на двери комнаты Соула был сломан. Вы ничего этого не знали. К тому же все выглядит так, словно замок взломали изнутри… Ричард пролил немного света на происходящее, и я решил было, что это сделал Питер. Я решил привести его на кладбище и посмотреть, насколько крепкие у него нервы, когда я предъявлю ему обвинение в том, что он вскрыл гроб брата. Но земля оказалась слишком твердой, и я понял, что могилу не раскапывали. Это изменило мое мнение. Теперь я, кажется, понял, что к чему. Все оказалось много проще… Питер хотел избавиться от братьев. Когда вы убили Джона, что-то подсказало ему способ разделаться с Соулом. Тело Соула лежало в гробу в гостиной Вилкинсонов целый день перед тем, как его похоронили. Никто не следил за ним. Питер легко мог спуститься в гостиную, пока его братья спали, снять крышку гроба и отрезать голову Джона. Он положил ее на лед, чтобы сохранить. Когда я впервые коснулся ее, она была практически заморожена… И никто не знал, что случилось, потому что гроб больше не открывали. Джон был атеистом, и церемония похорон получилась очень краткой. Гроб не стали открывать, чтобы друзья попрощались с ним, как это обычно делают. Потом ночью он положил голову в гостиную Соула. Этого хватило, чтобы тот сошел с ума… Не знаю, почему Питер ждал до полуночи, и зачем он нанял меня. Должно быть, он сам отчасти сумасшедший. Не думаю, чтобы он хотел убить меня, когда мы приехали сюда ночью. Но когда он понял, что я знаю о том, что могилу никто не раскапывал, он увидел, что игра проиграна. Нужно было сделать что-то, чтобы я закрыл рот. Я-то был уверен, что Питер раскапывал могилу, чтобы добыть голову. Когда же я понял истинное положение дел, то непреднамеренно сказал об этом. Питер притворился, что запаниковал, и убежал. Позже он прислал своего напарника, чтобы тот убил меня.

— И кто же его напарник? — поинтересовался Миддлетон.

— Откуда я знаю! Есть тут какой-нибудь парень, похожий на индейца!

— Выкинь из головы все эти истории о призраке тонкавы! — усмехнулся Миддлетон.

— Не сказал бы, что это призрак, — с усмешкой заметил Харрисон. — Он был достаточно реален, чтобы убить твоего друга Джоша Силливана!

— Что? — воскликнул Миддлетон — Джош убит? Кто это сделал?

— Дух тонкавы, кем бы он на самом деле ни был. Если не верите мне, то я скажу, что тело лежит в миле отсюда, рядом с дорогой, в кустах.

Миддлетон грязно выругался.

— Я прикончу его убийцу! Оставайся здесь! Я не стреляю в безоружных людей, но если ты попытаешься пойти за мной, я тебя пристрелю, будь уверен, черт побери! Не стоит рисковать. Я ухожу, и не пытайся проследить за мной!

В следующее мгновение Миддлетон бросил фонарь на землю, тот погас. Зазвенело разбитое стекло.

Тьма, наступившая после того, как фонарь погас, ослепила Харрисона, а когда в небе в очередной раз сверкнула молния, детектив увидел, что остался один на старом кладбище.

Преступник исчез.

Глава 5. Пища для крыс

Выругавшись, Харрисон стал вслепую пробираться через кладбище, ориентируясь лишь при вспышках молний. Он нашел разбитый фонарь и кое-что еще.

Капли дождя били ему в лицо, когда он повернулся лицом к воротам. В какой-то миг в бархатистой темноте он споткнулся, а в следующую секунду при ослепительной вспышке увидел, что это — надгробный камень. Голова Харрисона болела страшно. Случай и крепкий череп спасли ему жизнь. Он должен был погибнуть от того смертоносного удара, а убийца, решив, что он мертв, должно быть, бежал, зачем-то прихватив с собой голову Джона Вилкинсона. Голова-то ведь исчезла.

Харрисон вздрогнул, подумав о дожде, который наполнит водой открытую могилу, но у него не было ни сил, ни желания искать лопату, чтобы закопать ее. Оставаться на темном кладбище было смерти подобно. Убийца ведь мог вернуться.

Перелезая через изгородь, Харрисон обернулся. Дождь встревожил крыс. Трава была словно живой от носящихся туда-сюда теней, сверкающих красными глазами. Дрожа всем телом, Харрисон прошел к своему дешевому автомобилю. Забравшись внутрь, он отыскал фонарик и перезарядил револьвер.

Дождь стал лить сильнее. Скоро проселочная дорога на Потерянный Холм превратится в море грязи. Детектив отлично понимал, что не сможет вернуться назад по этой ужасной дороге. Но до зари осталось совсем немного времени. Единственное, что оставалось — до рассвета укрыться в старом фермерском доме.

Дождь стоял стеной, и фары едва освещали дорогу, по которой он ехал, шумно рассекая глубокие лужи грязи. Ветер ревел в кронах высоких дубов. Один раз детектив даже остановил машину, протирая глаза. Он мог поклясться, что вспышки молний высветили среди деревьев раскрашенную, обнаженную фигуру с головным убором из перьев!

Извивающаяся дорога выскользнула из леса и пошла вверх вдоль берега речушки, больше напоминающей грязевой поток. Чуть поодаль на возвышенности стоял дом. Высокая трава и низкие кусты заполнили все пространство между лесом и домом. Детектив припарковал машину как можно ближе к дому, вылез из нее, подрагивая под ударами ветра с дождем.

Он ожидал, что придется выбивать дверь с помощью пистолета, но та открылась от простого прикосновения. Харрисон осторожно зашел в комнату, пахнущую плесенью. Сверхъестественный мерцающий свет молний пробивался через трещины в ставнях.

Свет его фонарика высветил грубую койку у дальней стены, тяжелый, вырезанный вручную стол, груду тряпок в углу. Черные тени метнулись в разные стороны от этой кучи тряпок.

Крысы! Снова крысы!

Неужели он никогда не избавится от них?

Он закрыл дверь и включил лампу, поставив ее на стол. Из-за разрушенного дымохода пламя лампы танцевало и поблескивало, но сквозняк был не таким сильным, чтобы задуть огонь. Три двери, ведущие вглубь дома, оказались заперты. В полу и стенах было полно дыр, прогрызенных крысами.

Крошечные красные глазки сверкали изо всех щелей.

Харрисон сел назад на койку, фонарик и пистолет лежали у него на коленях. Он собирался дорого продать свою жизнь. Питер Вилкинсон бродил где-то неподалеку, всем сердцем желая убить кого-то, пусть это даже будет союзник… Так или иначе, сейчас он стал врагом детектива. Точно так же, как его союзник или человек, действующий сам по себе, — таинственный раскрашенный незнакомец.

Тот тоже был воплощением смерти, не важно, нарядился ли он под индейца или в самом деле был призраком. В любом случае ставни защищали от выстрела из темноты, значит, его враг должен будет зайти в освещенную комнату, и тогда у Харрисона будет шанс… и тогда детектив за все спросит. Чтобы отвлечься от дьявольских красных глаз, наблюдавших за ним из-под пола, Харрисон решил рассмотреть то, что лежало рядом с лампой. Ведь эту вещь мог обронить убийца.

Предмет оказался грубым овальным кремнем, на скорую руку приделанным к рукояти сыромятными ремнями — индейский томагавк самой что ни на есть старинной работы. Глаза Харрисона неожиданно сузились. На кремне была кровь, и часть ее была его собственной. Но были и еще пятна крови — темной, засохшей, с прилипшими прядями волос, которые были светлее, чем его.

Кровь Джоша Силливана? Нет. Старик был зарезан ножом. Значит, этой ночью умер кто-то еще. Темнота скрыла еще одно мрачное дело…

Темные крысы скользили по полу. Крысы возвращались — дьявольские создания выползали из дыр. Они собирались возле груды лохмотьев в дальнем углу — изорванного, компактно скатанного ковра. Но что крысы делают на этих лохмотьях? Что они там нашли? Почему они пищат и кусают ткань?

Что-то ужасное, наводящее на странные мысли, было в этом контуре — форма, которая стала еще ужаснее и четче, когда детектив пригляделся.

Крысы запищали, заверещали, когда Харрисон пересек комнату. Он отогнул в сторону край ковра и уставился на труп Питера Вилкинсона.

Ему размозжили затылок. Белое как мел лицо скривилось в гримасе ужаса.

Несколько мгновений Харрисон обдумывал новое ужасное открытие. Наконец ему удалось взять себя в руки, вслушиваясь в грохочущую, темную, завывающую ночь, треск веток в мокром, темном лесу, скрывшем темные холмы, он пришел к единственно верной разгадке.

С печалью детектив посмотрел на мертвеца. После всего выходило, что и Питер Вилкинсон был невиновен. Охваченный слепой паникой, Питер вернулся в обитель своего детства… и встретил смерть вместо спасения.

Харрисон почувствовал приступ тошноты, когда сквозь вой бури прорвался сверхъестественный звук — завывающий крик — индейский военный клич. Убийца пришел за ним!

Детектив подскочил к окну, заглянул через щель в ставнях, ожидая новой вспышки молнии. Когда молния прорезала небо, Харрисон через окно выстрелил в голову, украшенную головным убором из перьев, которую заметил рядом с машиной.

Выстрелив, он присел, ожидая. Еще раз ударила молния, но сыщик не стал стрелять. Незнакомец вроде бы был на том же месте, и к тому же отлично виден. Молнии заливали его сверхъестественно белым светом.

Но это был не человек — лишенный плоти череп Вилкинсона в головном уборе из перьев… ловушка или приманка, можно называть как угодно.

Крутанувшись, Харрисон бросился к лампе на столе. Дьявольская хитрость — привлечь его внимание к тому, что происходит перед домом, в то время как убийца смог бы проскочить в здание через черный ход. Крысы все еще пищали и шуршали. Когда Харрисон повернулся, одна из дверей, ведущих вглубь дома, начала открываться. С разворота детектив выпалил в дверь, услышал вскрик и звук падения тела. Но когда его рука потянулась, чтобы потушить лампу, мир взорвался у него над головой.

Слепящие вспышки молний, оглушающий грохот грома, и старый дом качнулся от фронтона до фундамента! Синее пламя лизнуло потолок. Оно пробежало по стенам и по полу. Один живой язычок коснулся голени детектива.

Это напоминало удар кувалды. Мгновение слепоты и агонии — и Харрисон обнаружил, что оглушенным лежит, растянувшись на полу. Погашенный фонарь валялся рядом с перевернутым столом, однако комната была наполнена мертвенно-бледным светом. И тут Харрисон понял, в чем дело. Молния попала в крышу и подожгла второй этаж. С трудом он поднялся на ноги, высматривая, куда упал его револьвер. Тот лежал на середине комнаты, но когда сыщик наклонился к нему, дверь, ведущая вглубь дома, открылась. Харрисон замер, словно окаменев.

В комнату, прихрамывая, зашел голый человек. На нем была лишь набедренная повязка и мокасины. Револьвер в его руке был нацелен на детектива. Кровь от раны на его бедре смешалась с грязью, которой он специально измазал себя.

— Так это ты, Ричард, хотел стать нефтяным миллионером! — воскликнул Харрисон.

Убийца довольно усмехнулся.

— Конечно, я! И не надо будет делиться ни с одним из моих проклятых братьев… Я всегда их ненавидел, черт побери! Не двигайся! Ты едва не прикончил меня, когда выстрелил через дверь. У меня не было никаких шансов! Но перед тем, как отправить тебя в ад, я тебе все расскажу… Когда ты с Питером отправился на кладбище, я понял, что был не прав, когда всего лишь раскопал верхний слой земли на могиле. Я понял, что вы натолкнетесь на глину и поймете, что до вас могилу никто не раскапывал. И тогда я решил прикончить тебя, точно так же, как Питера. Именно я принес крысу в дом, зная, что она придаст происходящему сверхъестественный оттенок… Потом я поскакал на кладбище через лес на быстрой лошади. Наряд индейца я приготовил давным-давно. Плохая дорога сыграла мне на руку, и я очутился на кладбище раньше тебя и Питера. По пути мне пришлось остановиться и прикончить старика Джоша Силливана. Я боялся, что он увидит и выдаст меня… Я наблюдал, как ты раскопал могилу. Тут Питер запаниковал и побежал в лес. Я погнался за ним и прикончил его, и перетащил его тело в старый дом. Потом я, после вас, вернулся назад. Я собирался отнести сюда твое тело или, скорее, твои кости. Пусть тебя прикончат крысы, как я думал. Потом я увидел, как пришел Джоел Миддлетон, и мне пришлось удрать… я не собирался встречаться с этим дьявольским стрелком! Я собирался сжечь этот дом вместе с вашими телами. Когда люди нашли бы кости среди пепла, они решили бы, Миддлетон убил вас обоих и поджег дом! А теперь вы сами пришли мне в руки! Молния попала в дом, и он уже горит! В эту ночь боги на моей стороне.

Огоньки безумия горели в глазах Ричарда, но дуло его пистолета было по-прежнему нацелено на сыщика, в то время как Харрисон стоял, беспомощно сжав кулаки.

— С пулей в голове ты уляжешься здесь вместе с бедным Питером! — проревел Ричард. — И твои кости обгорят так, что никто не сможет сказать, отчего ты умер! Будем считать, что тебя застрелил Джоел Миддлетон, не дав тебе даже шанса заговорить. Соул закончит свои дни в сумасшедшем доме. А я, тот, кто с заката спит у себя дома, останусь в одиночестве, чтобы вкусить все, что могут предложить деньги и связи… И никто никогда не станет подозревать…

Он наблюдал за детективом, глядя вдоль пистолетного дула. Глаза его горели, зубы меж накрашенных губ сверкали, словно клыки волка. Его палец дрожал на спусковом крючке.

В отчаянии Харрисон напряженно сжался, с трудом сдерживаясь, чтобы не броситься на преступника и попытаться скрутить его голыми руками, несмотря на черный ствол, нацеленный на него… и тут…

С грохотом распахнулась дверь у него за спиной, и мертвенно-бледный свет высветил высокую фигуру в мокром макинтоше.

