Book: Канцелярский клей Августа Мёбиуса. Сборник рассказов



Канцелярский клей Августа Мёбиуса. Сборник рассказов

Юрий Горюхин

Канцелярский клей Августа Мёбиуса. Сборник рассказов

Переходный возраст

(Финал премии имени Юрия Казакова – 2005)

Стою на улице и ничего не помню. Что было минуту назад, что было час назад, что было год назад, что было… – нет, маму помню, а остальное, как в прокисшем кефире, кстати, может быть, я шел в продовольственный магазин за многочисленными покупками? Нет, карманы пусты, авоська не болтается на указательном пальце, полиэтиленовый мешочек не потеет в кулачке – значит, я вышел побродить на свежем воздухе просто так, набраться впечатлений и нагулять капризный стариковский аппетит. А что показывает объективный самоанализ? Старикашка я, откровенно, так себе: не меньше восьмидесяти, отсутствие памяти говорит о присутствии атеросклероза, на носу очки с толстенными линзами, ковыляю кое-как, рот открыт, челюсть болтается, легкие свистят, может быть, я еще и мочусь под себя? – одно успокаивает: на мне теплое шерстяное двубортное пальто и мякенькая, как ладошка младенца, фетровая шляпа, правда на ногах какая-то войлочная гадость – "прощай молодость", кажется. Что будем делать, старый хрыч с отшибленной памятью? Можно предположить, что живу где-то рядом, и допилил до угла дома из ближайшего подъезда, но можно и не предполагать, лучше спросить у тетенек, отдыхающих на подъездной скамеечке. Ох, ноженьки, мои ноженьки, тяжелы старые кости, накопил извести за жизнь. Кажется, доплелся, теперь чего-нибудь прошамкаем слабеньким голоском:

– Простите, вы меня не знаете?

Интересно, а еще более идиотский вопрос я могу придумать?

– Тебе чего, дед?

С этой милой тетей мы, похоже, близкие друзья.

– Я своему, своей, своим, в общем, хотел передать, что в магазин пошел. Вы никого из них не видели? А то бы сказали, что и как.

Какой неподдельный интерес в глазах свежих пенсионеров, люблю дружеское участие.

– Каких своих, дед? Ты откуда здесь взялся?

– Так вы ничего не знаете?

– Ты заблудился, что ли?

А кудрявенькая мисс Марпл ничего соображает.

– Да ну что вы, мне почему-то подумалось, что вы знаете моих близких родственников, но, судя по всему, я ошибся, извините.

– Веселый старичок! Передайте, говорит!

Что ж, оставим двойные подбородки в покое.


***


Почему я не очнулся лет пятьдесят назад, пивка бы пошел попил, позаигрывал бы с буфетчицей, ущипнул бы официантку, разгромил бы в бильярд парочку сытых завхозов, не зло бы подрался с кем-нибудь, а потом домой в крепкие объятья ненаглядной супруги – хорошо жить в расцвете сил.

А вариантов дальнейших действий немного – пойду на остановку общественного транспорта, там много постоянно меняющихся людей и, вдруг, я кого-нибудь или меня кто-нибудь узнает, к тому же на ближайших столбах полно объявлений о потерянных кошках и собаках, отчего не быть объявлению о потерянном глубоко любимом папе, дедушке, прадедушке, председателе общества "В здоровом теле – здоровый дух!"

Вот на эту лавочку я сяду, ручки положу на видавшую виды палочку, подбородок на ручки. Мельтешат пешеходы и чего мельтешат?

– Расселся! Дома бы у телевизора сидел, место занимают без толку!

Какая противная бабка.

– Да вы как будто тоже не отягощаете себя телевизионными новостями.

– Чего?! Старый пень! Будет тут меня учить.

Как бы мне ее оскорбить поадекватнее.

– Закрой хайло, падла!

Неплохо, еще бы голосок мне покрепче и глазки не слезящиеся.

– Как вам не стыдно! Старый человек, а ругаетесь!

Кто это у нас? Портфель с большой хозяйственной сумкой – учительница начальных классов?

– А разве ругаться – это прерогатива молодых?

– Да он пьяный – уголовник несчастный!

Давай бабка проваливай. И ты, голубушка, тоже проваливай проверять тетрадки с домашними заданиями или сейчас не задают домашних заданий?

– Домашние задания сейчас задают?

– Задают… Какие домашние задания? Вы что меня знаете? Вы дедушка кого-то из моих учеников? Вам должно быть втройне стыдно за свое поведение.

Ловко я попал в десятку.

– Не знаю я вас и никого не знаю, помогите мне лучше подняться, а то мой автобус подходит, а спина не разгибается без посторонней помощи. Спасибо, родная, но все же позвольте вам заметить, что у вас троекратно завышена самооценка. Честь имею.

Ручкой я махнул красиво, только какого черта залез в автобус неизвестно куда едущий.


***


– Садитесь, дедушка.

– Спасибо, дочка.

Лучезарная девочка, так бы и чмокнул в щечку. А вдруг у меня такая же внученька голубоглазая сидит сейчас у окошечка и ждет своего дедушку, а дедушка не идет и не помнит ее к тому же, свежий носовой платок у меня есть?

Приятно укачивает в мягком кресле теплого автобуса, раскисаешь удивительно быстро и с удовольствием.

До чего замечательная полянка в огромных ромашках с очень ловкими пестренькими бабочками, моя внученька никак не поспевает за ними со своим смешным сачком. Давай я тебе помогу, моя ненаглядная, какая ты у меня красивая, я еще тогда в автобусе догадался, что ты моя кровинушка, моя родненькая. Пойдем, я тебя на лодочке покатаю, больших ленивых карпов покормим, белые кувшинки посмотрим, поплескаемся. Что же это я гребу, а лодка не плывет? И сухая ветка торчащей из воды коряги за плечо зацепилась и никак ее не стряхнешь. Как сильно и странно она мотается вместе с моим плечом.

– Алло! Алло! Ты что умер, отец?! Приехали! Домой иди спи. У меня обед, я дальше не поеду! Все! Приехали!

И что он орет, и как тяжело выплывать из сонных грез.


***


Прохладный ветерок, наверное, свойственен окраине города и лесок вдалеке свойственен и унылые пограничные многоэтажные дома свойственны и чего только не свойственно этой окраине.

Будем копать землянку или будем отыскивать теплый подъезд с теплым подвалом? Нет, надо сначала посетить большой стеклянный универсам, где, возможно, я утолю подступающий голод. Пахучий кафетерий внутри магазина как раз мне подходит, только чем это он мне подходит, пока не знаю. Неужели сразу опускаться до объедков на залитых зеленой жижей шатающихся туда-сюда столиках, не лучше ли своровать чего-нибудь вкусненькое – поймают, бить, думаю, не будут пожилого человека, а если будут, то я им сам своей палочкой наподдаю по загривкам.

– Что улыбаешься, почтеннейший, неужели жизнь радует?

Потертый портфель и сарказм в очках, наверное, домой к себе позовет пообедать и тут же предложит погостить неограниченное количество дней.

– Радует, как не радовать. Живу хорошо, большая пенсия, дети все в люди выбились, внучата замечательные, дом полная чаша, люди кругом веселые и доброжелательные, сильная внешняя и мудрая внутренняя политика, огромные перспективы и возможности, успехи здравоохранения и космонавтики, дайте мне денег взаймы, а то я бумажник дома забыл, а взад-вперед ходить у меня сил нет?

– Мне тут самому еще, да, вообще, что за манера ни с того, ни с сего деньги просить! Пусть дети твои или внуки ходят за продуктами, а то черти чего, елки-палки, совсем совесть потеряли!

Ушел, помахивая пузатым дерматиновым портфелем. Что у него там? Бутылка водки с мутным стаканом или незаконченная диссертация о траектории полета тунгусского метеорита. Скорее всего, и то и другое вместе.

Пора расслабить мышцы и подтянуть поджилки – время воровать в пустынном торговом зале продукты. Некоторые граждане тыкают в булочки и буханки длинным пальцем с длинным ногтем, а некоторые специальной вилочкой, заметил ли кто из них, как я ловко опустил две булочки в глубокие карманы пальто? Украсть бы еще пакет с кефиром и на сегодня запаса хватит, много ли надо калорий старому организму – двигаюсь медленно, сосудики узенькие – кровь гнать изношенному сердцу легко, мозг работает почти на одних рефлексах, вполне хватит. Куда только засунуть неудобный, жесткий пакет с кефиром? – за пояс штанов – заметят, а может быть, не заметят. О, холодный кефирчик, как неловко его нести, но пальто хорошо скрадывает мою шестимесячную беременность, вот только две пигалицы в белых халатах около пустых полок уставились на меня чересчур пристально, шли бы лучше покупателей обсчитывали, чем косточки перемалывать ухажерам с малосерьезными намерениями.

– Смотри, смотри, пошел к выходу, странный дед какой-то, толкался, толкался около молочных, ничего не взял, теперь назад двинул.

– Контуженный. А потом я Людке говорю, что за нее работать не собираюсь, она развернулась и пошла нос к верху.

Внимание обратили, хорошо, что не обыскали виртуозы прилавка.

Надо поскорее дойти до укромного безлюдного пространства и переложить все поудобнее.


***


– У меня мячик укатился за забор, помогите мне его достать, пожалуйста.

Ну, ты даешь, карапуз, нашел кого просить, уж не воображаешь, что я смогу перепрыгнуть через этот забор?

– Как же я его достану, мальчик, я ведь старенький и сил у меня не на много больше, чем у тебя, ты бы кого помоложе попросил.

– А у вас палочка есть, а дяденек я просил, но они мимо идут.

Сообразительный паренек, палочкой, пожалуй, его можно подкатить, только, как мне на корточки присесть, чтобы одновременно не развалиться.

– Подержи пакет кефира, а то он мне мешает согнуться. Сейчас подкатим твой мячик, сейчас, еще немного, а потом сквозь эти ржавые прутья он, наверное, пролезет.

– А зачем вы кефир в штанах держите?

– Иначе его никак не украдешь, мальчик.

– Хотите, я вам дам чистый мешочек, вы туда свой кефир поставите?

– Хочу. Держи свой резиновый апельсин.

– Спасибо. А зачем вы воруете?

–По необходимости, мальчик. До свидания.

– До свидания.

Мешочек вроде бы, как и в самом деле чистенький, в него вместятся и две мои булочки. Теперь у меня вполне респектабельный вид тянущего лямку жизни одинокого старичка, которого ждет в запущенной однокомнатной квартирке старая, капризная болонка и дешевая открытка с приглашением на собрание ветеранов чего-нибудь. А было бы совсем неплохо: лохматой мымре я размочил бы булочку в кефире, из открытки вырезал снежинку и подарил бы своему новому другу, ноги погрузил бы в теплые тапочки, включил бы свистящий и искрящий телевизор и дремал бы себе в кресле-качалке, уронив на пол газетку с местными новостями. Но вместо счастливой старости – очень редко моющиеся окна подъезда, теплые, липковатые батареи парового отопления, черствая пресная булочка и свежий, хорошо утоляющий голод, кефир.

Сосущий голод прошел, наступила вялая скука и ничего удивительного, что душа потребовала развлечений, мне не надо изысков не знающих жизни молодых – спущусь на три этажа вниз и вытащу заимообразно из почтовых ящиков какой-нибудь журнальчик с красочными фотографиями и небольшими текстами из крупных букв. Квартира сорок семь выписывает журнал "Веселые картинки", а квартира пятьдесят девять выписывает толстые газеты и журнал "За рулем".

Чистые ступеньки, хорошее освещение, волнующий запах типографской краски – мой досуг наполнил меня удовлетворением и зыбкой радостью жизни. Все же "Веселые картинки" мне понравились больше красивых автомобилей в различных проекциях. Я прочитал все считалочки, стишки, отгадал почти все загадки – разве такое удовольствие сравнишь со статьей бисерным шрифтом о трансмиссии БМВ.

Надо вернуть печатную продукцию и подумать о неотвратимости захода солнца.

Ох, ну и щели в этих ящиках – никак аккуратно не пропихнешь непослушные журналы.

– Здравствуйте, а вы что наш новый почтальон или просто подрабатываете?

Господи! Как ты меня напугала, красавица, чуть очки не слетели – куда бы я пошел почти слепой и заикающийся?

– Подрабатываю, конечно. Пенсия небольшая – вся на деток уходит. Старшая свою зарплату на тряпки пускает, младший в карты до копейки проигрывается, вот и приходиться тащить их на своей шее, а куда денешься – не помирать же им с голоду?

– Что ж они совсем не помогают? А то вы очень уж старенький, тяжело, небось, сумки с газетами таскать?

– Тяжело, поэтому я и ношу по два журнальчика.

Озадачилась круглолицая. Ничего, зато есть повод заглянуть к соседке, и переброситься парой фраз, пока не распластается в луже свежезамороженный хек.


***


Судя по всему, надвигаются сумерки. Моего юного друга с резиновым мячиком, наверное, позвали домой смотреть мультфильмы и пить вечерний чай с плюшками, теперь вместо него появились сплоченные группы ребятишек постарше, беседующих между собой на пределе запаса прочности голосовых связок.

А там вдалеке не бойлерная? Если не ошибаюсь, все приличные люди спешат туда после заката солнца.

Пойду по тропинке, через лаз в заборе, надеюсь, протиснусь, а там и рукой подать. Сколько кругом крупногабаритных стройматериалов, и как бы не застрять в ржавых клубках водопроводных труб – тяжело немолодому пешеходу пробираться задними дворами промышленных учреждений.

В большую красивую дверь я стучаться не стану – там наверняка сидят начальники в белых касках и пьют черный кофе с секретаршами. А вот обшарпанная дверка с облупленными буквами "служебного входа" вполне мне подходит.

Темно, сыро, тепло, лестница вверх и вниз, лучше вниз, еще дверь, что-то журчит, но темно. Проклятая труба! Черт бы ее побрал! Очки целы? Голова как гудит. Не свернуться ли прямо здесь калачиком? Что это там брезжит вдалеке? Окошечко под потолком, заделанное стеклянными блоками. О! Да тут лежанки, ящики, телогрейки, стаканчики и еще много-много следов обитания. Свой выбор я остановил на ящиках из-под эквадорских бананов около большой горячей трубы.

Ну и: белый мякиш булочки за щечку, глоток кефира и поудобнее свернуться калачиком на упругих ящиках, как следует укутавшись в пальто.


***


Желтый противный свет проник сквозь мои сомкнутые ресницы. Ну, сколько можно?!

– Ты кто?!

Бесцеремонный толчок. Болонья куртка в клочьях, ушанка из свалявшегося искусственного меха, дранный красный свитер и непонятного цвета штаны.

– Я тут немного потерялся, можно мне у вас переночевать?

– Деньги есть?

– Нет.

– Выпить есть?

– Нет.

– Ночуй.

– Может, вы хотите булочку?

– Пошел ты со своей булочкой!

Похоже, у хозяина выдался неудачный день, и поэтому так печален его взгляд в земляной пол с втоптанными в него оранжевыми бычками, докуренных до фильтра сигарет.

– Генка приходил?

– Нет, вроде бы не приходил, никто не приходил.

– Нажрался, наверное, где-то козел. У тебя точно ничего нет?

– Нет, ничего нет.

Сидеть тяжело – глаза слипаются, а ложиться неловко, когда хозяин бодрствует, неприлично не поддерживать компанию. Как на счет побеседовать о том, о сем, поспорить по-доброму о чем-нибудь, но можно, конечно, и помолчать, спать только хочется.

Все, лимит моей тактичности выработался, я ложусь продолжать свой отдых от назойливой реальности, и пусть гостеприимный друг дуется сколько ему угодно, лампочку бы еще лишить электричества.


***


– Это кто?

– Нажрался, гад! Что не мог принести хоть немного?

– Да ладно, там и было то.

Пришел долгожданный друг Гена и хочет со мной познакомиться.

– Мне ваш друг разрешил у вас переночевать, я вашу лежанку занял?

– Я тогда тебе принес пол флакона, когда ты умирал, ну я тебе это припомню, я тебе это точно припомню!

– Серый, подожди, Серый, подожди в натуре, Серый, подожди!

Как-то неловко я ворвался в чужой разговор. Не лучше ли продолжить свой отдых?

Дремать под бубнящие звуки совсем неплохо, а легкое журчание воды по горячим трубам даже приятно. Желтый свет мутной лампочки напоминает о существовании летнего солнышка, белого песочка и голубой прозрачной воды лагуны, в которой барахтаются черные карапузы, с достоинством омываются гибкие, как лианы девушки, а старики в желтых соломенных шляпах клюют носом, держась двумя руками за бамбуковую удочку с давно объеденным червяком на крючке.

Что-то тихо и неуютно. Что это на мне? Какая отвратительная засаленная телогрейка! А где мое пальто?! Старый дурак! Как я мог довериться люмпен-пролетариям! Что ж мне так не везет! Остается закрыть глаза и не видеть свое жалкое состояние.


***


– Дед! Дед! Вставай, дед!

Что им еще от меня надо, я старый больной человек и мне нужен отдых. Так быстро пропили мое пальто, деклассированные личности?

– Дед! Пить будешь? Давай, дед, мы угощаем.

– Мне кажется, что, скорее я вас угощаю, если позволите.

– Дед, ты сюда пришел? – пришел! Тебе место дали? – Дали! Ты смотри, сейчас махом отсюда ноги сделаешь.

Будем считать, что это чувство вины и повышенная совестливость заставляет двух друзей хамить и угрожать пожилому человеку. Избежим эксцессов осуждающим молчанием.

– Что не хочет, старый валенок?

– Нет, обиделся. Дай ему кусок рыбки, пусть пососет.

– Спасибо.

Пересоленная и скользкая селедка ароматно запрыгала в моих ладонях. Где они ее откопали, не на помойке же, черт их побери!

– Ну, давай.

– Давай.

Странный ящик – низенький и картонный, или бутылки сейчас плашмя укладывают? Все меняется в этом мире. Ой! Что это Гена такое достал в маленьких плоских флакончиках? Бог ты мой! Променять мое пальто из стопроцентной шерсти на ящик "Шипра"! Где тот парикмахер, самодовольно перевязывающий мое аккуратно свернутое пальто? Не ждет тебя счастье, цирюльник, – твои руки воняют наживой, а стричься у тебя будут только призывники, да больные педикулезом.



– Тебе разбавлять?

– Смеешься что ли? Каждый раз спрашиваешь.

– Да ты же знаешь, что когда я пью, то ничего не помню. Дед! Тебе разбавлять или так выпьешь?

– Спасибо, мне уже не под силу отечественная парфюмерия.

А долговязый Гена тоже не в ладах с памятью, значит мы с ним больше, чем друзья – мы братья. А если и моя частичная амнезия, как у Гены вызвана долговременным запоем, а не атеросклеротическими бляшками, катастрофично влияющими на нежное число Рейнольдса?

– Давай, Серый, чтоб не последняя.

Когда Гена и Серый опьянеют, то будут хулиганить или сразу бросятся в черные объятья Морфея?

– Дед, ты лопух, я тебе больше предлагать не буду. Отвернись к стенке и спи, чтобы я тебя больше не видели, а то ты меня раздражаешь.

Наверное, Гена прав, либо полноправно участвуй в действе, либо не отвлекай и сворачивайся калачиком.


***


Я опять немного подремал. Мои голуби тоже уснули крепким сном, раскинув натруженные руки по полу и их конечно не могли разбудить многочисленные шаги и приглушенные разговоры:

– Вот они тут, готовые.

Милиционеры. Молодые, красивые милиционеры, которые сейчас нас арестуют, потому что жить в подвалах противозаконно.

– Ну что берем? Их, наверное, тащить придется – накачались.

– А вон дедок вроде бы трезвый.

– Эй, дед, друзей своих потащишь, а? Или рассыпешься, а?

– Ладно, хватит! Ты с Величенко берете длинного, а Чисов и Баймуратов второго. Пошли, старик, забирай свои манатки.

Если бы у меня остались какие-нибудь манатки, то тогда я, конечно, их собрал бы. Да что ворчать себе под нос – не бьют изящными дубинками и то ладно. Тело Сережи волочится безжизненно, а мужественный Гена напряг копченую шею, и его буйная голова мотается не так безвольно, как у Сережи.

– Отец, ты телогрейку возьми, а то не доживешь до участка.


***


Вот и прохладный, свежий воздух, сколько ярких звезд и как равнодушна бесконечность и…

– В машине места нет, давайте старика отпустим.

Не надо меня отпускать, ребятки, – я же замерзну.

– Ладно, отец, иди.

– Куда же я пойду – мне некуда идти, вы меня хоть в тюрьму посадите, мне не выжить на такой свободе.

– Да? Ох, и морока с этими бичами. Втискивайся к своим друзьям, в отделении что-нибудь придумаем.

– Ну, помоги ему, Баймуратов, что стоишь?

Спасибо, Баймуратов, а ты, Сережа, извини, но я сяду на твои колени, иначе мне никак. Когда же ты мылся в последний раз, Сережа?


***


– Приехали! Вылазь!

Быстро мы добрались. Стеклянные перегородки, звенящие телефоны, строгие лица и интенсивное движение, только бы я не потерялся в суматохе.

– Ну что там? Зачем вы этих хануриков сюда привезли, у нас здесь что, вытрезвитель?

– В вытрезвитель их не возьмут, они услуги не оплатят, пусть пока в камере переночуют, а потом на сутки отправим.

– Толку от всего этого. Хорошо, забрасывай их во вторую.

Надо поспешно кашлянуть в сухенький кулачок, а то про меня забудут.