Бессвязный дикий крик рванулся к крыше, и револьвер в руках Миддлетона исторг молнию. Ричард выстрелил в ответ. Снова и снова гремели выстрелы — и каждый раз комната наполнялась дымом и грохотом, и всякий раз, как очередная порция свинца впивалась в раскрашенное тело, оно конвульсивно дергалось.

Сквозь клубы порохового дыма Харрисон разглядел, как рухнул Ричард Вилкинсон… Пламя к тому времени пробилось через потолок, и в его свете сыщик увидел, как Ричард извивается на полу. Высокий человек нерешительно топтался на пороге. А Ричард кричал в агонии.

Потом Миддлетон швырнул свой пистолет под ноги Харрисону.

— Услышал выстрелы и пришел, — проворчал он. — Я решил, что пора положить конец этой вражде! — Он шагнул в комнату и рухнул на руки детектива бесчувственной грудой.

Крики Ричарда поднялись до непереносимой высоты. Крысы метнулись в свои норы. Кровь текла по полу и капала в их норы, сводя их с ума. А потом они рванулись вперед неодолимой ордой, которая не боялась никаких криков, никакого движения, никаких языков пламени, а повиновалась лишь собственной злобной ярости.

Серо-черной волной они захлестнули и мертвеца, и умирающего. Бледное лицо Питера исчезло под волной серых тел. Ричард закричал, но голос его прозвучал приглушенно. Он свернулся калачиком, наполовину скрытый серыми копошащимися фигурами, которые лакали льющуюся потоком кровь и рвали плоть.

Харрисон отступил через дверь, потащив с собой мертвого преступника. Джоел Миддлетон — преступник и убийца — заслуживал лучшего, чем братья Вилкинсоны.

Что до спасения Ричарда, то Харрисон бы пальцем не пошевелил, хотя это было в его силах.

Нет. Кладбищенские крысы потребовали вернуть долг. Только оказавшись во дворе, Харрисон остановился, присев на землю рядом с Миддлетоном; до него доносились ужасные крики, перекрывающие рев пламени.

Через дверной проем, охваченный огнем, сыщику открылась ужасная картина. Неожиданно окровавленная фигура поднялась с пола, покачнулась, окутанная сотнями верещащих, мечущихся тел. Детектив мельком взглянул на лицо Ричарда, но вместо лица увидел лишь окровавленные кости черепа. Крысы заживо пожирали негодяя. Ужасная сцена исчезла, когда крыша здания с грохотом провалилась — словно опустили занавес после финала последнего акта трагедии.

Искры взлетели к небу, пламя взметнулось вверх, когда рухнули стены, и Харрисон, покачиваясь, пошел прочь, таща на себе мертвеца, в то время как заря начала разгораться над холмами, поросшими дубами.


Американская готика

Болото вуду

Американская готика

Глава 1. В погоне за убийцей

— Это единственная дорога через болота, — проводник показал пальцем на узкую тропинку, вьющуюся среди дубов и кипарисов.

Стив Харрисон только пожал широкими плечами. Расстилавшийся перед ним пейзаж не был привлекательным. В свете послеполуденного солнца длинные тени, словно гигантские пальцы, прикрыли мрачные низинки между поросшими мхом деревьями.

— Вы бы лучше подождали до утра, — продолжал проводник — высокий, долговязый мужчина в ковбойских ботинках и потертой одежде. — Подождем. Не стоит гоняться за этим мерзавцем ночью по болотам.

— Я не могу ждать, Роджерс, — ответил детектив. — К утру этот мерзавец может быть далеко.

— Он не сможет сойти с этой тропинки, — ответил Роджерс. Он все еще мялся у начала дорожки, не решаясь идти вперед. — Тут другого пути нет. Если он решит пойти другим путем, то непременно угодит в глубокий омут или попадет на обед аллигаторам. Тут их множество. А ведь он не бывал раньше на болотах?

— Подозреваю, что ни одного болота он раньше вообще не видел. Он же типичный горожанин.

— Тогда он не сможет сойти с этой тропинки, — уверенно заявил Роджерс.

— С другой стороны, он может не понимать, какая опасность ему грозит, — проворчал Харрисон.

— Что, вы говорили, он сделал? — спросил Роджерс, сплюнув табачный сок точно на жука, ползущего по черной листве.

— Стукнул старого китайца секачом для мяса по голове и украл все, что тот скопил за всю свою жизнь — десять тысяч долларов, в банкнотах по тысяче долларов. У старика осталась маленькая внучка. Она будет нищенствовать, если мы не найдем эти деньги. Это одна из причин, по которым я хочу отыскать эту крысу, до того как она сгниет в этих болотах. Я хочу вернуть деньги ребенку.

— И вы считаете, что человек, который несколько дней назад прошел этой тропинкой, был он?

— Больше некому, — проворчал Харрисон. — Мы преследовали его через полстраны, не давая выбраться за границу или добраться до одного из портов. Мы почти накрыли его, но он выскользнул. Похоже, это единственное место, где можно спрятаться. Не для того я столько времени гонялся за ним, чтобы отступить сейчас. Если он утонет в болоте, мы никогда его не найдем, да и деньги потеряются. Человек, которого он убил, был хорошим, честным китайцем. Этот парень — Вэнь Шан — настоящий негодяй.

— Он может встретить тут плохих людей, — жуя, продолжал Роджерс. — Конечно, ничего особенного. Всего лишь негры, живущие на болотах. Они не похожи на черномазых, что живут в округе. Поселились на болотах лет пятьдесят — шестьдесят назад. Беженцы с Гаити или что-то вроде того. Здесь ведь недалеко побережье. Кожа у них желтоватая. Кроме того, они редко выходят из болот. Они живут уединенно и не любят чужестранцев… Что это?..

Они только миновали очередной поворот тропинки и увидели, что кто-то лежит впереди на дороге — кто-то темный, забрызганный кровью, стонущий и едва шевелящийся.

— Ниггер! — воскликнул Роджерс. — Его зарезали.

Не надо быть экспертом, чтобы это понять. Когда они склонились над раненым, Роджерс объявил:

— Я знаю этого парня! Он не из болотных крыс. Это Джо Корлей. В прошлом месяце он порезал другого негра на танцах и сбежал. Говорили, что с тех пор он прячется на болотах. Джо! Джо Корлей!

Раненый застонал, и взгляд его стеклянистых глаз заметался из стороны в сторону. Его кожа стала пепельной — он находился при смерти.

— Кто ударил тебя, Джо? — поинтересовался Роджерс.

— Болотный Кот! — с трудом произнес умирающий.

Роджерс выругался и с ужасом огляделся, словно ожидал, что кто-то вот-вот выпрыгнет на него из-за деревьев.

— Я пытался выбраться отсюда, — пробормотал негр.

— Что случилось? — вновь спросил Роджерс. — Ты же знал, что попадешь в тюрьму, если тебя поймают?

— Лучше попасть в тюрьму… чем эта дьявольщина… на болотах, — и голос умирающего превратился в неразборчивое бормотание.

— О чем ты говоришь, Джо? — не унимался Роджерс.

— Негритянское вуду, — вновь заговорил Корлей. — Китаец пытался помочь… не дайте им меня утащить… потом Джон Бартоломей… Уууууу!

Кровь начала капать с уголка его губ, тело дернулось в конвульсии, а потом застыло.

— Он мертв! — прошептал Роджерс, его выпученные от страха глаза уставились на тропинку.

— Он что-то говорил о китайце, — проговорил Харрисон. — Что бы тут ни произошло, мы на правильном пути. Оставим его пока тут. Теперь с ним ничего не случится. Пойдем.

— Вы собираетесь идти дальше? — воскликнул Роджерс.

— Почему нет?

— Мистер Харрисон, вы предложили мне хорошие деньги за то, чтобы я проводил вас через это болото, — печально объявил Роджерс. — Однако я скажу, что у вас не хватит никаких денег, чтобы заставить меня идти туда ночью.

— Но почему? — удивился Харрисон. — Только потому что того черного убил другой ниггер?..

— Тут все сложнее, — решительно объявил Роджерс. — Этот ниггер пытался выбраться из болот, когда они достали его. Он знал, что его посадят в тюрьму, но он все равно пытался сбежать. Выходит, там было нечто, испугавшее его до мозга костей. Слышали, он сказал, что за ним гонится Болотный Кот?

— И?

— Болотным Котом называют безумного негра, живущего на болотах. Прошло уже много лет с тех пор, как его видели белые люди. Лично я считал, что это всего лишь негритянские мифы, которые рассказывают на ночь. Но, похоже, все не так. Он убил Джо Корлея. Он убьет и нас, если мы отправимся бродить во тьме по болоту. Почему, черт возьми, нам нужно идти туда прямо сейчас? — Эта речь так взволновала Роджерса, что он вытащил большой шестизарядник с дулом невероятной длины и принялся оглядываться, жуя табак с огромной скоростью. Он ужасно нервничал.

— А как насчет другого парня — Джона Бартоломея? — спросил Харрисон.

— Не знаю. Никогда о нем не слышал. Пошли отсюда. Мы возьмем людей и вернемся за телом Джо.

— Я пойду дальше, — проворчал Харрисон, поднявшись и отряхнув ладони.

— Вы что, спятили! Вы пропадете… — начал было Роджерс.

— Ничего не случится, если я не сойду с тропы.

— Даже если так, то вас утащит Болотный Кот… или аллигаторы…

— И все же я воспользуюсь своим шансом, — резко объявил Харрисон. — Вэнь Шан где-то на этих болотах. Если ему удастся выбраться отсюда до того, как я схвачу его, я последую за ним.

— Но если вы подождете, мы соберем поисковый отряд и утром отправимся на поиски, — рванулся Роджерс.

Харрисон даже не пытался объяснить этому человеку свое почти маниакальное желание работать в одиночку. Ничего больше не сказав, он повернулся и широким шагом отправился по тропинке.

— Да вы, черт побери, сошли с ума! — закричал ему вслед Роджерс. — Если ваш беглец миновал хижину Селии Помполи, остановитесь! — закричал ему вслед Роджерс. — Останьтесь на ночь в хижине! Она имеет большое влияние среди негров. Ее хижина — первая, на которую вы наткнетесь. Я — в город, соберу поисковый отряд, и завтра утром мы отправимся… — Слова его стали неразборчивыми из-за густого леса. Тропинка повернула, и Харрисон остался один.

Шагая дальше по тропинке, детектив заметил капли крови на листьях. Следы на земле говорили о том, что кто-то тащил что-то тяжелое по земле. Джо Корлей явно прополз какое-то расстояние, прежде чем на него вновь напали и добили. Харрисон отлично представлял себе, как несчастный ползет по тропинке, словно искалеченная змея. Этот человек был достаточно сильным, чтобы смертельно раненным проползти такое расстояние. Видимо, страх довел его до такого состояния.

Харрисон не видел солнца, но знал, что оно стоит над самым горизонтом. Детектив шел все дальше и дальше, вглубь болот, а тени становились все длиннее. Среди деревьев появились участки вспенившейся грязи, а тропинка становилась все более извилистой, огибая эти лужи. Однако Харрисон и не думал останавливаться. В густой растительности могла спрятаться не одна сотня беглецов, хотя, скорее всего, Вэнь Шан был в одной из хижин в глубине этих болот. Китаец-горожанин, он наверняка боялся заблудиться. Скорее всего, он будет искать компанию людей, пусть даже черных.

Внезапно детектив остановился. Наступили сумерки, и болото буквально просыпалось. Загудели насекомые, в воздухе захлопали крылья то ли летучих мышей, то ли сов, лягушки раскричались, рассевшись на листиках лилий. Но детектив услышал и другие звуки. Что-то двигалось среди деревьев параллельно тропинке. Харрисон вытащил свой револьвер сорок пятого калибра и стал ждать. Ничего не происходило. Но все его чувства были настороже. Детектив знал, что за ним кто-то пристально наблюдает, он почти физически ощущал прикосновение чужого взгляда. Быть может, это тот самый китаец?

Кусты возле тропинки зашевелились, хотя никакого ветра не было. Харрисон протиснулся между переплетенными ветками кипарисов, держа пистолет наготове. И тут его нога скользнула в грязи, и он повалился в гниющую растительность, врезавшись лицом в моховую подушку. За кустом никого не оказалось, но детектив мог поклясться, что видел тень, которая, скользнув, исчезла среди деревьев. Какое-то время сыщик стоял, раздумывая, а потом, опустив взгляд, увидел четкий отпечаток на глине. Харрисон подошел ближе: это был отпечаток большой, чуть скошенной ступни. Вокруг уныло гудели москиты. Без сомнения, только что за этим кустом стоял человек.

Пожав плечами, Харрисон вернулся на тропинку. Этот след, без сомнения, не мог принадлежать Вэнь Шану, а все остальные детектива не интересовали. Вполне могло выйти так, что кто-то из местных решил проследить за чужаком. Детектив приветственно крикнул, повернувшись в сторону деревьев, среди которых скрылся незнакомец, а потом громким голосом объявил, что у него самые дружественные намерения. Никто ему не ответил. Повернувшись, Харрисон широким шагом отправился по тропинке. Однако он не расслаблялся, так как время от времени слышал слабые шлепки и другие звуки, словно кто-то крался среди кустов параллельно тропинке. То, что за ним следит некое, вполне возможно, враждебно настроенное существо, ничуть не волновало Харрисона.

Стало так темно, что Харрисон не видел тропинки, но находил дорогу скорее интуитивно. Над болотами разносились сверхъестественные крики то ли птиц, то ли животных. А время от времени раздавались странные хрюкающие звуки. Изначально они ставили Харрисона в тупик, а потом он решил, что эти звуки, скорее всего, издают аллигаторы. Он не удивился бы, даже если бы одна из чешуйчатых тварей выползла бы на тропинку. Интересно, как парень, который крадется за ним по кустам, избегает аллигаторов. И тут одна из веточек треснула намного ближе к тропинке, чем раньше. Харрсон тихо выругался, пытаясь рассмотреть хоть что-то в стигийской тьме под обросшими мхом ветвями. В надвигающейся темноте кто-то приближался.