– Да, вот еще тут непонятный старичок с ними оказался, его куда?

– Ты откуда, старик? Давно бичуешь? Трезвый как будто?

На какой из трех вопросов мне ответить сначала?

– Я не помню, дело в том, что, похоже, возрастные изменения в организме вызвали у меня частичную потерю памяти.

– Частичную говоришь? Вышел погулять, все забыл и не вернулся домой? Знакомый случай. И что вас всех из дома куда-то тянет? Давай так: сегодня переночуешь в камере, а завтра отвезем в дом престарелых, где и поживешь какое-то время, пока не вспомнишь чего-нибудь или тебя не вспомнят.

– Хорошо.

– Величенко, проследи, чтобы старика никто не обидел в камере.

Дом престарелых – это же мечта, общество ровесников и ровесниц, клубы по интересам, душевный персонал, хорошая еда, концерты шефов с завода резинотехнических изделий, организованные походы в театр, цирк, стадион – мне трудно скрыть слезящуюся радость.


***


Камеры находятся, конечно, в подвале. Открывай, сержант Величенко, тяжелую дверь. Что-то здесь тесновато, да и воздух тяжеловат. Ну вот – куда мне теперь лечь? Ни в одной стране строительство тюрем не поспевает за ростом преступности, воображают еще, что вот-вот с ней покончат.

– Ничего, отец, ночь перекантуешься, а утром тебя отвезем, не бери в голову.

Спасибо, сержант Величенко.

– А куда мне примоститься?

– Сейчас, отец, устроим. Эй ты, буйвол! А ну уступи место!

Теперь братва будет ко мне относиться с уважением, и никто не посмеет обидеть недобрым словом или посмотреть исподлобья.

Буйвол, конечно, не такой уж и буйвол, но все же страшный и лохматый. Спросонья не может понять существа происходящего.

– Вот, отец, сюда ложись.

– Да мне надо совсем немного, я бы где-нибудь с краешку.

– Ничего, занимай место, если кто-нибудь будет бузить, скажешь – я ему вертолет устрою.

Ушел. Подействует ли на буйвола угроза умиротворяюще или он будет трясти меня за воротник и выговаривать свои претензии.

– Старик, вали с моего места – спать хочу. А вложишь – разберу по мослам.

Лаконично и доходчиво. Спи, мил-человек, ты прав – мы не в дребезжащем трамвае, чтобы почтительно приглашать немощных на свое место. Где же тут самая теплая стенка, около которой можно было бы присесть? Пол жесткий, но не холодный, сил нет, глаза ничего не видят, в голове шум ручейка во время паводка. Лягу на левый бочок, положу шершавые ладошки под шершавую щеку и буду ждать утра, которое непременно наступит.


***


– Старик, старик! Вставай тебе говорят!

Что буйволу от меня надо, надеюсь не поговорить за жизнь?

– Что вы хотите?

– Иди, старик, ложись на мое место, мент придет, скажешь, что всю ночь там спал, понял?

– Понял.

Эх, буйвол, буйвол – боишься наказаний. На нарах, конечно, удобнее.


***

– Тропиков! – на выход!

А вот и утро, брякает алюминиевая посуда, потягиваются нарушители законов, хмурятся в бесконечные бумаги следователи, затягивают портупею оперативники, а вдруг обо мне совсем…

– Батя, выспался? – пойдем скорее, пока машина есть, отвезем тебя.

Пойдемте, сынки, пойдемте. Хорошие вы ребята, только что вы мне в ухо орете – старость и глухота не сиамские близнецы-сестры.


***


– Что, дед, ничего не помнишь, а?

Крути баранку, водила, и не отвлекайся.

– Да нет, кое-что помню.

– От бабки, наверное, сбежал, а всем мозги парит, что ничего не помнит, так ведь, дед?

Какой ты веселый, сержант.

– В самую точку.

Резко тормозишь, сержант, нельзя быть таким импульсивным, не высидишь в засаде – спугнешь опасного преступника.

– Дед, а сколько тебе … У, черт! Куда прешь?!

Не отвлекайся, не отвлекайся, сержант, следи за дорогой и оставь меня в покое, я не хочу разговаривать. Впрочем, мы, судя по зданию с незаштопанными дырами обвалившейся штукатурки и колыханию унылости вокруг, уже приехали.


***


Белый халатик, белая шапочка, черные туфельки, сонные припухлости, готовность к выяснению анкетных данных.

– Здрасьте, мы звонили вам.

– Да-да, я в курсе.

– Вот это наш дедушка, теперь будет ваш.

– Пусть будет.

– А мне можно у вас остаться?

– Покараулить старичков хотите?

– Ха-ха.

– До свидания, у нас еще куча неотложных дел. Дед, не скучай и не теряйся больше.

– Постараюсь.

Милиционеры хлопнули дверью, тетенька поправила шапочку и тоже уцокала. Посидим на расшатанном старичками стульчике и поглядим, что есть на столе тетеньки – ничего нет, только стекло, а под стеклом календарь: молодой, красивый, накрашенный мужчина и женщина с грустными глазами, еще записка в уголке – почерк не для моего зрения. Ну что там такое, доченька? Куда ты запропастилась? Где душевное участие и сердечная теплота? Идет, влажные руки о халатик вытирает – ну извиняюсь, извиняюсь, откуда я знал.

– Так, фамилия, имя, отчество, год рождения, прописка?

– Если бы я мог ответить на ваши вопросы, то, наверное, сразу бы пошел домой.

– Не умничай, дедушка. Не помнишь, значит? Оформить без документов мы вас, конечно, не можем, но на какое-то время приютить в наших силах. Сейчас придет санитар, помоетесь, возьмем анализы, потом в палату номер три.

– А по прошествии некоторого времени, что со мной произойдет?

– Не бойся, дедушка, на улицу вас никто не выбросит.

Непонятно, мы на ты или на вы. О, – санитар.


***


Большая белая дверка с маленьким черным номерком три, надо ли мне постучаться, прежде чем схватиться за массивную ручку? Голова как чешется после жесткого мыла и пальчик болит – зачем тыкать так глубоко своими иглищами?

Здравствуйте, братья и сестры! Извиняюсь, здесь, наверное, только братья. Что рот открыли, я не апостол Петр – это вам показалось.

– Доброе утро, я ваш новый сосед.

Молчат мудрые аксакалы – это только молодость разбрасывается словами. А ну, встрепенулись! На зарядку становись! А где моя кроватка? Это около самой двери?

– Мне здесь расположиться?

Опять молчат, не иначе, компания злоупотребляет аминазином, но ничего, мне необходимо как следует поспать после ночных приключений и тихое общество вполне мне подходит.


***


– Вы новенький?

Сколько я спал? И сколько мог проспать еще, если бы у моего коллеги не восстановилась синоптическая связь в обоих полушариях.

– Да, я новенький.

– Можно я присяду на вашу койку?

– Пожалуйста, присаживайтесь.

– Вас как зовут и, сколько вам лет?

– Меня зовут Зигмунд Карлович и мне восемьдесят один год.

– Я вас старше на два года, в нашей комнате все самые старые. Они думают, что если нас всех вместе собрали, то мы не будем травмировать остальных частой смертью, а сами-то мрут быстрее нас. Хе-хе-хе, Боярошниковой всего шестьдесят пять было – вчера хоронили, сын с дочкой приезжали на такси, вы видели, как дочка плакала? – притворялась. А я один совсем, у вас-то есть кто?

– Да как вам сказать…

– А, понятно.

Что ему понятно, когда мне самому ничего не понятно.

– А вы что же не русский?

– Почему?

– Имя у вас странное, таких у русских не бывает.

Национальный вопрос существенен, а кем я предположительно могу быть?

– Зато у меня фамилия русская – Иванов.

– Тогда другое дело, а я украинец Степан Загуло – да ну что я вам рассказываю – вы то меня знаете, меня все здесь знают. Пойдемте телевизор смотреть до завтрака, сейчас новости будут.

– Нет, спасибо, я еще немного подремлю.

Зачем я ему наврал, теперь буду до конца дней в этих пропитанных лекарствами и сбежавшим молоком коридорах Ивановым Зигмудом Карловичем – кошмар!


***


Все ушли. Четыре плохо заправленные продавленные койки, большое окно, за окном дерево, за деревом голубое небо. Хорошо не спеша побродить в лесистых окрестностях, пособирать съедобные грибочки, пожарить их на постном масле и съесть. Пойду-ка позавтракаю, если, конечно, резвые старушки не разобрали мою порцию на добавки.

А где расположена столовая в этом доме? Да что тут думать – верный путь идти по запаху манной каши и кофейного напитка "Утро".

Ба! Сколько тут собесовских сотоварищей, гудит улей, но в целом бабушки и дедушки выглядят вполне опрятно – одобряю. Зашушукались. Новенький-новенький. Правда не вчера, а сегодня привезли, на счет милиции верно, только зачем так преувеличивать.

Каша пшенная и компот из сухофруктов, а также маленькие кругленькие и хрустящие булочки – не возражаю.

– Простите, здесь свободно?

– Свободно.

Что такие недовольные? Не собираюсь я влезать в ваши перешептывания.

– Откуда появился?

Сердитые лохматые брови, но вопрос неясный – в прошлом сильно пьющий руководитель производства?

– В каком смысле?

– В прямом.

Уж очень сурово, а второй гражданин совсем невзрачный и очень блинообразный. Булочка замечательная, да и кашка сладенькая.

– Вас интересует мой адрес?

– Вот и разговаривай с ними!

Спросить бы еще добавку компотика, но стесняюсь.

– У нас посуду за собой убирают!

– Уберу, не беспокойтесь. Вы-то почему сидите, кашу размазываете по тарелке, у вас что, водка во внутреннем кармане?!

Окружающие встрепенулись и сконцентрировали на мне свое внимание. Что скажешь, бровастый? Пятнами покрылся, а блинообразный, напротив, равномерно изменил свою пигментацию. Обязательного для нашего брата нитроглицерина и валидола в моем кармашке нет. Надо ковылять отсюда.


***


Если телевизор орет на полную мощь – эта комната отдыха. Газеты, журналы, шашки, шахматы, Степан Загуло.

– Извините, вы не могли бы мне показать дом, что и где расположено, как и куда пройти?

Неужели ты меня не узнаешь, Степа? Ну, потряси вихрастой головой!

– Нет, не могу, потому что я сейчас смотрю телевизор.

– Я не имел в виду сиюминутность.

– Это меняет дело, но вам придется значительно подождать.

Возьму журнальчик, полистаю у себя на кроватке, а то в красном уголке меня инсульт хватит от децибелов.

– Газеты и журналы из комнаты отдыха выносить нельзя!

Наверно, старушка ищет со мной знакомства, надо ей объяснить, что из-за слабой концентрации тестостерона в организме, сморщенные тетеньки меня уже не интересуют.

– Ради бога, я не знал.

– Не упоминайте бога всуе.

– Больше не буду, черт меня побери.

Устал.


***


Как быстро пробежит остаток моих дней в этом коллективном хозяйстве? Милиционеры оформят документы, где назовут Найденовым, и буду я жить поживать – добро наживать, превращая в копоть деньги налогоплательщиков, которые запросто можно было бы с пользой потратить на изготовление какого-нибудь танка.

– Вас сегодня привезли?

– Да.

– Пойдемте, за вами дочь приехала.

– Дочь?!

– А что вас так удивляет? Дочери и сыновья бывает заглядывают к нашим постояльцам.

Доченька приехала, как я разволновался, пуговки на рубашке не могу застегнуть – руки ходуном ходят, что же делать-то? Где бы расческу найти, ширинка, надеюсь, не нараспашку?

– Ну-ну, не надо так переживать – все будет в порядке, дедушка.

Коленки подгибаются, где моя палочка?

Белая дверь – петли специально не смазывают, чтобы жалобный скрип заставлял сжиматься сердца посетителей. Эта моя дочь сидит на стуле?

– Папа! Ну что же это такое?! Как же так можно-то?! Господи, как мы тебя искали – все морги обзвонили, все больницы!

Я тоже сейчас заплачу, только я никак не ожидал, что ты у меня такая толстенькая и кудрявенькая. А паспорт у тебя проверили, красавица? Не всколыхивается отцовское чувство в груди, хотя слезу пустить не мешает, они у меня и так текут по поводу и без повода.

– Папа, возьми носовой платок. Мы быстро сейчас распишемся, где надо – и домой.


***


У дней есть свойство быстро исчезать в ночной безвозвратности. Сижу в уютном обволакивающем кресле и смотрю в окно. Так ничего и не вспомнил, заучиваю наизусть имена родственников, значительные события, даты рождений и мировоззренческие убеждения окружающих. У дочки Лены есть муж Костя, а у меня уже нет жены Виктории, внуки учатся в далеких больших городах, кот Гегемон абсолютно ко мне равнодушен. Сегодня вечером придут гости из наследников второй и третей очереди, будут поздравлять дочку Лену с пятидесятилетием и, перешептываясь, разглядывать мою потерянную во времени, но найденную в пространстве личность. Специально для меня готовится протертый до гомогенного состояния рыбный салат без лука, а заботливый зять Костя купил слабоалкогольный сладенький сидр, который я разопью с ковыряющими в носу несовершеннолетними родственниками.

– Пап, позвони, пожалуйста, Семену Алексеевичу, он хочет с тобой поговорить.

– Хорошо.

А кто такой Семен Алексеевич? Что-то я плохо выучил – это мой двоюродный брат или участковый психиатр? В пухлой записной книжке на столике с телефоном кроме равнодушного номера ничего нет.

– Алло, здравствуйте, будьте добры, Семена Алексеевича позовите к телефону.

– Геша, это ты?

Георгий – это Геша? Да, наверно, это я.

– Да, Сема, это я, как поживаешь?

– Нормально, Геша, а ты как, отошел от своих приключений?

– Отошел, Сема, спасибо, все хорошо. Как твое-то здоровье?

– Да никак, сам знаешь, с моими болячками разве может быть какое-нибудь здоровье. А почему ты меня стал Семой называть – никогда раньше не называл.

– Не знаю, как-то вырвалось само собой, извини, если что не так.

– Да ну что ты, Геша, мне напротив приятно. Значит, лады?

– Лады, лечи болячки.

– Я так рад, что ты позвонил.

При чем тут лады? И как я его называл раньше?

– Пап, позвонил? Помирились наконец? Слава богу. Хочешь апельсиновый сок?

– Хочу.

Вот тебе и лады – уж не помирился ли я с кровным врагом, которого знать не знал десять лет? Сема, Семочка, в следующий раз надо будет уточнять детали, хотя какое это все имеет значение – белая, густая краска замазала все.

Котяра раздраженно зыркает – на его месте сижу. Позыркай еще! Как дам пинок под зад, боров кастрированный.

– Пап, Костя хочет пропылесосить квартиру до прихода гостей. Может быть, посидишь на лавочке у подъезда, свежим воздухом подышишь, а то ты что-то приуныл? Да и Косте будет сподручнее.

– Я не против.

Коричневое пальто хоть и уступает черному двубортному в солидности, но ни чуть не менее элегантное, и за него тоже можно выручить ящик «Шипра». Хорошо почистили шляпу, а от нового нежного шарфика я просто в восторге.

– Лена, у меня кроме этой войлочной обувки больше ничего нет?

– Георгий Михайлович, зачем вам хорошая обувь у подъезда сидеть? Полчаса можно и в валенках переждать.



По моему, он мне хамит.

– Пусть надевает, если хочет. Какое тебе дело?! Сейчас, папа, достану ботинки.

Да, моя доченька будет поглавнее. Цыц, Костик!

– Папа, только сиди на скамеечке и никуда не уходи, ты ведь все помнишь? Если что, во внутреннем кармане у тебя блокнот, где все подробно написано, но ты все равно никуда не уходи, обещай мне.

– Обещаю, доченька.


***


А на скамеечке под березкой уже сидят две бабульки – старичок как раз им будет в придачу.

– Здрасьте.

– Здравствуйте, Георгий Михайлович, что-то давно вас не видно было.

– В камере предварительного заключения долго сидел.

– Бог ты мой!

– Ну что ты, Лиза, – Георгий Михайлович всегда любил пошутить. Внуки пишут? Еще не отучились?

– Пишут – чего им не писать. И учатся – чего им не учиться.

Все-таки надо размять кости, а то сидеть совсем скучно.

– Пойду дочке подарок куплю к юбилею.

– Леночке уже пятьдесят? Как время идет!

Хорошая бабушка, но время никуда не идет – это мы идем через него.

Приятно шагать, опираясь на новенькую лакированную палочку. Воробьи скачут у самых ног. Опавшие листья шуршат, и ничего, что в них затерялся мой блокнот. Звенят голубые трамваи, урчат автомобили у мигающих светофоров. Солнце неоплодотворенным желтком висит над высокими домами – я не хочу оборачиваться, потому что мне все равно, что там за спиной.

2001 г.

Канцелярский клей Августа Мебиуса

(Финал премии имени Юрия Казакова – 2003)

Будильник – самое дрянное изобретение человечества.

Нестоптанных тапочек не бывает – шлеп, шлеп.

Горячую воду отключили – козлы!

Джинсы, майка, свитер, новые носки из целлофановой упаковки пахнут керосином и далеким Китаем.

Я расчертил яичницу на квадратики и съел, выпил стакан спитого чая и бросил на коренные зубы ириску.

Я взял аккуратный кожаный чемоданчик песочного цвета, вышел из квартиры и пошел на остановку общественного транспорта, откуда ленивый автобус, очень не спеша, довез меня до вокзала.

На вокзале я купил билет до станции «Пионерская» и нырнул в подземный переход к платформе номер четыре. В переходе я стремительно пробежал сквозь запах хлорки и мочи и почти выскочил наружу, но споткнулся о человека в оранжевом жилете и чуть не упал.

– Ты кто?

Человек перевел задумчивый взгляд с размякшего фильтра сигареты «Космос» на меня и неожиданно внятно сказал:

– Сцепщик вагонов пятого разряда Шеленберг Ильгиз Иванович.

– Быть этого не может.

Ильгиз Иванович медленно поднял голову так, чтобы его правая щека полностью освободилась от фиолетовой лужи, и этой же щекой презрительно мне усмехнулся.

– Что же вы тут делаете, Шеленберг Ильгиз Иванович?

– Свистки слушаю.

– Какие свистки?

– Паровозные.

Я надоел Ильгизу Ивановичу, и он опять нежно опустил свою правую щеку в фиолетовую лужу, а я поднялся к электричке с еще свободными местами у окошек.


***


– Далеко ли путь держите?

Шуршащий плащ и мятая слегка, набекрень шляпа.

– Это вы мне?

– Вам, а может быть, и не вам, может быть, вообще.

Похоже, мы будем задушевно беседовать всю дорогу, и время долгого пути пролетит незаметно.

– До «Пионерской».

– Вот ведь, пионеров давно нет, а название осталось.

– Да, осталось.

– Вас как зовут?

– Костя.

Почему Костя? Хотя, Костя так Костя.

– Константин – хорошее имя, а я – Ярослав.

– Тоже неплохо.

– Вы спортом не увлекаетесь?

– Да как-то так.

– А я футбол люблю, за «Спартак» болею. Но ведь сейчас сами понимаете: все куплено.

– Понимаю.

– Причем мафия везде – спорт, политика, искусство. Кстати, вы как к современному искусству относитесь?

– Ну, в некотором смысле…

– А к сексу?

– Да…

– А не кажется вам, что мы уступаем во внешней политике?

– Кажется.

– Ответь мне, Костя, то есть не приходил тебе в голову вопрос: зачем мы живем? В чем смысл, так сказать?

Приехали. Неужели сейчас всех лечат амбулаторно.

– Что-то душно, пойду в тамбуре постою.

– Да, душновато.

В тамбуре я встал около несимпатичной женщины с волнующей фигуркой, держащей за ладошку мальчика лет пяти.

– Мам, а электричка электрическая?

– Электрическая.

– А где у нее электричество?

– Не знаю, сейчас выходим.

Электричка стала притормаживать, я переложил из правой руки в левую чемоданчик, готовясь к выходу.

– А не желаете ли показать документ, удостоверяющий вашу личность?!

Вышедший в тамбур Ярослав вдруг вцепился в мой свитер, мальчик от неожиданности проглотил леденец, который еще сосать и сосать, женщина взволнованно два раза пнула потертым носком кроссовки по железной двери.

– Конечно желаю, только давайте сначала выйдем из электрички.

– Ха-Ха! Значит так заговорил!

– Мам, а дяди плохие?

– Плохие.

– А какой из них хуже?

Я крепко сжал запястья хрипящего Ярослава так, чтобы он разжал свои рыболовные крючки, но сил моих не хватило (завтра же начну заниматься с гантелями), и мой свитер продолжал безобразно растягиваться в разные стороны. Динамик над моей головой прошипел, что электропоезд совершил остановку на станции «Пионерская», двери электрички раздвинулись, я отпустил запястья Ярослава, переместил вес тела на правую ногу, оттолкнулся, резко переместил вес на левую и отправил моего нового товарища в не совсем полезный для его здоровья нокаут.

Под указательные пальцы, направленные из окон электрички мне в висок, я вместе с двумя садоводами свернул к деревне Михайловке.

– А вы зря тогда не взяли семена у Авдотьи Романовны, я взял, и знаете, такие сладкие помидоры и большие – вот такие!

– Да ничего, у меня самого вот такие и тоже сладкие.

– Нет, у вас не такие, эти намного больше и поспевают гораздо…

– Да где гораздо-то?! У вас поспели, а у меня давно уже были!

Садоводы повернули направо, я налево.