Харрисон почувствовал, как от безумных мыслей мурашки поползли у него по спине. Эта тропинка — настоящее прибежище для рептилий — была не слишком подходящим местом для схватки с безумным ниггером — а кем еще мог оказаться неизвестный, ночью бродящий по болоту? Только тем, кто убил Джо Корлея. Харрисон, раздумывая, медленно пошел дальше, когда впереди сквозь ветви деревьев замерцал тусклый свет. Ускорив шаги, детектив вскоре вышел из полной тьмы в серую полутьму.

Он достиг участка твердой земли, где редкие деревья давали последним солнечным лучам рассеять тьму. Они, словно черные занавеси, окружили чистую полянку. За стволами деревьев на другой стороне Харрисон заметил блеск черной воды. Посреди поляны стояла хижина из грубо отесанных стволов. Через крошечное окно пробивался свет масляной лампы.

Выйдя из-под защиты леса, Харрисон бросил взгляд назад, но не увидел никакого движения среди папоротников, не услышал хруста ветвей. Едва различимая тропинка вела сюда, огибала хижину и исчезала во тьме на противоположной стороне поляны. Эта хижина, сообразил Харрисон, скорее всего, и была жилищем Селии Помполи. Детектив быстрым шагом подошел к покосившемуся строению и постучал в скособоченную дверь.

Внутри кто-то задвигался, а потом дверь распахнулась. Однако Харрисон не готов был к тому, что увидел. Он ожидал встретить босую нищенку-попрошайку. Вместо этого перед ним оказался высокий, гибкий, могучий молодой человек, аккуратно одетый, как горожанин. А светлая кожа говорила о том, что у него смешанная кровь.

— Добрый вечер, сэр, — слова звучали, как речь человека, который как минимум получил образование.

— Меня зовут Харрисон, — объявил детектив, продемонстрировав свой значок. — Я ищу одного негодяя, который должен был проходить тут… Это китаец. Он убийца. И зовут его Вэнь Шан. Знаете что-то о нем?

— Да, сэр, — тут же ответил мулат. — Три дня назад этот человек прошел мимо моей хижины.

— А где он сейчас? — поинтересовался Харрисон.

Мулат только развел руками.

— Не могу сказать. Я мало общаюсь с теми, кто обитает в глубине болот, но думаю, он прячется где-то среди них. Я не видел, чтобы он прошел назад по этой тропинке.

— А вы не могли бы проводить меня к другим хижинам.

— С радостью, сэр, но только при дневном свете.

— Мне нравится гулять по ночам, — проворчал Харрисон.

— Это невозможно, сэр, — запротестовал мулат. — Это очень опасно. Вы будете сильно рисковать, если отправитесь дальше. Идти тут далеко. К тому же остальные хижины стоят на болоте. Ночью мы не выходим из своих жилищ. На болотах много всякого-разного, опасного для людей.

— К примеру, Болотный Кот? — проворчал Харрисон.

Мулат с удивлением посмотрел на детектива.

— Несколько часов назад он убил человека по имени Джо Корлей, — пояснил детектив. — Я нашел Корлея на тропе. И, если я не ошибаюсь, этот лунатик — Болотный Кот — преследовал меня последние полчаса, пробираясь по болоту вдоль тропинки.

Мулат тут же насторожился. Он выглядел обеспокоенным. Высунувшись из хижины, он внимательно оглядел темные лесные заросли.

— Заходи, — приказал он. — Если Болотный Кот крадется по болоту, то не безопасно находиться в лесу. Заходи и проведи эту ночь у меня, а на заре я провожу тебя к хижинам на болоте.

У Харрисона никакого плана не существовало. Кроме того, было бы глупо на ощупь бродить в ночи по неизвестным болотам. Только теперь он понял, что совершил ошибку, отправившись в сумерках на неизвестные болота. Но работа давно стала его второй натурой, кроме того, он по натуре был человеком безрассудным. Преследуя преступника, он в полдень покинул маленький городок на краю болот и без колебания вошел в лес. Но он сомневался, что разумно будет идти дальше в темноте.

— Это хижина Селии Помполи? — поинтересовался детектив.

— Точно, — ответил мулат. — Она умерла три недели назад. Теперь я живу один. Зовут меня Джон Бартоломей.

Харрисон мигом оживился, рассматривая мулата с новым интересом. Джон Бартоломей. Джо Корлей прошептал его имя, прежде чем умереть.

— Вы знали Джо Корлея? — требовательно спросил он.

— Слегка. Он прятался от закона на болотах. Человек, дошедший до низшей ступени деградации, хотя жаль, что он умер.

— А что человек с вашим образованием делает в этих джунглях? — прямо спросил детектив.

Бартоломей криво усмехнулся.

— Не всегда мы сами можем выбирать свое окружение, мистер Харрисон. Не только преступники живут в отдаленных, уединенных уголках. Одни, приходящие на болота, напоминают вашего китайца. Они бегут от закона. Другие приезжают сюда под нажимом обстоятельств.

Харрисон осматривал жилище Бартоломея, в то время как тот задвинул крепкий засов на двери. В хижине было две комнаты, одна за другой, разделенные крепкой дверью. Пол, устланный плиткой, выглядел чистым, комнаты скудно обставлены: стол, скамьи, койка у стены — все ручной работы. Тут имелся и очаг, над которым висела примитивная кухонная посуда. Буфет был накрыт тканью.

— Будете жареный бекон с поп-корном? — поинтересовался Бартоломей. — А может, чашечку кофе? Не так уж много могу я вам предложить, но…

— Нет, спасибо. Я хорошенько наелся, прежде чем отправился на болота. Лучше расскажите мне о людях, которые тут живут.

— Как я уже говорил, я мало общаюсь с местными, — ответил Бартоломей. — Они живут единым кланом и с подозрением относятся к чужакам. К тому же они не любят других цветных. Их отцы переселились сюда с Гаити, спасаясь от революции, которая залила кровью несчастный остров. У них странные привычки. Вы слышали о братстве вуду?

Харрисон кивнул.

— Так вот, эти люди — вудуисты. Я знаю, что они устраивают тайные сборища на болотах. Слышал, как в ночи стучат барабаны, и видел огни, сверкающие за деревьями. В такое время даже тут небезопасно. К тому же эти люди способны на кровавые жертвоприношения. Их примитивная природа выходит наружу, когда они устраивают звериные ритуалы вуду.

— Почему же вы не пытались пойти туда и остановить их! — поинтересовался Харрисон.

— Они ничего не понимают. К тому же никто не пойдет сюда, чтобы заставить их соблюдать закон. Болотные люди не потерпят вмешательства в их обряды… Селия Помполи, жившая в этой хижине, была женщиной мудрой и отчасти образованной. Она была единственным обитателем этих болот, кто ходил «наружу» — так они говорят о мире за пределами этих болот. Она даже училась в школе. Однако, насколько мне известно, она была жрицей культа и председательствовала при проведении ритуала. Думаю, она и погибла во время последней вакханалии. Ее тело нашли на болотах, так сильно обглоданное аллигатором, что женщину узнали лишь по одежде.

— А кто такой Болотный Кот? — поинтересовался Харрисон.

— Маньяк, живущий, словно дикий зверь, на болотах. Время от времени у него случаются припадки ярости, и в такое время он ужасен.

— А мог он убить китайца, если бы подвернулся подходящий случай?

— Когда у него случается припадок, он может убить любого. Вы говорили, что китаец — убийца?

— Убийца и вор, — проворчал Харрисон. — Украл десять тысяч у человека, которого убил.

Бартоломей посмотрел на детектива с новым интересом, хотел было о чем-то спросить, но в последний момент, видимо, передумал.

Харрисон поднялся, зевая.

— Думаю, мне нужно чуток вздремнуть, — заметил он.

Бартоломей взял лампу и отвел гостя в заднюю комнату, которая была того же размера, что и передняя, но из мебели тут были только койка и скамья.

— У меня всего одна лампа, сэр, — признался мулат. — Я оставлю ее вам.

— Не сомневаюсь, — проворчал Харрисон. Он подспудно не доверял масляным лампам, так как в детстве одна из них взорвалась едва ли не у него в руках. — Я люблю темноту. Лампа мне не нужна.

Еще раз извинившись за свое грубое жилище и пожелав спокойной ночи, чуть пригнувшись, Бартоломей вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Харрисон, несмотря на внешнюю сонливость, начал внимательно изучать комнату. Звездный свет проникал в помещение через маленькое окно, забранное толстыми деревянными прутьями. Второй двери в комнате не было — только та, через которую он вошел. Детектив лег на койку, не раздеваясь, даже сапоги не снял, и стал обдумывать сложившуюся ситуацию. Больше всего он опасался, что Вэнь Шан опять сбежит. Однако побежит ли китаец той же самой дорогой, что и пришел сюда? На самом деле на краю болота дежурили полицейские, но ведь Вэнь Шан может с легкость обмануть их, особенно ночью. А что, если есть и другая дорога через болота? А если Бартоломей, как он сказал, мало знаком с местными неграми, то где гарантия, что он сможет провести детектива туда, где прячется китаец? Эти и другие сомнения мучили Харрисона, пока он лежал, прислушиваясь к тому, что происходит в соседней комнате. Неожиданно полоска света, пробивавшаяся из-под двери, потухла — Бартоломей выключил лампу. Тогда Харрисон послал к дьяволу все сомнения и уснул.

Глава 2. Следы убийцы

За окном послышался шум.

С треском вылетели прутья в окне, и это разбудило детектива. Как обычно, Харрисон проснулся мгновенно, словно боец по тревоге. Что-то закрыло окно, что-то темное и округлое, с мерцающими точечками. А потом детектив понял, что рассматривает человеческую голову. В сверхъестественно-звездном свете сверкали круглые глаза и оскаленные зубы. Стараясь сделать так, чтобы его движения не были заметны, детектив достал револьвер. Он лежал на койке, и рука с оружием была у стены, а посему выходило, что незваный зритель не видел его оружия. Однако голова неожиданно исчезла, словно пришельца предупредил инстинкт.

Харрисон сел, нахмурился, подавив вполне естественное желание броситься к окну и выглянуть наружу. Ночь скрыла незнакомца, бродившего снаружи. Было во всем этом деле нечто смертельно опасное. Незнакомец, без всякого сомнения, пытался залезть в комнату. Был ли это тот же самый человек, что преследовал сыщика на болотах? Неожиданно в голову полицейского пришла одна забавная мысль. А не мог ли китаец отправить кого-то следить за всяким, кто приходит на болота? Харрисон выругался. Как же он не подумал об этом раньше?

Чиркнув спичкой, он прикрыл ее ладонью, сложенной чашечкой, и посмотрел на часы. Те показывали всего десять часов вечера. Ночь только начиналась. Нахмурившись, детектив, подсвечивая, посмотрел на стену за койкой, и неожиданно злое шипение сорвалось с его губ. Спичка обожгла ему пальцы и погасла. Он зажег следующую и вновь принялся изучать стену. В щели между бревнами был спрятан нож, и его зловещий искривленный клинок был покрыт какой-то комковатой субстанцией. По спине Харрисона непроизвольно прокатилась волна дрожи. Это могла быть кровь животного… Но кто мог зарезать теленка или борова в этой комнате? Почему клинок не почистили? Выглядело все так, словно кто-то нанес смертельный удар, а потом попытался быстро замести следы.

Детектив взял нож и осмотрел его внимательнее. Кровь на клинке засохла и почернела, так, словно с того времени, как им воспользовались, прошло несколько часов. Сам нож не был обычным орудием мясника… Тут Харрисон напрягся. «Это был китайский кинжал!» Спичка догорела, и Харрисон сделал то, то на его месте сделал бы любой нормальный человек. Перегнулся через край койки — так как это был единственный предмет в комнате, под которым можно было бы что-то спрятать. Конечно, он не ожидал обнаружить там труп Вэнь Шана. Скорее, он действовал, повинуясь инстинкту. Конечно, никакого трупа он там не обнаружил. Его рука, которую он запустил под кровать, скользнула по грубым бревнам пола, а потом наткнулась на что-то еще — что-то небольшое, точно как и нож, заложенное между бревнами.

Детектив потянул. Через мгновение в руках у него оказался плоский пакет из хрустящей бумаги, связанный пропитанной маслом шелковой нитью. Держа в одной руке горящую спичку, другой он разорвал бумагу. Его взгляду предстало десять старых банкнот, каждая по тысяче долларов. Потушив спичку, детектив замер во тьме, пытаясь выстроить логическую версию, объясняющую его находку.

Итак, Джон Бартоломей врал. Без сомнения, он приютил китайца, точно так же, как приютил Харрисона. Детектив отчетливо представил себе призрачную тень, склонившуюся над китайцем, спящим на этой же постели. Потом быстрый удар ножа.

Детектив зло зарычал, переполненный досадой, которая может быть понятна лишь охотнику за головами. Без сомнения, тело Вэнь Шана гниет в липкой болотной грязи. Однако деньги он вернуть сможет. Небрежный Бартоломей плохо их спрятал. И что? Лишь случайная цепочка обстоятельств позволила Харрисону их обнаружить. А может, деньги спрятал вовсе и не хозяин хижины, а китаец, опасаясь…

И тут Харрисон снова замер. Под дверью он увидел тоненькую полоску света. Неужели Бартоломей до сих пор не лег спать? Но ведь детектив помнил, как мулат задул лампу. Харрисон поднялся и бесшумно скользнул к толстой двери. Оказавшись возле нее, он услышал приглушенное бормотание. Говорившие были совсем рядом, стояли прямо за дверью. Детектив приложил ухо к стене и узнал характерный акцент Джона Бартоломея.

— Неплохая работа, — прошептал мулат. — Надо схватить его до того, как он успеет достать свой револьвер. Он ведь ничего не подозревает. Однако я только сейчас вспомнил, что оставил нож китайца между бревен в стене. Но там темно, и детектив нипочем не найдет его. Зря он оказался здесь в эту ночь. Нельзя оставлять его в живых.