Девочка лет двенадцати закинула ногу, чтобы забраться на большой громоздкий велосипед «Урал». Тощие, спичкообразные ноги, розовые трусы на вырост, возможен ежемесячный ужас в глазах, но вряд ли.

Девочка очень строго на меня посмотрела и сказала:

– Чего уставился?!

Я сказал:

– Извините.


***


Леня Коромыслов рубил дрова.

– Здорово!

– Здорово!

– Как дела?

– Ничего, а у тебя как?

– И у меня ничего.

Можно взять паузу, а можно спросить чего-нибудь, например, про дрова:

– Что, дрова рубишь?

– Рублю. Надо. А то уже…

– Я тут тебе чемоданчик привез от Георгия Григорьевича.

Леня бросил топор в полено, взял чемоданчик и ушел в дом. Старая всклоченная сука выползла из скособоченной конуры, я вспомнил далекое школьное слово «параллелепипед», сука коротко тявкнула, упала на правый бок, подставляя солнцу вытянувшиеся и почерневшие от бесконечного кормления сосцы.

– Витек, это, давай пообедаем, тут Любка наготовила, у?

Неохота.

– Спасибо, я как раз перед отъездом плотно поел, да и идти надо.

– Да ладно, брось, еще время есть, пошли!

Ничего нет утомительнее отечественного гостеприимства. А вот и жена Люба с легким приветом от П. П. Рубенса.

– Пойдем, Вить, посидим немного.

Охота.

Я подавил робкое желание вымыть руки – рук никто не мыл, наверно, потому, что липкие пальцы лучше удерживают столовые приборы. Люба поставила передо мной огромную тарелку дымящегося жирного-прежирного супа, положила рядом три толстых куска черного хлеба, две очищенные луковицы и широко улыбнулась. Я тоже благодарно растянул губы. Леня Коромыслов торжественно поставил на середину стола бутыль самогона и тоже мне широко улыбнулся. Я скорчил рожу, пытаясь изобразить восторг.

– Мне немного, я…

– Да всем немного, чего тут.

– Хорош, хорош!

– Любка и то больше пьет.

Какая вонючая! Суп-то какой противный!

– Ну как?

– Отличная, крепкая – хорошо!

– А как супец?

– Замечательный – наваристый!

Конечно, тут же еще по одной.

– Луком, луком закусывай!

Пошел ты!

– Спасибо, я лук как-то не очень.

Леня Коромыслов после четвертой стопки рассказал три анекдота на тему возвращения мужа из командировки. В первом анекдоте любовник спрятался под кроватью, во втором – в шкафу, в третьем – на балконе. Леня смеялся раз от разу все громче, а опытная жена Люба веселилась гораздо умереннее.

– Спасибо, мне пора.

– Куда пора? Давай еще!

– Нет, не могу – опаздываю.

– Тогда на посошок!

Посошок был отвратительнее всего предыдущего, и я уже собрался компенсировать его затяжным поцелуем масляных губ жены Любы, но Леня стал рассказывать четвертый анекдот про возвращение мужа из командировки, и мне подумалось, что рисковать не стоит.

До прибытия электрички оставалось пятнадцать минут, я спокойно успел завернуть в лесопосадку и, глубоко сунув два пальца в рот, бурно расстаться с обильным угощением семьи Коромысловых. Потом я пожевал березовые листики, высасывая из них хлорофилл, и по утоптанной тропинке выбрался на платформу, где никогда не унывающие подростки играли в интересную игру «кто кого быстрее столкнет под поезд», гражданин со скорбящим лицом высматривал в чужих губах тлеющие папиросы, а садоводы обсуждали виды на урожай.


***


Я сидел в легкой дремоте и считал стуки колес, на сто двадцать четвертом стуке у меня появилось желание посмотреть налево: женщина в очках с толстыми линзами вязала носок, старичок внимательно следил за мельканием спиц, компания играла в карты, шумно выигрывая и шумно проигрывая, безучастная овцеокая девушка, мужчина с очень массивным обручальным кольцом, читающий газету «Вечерний Магадан», мальчик, мотающий ногами, его бабушка с конфеткой наготове, еще мужчина, еще женщина, плохо видно. Ну и так что ж?

– А я на этот месяц купила проездной.

– Да что вы говорите?!

– Да, очень удобно. Конечно, для тех, кто ездит непостоянно, это экономически не выгодно, а кто постоянно – очень даже выгодно.

– А если потеряете?

– Ну что вы, как можно! Ой! Кажется, подъезжаем!

Все дружно занервничали, задвигались и, плотно забивая проход между сидениями, засеменили к тамбуру. Я втиснулся за овцеокой девушкой. Свежая «химка» лезла мне в глаза и нос – неплохо бы ее побрить наголо, а заодно и раздеть соответственно, хотя… Электричка затормозила, я слегка врезался в овцеокую, и мне показалось, что ее ягодицы дрябловаты – надо бы спортом заняться, побегать, попрыгать, поприседать, а вот духи резковаты. Проклятие! Как больно-то ящиком в ногу врезали!

– Нечаянно!

– Что же вы такой резкий – в огороде гусениц много развелось?

– Нечаянно!

Значит, колорадский жук довел до нервного истощения.

Я выпрыгнул из вагона вслед за овцеокой и пошел за ней. Мы зашли в здание вокзала, купили две открытки, засмотрелись на бравых, немного выпимших офицеров средств ПВО, дали мелочь нищенке, ненадолго зашли в туалет и, вытирая носовым платочком руки, вышли к сгрудившимся троллейбусам.

– Привет! Ты как здесь? А я смотрю, ты не ты, а потом вижу, что ты. Как живешь-то, все нормально?

– Я не знаю… То есть я что-то не помню, так лицо вроде бы знакомое, а…

– Нам какой троллейбус?

– Шестой.

– Как шестой? Но ничего, я тебя провожу – ты же знаешь, что это мне почти по пути.

Как бы мою овцеокую от перенапряжения не хватил апоплексический удар.

– Но мне кажется, вы все-таки обознались.

– Ну, это вряд ли! Тебя ведь как зовут?

– Вероника. Елистратова Вероника.

– Все правильно – Вероника Елистратова. Не помнишь, что ли, как все время у меня алгебру списывала?

– Я никогда ничего ни у кого не списывала.

– Хорошо-хорошо – это я у тебя списывал.

Водитель шестого троллейбуса устало сказал, что поедет только до центрального рынка. Я вопросительно взглянул на Веронику, она утвердительно кивнула, и ее локоток уперся в мою вежливую ладошку.

– А я Виктор.

Зачем мне все это?

– Так ты просто со мной знакомился?

– Ну что ты – совсем непросто.

– Но я не знакомлюсь на улице.

– А я, думаешь, знакомлюсь.

– Но все же как-то это все не так.

Я пожал плечами и замолчал, на центральном рынке мы вышли, и я проводил Веронику до дома, около которого Вероника сказала мне «до свидания» и назвала номер квартиры – тридцать девять, общей площадью сорок пять, полезной двадцать семь, маленькой кухней, но большой ванной комнатой и вот-вот поставят телефон.

Я присел на скамейку и удивленно поговорил с собой: какого черта?! что дальше?! впрочем… ни к чему не… и т. д.


***


Дома я умылся, поел и лег на диван посмотреть какие-нибудь умеренно эротические дневные сны.

Мой дверной звонок безостановочно выдавал хриплую трель, быстро приближаясь к шепоту.

Голубоглазый мальчуган с удовольствием давил хоккейной клюшкой в нежную кнопочку моего звонка.

– Уже зима наступила?

– Нет, мне папа сегодня клюшку купил, потому что мама сказала, что он жалкий придурок, мерзкий ублюдок и вонючий козел, который обманывает детей и не приносит к Новому Году обещанные подарки.

– Хорошая клюшка.

– А где Сережа?

– Вы ошиблись, Сережа здесь не проживает.

– Я один. А где живет Сережа?

– Откуда же я знаю. На четвертом этаже, кажется, живет паренек твоего возраста – поспрашивай там.

– А это какой?

– Третий, четвертый – следующий, умеешь считать до четырех?

– Я до ста умею!

Обиделся летний хоккеист. Надо сходить к Георгию Григорьевичу отчитаться.


***


Георгий Григорьевич предложил мне теплого пива и соленых орешков.

– Как поживает Коромыслов?

– Нормально. Дрова рубит, самогонку пьет.

– Самогонку? Как бы он в запой не ушел, помнишь, в прошлый раз с Толиком две недели не просыхали?

– Может быть, сейчас без Толика не уйдет.

Георгий Григорьевич задумчиво посмотрел сквозь меня и сказал:

– Что?

– Говорят, налог на добавленную стоимость вот-вот отменят.

– Брехня.

Я влил в стакан пиво, белая пена поднялась над краями и в зыбком равновесии повисла. Георгий Григорьевич сказал:

– Сейчас не удержится – отхлебни.

Я сказал:

– Удержится.

– Не удержится.

– Удержится.

Георгий Григорьевич сильно дунул, пена колыхнулась и сползла по краю стакана на расписанный аляповатыми цветками поднос.

– Я же говорил, что не удержится. Возьми эти черновики и отпечатай договоры и акты так же, как в прошлый раз.

– Хорошо.

Я залпом выпил пиво и закусил тремя орешками, хотел налить себе еще стаканчик, но Георгию Григорьевичу кто-то позвонил по телефону, и он сказал, что в данный момент свободен, и совершенно один, и ждет с нетерпением. Я тактично откланялся, вышел из уютного дворика Георгия Григорьевича и пошел куда глаза глядят.

Я шел, шел, шел и пришел к квартире номер тридцать девять.

Черная дверь, глазок, строгий звонок, здорово сдавшая Вероника.

– Здравствуйте, а Вероника дома?

– Нет. А ты кто?

А черт его знает кто.

– Я Виктор. А скоро ли она придет?

– Часа через два, я думаю, подойдет. Что-нибудь передать?

– Да. Передайте, что я непременно зайду еще раз.

– Зачем?

– Обещал. А так как я человек слова, то сами понимаете, что не могу не прийти.


***


Я сидел на кухне и смотрел в окно. За окном мальчики бегали за девочками и обливали их водой из полиэтиленовых бутылей, девочки пронзительно визжали и громко кричали, что мальчики дураки, но при этом далеко от мальчиков не убегали. Я достал из холодильника водку и налил полный стакан. Чиркнул спичкой, синее неустойчивое пламя заскользило по выпуклому мениску, сжигая молекулы несвязной речи, путаных мыслей, утомительного бахвальства, вздорной агрессивности, немотивированной похотливости и никому не нужного свободного времени. И что же? Прошло два часа четыре минуты. Пришла? Я накрыл стакан ладонью, потом вылил водку обратно в бутылку и решил, что, пока не поздно, нужно принимать превентивные меры.


***


У дворца культуры имени Серго Орджоникидзе я не увидел ни одной подходящей превентивной меры. Девушки либо кружили стайками, либо были с кавалерами, либо были очевидными профессионалками.