— Мы сработает быстро и чисто, господин, — прошептал другой голос, с гортанным акцентом, отличающимся от любого другого негритянского говора, известного Харрисону. Детектив решил, что специально такой акцент не воспроизвести. — К тому же мы можем не бояться Джо Корлея. Болотный Кот выполнил все мои инструкции.

— Выходит так, что Болотный Кот сейчас рыщет где-то снаружи, — пробормотал второй голос. — Не люблю его. Почему он сам не может сделать всю работу?

— Он выполняет мои приказы, но ему нельзя во всем доверять. Сколько мы еще будем тут стоять и болтать? Детектив проснется и начнет подозревать всех и вся. Рывком открывайте дверь и бросайтесь на него. Бейте ножом его в …

Харрисон всегда верил, что лучшая защита — это яростная атака. У него был только один выход. Детектив действовал без колебаний. Он навалился могучим плечом на дверь, толчком отворил ее, ворвался в комнату с револьвером наизготовку и рявкнул:

— Руки вверх, черт вас побери!

В комнате оказалось пять человек. Бартоломей стоял с лампой, прикрывая ее свет левой рукой. Кроме него, в комнате было еще четверо тощих ниггеров в непривлекательных одеждах. У всех в руках были ножи.

— Назад, к стене! — прорычал Харрисон.

Все четверо послушно отступили к стене, пораженные неожиданным появлением детектива. Харрисон знал, что опасаться стоит лишь Джона Бартоломея, а не этих огромных мясников.

— Поставь лампу на пол, — приказал он мулату. — Встань рядом с остальными… ха!

Бартоломей наклонился, будто для того, чтобы поставить лампу на стол… потом быстро, словно кот, бросился на пол и нырнул под стол. Револьвер Харрисона тут же загрохотал, но даже сам детектив знал, что в круговерти теней промахнулся. Метнувшись вперед, он выпрыгнул за дверь. Внутри темной хижины у него не было никаких шансов против четырех негров, пусть они даже побросали свои ножи, рыча от ярости, словно бешеные псы. Уже оказавшись на другой стороне поляны, детектив услышал, как Бартоломей яростным голосом выкрикивает приказы. Однако детектив не пошел по тропе — путь, очевидный для любого. Обойдя хижину, он метнулся к деревьям, растущим с другой стороны. Он бежал вперед, куда глаза глядят. Единственным его желанием было отыскать место, где он смог бы спрятаться, а потом, развернувшись, открыть огонь по преследователям. Луна только встала, и ее свет скорее придал теням более резкие очертания, а не высветил их, сделав полупрозрачными.

Он слышал, как негры с шумом высыпали из хижины и бросились в разные стороны, в один миг растворившись среди теней. Однако детектив нашел убежище прежде, чем преследователи заметили его. Теперь он наблюдал за хижиной через переплетение ветвей, видел, как то один, то другой негр выскакивают на поляну, словно собаки, ищущие след, завывая от примитивной жажды крови и разочарования. В лунном свете сверкали ножи в руках бандитов.

Сыщик отступил чуть дальше вглубь болота и с удивлением обнаружил, что земля тут более сухая, чем он ожидал. А потом неожиданно он оказался на краю болотной прогалины, посреди которой сверкала черная вода. И что-то двигалась в этой воде. Детектив инстинктивно отскочил, так как отлично знал, кто может смотреть на него из чернильной воды горящими в темноте глазами. И тут его сзади обхватили чьи-то могучие руки, больше напоминающие лапы обезьяны.

Харрисон резко наклонился, а потом по-кошачьему выгнул свою могучую спину. Его противник соскользнул вперед и упал на землю, но так и не выпустил из рук пальто полицейского. Харрисон качнулся назад, вырывая одежду. От чудовищного напряжения затрещали швы рукавов, но детективу удалось освободиться.

Его противник тут же вскочил на ноги. Он стоял на краю лужи, рыча, словно дикий зверь. Харрисон разглядел нападавшего. Это был гигантский полуобнаженный ниггер. Длинные толстые косички, окаменевшие от засохшей грязи, отчасти закрывали его перекошенное злобой лицо. На толстых вывороченных губах выступила пена. Детектив сразу понял, что это не кто иной, как Болотный Кот.

В левой руке негр сжимал обрывки пальто детектива, а в правой блестела сталь. Словно предчувствуя следующее движение безумца, детектив пригнулся и выстрелил от бедра. Брошенный нож просвистел у него над ухом, а когда прогремел выстрел, Болотный Кот качнулся и рухнул спиной вперед в черную лужу. Во все стороны полетели брызги, вода вспенилась, и на мгновение детектив увидел тупую морду рептилии, но аллигатор тут же скрылся под водой вместе с раненым негром.

Харрисон отступил, а потом замер, услышав треск ветвей, — негры, преследовавшие его, продирались сквозь лес. Они ведь тоже услышали выстрел. Детектив отступил в тень к зарослям гумми и стал ждать, держа пистолет наготове. Чуть позже преследователи — Джон Бартоломей и его негры — выскочили на берег лужи.

Они разошлись вдоль берега, а потом Бартоломей рассмеялся, показав на окровавленные клочья одежды, которые плавали на поблескивающей вспенившейся воде.

— Вот пальто этого придурка! Должно быть, он вбежал прямо в воду, и гатор его слопал! Знаю, они приходят в бешенство, если кто-то лезет в их камыши. Слышите треск костей? — Смех Бартоломея звучал наигранно злодейски. — Отлично, о нем можно больше не беспокоиться, — продолжал мулат. — Если власти пришлют кого-то на поиски этого детектива, мы скажем правду: он упал в воду, и его схватил аллигатор, точно так же, как Селию Помполи.

— Она, наверное, вопила от ужаса, когда гаторы ее тащили к воде? — добавил один из болотных негров.

— И мы никогда не найдем ее останков, — добавил Бартоломей.

— А этот детектив сказал, в чем вина китайца? — спросил другой негр.

— Лишь подтвердил, что китаец сказал правду: он убил человека.

— Лучше бы он ограбил банк, — равнодушно пробормотал болотный дьявол. — Тогда у него были бы деньги.

— Увы, — протянул Бартоломей. — Ты же видел, как мы его обыскивали. Ладно, теперь возвращайтесь к остальным и помогите им с китайцем. Этот желтопузый-тертый калач, но мы не можем себе позволить выпустить его. Завтра на его поиски сюда явится куча народа, и если они первыми найдут его, то узнают обо всем! — Он зловеще и многозначительно рассмеялся. — Поспешите! Ступайте! Я хочу побыть один. Мне нужно поговорить с духами и совершить несколько обрядов, связанных со смертью, так что оставьте меня одного. Ступайте!

Негры, склонив головы в раболепных поклонах, отступили, а потом, повернувшись, направились к хижине. Вскоре мулат, не спеша, последовал за ними.

Харрисон глядел им вслед, прокручивая в голове все, что только что узнал. Часть сказанного показалась ему тарабарщиной, но определенные вещи он понял совершенно четко. Первое: китаец, без сомнения, жив и где-то прячется. Бартоломей лгал, когда говорил о своих отношениях с болотными жителями. Да, он не был одним из них, но он определенно верховодил над ними. И еще: Бартоломей соврал им относительно денег. А может, и нет? Харрисон вспомнил, как изменилось выражение лица мулата, когда он упомянул о десяти тысячах. Быть может, Бартоломей ничего и не знал о деньгах, может быть, китаец, подозревая что-то, спрятал деньги под кроватью до того, как на него напали?

Харрисон вышел из тени и прокрался следом за неграми. Пока те считали, что он мертв, он мог продолжать свое расследование, не боясь преследования. Его рубашка из темного материала не отсвечивала в темноте.

А огромный детектив был мастером всяких уловок. Ему часто приходилось использовать всевозможные трюки в Восточном квартале, где за ним постоянно кто-то следил и подслушивал все, что он говорит.

Выйдя на край поляны, посреди которой стояла хижина Бартоломея, детектив увидел, как четверо гигантов уходят по тропинке, ведущей вглубь болот. Они шли единой колонной, чуть наклонив головы вперед, и выглядели, как настоящие обезьяны. Бартоломей, судя по всему, собирался отправиться назад, в хижину. Харрисон последовал было за уходящими вглубь болот неграми, а потом заколебался. Бартоломей был сейчас в его власти. Он мог прокрасться в хижину, приставить револьвер к виску Бартоломея и потребовать, чтобы тот рассказал все, что знает о китайце, где тот может скрываться. А если негры его поймают, то где спрячут, прежде чем скормить крокодилам. Однако Харрисон знал, что негры могут быть очень упрямыми. Даже сейчас, вместо того чтобы зайти в хижину, Бартоломей стоял на пороге, жевал жвачку, вглядываясь в тени, и выглядел очень таинственно. В руке у него был тяжелый кнут. Потом он шагнул в ту сторону, где среди ветвей скрывался детектив. Он прошел всего в нескольких ярдах от укрытия детектива, и лунный свет высветил его черты. Тогда Харрисон с изумлением отметил, насколько изменилось его лицо. Негр стал выглядеть поистине неуязвимым — в чертах его появилось нечто дьявольское.

Харрисон изменил свои планы, решив поохотиться за Бартоломеем. Он хотел узнать, что еще скрывает этот человек. Это оказалось не сложно: Бартоломей не смотрел ни назад, ни по сторонам. Однако мулат пошел странным, сильно кружным маршрутом, то и дело обходя чернильные лужи и заросли гниющей растительности, которая даже в лунном свете выглядела ядовитой. Детективу постоянно приходилось идти пригнувшись, чтобы его не заметили. Неожиданно впереди показалась хижина, спрятавшаяся среди деревьев, заросшая испанским мхом, очень похожим на серую вуаль. Бартоломей огляделся, потом вставил ключ в замочную скважину и стал манипулировать большим висячим замком на двери. Харрисон тем временем решил, что преступник привел его туда, где в самом деле держат Вэнь Шана.

Бартоломей исчез внутри хижины, прикрыв за собой дверь. Свет замерцал в щелях между бревнами. Потом послышались тихие голоса. Разговаривали шепотом, слишком тихо, чтобы Харрисон смог различить голоса. Потом последовал вполне определенный звук: треск хлыста, ударившего по обнаженной плоти, и кто-то пронзительно закричал от боли. Только тогда Харрисон догадался. Бартоломей втайне прокрался к своему пленнику, чтобы пытать его… И для этого у мулата была весьма веская причина — он хотел узнать, куда китаец спрятал деньги, о которых сказал ему Харрисон. Очевидно, Бартоломей не хотел делиться ими со своими людьми.

Харрисон начал осторожно пробираться к хижине. Он хотел ворваться в нее и прекратить истязания. С удовольствием он и сам пристрелил бы Вэнь Шана, но мысль о пытках ему, как любому белому человеку, была чужда. Однако, прежде чем он добрался до хижины, свист кнута смолк, свет потух, и на пороге появился мулат. Вытерев пот со лба, он запер дверь, убрал ключ в карман и, поигрывая кнутом, удалился. Харрисон присел на корточки, укрывшись в тени. Вновь Бартоломей прошел мимо сыщика, так и не заметив его. Теперь он собирался заняться Вэнь Шаном, а мулатом он займется чуть позже.

Когда мулат исчез, Харрисон поднялся и широким шагом подошел к хижине. Отсутствие стражи ничуть не озадачило детектива, тем более после разговора, который он слышал. Да и времени строить различные гипотезы не было. Дверь была заперта на толстую цепь, которая удерживала могучий засов. Однако, просунув дуло револьвера в щель между досок, используя пистолет как рычаг, он с легкостью приподнял засов.

Чуть приоткрыв дверь, детектив заглянул внутрь хижины. Внутри было очень темно, но он услышал чье-то дыхание, прерываемое истерическими всхлипами. Детектив чиркнул спичкой, потом поднял ее повыше над головой. Пленник находился тут — скорчившись, лежал на грязном полу. Но это оказался вовсе не Вэнь Шан, а женщина — молодая и по-своему красивая мулатка.

На ней были лишь лохмотья одежды и нижняя сорочка. От ее связанных за спиной рук длинная веревка из сыромятной кожи шла к тяжелой скобе в стене. Девушка с ужасом посмотрела на Харрисона. В ее взгляде читался и ужас, и надежда. Слезы катились по ее щекам.

— Кто вы такая, черт побери? — спросил детектив.

— Селия Помполи! — голос у нее оказался глубоким и музыкальным, хотя сейчас дрожал — девушка готова была впасть в истерику. — Белый человек, прикончи меня, ради Бога! Я не могу больше терпеть. Я все равно умру, я знаю!

— Думаю, вы так или иначе когда-нибудь умрете, — проворчал детектив.

— Все это подстроил Джон Бартоломей! — воскликнула несчастная. — Он привел желтую девчонку «извне» сюда, на болота, потом убил ее и одел в мое платье. После он бросил труп в болото аллигаторам, и те обгрызли его так, что никто не мог распознать труп. Когда люди нашли тело, они решили, что это и есть Селия Помполи. Он держит меня тут уже три недели и пытает каждую ночь.

— Почему? — Харрисон обнаружил и запалил огарок свечи, оставленный на полочке у входа. Потом он подошел к девушке и разрезал кожаные ремни, освободив ее руки. Она, покачиваясь, встала, растирая окровавленные и распухшие запястья. В скудном наряде, выдержавшем не одну порку, она была все равно что голая.

— Он настоящий дьявол! — ее темные глаза смертоносно сверкнули. Кем-кем, а уж смирившейся жертвой она себя не считала. — Он явился на болота, представившись жрецом Белой Змеи. Он сказал, что приехал с Гаити… лживый пес. На самом деле он из Сан-Доминго и такой же жрец, как вы… Я… я истинная жрица Змеи, и люди поэтому повиновались мне. Вот почему он попытался убрать меня с дороги. Я убью его!

— Но зачем он истязал вас? — продолжал расспросы Харрисон.

— Потому что я не говорила ему того, что он хотел знать, — угрюмо пробормотала девушка.