А говорили, что здесь всегда можно найти неплохую любительницу.

Я уже стал падать духом, но вдруг на скамейке в глубине аллеи засветился красный огонек сигареты от глубокой затяжки и послышался девичий, пока еще звонкий кашель. Я подошел поближе.

Ну не бог весть – да пойдет.

– Здрасьте.

– Привет.

Что дальше?

– Что делаете в такую позднюю пору?

– Дрова рублю.

Кто-то уже сегодня у нас рубил дрова.

– Меня зовут Виктор. Может быть, по бутылочке пива?

– Джин с тоником.

– Идет.

Мы вышли на освещенный тротуар, я пригляделся к моей спутнице: а не посадят ли меня в тюрьму?

– Тебе сколько лет?

– Пошел ты!

Непременно посадят.

Я купил в ларьке бутылку пива и баночку джина с тоником. Моя юная подруга ловко открыла баночку и предложила посетить дискотеку во дворце культуры имени Серго Орджоникидзе. Я откровенно поморщился:

– А может быть, лучше водку попьем у меня дома?

– Не хочешь – как хочешь.

Ну вот, не успел найти свое счастье, а уже почти потерял.

– Хорошо, давай попрыгаем немного.

В ДК им. С. Орджоникидзе было темно, тесно и душно, в оба моих уха вставили по отбойному молотку, и я попробовал изобразить удовольствие, подергивая то правой, то левой коленкой. Девочка моя исчезла в толпе, я одиноко поозирался и вышел в прохладный холл, где по тройной цене торговали теплыми прохладительными напитками, жвачкой, шоколадом и лотерейными билетами.

– Бутылочку колы и лотерейный билет.

В лотерейном билете было написано, что я выиграл еще один лотерейный билет. Вторым билетом я выиграл третий, третьим – четвертый, в четвертом было написано: «См. три предыдущих», я тряхнул головой, продавщица мило улыбнулась:

– В следующий раз обязательно машину выиграете.

Я благодарно осклабился и купил леденец на палочке.

– О, дай попить!

Моя девочка выхватила у меня из рук бутылочку и залпом всю выпила. Я протянул ей леденец:

– Закуси.

Девочка захохотала и громко крикнула, что я мужчина ничего, а я кисло спросил:

– Еще будем прыгать?

– Ладно, пошли.


***


– Ты один живешь?

– Не совсем, в общем, тут, а что?

– Ничего.

Квартирный вопрос испортил не только жителей нашей славной столицы.

– Ты проходи, пока я один, но на днях вот-вот… Там достань из холодильника чего-нибудь закусить.

Я вымыл две пыльные рюмки, открыл банку шпрот, нарезал остатки уже отчетливо пахнущего плесенью хлеба, нашел два червивых яблока и раскромсал их на огромное количество долек.

Моя рука дрогнула, и жирная прозрачная лужица поползла от рюмок в сторону моей гостьи. Подавляя желание сплюнуть выделившуюся слюну, я бодро сказал:

– За что будем пить? Давай за тебя!

– У тебя курить нету?

Я выпил водку, кинул в свой рот две дольки яблока, один навильник шпрот и кусок хлеба.

– Есть, сейчас принесу, как прошла?

– Нормально, дай воды запить.

Пили мы вяло, разговор тоже не шел, на каждую рюмку девочка выкуривала по две сигареты и складывала окурки в банку из-под сметаны.

– Много куришь.

– Ну и что.

– Так, ничего.

Я раздробил зубами веточку от яблока и хотел разлить еще по одной, но указательный пальчик с обгрызенным ноготком остановил горлышко бутылки.

– Я больше не буду – не идет. Пошли спать.

– Душ?

– Не-а.

– Пошли. Я сейчас.

Я подставил затылок под струю холодной воды, пытаясь выкристаллизовать в обмякших мозгах сексуальную ясность, потом тщательно вытер голову махровым полотенцем и вышел из ванной.

Опять курит, зараза! Потом неделю проветривай.

– Пойдем.

Пока я раскладывал диван и стелил постель, моя собутыльница разделась и сразу юркнула под одеяло, достаточно разочаровав меня своей поспешностью.

А как же прелюдия? Кожа гладкая, но чуть липковата, надо было понастойчивее предложить принять душ. Вяловата моя юная жрица. Грудь остренькая, у Вероники, наверно, поаморфнее. А как со здоровьем? – опомнился! Что-то вольная борьба у нас совсем не того. Хотя кое-какая активность… Да смотри-ка ты… С насморком можно и задохнуться. Акробатическое доставание языком моего неба – я же водку пил, как бы рефлекс не сработал. Она слижет весь загар с моего тела, полегче – слюни стягивают кожу. Куда это она? Ой. Не ожидал, то есть, конечно, ожидал, но… Вероника… жарко… как жарко, Вероника… жарко… не надо было пить…

– Вероник, не надо было нам пить.

– Твоя Вероника с кем-то другим трахается.

Тьфу, дурак! И как я мог так.

– Это я это… Ты извини, все в голове перемешалось, ты извини, просто это…

– Да мне плевать.

– А тебя как зовут?

– Андромеда.

– Андромеда? – папа увлекался мифологией?

– Нет, обсерваторию сторожил – зови Анечкой.


***


Я проснулся в семь утра, очень небрежно умылся, поставил чайник и пошел будить мою ночную фею. Фея намотала на себя одеяло с простыней и накрылась сверху подушкой.

Как же она говорила ее зовут? Сильфида, Клеопатра, Джульетта или, может быть, Пенелопа? Все равно наврала, наверно.

– Вставай, Брюнхильда, мне на работу пора!

– Какую работу?!

Если бы я знал какую.

– Вставай скорее – опаздываю!

– Не ори, сейчас встану.

Кокон из постельного белья развернулся, и я подумал, что можно на некоторое время и задержаться, но утомленный за ночь организм как-то меня не поддержал, и пришлось нервно шагать из комнаты в кухню и обратно.

– Выпьешь?

– С утра не пью.

– Молодец – у тебя еще все впереди.

– Пошел ты.

– Нет, дорогая, мы пойдем вместе.

Я грубовато дернул за руку мою ненаглядную, потому что раннее утро редко красит женщину, даже в ранней молодости.

На крылечке мы оба защурились от яркого утреннего солнышка, застенчиво улыбнулись друг дружке, я заплел косичку моей сестренке, она сняла все соринки с моих лацканов, мы нежно прикоснулись друг к другу щеками, порозовели от смущения, а потом голубой маленький автомобильчик увез мою маленькую в неизвестном направлении. Я посмотрел ему вслед и пошел.


***


Сначала я думал, что я пошел к Георгию Григорьевичу, потом мне показалось, что я иду к школьному товарищу, потом я был уверен, что на бирже труда запишусь в безработные, но когда я сел на облупленную скамейку, то кисло и немного презрительно сам себе усмехнулся.

А вдруг она уже ушла?

Вышло восемь человек, зашла пухленькая старушка с пухленькой лохматой болонкой.

Если сейчас выйдет женщина – пойду домой, если мужчина – еще подожду чуточку.

Строгая женщина в дорогом и теплом не по сезону костюме – беспринципно остался сидеть.

Да, это она выпорхнула, то есть осторожно сошла со ступенек.

– Привет…

– Привет, вот поджидаю тебя.

– Зачем? Мне на работу пора.

– Я тебя провожу.

– А мне недалеко – через квартал направо.

– Ну и что.

– А ты что не на работе?

– Я сейчас в отпуске.

– А кем работаешь?

– Геологом.

Кем? А почему, собственно, не космонавтом? Хотя, романтика, тайга, костер, гитара, схватки с браконьерами, охота на медведей с одним ножом в руке, залежи алмазов, платины, золота и подруги трудовых будней без комплексов.

– Плохая профессия – никогда дома не бывают.

– Да, я тоже так думаю и после отпуска переведусь в управление – хватит, помотался.

– Так ты, наверно, потеряешь в зарплате?

– Не так чтобы очень, но все же.

Не слишком ли много вопросов? Пора перехватывать инициативу.

– А ты чем занимаешься?

– Я бухгалтер в фирме Инко. Мне предлагали замом главбуха, но я отказалась – зарплата почти такая же, а ответственность гораздо больше, а потом Татьяна Савельевна говорит, что лучше сейчас все снизу досконально узнать, чтобы потом можно было на любой вопрос знать ответ, а то у нас была экономист – не знала, на какой счет хозрасходы списывать.

Чтобы ее такое спросить по профилю?

– А сложно годовой баланс сдавать?

– Если в течение года бухгалтерия велась аккуратно, то не очень. Тут ведь еще многое от налоговой зависит.

– Понятно. Пойдем сегодня куда-нибудь?

– Куда это «куда-нибудь»?

– В кино.

А ходят ли сейчас в кино?

– Я не знаю.

– Ты во сколько заканчиваешь работать?

– В пять, но я не знаю.


***


У Георгия Григорьевича было шумно. Я потолкался около стола играющих в карты, перекинулся парой фраз со знакомыми и хотел уже незаметно исчезнуть, как Георгий Григорьевич поманил меня пальцем:

– Витек! Прокатись с Толиком до Лени Коромыслова, а потом, как обычно, по всем точкам…

Не хватало мне еще Толика, вообразившего месяц назад, что я сплю с его толстой, вечно пьяной женой Алисой.

– Но…

– Надо, Витек, надо.

– Мне до шести хотелось бы освободиться.

– Освободишься. Толик, вы успеете до шести?

– Нет.

– Я же говорил, что успеете. Ну с богом.

Толик нахмурился и, ни с кем не попрощавшись, вышел.

– Догоняй, Витек, – «форд» – голубой металлик.

Моя левая нога едва успела коснуться днища автомобиля, а правая оторваться от асфальта, как Толик до упора вдавил педаль газа. Какое-то время моя правая нога висела в воздухе, а рука держала открытую дверцу, но, в конце концов, оба моих ботинка оказались на резиновом коврике, а дверку я нечаянно, не со зла, прикрыл так, что испугался возможному выпадению лобового стекла.

Ноздри Толика слегка затрепетали.

– Ты не расстраивайся, я знаю, почему ты так медленно трогаешься – у тебя диск сцепления износился или где-то тросик заедает.

Теперь у меня есть товарищ, на которого всегда можно положиться и, чтобы не случилось, он всегда придет мне на помощь.


***


Леня Коромыслов рубил дрова. Старая всклоченная сука выползла из скособоченной конуры, коротко тявкнула и упала на правый бок. Жена Люба вышла на крыльцо, обтерла подолом песочный чемоданчик и протянула Толику:

– Может, посидим немного?

Леня Коромыслов бросил топор в полено:

– Дура! Они же за рулем.

Надо ли мне доказывать, что руль в Толикином «форде» только с одной стороны?