Опустив голову и поджав одну обнаженную ногу — так обычно стоят перед учителем провинившиеся школьницы, казалось, она размышляла, стоит ли ей говорить дальше или ее объяснения Харрисону вполне хватит. Его белая кожа являлась непреодолимым препятствием. Белому не следовало знать тайны болот. Наконец, девушка решилась и продолжила:

— Он явился сюда, чтобы украсть одну драгоценность — сердце Великой Змеи, которое мы привезли с Гаити давным-давно. Он не был жрецом. Самозванец. Он почему-то решил, что я отдам ему Сердце, а потом убегу с ним с болот. Когда я отказалась, он притащил меня в эту старую хижину — туда, где никто не услышит моих криков. Люди болот избегают ее, так как считают, что тут обитает привидение… Он сказал, что станет пороть меня до тех пор, пока я не скажу ему, где спрятано Сердце, но я никогда не открою ему этот секрет… даже если он сорвет всю плоть с моих костей. Я одна знаю этот секрет, потому что являюсь истинной жрицей и хранительницей Сердца.

Судя по всему, она свято верила в свой культ — одну из ветвей вуду, и в самом деле считала себя истинной жрицей.

— А вы не слышали ничего о китайце, Вэнь Шане? — продолжал задавать вопросы детектив.

— Джон Бартоломей, как-то похваляясь, упомянул о нем. Этот китаец пришел на болота, чтобы спрятаться от блюстителей порядка, и Бартоломей пообещал ему помочь. Потом он позвал людей болот, и они схватили китайца. Тот смертельно ранил ножом одного из людей Бартоломея. Они схватили его…

— Почему?

Селию, казалось, охватило то мстительное состояние, какое порой бывает только у женщин, и она готова была рассказать обо всем, даже о том, о чем в обычной обстановке даже не помянула бы.

— Бартоломей объявил, что в старые времена был жрецом. Сказал, что понимает желания людей. Пообещал, что вернет… жертвоприношения. Мы сами отказались от них более тридцати лет назад. Тогда мы приносили в жертву Белой Змее. Но Бартоломей обещал им… козла без рогов… Но провести обряд он сможет, только когда Сердце окажется в его руках, именно поэтому он и ищет его. На самом же деле он хочет завладеть Сердцем и сбежать еще до начала обряда жертвоприношения. Но мой отказ спутал его планы. А у людей постепенно начинает таять терпение. Если он не выполнит обещанное, они просто-напросто его убьют… Вначале он решил сделать жертвой Джо Корлея, который прятался на болотах. Но когда по явился китаец, Бартоломей решил, что тот лучше подойдет на роль жертвы. А сегодня Бартоломей сказал мне, что у китайца были деньги, и теперь он заставит рассказать желтопузого, где тот их спрятал. Так что он собирается получить деньги, Сердце, как только я сдамся и расскажу ему, где оно спрятано…

— Минутку подождите, — попросил Харрисон. — Разъясните-ка мне. Что собирается сделать Бартоломей с Вэнь Шаном?

— Он отдаст его Великой Змее, — ответила девушка, сделав традиционный жест умиротворения и обожания, словно произнесла имя, которое должно внушать благоговейный трепет.

— Человеческое… жертвоприношение?..

— Да.

— Хорошо, будь я проклят! — пробормотал детектив. — Если бы я сам не вырос на Юге, я бы никогда в это не поверил. Когда же состоится жертвоприношение?

— Сегодня ночью!

— Точно? — А потом детектив вспомнил инструкции, которые давал чернокожим Бартоломей. — Черт побери! Где это случится и когда?

— Перед самой зарей, в дальнем конце болот.

— Я должен отыскать Вэнь Шана и остановить это! — воскликнул детектив. — Где его держат?

— В месте для жертвоприношений. Его охраняет множество людей. Вам никогда не найти дорогу туда.

Вы утонете, или вас сожрут гаторы. Ну, а если вы все же доберетесь туда, Люди Болот разорвут вас на куски.

— Вы отведете меня, а я позабочусь о людях, — проворчал он. — Вы же хотите отомстить Бартоломею? Все верно: отведите меня туда, и этого будет довольно. Я всегда работаю один, — сердито проговорил он. — Не думаю, что это болото опаснее Речной улицы.

— Хорошо! — Ее глаза сверкнули, и она оскалилась в предвкушении мести. — Я отведу вас к Алтарю. Мы убьем этого желтого пса!

— Сколько времени займет эта «прогулка»?

— Около часа. Если бы вы пошли сами, то вам понадобилось намного больше времени. А так мы пойдем напрямую. Сами бы вы там не прошли.

— Я буду точно следовать за вами, — пообещал детектив. Он взглянул на часы, а потом погасил свечу. — Тогда пошли. Двигайтесь самым кратким маршрутом, а обо мне не беспокойтесь. Я сам смогу за себя постоять.

Девушка крепко сжала запястье детектива и чуть ли не вытолкнула его через дверь, дрожа, словно гончая, почуявшая дичь.

— Минутку, — детектив остановился, пораженный неожиданно пришедшей идеей. — А что, если вернуться в вашу хижину и арестовать Бартоломея…

— Его там уже нет. Он отправился к Алтарю. Так что лучше и нам поспешить туда.

Глава 3. Храм вуду

Харрисон на всю жизнь запомнил ночную прогулку через болота в компании Селии Помполи. Они шли там, где, казалось, пройти невозможно. Грязь чавкала под ногами, иногда черная гнилая вода доходила до колен, но Селия уверенно находила твердую землю там, где, казалось, должна была разверзнуться бездонная трясина. Она вела детектива по болоту, где мох прогибался под весом человека. С легкостью девушка прыгала с кочки на кочку, скользила между лужами черной воды, в которых ворочались неповоротливые аллигаторы. Харрисон едва поспевал за ней. Он вспотел, его тошнило от невыносимого зловония, исходившего от липкой грязи, заляпавшей всю его одежду. Но в нем проснулся некий инстинкт, присущий разве что бульдогам. Он готов был неделю идти через болото, так как был уверен, что на другом конце пути тот, на кого он охотился. Влажные, низкие облака затянули небо, где раньше ярко сияла луна, и теперь Харрисон то и дело спотыкался, словно слепой, полностью зависящий от своего поводыря.

А потом где-то впереди зазвучали барабаны — ритмическая пульсация. И чем дальше шли девушка с детективом, тем громче становились звуки. За черными силуэтами деревьев возникло красное мерцание.

— Огни для жертвоприношения! — задохнулась Селия, прибавив шаг. — Поспешим!

Где-то в большом тяжелом теле Харрисона словно включился резервный источник энергии. Детектив, казалось, летел следом за девушкой. А она легко бежала по болоту, где вода доходила ей до колена. Она обладала инстинктом, присущим лишь обитателям болот, отлично зная, куда ступать. Впереди Харрисон увидел что-то сверкающее. Это была вовсе не грязь, а потом Селия остановилась у озерца вонючей, на вид нездоровой воды.

— Место, где расположен Алтарь, со всех сторон окружено водой. Туда ведет только одна тропинка, — прошептала она. — Мы в самом сердце болот. Сюда обычно никто не заходит. Тут нет хижин. Следуй за мной! Мы пойдем по мосту, о существовании которого никто, кроме меня, не знает.

В месте, где вялый поток суживался до пятидесяти футов, лежало упавшее дерево. Селия залезла на него и пошла по стволу, балансируя руками. Несколько шагов — и она оказалась на другой стороне — стройная, призрачная фигура в облаке света. Харрисон залез на бревно, сел на него верхом, а потом стал медленно продвигаться вперед самым постыдным образом.

Но он был слишком тяжел для эквилибристики. Его ноги болтались всего в футе от темной поверхности болота, и Селия, наблюдавшая равнодушно за его движениями, равно как и за мерцанием впереди, очередной раз взглянув на него, закричала, предупреждая.

Харрисон вовремя поджал ноги. Из воды высунулось что-то огромное и ужасно клацнуло гигантскими челюстями. Харрисон с огромной скоростью прополз по бревну оставшиеся несколько футов и вылез на берег. Чувствовал он себя сильно деморализованным. Преступники с ножами в темной комнате ничуть не пугали его, в отличие от чудовищных тварей из глубины болот.

Теперь же под ногами сыщика была твердая земля. Они, как и говорила Селия, оказались на островке в самом сердце болот. Девушка отправилась дальше, пробираясь среди кипарисов, задыхаясь от переполнявших ее эмоций. Она вся взмокла от пота, рука, державшая Харрисона за запястье, стала влажной и скользкой.

Через несколько минут, когда сверкающие огни за деревьями стали ослепительными, она остановилась и опустилась во влажную плесень, потащив за собой своего спутника. Перед ними открылась невероятная сцена, такое могло происходить только в далекие времена, когда человек только-только стал человеком.

Перед девушкой и детективом раскинулась поляна, свободная от кустов, окруженная черной стеной кипарисов. С одной стороны была утоптанная дорога, которая уходила куда-то во тьму. С другой — низкий холм. Эта дорога, видимо, и была окончанием той тропинки, по которой Харрисон пришел на болота. За дорогой в свете факелов тускло мерцала вода.

В конце дороги у подножия холма столпилось человек пятьдесят, в основном женщины и дети, чей цвет кожи был точно таким же, как у Селии. Харрисон и не подозревал, что на болотах живет столько народа. Их взгляды были устремлены на колоду черного дерева, установленную у основания холма — своего рода алтарь. А за колодой-алтарем стоял странный деревянный идол, вырезанный с таким дьявольским искусством, что в свете факелов казался живым. Детектив сразу же интуитивно понял, что подобное чудовище не могли вырезать в Америке. Чернокожие наверняка привезли его с собой с Гаити, точно так же, как в свое время их предки привезли его из Африки. Над идолом витала аура Конго, непроходимых джунглей — изгибающиеся, примитивные формы, присущие всему первобытному. Харрисон не был суеверным, но и он почувствовал, как по спине его ползут мурашки. В его подсознании зашевелились воспоминания предков. Откуда-то всплыли неясные, чудовищные образы, порожденные в туманные дни на заре человечества, когда первобытные люди поклонялись чудовищным богам.

Перед идолом у алтаря сидела старуха, которая выбивала ладонями на барабане чудовищный ритм. Тамтам под ее руками то рычал, то бормотал, то громыхал.

И сидящие на корточках ниггеры раскачивались, подпевая в такт ритму. Хоть голоса и звучали приглушенно, в них явно угадывались истерические нотки. Выпученные глаза и оскаленные зубы чернокожих сверкали в свете факелов.

Харрисон же высматривал Джона Бартоломея и Вэнь Шана. Потянувшись, он коснулся руки своей спутницы, чтобы привлечь ее внимание. Но девушка не слышала его. Ее тонкая фигура была напряжена, она дрожала всем телом, словно крепко натянутая проволока. Неожиданно песнопение изменилось, превратившись в дикие, волчьи завывания.

Из тени деревьев за идолом вышел Джон Бартоломей. Он был одет в львиную шкуру, и со стороны казалось, что он снял с себя весь налет цивилизации вместе с нормальной одеждой. Выражение его лица совершенно изменилось. Теперь он стал истинным воплощение настоящего варвара. Харрисон разглядывал его накачанные бицепсы, рельефные грудные мускулы, на которых играли отблески огня факелов. А потом внимание детектива переключилось. С Бартоломеем рядом показался другой человеке. Видно было, что идет он неохотно, однако стоило ему появиться, по толпе прокатилась новая волна восторженных криков.

Могучей левой рукой Бартоломей держал за косу Вэнь Шана. Тот тащился за мулатом, словно баран, идущий на бойню. Китаец был совершенно голый, и его желтая кожа в свете факелов казалась настоящей слоновой костью. Руки несчастного были связаны за спиной, и он, словно ребенок, не мог ничего сделать против своего палача. Вэнь Шан сам по себе был небольшого роста, а рядом с гигантским мулатом казался и вовсе крохой. Харрисон отчетливо различил его мучительные всхлипывания, после того как стихли крики приветствия и смокли барабаны. Негры алчущими крови взглядами уставились на него. Упираясь ногами изо всех сил, маленький китаец пытался воспрепятствовать движению вперед, но мулат был неумолим. В правой руке Бартоломея сверкал огромный, острый, как бритва, кинжал с клинком в форме полумесяца. Зрители затаили дыхание, а потом разом сделали шаг назад, возвращаясь по лестнице эволюции, превращаясь в настоящих дикарей, — они жаждали кровавого праздника, достойного их далеких предков.

На лице Бартоломея Харрисон заметил следы страха и безумной решимости. Он чувствовал, что ужасное доисторическое действо, невольным участником которого стал мулат, пугает его. Бартоломей отлично понимал, что должен сделать, и это его отнюдь не радовало. Это была слишком большая плата за драгоценное Сердце змеи-бога, но мулат вынужден был ее заплатить, чтобы и дальше повелевать этим волчьим братством дьяволопоклонников, от которых зависела его жизнь.

Харрисон поднял револьвер и стал следить за происходящим через прорезь прицела. Расстояние до Бартоломея было не так уж велико, но освещение слишком иллюзорно. Он чувствовал, что должен с первого выстрела попасть в широкую грудь Джона Бартоломея. Если он выйдет на открытое место и попытается арестовать этого человека, негры в своем нынешнем состоянии, доведенные до экстаза, и в самом деле разорвут его на куски. Но если их главный священник падет с первого выстрела, среди них может начаться паника. Его палец уже замер на курке, когда огни неожиданно погасли, и наступила полная темнота. А потом факелы вспыхнули снова, только огонь был теперь сверхъестественным — зеленым. В этом свете лица всех собравшихся стали больше напоминать лица трупов, не один день пролежавших в воде.

За те мгновения, что на поляне царила тьма, Бартоломей достиг алтаря. Мулат силой уложил на него голову жертвы и застыл над ним, словно бронзовая статуя. Правая рука его была высоко поднята, занеся над головой китайца сверкающий и острый, как бритва, стальной полумесяц. А потом, раньше, чем удар снес голову Вэнь Шана, раньше, чем Харрисон успел нажать на курок, случилось что-то сверхъестественное, заставившее всех застыть на своих местах.

В призрачном зеленом мерцании появилась фигура, такая гибкая, что, казалось, плыла над землей, а не шла по ней. Стон вырвался из глоток негров, и они опустились на колени. В зеленом мерцании, которое превратило ее симпатичные черты в настоящий лик смерти, Селия Помполи выглядела пугающе, словно труп утонувшей женщины, поднявшийся из подвод ной могилы.

— Селия! — Этот крик разом вырвался из дюжины глоток. А дальше начался настоящий бедлам.

— Селия Помполи!

— Она восстала из могилы!

— Она вернулась назад из Ада!

— Да, да, псы! — Этот крик жрицы больше напоминал завывание привидения. — Я — Селия Помполи! Я вернулась из Ада, чтобы отправить туда Джона Бартоломея!

И словно разъяренная фурия, она бросилась вперед через поляну, залитую зеленым светом. Невесть откуда в руке ее сверкнул нож. Бартоломей, на мгновение парализованный ее появлением, быстро пришел в себя.

Отпустив Вэнь Шана, он шагнул в сторону и взмахнул своим изогнутым клинком, словно предупреждая девушку. Харрисон видел, как желваками ходят мускулы под черной кожей мулата. Однако он промахнулся. Селия прыгнула на него, словно разъяренная пантера. Она проскользнула мимо тяжелого сверкающего клинка и по самую рукоятку вонзила свой нож в сердце Джона Бартоломея. Сдавленно вскрикнув, он повернулся и упал, протащив девушку за собой, так как она не выпускала из рук кинжала, пытаясь вырвать его из груди мулата.

Бросив нож, она поднялась, задыхаясь. Ее волосы растрепались, ее глаза пылали, ее красные губы скривились в дьявольском оскале. Люди закричали и разом отшатнулись от нее. Они ведь считали, что она и в самом деле восстала из мертвых.

— Псы! — закричала она, переполненная яростью. — Дураки! Свиньи! Почему вы утратили цель, забыли все, чему я вас учила, позволили этой собаке вновь сделать из вас животных, точно таких, какими были ваши предки? Ох!.. — она схватила горящую ветвь и, словно плеть, обрушилась на толпу, хлеща налево и направо. Люди закричали от боли. Огонь жег их, искры слепили. Завывая, сыпля проклятиями и крича от боли, они развернулись и побежали всей толпой по мощеной дороге к своим хижинам, спасаясь от обеумевшей жрицы, которая выкрикивала проклятия и хлестала их горящей ветвью. Вскоре они исчезли в темноте, и их крики затихли вдали.

Харрисон поднялся, тряхнул головой, отгоняя наваждение, и спокойно вышел на поляну. Бартоломей был мертв. Остекленевшим взглядом он уставился на луну, высунувшуюся из-за рассеявшихся облаков. Вэнь Шан стоял рядом с алтарем на коленях и что-то бессвязно бормотал по-китайски. Харрисон рывком поднял его на ноги.

— Вэнь Шан, я арестовываю вас за убийство Ли Кэньцуна, — устало объявил детектив. — Предупреждаю, что все, что вы скажите, может быть использовано против вас.

Это высказывание придало всей сцене еще один штрих безумия, являя полный контраст с тем ужасом, который совсем недавно царил тут. Китаец даже не сопротивлялся. Он был изумлен. Все, что он мог, так это пробормотать:

— Это разобьет сердце моего высокопоставленного отца. Он скорее предпочел бы увидеть меня мертвым, чем принять такой позор.

— Об этом нужно было раньше думать, — устало произнес Харрисон. Потом он разрезал веревку на запястьях Вэнь Шана, хотел было одеть на него наручники, но вспомнил, что они остались в пальто, а значит, пропали где-то на болотах.

— Ладно, — вздохнул детектив. — Не думаю, что тебе понадобятся наручники. Пойдем-ка.

Положив свою тяжелую руку на плечо голого пленника, он то ли повел, то ли потащил его к мощеной дороге. У Харрисона кружилась голова от усталости, но неуемное желание препроводить своего пленника в тюрьму не давало ему остановиться. Он больше не ощущал страха перед Людьми Болот, но хотел побыстрее покинуть эти болота с их атмосферой разложения. Вэнь Шан то и дело оглядывался по сторонам. Глаза китайца бегали из стороны в сторону, словно он все еще был сильно испуган.

— Я меня есть десять тысяч долларов, — неожиданно начал он бубнить, — я их спрятал перед тем, как негры схватили меня. Я отдам их вам, если вы отпустите меня…

— О, дерьмо! — тяжело вздохнул Харрисон, сердито пнув своего пленника. Вэнь Шан споткнулся и упал на колени, его голое плечо выскользнуло из руки Харрисона. Детектив остановился и хотел было снова схватить китайца, но тот, подобрав с земли палку, отскочил в сторону и стал дико крутить палку над головой. Харрисон отшатнулся, едва не упав, а китаец в последней безнадежной попытке обрести свободу бросился бежать не по дорожке, на которой стоял детектив, а устремился к черной воде, мерцающей за рядом кипарисов. Харрисон автоматически выстрелил ему вслед, но, похоже, не попал. Китаец же добежал до берега и бросился в черную воду.

Какое-то время детектив наблюдал, как китаец, загребая, плыл к нависающим над водой папоротникам. А потом ночь прорезал дикий крик. Вода возле пловца вздыбилась, потом вспенилась, и на мгновение над водой мелькнуло по-змеиному извивающееся, ужасное тело. А потом смешанная с кровью вода сомкнулась над головой преступника.

Харрисон глубоко вздохнул и тяжело опустился на ближайший трухлявый пень.

— Ладно, — устало пробормотал он себе под нос. — Вот и закончилась погоня. Так, пожалуй, будет лучше. Семья Вэнь обрадуется, что он умер, а не опозорил род, оказавшись в тюрьме. В отличие от него, это — достойные люди. Только вот рассказывать о том, как Селия прирезала Бартоломея, пожалуй, не стоит. Не хотелось бы, чтобы она пострадала из-за убийства этой мерзкой крысы. По закону-то она все равно будет виновна… Нет, пусть все это останется в прошлом. А мне, пожалуй, надо идти, нужно вернуть деньги внучке старого Ли Кэньцуна. К тому же мне сейчас просто необходим хорошо прожаренный стейк, а потом мягкая, пуховая постель.

Чёрные когти

Американская готика

Джоел Брилл захлопнул книгу, которую читал, и дал выход своим чувствам в выражениях, которые больше подходили для палубы китобоя, чем для библиотеки эксклюзивного Коринфийского клуба. Бакли, сидевший в нише неподалеку, только усмехнулся. Он выглядел, скорее, как профессор колледжа, чем детектив, и то лишь потому, что только в таком образе он мог беспрепятственно находиться в библиотеке клуба.

— Должно быть, что-то очень необычное вытащило вас из вашего логова в это время суток, — заметил детектив. — Впервые вижу вас вечером в это время. Я думал, вечером вы сидите в одиночестве в своей комнате над заплесневелым томом, проводя исследования для музея.

— Ничего необычного, — Брилл внешне так же походил на ученого, как Бакли на детектива. Он был огромный, коренастый, с широкими плечами, массивной челюстью и кулаками профессионального боксера. Насупленные брови и грива нечесаных черных волос шли в контраст с холодными синими глазами.

— Обычно с шести часов вы сидите, уткнувшись носом в книги, — продолжал настаивать Бакли.

— Я пытался найти кое-что для директоров музея, — ответил Брилл. — Посмотрите! — Он указал на груду томов, сложенных на столе. — Ни на что не годные труды… Ни в одном из них я не смог найти причины церемониального танца, который практикуется одним племенем на западном побережье Африки.

— Танцами африканцев интересуются многие члены клуба, — заметил Бакли. — Почему вы не спросили у них?

— Как раз собираюсь это сделать. — И Брилл снял с рычага телефонную трубку.

— Например, Джон Голт… — начал Бакли.

— Его слишком сложно застать на месте. Он носится, словно москит, зараженный пляской святого Витта. Попробую лучше обратиться к Джиму Рейнольдсу. — И он начал крутить диск, набирая номер.

— Мне кажется, что и вы сами бывали в тропиках, — продолжал Бакли.

— Но не так долго. Несколько месяцев я путешествовал по этой забытой богом дыре — побережью Западной Африки, пока не свалился с малярией… Алло!

Профессору ответил учтивый голос с подчеркнуто правильным произношением.

— А, это ты, И Вэйн? Могу я поговорить с мистером Рейнольдсом?

Нотки вежливого удивления прозвучали в голосе того, кто находился на другом конце линии.

— Мистер Рейнольдс ушел примерно час назад, после того как вы его позвали. Разве нет?

— В чем дело? — в свою очередь, удивился Брилл. — Ушел куда?

— Вы должны помнить, мистер Брилл, — казалось, собеседнику профессора неловко. — Вы позвонили около девяти часов, и я взял трубку. Вы сказали, что хотите поговорить с мистером Рейнольдсом. После разговора с вами мистер Рейнольдс приказал подогнать автомобиль к заднему выходу. Он сказал, что вы попросили его встретиться в его коттедже на берегу Белого озера.

— Чепуха! — воскликнул Брилл. — Последний раз я звонил Рейнольдсу недели две назад! Относительно меня вы ошиблись.

Ответа не было, и, судя по всему, человек на другом конце провода был уверен, что прав. Брилл положил трубку и повернулся к Бакли, который наблюдал за происходящим со все более возрастающим интересом.

— Сегодня весь день творится какая-то чертовщина, — скривился Брилл. — И Вэйн — слуга Джима, китаец — утверждает, что час назад я уже звонил Джиму, и тот отправился на встречу со мной. Бакли, вы же просидели тут весь вечер. Разве я кому-то звонил? Я был полностью погружен в изучение…

— Да, вы никому не звонили, — уверенно согласился детектив. — Я сидел возле телефона с шести часов. Никто с этого аппарата не звонил. И все это время вы не выходили из библиотеки. Я привык наблюдать за людьми. Порой я делаю это совершенно неосознанно.

— Да ладно, — отмахнулся Брилл. — Раз все складывается именно таким образом, думаю, вам стоит проехать со мной к Белому озеру. Если все это просто глупый розыгрыш, Джим, скорее всего, ждет меня там.

Когда городские огни растаяли за спиной, и дома вдоль дороги уступили место деревьям, кустам и шелковому звездному небу, Бакли поинтересовался:

— Вы не думаете, что И Вэйн ошибся?

— А как иначе может быть? — ответил Брилл.

— Как вы и предположили, кто-то мог просто пошутить. Но зачем кому-то звонить Рейнольдсу, изображая при этом именно вас?

— Откуда я знаю? Но я удивлен, что он согласился приехать, несмотря на столь поздний час. Он ведь человек скрытный и подозревает всех подряд. У него не так уж много друзей. Хотя, надеюсь, я один из них.

— Он ведь много путешествовал?

— Нет уголка мира, с которым он не был бы знаком.

— А чем он зарабатывает? — неожиданно спросил Бакли.

— Никогда не интересовался. Но у него хороший достаток.

Заросли кустов по обе стороны шоссе стали плотнее, а потом исчезли огоньки стоящих вдалеке от дороги фермерских домов. Дорога начала кружить, поднимаясь на холмистую равнину. Там, примерно в часе езды от города, раскинулось серебристое зеркало Белого озера. Вскоре профессор и детектив увидели впереди между деревьев блеск воды, а еще через несколько минут перед ними открылось озеро. Отражение звезд миллионом искорок сверкало на его ровной глади. Дорога стала петлять вдоль берега.

— И где же домик Рейнольдса? — поинтересовался Бакли.

Билл показал.

— Видите густые заросли возле самого берега? Это единственный коттедж на этой стороне озера. Три других находятся в трех-четырех милях отсюда. В это время года все они пустуют. Видите, перед коттеджем стоит машина?

— В хижине нет света, — проворчал Бакли, припарковавшись рядом с низким, длинным автомобилем, стоящим возле узкого крыльца с верандой. Перед ними возвышалось темное и безмолвное здание, четко вырисовывающееся на фоне сверкающего серебра озера.

— Эй, Джим! — позвал Брилл. — Джим Рейнольдс!

Никто не ответил. Только глухое эхо, затаившееся среди поросших лесом холмов, вторило его голосу.

— Ночью это место выглядит поистине дьявольским, — пробормотал Бакли, вглядываясь в густые тени, которые казались еще темнее на фоне блестящей глади озера. — С таким же успехом мы могли находиться в тысяче миль от цивилизации.

Брилл выбрался из машины.

— Рейнольдс, должно быть, здесь, если только он среди ночи не отправился на прогулку по озеру на лодке.

Профессор и детектив, громко топая, поднялись на крошечное крыльцо. Брилл громко постучал в дверь и снова позвал друга. Где-то в лесу запела ночная птица. Но никакого ответа из дома они не получили.

Бакли толкнул дверь. Она оказалась запертой.

— Не нравится мне это, — проворчал он. — Машина перед домом… дверь заперта… никто не отвечает. Похоже, придется выбить дверь.

— Не нужно, — объявил Брилл, запустив руку в карман. — Воспользуемся моим ключом.

— А откуда у вас ключ от хижины Рейнольдса? — удивился Бакли.

— Это была его идея. Прошлым летом я какое-то время гостил у него. Он настоял, чтобы у меня был ключ, таким образом я мог использовать коттедж в любое время… когда захочу. Не посветите мне фонариком? Никак не могу попасть в замочную скважину… Теперь все в порядке… Эй, Джим! Ты где?

Луч фонарика Бакли скользнул по стульям и карточному столику, остановившись на двери в противоположной стене. Они вошли, и Бакли услышал, как Брилл шарит по стене в поисках выключателя. Потом раздался тихий щелчок, и Брилл выругался.

— Нет электричества. Линия тянется сюда от самого города. Видно, где-то обрыв. Но раз уж мы здесь, осмотрим дом. Может, Рейнольдс спит где-то…

Неожиданно он задохнулся. Бакли открыл дверь, ведущую в спальню. Луч его фонарика скользнуло по комнате: сломанный стул, разбитый стол — нечто бесформенное посреди расползающейся темной лужи.

— Боже мой, это же Рейнольдс!