***


После посещения Лени Коромыслова и его жены Любы мы долго перевозили какие-то коробки из одних полуподвальных помещений в другие, брали накладные, расписки или честные слова, звонили Георгию Григорьевичу и мчались дальше.

Толик вышел из телефонной будки и сказал:

– Этот портфель у тебя будет, Георгий Григорьевич распорядился.

Только пузатого портфеля мне не хватало.

– Если не трудно, высади меня на трамвайном кольце.

– Трудно.

– Какой ты галантный.

– Что ты сказал?!

Толик резко свернул в какую-то подворотню.

Не имеет ли слово «галантный» какой-нибудь еще неизвестный мне смысл?

Двор окружали голые красные кирпичные стены, в одном углу лежали сваленные в кучу поломанные ящики, в другом – рваные автомобильные покрышки, а посередине отражала солнце обитая жестью дверь.

Мы выскочили из машины и стали друг против друга. Я сказал Толику, что незачем так нервничать, а Толик в ответ замахнулся на меня монтировкой. Я не поднял для защиты руки, не рванул в сторону и даже не закричал истошно – я спокойно ждал. Но Толик меня обманул – он не разъединил мои полушария, он просто пнул мне в самое дорогое и болезненное место.

Я сказал: «Ох!» – и подумал, что тоже ему сейчас как дам и, присев на корточки, завалился на правый бок.

Голубой «форд» резко сдал назад, потом вперед и шумно скрылся с места происшествия. Пузатый портфель упирался в мой затылок холодной никелированной застежкой.

Я встал, отряхнулся, зачем-то подошел к жестяной двери и крепко стукнул в нее кулаком. Глухое эхо прокатилось по дворику, я постоял и пошел к выходу. Не доходя до подворотни, я обернулся – девочка лет семи выглянула из-за жестяной двери и показала длинный розовый язык. Я нащупал в кармане парочку украденных у Георгия Григорьевича конфет:

– Хочешь конфетку?

Сейчас засмущается, потупит глазки и кивнет своей пушистой головкой.

– Иди на х… дурак.

Хорошая девочка, только бы ее никто не испортил.


***


Дверь открыла мама. Я открыл рот. Мама меня опередила:

– Вероника, к тебе молодой человек.

Могла бы и за порог пригласить.

– А, это ты… Чего?

Вот тебе и чаво!

– Мы же договорились в кино сходить.

– В кино? А какое? Ладно. Ты пока это. У нас тут беспорядок. Подожди меня во дворе – я сейчас.

Главный герой похлопал по плечу второстепенного и сказал, что у того все будет в порядке, второстепенный герой настолько воспрял духом, что невольно подумалось: его пристрелят не в конце фильма, а минут через пять-десять. Я нежно прикоснулся мизинцем к кулачку Вероники и провел им вверх-вниз, потом еще раз вверх-вниз, потом еще, потом Вероника смахнула мой мизинец раздраженным движением.

– Не мешай!

Второстепенному герою перерезали горло, а главный герой, стоя над его трупом и по-товарищески обнимая его жену, пообещал зрителям отомстить за друга. Я прижался плечом к мягкому округлому плечу Вероники и закрыл глаза.

– Отодвинься, мне жарко!

– Да я тебя почти не касаюсь, тут просто душно.

Я украдкой глянул на парочку, сидевшую тремя рядами выше и мне показалось, что паренек влез под юбку к своей подружке уже обеими руками.

Вероника вздохнула:

– Страшный фильм.

Я в знак согласия промычал и положил свою мужественную сильную ладонь на маленький пухленький кулачок Вероники. В это время парочка сзади вдруг громко и безудержно загоготала. Вероника гневно вырвала свою руку:

– Придурки!

– Да…

– Не понимаю, зачем этим идиотам ходить в кино?!

– Куда же им еще ходить.

– А?

– Да, сидели бы дома.

Главный герой сел на мощный мотоцикл и сквозь бесконечные столбики титров помчался к линии горизонта.

Я толкнул дверь и пропустил Веронику вперед. Вероника повернулась ко мне и наморщила свой беленький лобик:

– А зачем Билл сразу не сказал, что он его брат?

– Наверно, чтобы было интереснее.

– Кому?

– Нам.

– Да причем тут мы, если бы Бил сразу сказал, что он его брат, тогда Гарри, может быть, не убил бы Элен.

Странно, я уже забыл название фильма, а она помнит по именам всех персонажей – бухгалтерия.

– Сюжет в боевиках не всегда поддается логическому объяснению.

– Ой, ну с тобой только в кино ходить! Даже фильм обсудить нельзя.


***


Вероника поежилась от прохладного ветерка и пошла вперед. Я бы накинул на ее подрагивающие плечи дорогой стильный пиджак, но на мне был только старенький пуловер с маленькой дыркой на правом локте.

– Замерзла?

– Ветер холодный.

– Зайдем ко мне, чаю выпьем, согреемся?

– И не надейся.

Вероника, строго постукивая каблучками, твердо зашагала в направлении своего дома. Навстречу нам попадались одинокие прохожие, влюбленные парочки и кучки мелких хулиганов.

– Симпатичный мальчик слева был, на Сталлоне похож, правда?

– Не разглядел. Любишь Сталлоне?

– Конечно. Я вообще люблю сильных мужчин, высоких и чтобы фигура была, они такие, ты вот зря не качаешься, я бы на твоем месте обязательно занялась культуризмом.

Трицепсы – бицепсы. Надо было под пуловер затолкать спасательный жилет.

– Некоторые женщины тоже бодибилдингом занимаются.

– Женщина может быть и слабой, в ней не это главное, и вообще…

– Я не о том.

– Ты что обиделся? Не обижайся – на правду ведь не обижаются. Ты хотел чаю? Зайдем?

Если я что и хотел, но только не чаю.

– А мама?

– А что мама, чаю, что ли, жалко?


***


– Здрасьте.

– Здравствуй.

Коридорчик, комнатка, диван, в углу телевизор, в телевизоре мужчина в белой каске говорит, что у него проблемы с трубами и что будь у него всегда и вовремя трубы, он бы… Щелк. Мужчина превратился в светящуюся точку, но и она быстро погасла.

– Присаживайтесь, как вас зовут?

– Виктор.

– Виктор?

– Да, Витя.

– А вы где работаете?

Где? Я уже говорил, что я летчик-полярник, или нет, не полярник, но что-то в этом роде.

– Я сейчас в отпуске и, наверно, после отпуска уволюсь, меня здесь звали, там у меня товарищ работает, он уже начальник, так что, наверно, я сюда перейду, а то сколько можно мотаться, хотя, конечно, и там свои плюсы, но ведь надо уже и о будущем подумать, нельзя же всю жизнь мотаться, правда?

Уф!

– Я что-то не совсем поняла, где вы работаете.

– Да геологом, мама, я же тебе говорила.

Конечно же, геологом – спасибо, родная.

– О, это, наверно, такая интересная работа и платят там хорошо. А что вы ищете?

– В смысле?

– Ну, какие полезные ископаемые?

Подкованная тетенька, чтобы ей такое брякнуть.

– Марганциты.

Хорошо брякнул, сейчас достанет подшивку журнала «Знание – сила» и ткнет своим указательным пальчиком в раздел геологии.

– А что это такое?

Идиот, не мог сказать, что нефть, газ или какой-нибудь алюминий.

– Это такая группа минералов. Их потом это… В общем, очень ценная руда, ее нигде в мире нет, только у нас и в Австралии, больше нигде нет, очень ценная вещь.

– А как у вас с обеспечением, наверно, выдают спецобмундирование?

– Да, в основном канадское.

– А заработки приличные?

– Так трудно сказать, раз на раз не приходится, в целом хватает, но хотелось бы и побольше.

Я устал. Я взял печеньку и съел, потом еще одну, потом еще. В уголках моих губ застряли крошки, а почему бы Веронику ни попросить собрать их кончиком своего розового язычка?

– Витя, а ты далеко живешь?

Вот так-то.

– Нет, не очень.

– Заходи к нам еще, мы тебя не гоним, но нам завтра рано вставать, так что…

– Конечно, конечно. Спасибо за чай, до свидания. До свидания, Вероника.

– Пока.

Тяжелая дверь мягко вошла в косяки, солидно задвинулись замки, дверная цепочка легкомысленно звякнула.


***


Было свежо, ветерок чихал мне в лицо меленьким дождичком, вдалеке играла гармошка, и несколько загулявших голосов тянули песню про шумный камыш. Я запрокинул голову: звезд не было, только луна расплывчато мутнела в пелене туч. Немного резануло в паху – если стану импотентом, то выколю на мошонке: «Толик, я тебя никогда не забуду!» Тихо прошмыгнул кот, две бумажки наперегонки летели в огромную лужу. Прямая дорога сквозь темные подворотни, окружная – хорошо освещена. Фонари. Их желтый свет искривляет пространство, меняет цвета, предметы, лица – люди не узнают друг друга, матери проходят мимо лежащих в канаве пьяных сыновей, отцы не различают насилуемых дочек, стены строят рожи, асфальт хохочет, щербато обнажая канализационные колодцы, – не опускайте туда ногу, лучше лягте на добрую скамейку, поднимите воротник старенького плаща и закройте глаза или идите дальше, но не бросайте мусор в переполненные урны, лучше в черную траву, а окурки надо щелчком выстреливать в неровности тротуара, тогда красный огонек разлетится на десятки маленьких огоньков, а окурок потом подберет, ну, например, Анечка.

Анечка сидела на ступеньках перед моей дверью и курила вонючую папиросу «Беломорканал».

– Ну ты и ходишь.

– Меня ждешь?

– Нет, соседа.

– А, ну он, кажется, уехал, так что…

Анечка сплюнула, зыркнула и спустилась на ступеньку вниз. Ну и шла бы себе. Я взял ее за руку.

– Ладно, заходи. Ты что дома совсем не ночуешь?

– Иногда ночую.

Только не надо мне рассказывать про многодетную пьющую мать, многосудимого пьющего отчима, голодных и чумазых братишек и сестренок.

Я сказал Анечке, что пить не будем, она сказала: как хочешь. Я сказал Анечке, что спать с ней не буду, она пожала плечами. Я сказал Анечке, что она сейчас примет ванну, она стала медленно раздеваться. Я спросил Анечку, что, может быть, она хочет есть. Анечка кивнула головой. Я пожарил пять яиц, которые давно ненавижу так же, как сосиски с промышленными пельменями, и мы быстро их съели, промокая мягкой булочкой растекшиеся желтки.

Ванна быстро наполнилась водой. Я оценил указательным пальцем температуру и позвал Анечку:

– Иди мойся. Мыло, шампунь найдешь, в тазике можешь постирать свои вещи.

Я вымыл посуду, вытер стол, с грохотом вытащил из кладовки раскладушку, расправил ее и прилег на диван.

Я слышал, как Анечка выключила воду, слышал, как она заплескалась, потом затихла, потом опять заплескалась, затихла, шумно встала, шумно села, тихо, долго тихо, слишком долго тихо, уж слишком долго тихо – проклятие!

Я открыл дверь в ванную комнату, под водой с открытыми глазами лежала Анечка. Я испугался, я так испугался, что у меня заломило затылок и заныло сердце. Анечка, слегка меня окатив, шумно вынырнула, вздохнула и улыбнулась.

– Ну ты даешь! Не надоело барахтаться?

– Нет, я люблю горячую воду.

Анечка задела мою руку мокрым плечиком. Я наклонился и зачем-то поцеловал ее торчащую ключицу. Потом, потом в носках, майке, штанах я барахтался в ванной вместе с Анечкой. Потом я разорвал мокрую майку. Потом мои штаны заклинило где-то на коленях. А потом был дельфинарий во время гона.


***


Я вытаскивал из кармана мокрые комочки бумажных рублей, нежно расправлял их и за краешек прицеплял деревянной прищепкой к бельевой веревке.

– Интересно, высохнут они до утра?

– Не высохнут. Мне на раскладушку ложиться?

Я ворочался на диване, Анечка скрипела на раскладушке. Анечка перестала скрипеть, а я нырнул в темноту и был там, пока не услышал:

– Эй, вставай! На работу опоздаешь!

– Чего?!

Анечка лежала по правую руку от меня и сладко потягивалась.

– Я в отпуске, я уже десять раз говорил, что я в отпуске, и вообще, перехожу в управление, пусть сами ищут за такую зарплату свой антрацит. Ты извини, скоро родственники приедут, да и вообще.

Анечка скривила губы, молча встала, включила утюг, погладила свои вещички, оделась, и выскользнула из моей квартиры. Тягучая тишина повисла в моей маленькой комнатке, стало жалко Анечку, себя, Веронику, мать Вероники, Георгия Григорьевича, Толика и все прогрессивное и непрогрессивное человечество. Был бы с похмелья, пустил бы, непременно, слезу.


***


Интересно, а что лежит в пузатом портфеле?

Я оттянул круглую железную пампушку вниз, но замок не открылся, видимо, его заботливо закрыли на ключик. Пришлось залезть в кладовку, выудить из хлама стальную проволоку, выгнуть с помощью пассатижей из нее крючок и, ловко покрутив в замочной скважине, расстегнуть портфель. В портфеле были: какие-то бланки, договор долевого участия, бутылка шампанского, коробка конфет, пачка презервативов и завернутый в белую тряпочку пистолет ТТ с запасной обоймой.

«Пусть пока у тебя побудет». – Спасибо, Георгий Григорьевич. Что там у нас за незаконное хранение оружия? Сейчас позвоню ему и скажу, какой он козел.

– Алло, Георгий Григорьевич?

– Да.

– Это Виктор. Мне что с портфелем-то делать?

– Каким портфелем? А, ну пусть пока у тебя побудет – это там, в общем, потом заберем.

– Понятно. Я сегодня, наверно, не смогу подойти – что-то приболел, ладно?

– Ладно. С Толиком поладили?

– Да, отличный парень, он футболом не увлекался?

– Каким футболом? Ладно, мне некогда, давай выздоравливай, выпей водки с перцем, сходи в баню, и все пройдет.


***


Я заскучал и решил поиграть сам с собой в шахматы. Сначала я болел за белых, которыми играл Гарри Каспаров, и, честно говоря, подыгрывал им, но, когда они вдруг стали проигрывать, стал болеть за черных, которыми играл Анатолий Карпов, потом Каспаров провернул хитрую комбинацию, и пришлось болеть опять за него, но хитроумный Карпов выиграл качество, и я по-товарищески пожал ему руку, потом в скучном эндшпеле у Каспарова образовалась проходная пешка, и я украдкой подмигнул бакинскому армянину, но подошедший вдруг Вишванатан Ананд сказал, что у белых и черных просрочено время, и смел фигурки широким белым рукавом своей длинной до, самых колен, рубахи.


***


В продовольственном магазине ко мне подошла бабушка и сказала:

– Сейчас подвезут свежую ливерную колбасу и бройлерных куриц.

– А что лучше: колбаса или курица?

– Конечно курица, из нее можно бульон сварить, можно пожарить, а из колбасы что – ничего.

Но подошла другая бабушка и сказала:

– Это смотря для кого, вот я, например, больше колбасу люблю, ее можно сразу порезать и есть, можно бутерброд сделать, можно с яйцами пожарить, а бройлерные курицы – это же химия одна!

– А в твоей колбасе, думаешь, лучше, туда, знаешь, чего только не напихают – ей можно тараканов травить.

– У меня, к твоему сведению, нет тараканов, у меня все чисто, и если в своем свинарнике ты их развела, то мне не указывай!

– Я развела?! Да у тебя самой дочка шлюха и сама ты шлюха и все вы шлюхи!

– А вот за шлюху я тебя посажу на пятнадцать суток в тюрьму, и ты там сдохнешь, деревня неумытая!

Пока я поворачивал голову то в одну сторону, то в другую, вокруг собралась толпа из любопытствующих лиц.

– Гражданин, уведите свою бабулю домой – здесь магазин, а не государственная дума.

Остроумная пухленькая продавщица обращалась ко мне.

– А какая именно из бабуль является моей?

Пухленькая продавщица быстро догадалась, что я или пьян в стельку, или тоже перепутал заведения, поэтому отвела от меня синеву своего взора, втолкнулась между бабулями и вежливо предложила им заткнуться.

Я купил хрустящую булочку, желтый, пахучий, с большими дырками кусок сыра и удивился, что меня почти не обсчитали. На радостях, сложив продукты в холодильник, пошел к Веронике, которая, открыв мне дверь, сказала, что это опять я, потом предложила подождать на улице, потом вышла, и мы тихонечко пошли в маленький парк с маленьким прудиком, в котором плавали утки, полиэтиленовые пакеты, окурки и ярко красный мячик.

– А я с мамой поссорилась, давай посидим на скамейке.

– Давай, а что случилось?

– Да так, не хочу рассказывать.

Я взял ладошку Вероники, погладил ее, перевернул, провел ноготком по какой-то линии и сказал, что Веронику ждет долгая, счастливая жизнь, у нее будет два мужа и трое детей, но вот здесь, то есть примерно в теперешнем возрасте ее ждет страстная любовь. Я поцеловал Вероникину ладошку, а она мне сказала:

– Врешь ты все.

– Ну и что.

– А я себе кофточку связала, такая симпатичная, вот здесь я сделала валик, такие плечики, а резинку вязала совсем просто, обычно же вот так вяжут, а я взяла и сделала как написано в предпоследнем номере «Бурды», и знаешь, так хорошо получилось, я теперь всегда буду так резинку вязать, жалко мне нитки немного не хватило, а то бы еще связала такие штучки, ну, наверно, видел сейчас ходят?

– А ты чем вяжешь: спицами или крючком?

Вероника очень внимательно на меня посмотрела, наверно, поразившись моей осведомленности в рукодельном искусстве, и спросила:

– Ты дурак, что ли?

Я растерянно развел руки.

– Ты не пьяный случайно?

Я неуверенно помотал головой.

– Пойдем, проводи меня домой, что ты какой-то странный сегодня.


***


Я спросил у Георгия Григорьевича, что мне делать с портфелем. Георгий Григорьевич задумался и сказал:

– Представляешь, Светка-зараза застукала с Жанкой-сучкой.

Я неискренне посочувствовал Георгию Григорьевичу, невнятно посоветовал что-нибудь наврать Светке и что-нибудь подарить Жанке. Георгий Григорьевич налил в тяжелый стакан виски, бросил туда пригоршню льда, отхлебнул, поперхнулся и сильно закашлялся:

– Не в то горло пошла.

Я предложил постучать ему по спине, но Георгий Григорьевич уже звонил по телефону:

– Ладно, Витек, иди – у меня дел по горло. Привет, Светик! Ну что ты материшься – это же недоразумение…

Я вышел на улицу, мимо меня за вырвавшимся на свободу бумажным змеем пронеслась толпа орущих мальчишек.


***


Невзрачный, но строгий гражданин настойчиво давил на кнопку моего звонка, рядом с ним стояла Анечка с сигаретой и пускала в его сторону сизые бублики. Я отстранил обоих, открыл дверь, а потом пропустил в свой пыльный коридор.

– Горэнерго. Счетчик в порядке? Табуреточка не найдется?

Я принес табуретку, гражданин на нее забрался и стал проверять целостность пломб на счетчике.

– Вроде бы в порядке. Но очень пыльно. Скажите своей молодой жене, чтобы почаще делала влажную уборку.

Анечка усмехнулась и пустила сизый бублик в направлении счетчика.

– А вдруг ее током ударит?

– Так соблюдайте правила техники безопасности.

Гражданин ушел, а Анечка сказала, что сегодня по амнистии освободился ее отчим, и они с ее матерью празднуют его возвращение. Я пожарил пять яиц.


***


Я вышел на балкон за глотком свежего вечернего воздуха. Из соседнего окна ко мне приплыл скрипучий голос:

– Хороший денек сегодня.

– Да, замечательный.

– Обычно в это время дожди идут.

– Да, кажется.

– Уверяю вас. Вот у меня был случай…

– Извините, чайник кипит.

Я прошел на кухню и поставил чайник на огонь.


***


– Привет.

– Привет. Ты что, каждый день будешь приходить?

– Ну, нет, почему каждый день?

Мы гуляли по тротуару, потом я предложил Веронике шампанское и мороженое с шоколадом. Вероника неожиданно легко согласилась, и я привел ее к себе домой.

– Тебе надо сменить обои, покрыть пол ДВП, вымыть окна и купить новую мебель.

Я разложил мороженое в красивые вазочки, посыпал сверху тертым шоколадом, беззвучно открыл шампанское и разлил в бокалы.

– А я люблю, когда пробка вылетает.

Не успел я завернуть какой-нибудь трепетный тост, как Вероника уже выпила и принялась резво поедать мороженое.

Я налил еще шампанского, но Вероника вдруг замотала головой:

– Я больше не буду.

Вероника молча доела мороженое, взяла бокал с вазочкой, отнесла к раковине и вымыла их под струей горячей воды.

– Мне домой пора.

Дорогой я посвистывал, а Вероника мурлыкала.


***


Анечка затушила бычок и бросила в банку из-под сметаны, я пожарил пять яиц.


***


В шесть часов утра я сбросил с головы подушку и вышел на улицу. Было холодно и совсем безлюдно. Я зашагал. Около дома фонари не горели. Дверь скрипнула. Я быстро взбежал по серым ступенькам. Я прижал ладонь правой руки к упругой гладкой поверхности дерматина, потом прислонился к нему лбом и заглянул в глазок – там было темно. Я закрыл глаза и уснул. Мне приснилось, что я оторвал кусочек дерматина, попробовал его на вкус и пошел домой кратчайшей дорогой через тихую аллею. Около дома, натягивая