В руке Бакли сверкнул пистолет. Он обвел комнату лучиком фонарика, выискивая среди теней притаившуюся угрозу. На мгновение луч фонарика застыл на открытой задней двери, потом скользнул к окну, защитная сетка на котором была порвана в клочья.

— Нужно больше света, — проворчал детектив. — Где предохранители? Быть может, только фазу выбило.

— Снаружи, возле окна.

Спотыкаясь, Брилл вышел из дома и направился к окнам. Бакли проворчал что-то неразборчивое и вновь включил фонарик.

— Щиток выключен! — Брилл щелкнул переключателем, и домик залило светом. Потоки света, льющиеся из окон домика, казалось, еще сильнее подчеркивали черноту шепчущего леса, обступившего домик с трех сторон. Бакли застыл на пороге и пристально вглядывался в хитросплетение теней. Брилл ничего не говорил, его трясло, как в лихорадке. Потом, вернувшись в дом, они склонились над человеком, лежащим на заляпанном кровью полу. Джим Рейнольдс был коренастым, атлетически сложенным мужчиной средних лет. Его кожа была темной от загара и ветра, выдубленной под тропическим солнцем. Тело его оказалось залито кровью. Голова откинута назад, открывая ужасные раны чуть ниже подбородка.

— Ему перерезали горло! — пробормотал Брилл.

Бакли покачал головой.

— Не перерезали… разорвали! Боже мой, выглядит так, словно его терзал огромный кот.

Горло несчастного было буквально разорвано: мускулы, артерии, дыхательное горло и вены. Сквозь прорехи в плоти выступала белая кость позвонков.

— Он так окровавлен, что я не сразу его узнал, — пробормотал детектив. — А как вам удалось сразу узнать его? Мы же видели его всего мгновение, а потом вы закричали, что это — Рейнольдс.

— Я узнал его по одежде и телосложению, — ответил профессор. — Но кто же, во имя Бога, мог его убить?

Бакли напрягся и огляделся.

— Куда ведет эта дверь?

— На кухню, но она тоже закрыта изнутри.

— И дверь, которая ведет на крыльцо, тоже была закрыта, — прошептал Бакли. — Не надо быть гением, чтобы понять, как вошел и вышел убийца.

— Что вы имеете в виду?

— Как вы считаете, такие раны мог нанести человек? — И Бакли показал на разорванное горло мертвеца.

Брилл вздрогнул.

— Я видел чернокожих, которые одевались в костюмы больших котов. Это было на западном побережье…

— Кто бы ни разорвал горло Рейнольдса, он еще разодрал сетку на окне. Это сделано не ножом.

— Вы полагаете, что это — пантера из леса… — начал Брилл.

— А пантера достаточно разумна, чтобы выключить рубильник на распределительном щитке, прежде чем забраться в дом? — насмешливо поинтересовался Бакли.

— А может, электричество выключил не убийца…

— Хотите сказать, что Рейнольдс достаточно глуп, чтобы сидеть в темноте? Нет, когда я вернул переключатель на место, свет разом вспыхнул по всему дому. Значит, свет был включен, выключатели были отжаты. Тот, кто убил Рейнольдса, хотел напасть в темноте. Так оно и было! — Детектив указал квадратным носком туфли на пистолет, лежавший рядом с телом.

— Я слышал, что у Рейнольдса реакция, как у тигра, — Бакли, натянув перчатку, осторожно поднял револьвер, потом внимательно осмотрелся. Его взгляд, скользнув по комнате, вновь обратился к окну, а потом детектив, шагнув к нему, наклонился над рамой.

— Кто-то стрелял из этого пистолета. Пуля в оконной раме. По меньшей мере одна пуля. Логично предположить, что в доме с пистолетом находился Рейнольдс. Я вижу это так: кто-то подкрался к хижине, вырубил свет и залез внутрь через окно. Рейнольдс один раз выстрелил в темноту наобум и промахнулся, а потом был убит. Я заберу его пистолет в участок; скорее всего, на пистолете только отпечатки Рейнольдса, но кто знает… Мы также осмотрим выключатель на коробке предохранителей, хотя я мог случайно стереть нужный отпечаток, когда включал свет. Кстати, это очень хорошо, что у вас — стальное алиби.

Брилл с удивлением уставился на Бакли.

— Что, черт возьми, вы имеете в виду?

— Потому что этот китаец и под присягой скажет, что это вы вызвали сюда Рейнольдса.

— Да зачем мне было это делать, черт побери? — с горячностью поинтересовался ученый.

— Хорошо, — ответил Бакли. — Я знаю, что вы весь вечер находились в клубной библиотеке. Полагаю, это непоколебимое алиби…

Закрывая двери гаража, Брилл чувствовал себя совершенно вымотавшимся. Закончив возиться с замком, он направился к дому, который, темный и безмолвный, замер среди деревьев. В какой-то момент он поймал себя на мысли о том, что было бы неплохо, если бы его сестра, в доме которой он остановился, сейчас оказалась бы дома, а не уехала бы на выходные с мужем и ребенком. Темные пустые дома после того, что случилось сегодня ночью, пугали его.

Тяжело вздохнув, профессор направился к дому, скрытому в тени деревьев, выстроившихся вдоль шоссе. Неприятный, пустой день. Разные глупые и тревожные мысли крутились у него в голове. С тревогой вспоминал он критическое замечание Бакли: «Или И Вэйн соврал про телефонный звонок, или…» Детектив оставил предложение неоконченным, и бросил взгляд на Брилла, который показался профессору столь же загадочным, как и речь детектива. Никто не верил, что китаец врет специально. Все знали, насколько он предан своему хозяину. Преданность была свойственна и другим слугам погибшего. Полиция так и не смогла взять кого-то из них под подозрение в связи с этим преступлением. К тому же очевидно, что никто из них не покидал городской дом Рейнольдса в течение суток перед убийством. Однако коттедж, где произошло убийство, тоже не давал ключей к разгадке. На твердой земле не было никаких следов, на револьвере не было отпечатков пальцев, кроме как отпечатки его ныне мертвого хозяина. А на выключателе были отпечатков только Бакли. Если бы детектив смог проследить, откуда был сделан злосчастный телефонный звонок…

Брилл, нервно скривившись, вспомнил, как смотрели на него эти восточные слуги. Лица их казались бесстрастными, но в их глазах читались подозрения и угроза. Он ясно прочел и то и другое во взгляде И Вэйна, коренастого желтокожего; во взгляде Али — египтянина, тощего, мускулистого, словно бронзовая статуя; Яург Сингха — высокого, бородатого, широкоплечего сикха в тюрбане. Вслух они ничего не сказали, но их взгляды преследовали профессора, горячие и жгучие — так хищники наблюдают за своей жертвой.

Профессор вышел на лужайку, которую пересекала дорожка. Когда он ступил в темную тень деревьев, что-то обернулось вокруг его шеи, накрыло голову, и чьи-то стальные руки начали душить его. Реакция Брилла оказалась мгновенной, инстинктивной и яростной, словно у леопарда, попавшего в ловушку. Неожиданно он всем телом метнулся в сторону, пытаясь сорвать плащ, наброшенный ему на голову, и разжать душившие его руки. Но другая пара рук, словно в насмешку Судьбы, схватила его за ноги, и еще одна фигура, вынырнув из темноты, бросилась к профессору. Он не мог понять, кто его противники, они двигались, словно призраки, но на ощупь казались материальными созданиями.

Покачиваясь, стараясь сохранить равновесие, профессор вслепую бил кулаками. А потом он почувствовал, что один из его могучих ударов достиг цели. Одна из теней качнулась и отлетела назад. Его другую руку поймали в захват и, заламывая, крутанули так, что профессору показалось: еще чуть-чуть — и сухожилия лопнут. Кто-то прерывисто дышал у него над ухом, и тогда Брилл резко откинул назад голову, вложив в это движение всю силу своей могучей шеи. Его затылок ударился во что-то мягкое — лицо человека. Раздался стон, и тут же захват незнакомца ослаб. Профессор отчаянно рванулся вперед, но чьи-то руки по-прежнему крепко держали его за ноги. Брилл наклонился, почувствовал, что падает, и выставил вперед руки, чтобы не разбиться о землю, и в тот момент, когда его пальцы коснулись земли, в голове его словно взорвалась бомба, раскрасив черную беззвездную ночь красными искрами, и он погрузился в темные бездонные омуты забвения…

В первый момент, придя в себя, Джоел Брилл решил, что его бросили в открытой лодке в штормовом море. Когда же его разум очистился, он понял, что лежит в автомобиле, который мчится по неровной дороге. Голова у него раскалывалась. Он был связан по рукам и ногам и завернут в какое-то одеяло. Естественно, он ничего не видел и ничего не слышал, только гудение мотора автомобиля. Беспомощный, он попытался прикинуть, кто же мог похитить его. И тут холодный пот выступил у него на лбу от неожиданного подозрения.

Качнувшись, машина остановилась. Сильные руки подняли его, и он почувствовал, что его куда-то несут сначала по ровной поверхности, а потом вверх пролет или два. Ключ повернулся в замке, заскрипели петли двери. Он почувствовал, что его опускают на ложе, вроде кровати. Потом мешок с его головы убрали, и профессор заморгал от яркого света. И тут волна холодной дрожи прокатилась по его телу. Профессор лежал на кровати в той самой комнате, где умер Джим Рейнольдс. И над ним стояли, сложив руки, три мрачные и безвольные фигуры: И Вэйн, Али — египтянин и Яург — сикх. На желтом лице китайца засохла кровь, и губа у него была рассечена. На челюсти Яург Сингха расплылся огромный синяк.

— Сахиб проснулся, — объявил сикх на великолепном английском.

— Что, черт побери, происходит, Яург? — с негодованием поинтересовался Брилл, пытаясь вернуться в горизонтальное положение. — Что все это означает? Снимите с меня веревки… — Его голос постепенно стих, так как он прочитал приговор во взглядах слуг покойного Рейнольдса, уставившихся на него.

— В этой комнате наш хозяин встретил свою судьбу, — пояснил Али.

— И именно вы вызвали его сюда, — добавил И Вэйн.

— Нет! — яростно взвыл Брилл, дико извиваясь, несмотря на то, что веревки сильно врезались в его плоть. — Черт возьми, я ничего об этом не знаю!

— Я слышал ваш голос по телефону, именно вы пригласили сюда и убили нашего господина, — подытожил Яург Сингх.

Еще чуть-чуть — и Джоел Брилл был готов впасть в панику от собственной беспомощности. Он чувствовал себя человеком, бьющимся о непреодолимую преграду — непробиваемую стену. Восточный фатализм и обвинение невозможно обжаловать. А ведь если даже Бакли подозревал, что Джоел Брилл имеет некое отношение к смерти Рейнольдса, то как же ему убедить в своей невиновности людей Востока? Профессор с трудом сдерживался, чтобы не впасть в истерику.

— Со мной весь вечер был детектив Бакли, — произнес он, с трудом контролируя свой голос. — Он скажет вам, что я близко не подходил к телефону, он видел меня весь вечер. Я никак не мог убить своего друга, вашего господина, потому что я весь вечер находился в библиотеке Коринфианского клуба. Даже сюда я приехал вместе с Бакли.

— Мы не знаем, каким образом вы проделали это, — спокойно ответил сикх. — Пути сахибов нам неведомы. Но зато мы знаем, как вы убили нашего господина. И мы привезли вас сюда, чтобы вы искупили свое преступление.

— Выходит, вы собираетесь убить меня? — спросил Брилл. По спине у него поползли мурашки.

— Если правосудие сахибов приговорит вас, и палач сахибов убьет вас, это будет называться казнью. Так что то, что случится с вами, можно назвать казнью.

Брилл открыл было рот, а потом закрыл его, поняв, что любые аргументы, которые он смог бы привести, — тщетны. Все происходящее напоминало фантастический кошмар, от которого ему было не пробудиться.

Али вышел вперед. В руках у него было нечто, наполнившее сердце Брилла леденящим ужасом, — проволочная клетка, в которой визжала огромная тощая крыса. Она пыталась грызть прутья клетки, но безуспешно. И Вэйн положил на карточный стол медную чашу, снабженную пазами, в один из которых был продет тонкий кожаный ремень. Брилл неожиданно ощутил приступ тошноты.

— Это орудия казни, сахиб, — не спеша, объяснил Яург Сингх. — Мы положим эту чашу на вашу обнаженную грудь, предварительно перевернув ее, а ремень, затянутый на вашем поясе, не даст ей соскочить. Перед этим мы посадим в чашу крысу. Она очень голодная, обезумевшая от страха и ярости. Голодная крыса станет бегать по вашему животу, терзая вашу плоть. Потом мы начнем разогревать чашу, пока, обезумев от боли, крыса не начнет прогрызать себе путь. Но так как медь она не сможет прогрызть, то станет прогрызать путь через вашу плоть… сквозь плоть, мускулы, кишки и кости, сахиб.

Брилл трижды облизал губы, прежде чем смог заговорить.

— Вас за это повесят! — задохнулся он, произнеся эту фразу голосом, который сам не узнал.

— Если на то будет воля Аллаха, — печально согласился Али. — Такова ваша судьба. Такова — наша. Воля Аллаха в том, чтобы вы умерли, когда крыса прогрызет ваш живот. И если пожелает Аллах, мы умрем на виселице. Только один Аллах знает, что случится.

На это Брилл ничего не сказал. У него еще осталось достаточно гордости. Он лишь крепко сжал челюсти, чувствуя, что если он попытается заговорить, то вместо того, чтобы привести весомые аргументы, станет постыдно кричать и умолять. И то и другое бесполезно, зная о фатализме выходцев с востока.

Али положил клетку с ужасным зверьком на столик рядом с медной чашей… а потом без всякого предупреждения погас свет…

Когда свет погас, сердце Брилла сжалось. Выходцы с востока стояли неподвижно, ожидая, когда свет снова включится. Но Брилл инстинктивно чувствовал, что на сцене появился кто-то еще более ужасный. В доме воцарилась полная тишина. Где-то в лесу запела ночная птица. А потом откуда-то донесся странный скребущий звук.

— Включите фонарик, — пробормотал призрачный голос, в котором Брилл узнал голос Яург Сингха. — Я оставил его на журнальном столике. Подождите!

Профессор услышал, как сикх шарит в темноте. А сам уставился на окно — квадрат тусклой тьмы, усеянной сверкающими точками звезд. А потом часть окна заслонило что-то объемное. На фоне звезд Брилл разглядел бесформенную голову, широкие плечи.

Крик донесся из глубины дома, а потом раздался треск, словно что-то сломалось. В какой-то миг послышался скребущий звук, на мгновение что-то закрыло окно, а потом исчезло. Теперь эта тварь оказалась в комнате.

Брилл, окаменев от страха, лежал по-прежнему связанным. А в комнате воцарился настоящий бедлам. Вопли, крики, предсмертные хрипы смешались с грохотом мебели, мягкими шлепками ударов и ужасными звуками разрываемой плоти. Один раз сражающиеся оказались на фоне окна, но Бриллу удалось разглядеть лишь калейдоскоп мелькающих конечностей, блеск стали и ужасно сверкающую пару глаз, которая, в этом профессор был уверен, не принадлежала ни одному из его палачей.

Где-то застонал человек, и стоны становились все тише и тише. Звуки предсмертной конвульсии. Потом кто-то упал на пол. На мгновение чья-то тень вновь закрыла окно. И вновь тишина воцарилась в коттедже на берегу озера. Тишину нарушали только стоны умирающего.

Брилл услышал, как кто-то, спотыкаясь, с трудом пробирался в темноте. Именно он и стонал, задыхаясь. Неожиданно вспыхнул фонарик, и в кругу света появилось окровавленное лицо Яург Сингха.

Луч фонарика начал метаться из стороны в сторону, безумно танцуя по стенам. Брилл услышал, как сикх идет через комнату, двигаясь то ли как сильно пьяный, то ли как смертельно раненный. Потом луч фонарика ударил в лицо ученому, ослепив его. Индус подергал веревку, которой был связан Брилл, а потом, подцепив ее кончиком ножа, разрезал.

После Яург Сингх осел на пол. Фонарик упал рядом с ним и откатился чуть в сторону. Брилл потянулся к индусу и нащупал его плечо. Одежда сикха была мокрой от крови.

— Вы, сахиб, сказали правду, — прошептал сикх. — Как звонивший столь точно имитировал ваш голос, я не знаю. Но теперь, сахиб, я знаю, кто убил Рейнольдса. После всех этих лет… Но они ничего не забыли, хотя нас разделяет широкое море. Берегитесь! Дьявол может вернуться. Золото… Золото проклято… Я говорил об этом Рейнольдсу, сахиб… Но он не слушал меня…

Внезапно прорвавшийся поток крови заставил рассказчика закашляться. Под рукой Брилла большой индус выгнулся и замер после краткой конвульсии. Конечности его ослабли.

Пошарив рукой по полу, профессор нащупал фонарик. Потом, придерживаясь рукой за стену, нашел выключатель, и через мгновение в коттедже вновь стало светло.

Когда же профессор вновь вернулся, чтобы осмотреть комнату, он едва сдержался, чтобы не закричать.

Яург Сингх лежал у кровати. В углу сидел И Вэйн, широко раздвинув пальцы, он упирался в пол. Али вытянулся на полу вниз лицом. Все трое были мертвы. Горло, грудь и живот каждого из них были исполосованы чем-то очень острым. Одежда изорвана в клочья, а в дырах видна искромсанная плоть. У И Вэйна были выпущены кишки. Все трое напоминали овец, попавших в лапы горному льву.

Дубинка так и осталась заткнутой за поясом И Вэйна. В руке Али сжимал нож, которым он так и не смог воспользоваться. Смерть настигла их до того, как они смогли использовать свое оружие. На полу возле Яург Сингха лежал огромный кривой кинжал, окровавленный по самую рукоять. Кровь залила весь пол, и кровавые следы были на подоконнике. Брилл подобрал фонарик, подошел к окну и стал изучать раму, а потом посветил фонариком вниз, на землю. Темные, кровавые следы вели к густому лесу.

С фонариком в одной руке и с ножом сикха в другой, Брилл последовал по этим кровавым следам. У самых деревьев он увидел след на земле, и от этого волосы его встали дыбом. Окровавленная нога убийцы оставила четкий отпечаток на твердом суглинке. Это был отпечаток человеческой ступни.

Этот отпечаток отметал в сторону теории о хищнике и человекообразном убийце, которые первоначально пришли в голову профессору… И тогда возродились тусклые и ужасные воспоминания о полулюдях — вурдалаках, волках-оборотнях, которые ходили на задних лапах, как люди, но убивали, как звери.

Низкий стон заставил профессора остановиться. Мурашки поползли у него по коже. Под темными деревьями вновь воцарилась тишина, еще более ужасная, чем стон. Крепко сжав нож, Брилл направил вперед луч фонарика. Какое-то время луч метался из стороны в сторону, а потом остановился на чем-то, что не было частью дерева.

На мгновение Брилл замер, мысленно перенесясь на много лет назад, в дикий мир беспощадных джунглей.

У подножья дерева лежал обнаженный негр. Слабый свет фонарика отсвечивал, поблескивая в его стеклянных глазах. Короткие, кривые и шишковатые ноги, длинные руки, необычно широкие плечи, бритая голова без шеи. Однако сама голова казалась ужасной, бесформенной. Лоб резко выдавался вперед, в то время как верхняя часть черепа была почти плоской. Лицо, плечи и грудь негра были раскрашены белой краской. И казалось что-то неправильное в пальцах этого человека. На первый взгляд, они выглядели чудовищно деформированными. А в следующее мгновение Брилл разглядел, что каждая рука снабжена длинными кривыми когтями, острыми, как бритвы, с вогнутой стороны. Они превращали пальцы в ужасное, смертоносное оружие. И сейчас эти клинки, изогнутые, словно когти леопарда, были залиты кровью.

Шорох крадущихся шагов заставил профессора обернуться. Тусклый луч фонарика высветил высокую фигуру.

— Джон Голт! — пробормотал Брилл, ничуть не удивившись. В этот вечер он пережил слишком много, чтобы удивиться присутствию еще одного человека.

— Что, черт побери, тут происходит? — поинтересовался высокий ученый, защищаясь рукой от луча фонарика Брилла, а другой указывая на лежащего на земле негра. — Что это, скажите, ради Бога?

— Черный кошмар Африки! — наконец обрел речь Брилл, и слова полились с его языка, словно плотину прорвало. — Культ эгбо! Человек-леопард! Я изучал их, когда путешествовал по западному побережью Черного континента. Он принадлежит древнему культу, поклоняющемуся леопарду. Они берут младенца и определенным образом бинтуют ему голову, так, чтобы кости со временем деформировались. И если череп принимает определенную форму, считается, что в тело этого человека вселяется душа леопарда. Из-за деформации головы многие противятся этому культу. Но как бы то ни было, перед нами человек-леопард!

— Но что он делает здесь? — по-прежнему с недоверием спросил Голт.

— Бог его знает. Однако, скорее всего, именно он убил Рейнольдса. А потом, сегодня же ночью, он прикончил еще троих его слуг… и меня тоже собирался убить, как я подозреваю. Но Яург Сингх ранил его, и ему пришлось бежать, словно дикому зверю, чтобы умереть в джунглях…

Голт с интересом слушал заикающуюся речь Брилла.

— Уверены, что он мертв? — прошептал он, наклонившись к ужасному лицу негра. Луч фонарика был тусклым, батарейка почти села.

Когда Брилл хотел было вновь заговорить, ужасное лицо негра скривилось в конвульсии. Глаза сверкнули во время последней вспышки жизни. Когтистые руки зашевелились, сверкнули железные когти. Негр поднял руку, словно потянулся к Голту. Несколько слов на странном языке сорвалось с его пепельных губ. Потом он дернулся всем телом, рухнул назад и замер. Он получил удар ножом под сердце, и только звериная живучесть позволила ему добраться до леса.

Голт распрямился и повернулся к Бриллу. Тишина воцарилась на краю леса, хотя атмосфера казалась наэлектризованные до предела.

— Ты понимаешь диалект экоев? — Это было скорее утверждение, чем вопрос.

Сердце Брилла снова учащенно забилось, и смущение в нем боролось со все возрастающей яростью.

— Да, — коротко ответил он.

— Что сказал этот дурак? — мягко поинтересовался Голт.

Брилл поджал губы и попытался понять, в чем дело.

— Он сказал, — с трудом пробормотала профессор. — Господин, отнесите мое оружие — железные когти — назад в племя, и расскажите им о нашей мести. Они дадут вам то, что я обещал.

Повторив слова негра вслух, Брилл съежился, словно проткнутый воздушный шарик. Руки его дрожали от напряжения. Но прежде, чем он пошевелился, черное дуло пистолета уперлось ему в живот.

— Очень плохо, что ты понял его предсмертные слова, Брилл, — холодно проговорил Голт. — Я не хочу вас убивать. Не хочу, чтобы на моих руках была кровь. Послушайте, вы — книжный червь, точно так же, как и большинство ученых, — что вы знаете о том, что здесь произошло? Разве не лучше бы было, если бы этот парень выпотрошил вас в этой хижине вместе с остальными?

— Но ведь никто не хочет умирать, — ответил Брилл. Взгляд его замер на фонарике, свет которого становился все более тусклым и красным.

— Хорошо! — фыркнул Голт. — Я расскажу, в чем тут дело. Рейнольдс добыл свое состояние в Камеруне — украл золото экоев, которое они хранили в хижине джи-джи. Он убил священника культа эгбо. Яург Сингх был с ним. Но они не забрали все золото. После этого экои выставили надежную стражу, так, чтобы никто не смог украсть все, что у них осталось… С этим негром, Гаджем, я познакомился в Африке. Это случилось уже после похищения золота, и мне так и не удалось найти его. А потом я встретил Гаджа несколько месяцев назад. За какое-то преступление его изгнали из племени. Он бродил по побережью, и его подобрали как представителя диких племен для Мировой выставки1. Гадж безумно хотел вернуться к своему народу, и он рассказал о золоте. Сказал мне, что, если бы он мог убить Рейнольдса, его племя простило бы его. Он знал, что Рейнольдс живет где-то в Америке, но Гадж ведь был, как ребенок и, естественно, не мог найти его. Я предложил организовать его встречу с вором, если Гадж согласится отдать мне часть золота племени… Мы поклялись на черепе великого леопарда. Тайком я отвез его в эти холмы и спрятал вон там, в лачуге, о существовании которой никто не подозревал. Довольно много времени потребовалось мне, чтобы научить его, что делать… он ведь едва ли умней обезьяны. Ночь за ночью я повторял с ним все, что необходимо сделать, пока он не освоил всю процедуру: наблюдать за холмами, пока не загорится свет в домике Рейнольдса. Потом прокрасться сюда, вырубить выключатель… и убить. Люди леопарда ночью видят, словно кошки… Я сам позвонил Рейнольдсу. Несложно было имитировать ваш голос. Я использовал технику подражания, как делают артисты водевилей. Пока Гадж потрошил Рейнольдса, я пообедал в хорошо известном ночном клубе, на виду у остальных… Я приехал сюда в полночь, чтобы забрать Гаджа и вывезти его из страны. Но жажда крови, которую этот ниггер не мог превозмочь, в итоге погубила его. Когда он увидел, что свет снова вспыхнул в коттедже, он отправился туда снова, решив перебить всех, кто там есть. Я увидел лишь самое завершение этого представления… увидел, как он, шатаясь, бредет к деревьям… а потом пошел следом за ним… Ну, а теперь пора заканчивать. Кроме вас, никто не знает об этом деле. Если вы пообещаете держать рот на замке, я поделюсь с вами золотом экоев?

Неожиданно фонарик сам собой потух. Во внезапно наступившей тьме Брилл дал свободу своим чувствам. Он закричал:

— Черт тебя возьми! Ты — мерзкий убийца!

И, сказав это, Брилл метнулся в сторону. Пистолет Голта выстрелил, и оранжевое пламя разорвало тьму, пуля просвистела над ухом Брилла, когда он вслепую метнул нож. Профессор услышал, как клинок бесполезно прошуршал в листве кустов, и застыл, замороженный страхом, от того, что напрасно потерял свое единственное оружие.

Но пока он стоял, ожидая, что следующая пуля настигнет его, луч света, разорвав ночную тьму, высветил скривившееся лицо Джона Голта.

— Голт, не двигайтесь, иначе я вас пристрелю.

Это говорил Бакли. С рычанием Голт попробовал использовать безнадежный шанс, который дал ему Брилл. Повернувшись в сторону источника света, он выстрелил из своего автоматического пистолета. Но он еще не успел повернуться до конца, когда затрещал сорок пятый калибр детектива, и, взмахнув руками, словно дерево, пораженное молнией, Голт рухнул на землю.

— Мертв? — машинально спросил ученый.

— Пуля вошла ему в предплечье и раздробила плечо, — проворчал Бакли. — От болевого шока он потерял сознание. Он проживет еще достаточно для того, чтобы украсить виселицу.

— Вы… Вы все слышали? — заикаясь, с трепетом произнес Брилл.

— Все. Я только вышел из-за того мыска — гулял вдоль берега озера, и тут увидел свет в коттедже Рейнольдса, потом вы стали сверкать своим фонариком, пробираясь к деревьям. Я прокрался через кусты, как раз в тот момент, когда вы произнесли перевод последних слов негра. А ведь я всего лишь хотел прогуляться по берегу озера…

— Вы все время подозревали Голта?

Детектив криво усмехнулся.

— Сказав «да», я буду самому себе казаться суперсыщиком. Если честно, то все это время я подозревал вас. Именно поэтому я остался тут на ночь… хотел отыскать вашу связь с убийцей. Ваше алиби было железным, что само по себе вызвало у меня подозрения. У меня возникло подозрение, что я столкнулся с хитрым убийцей, которому удалось-таки совершить «идеальное убийство». Извините! Быть может, я прочитал слишком много детективов!


Американская готика

home | my bookshelf | | Американская готика |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу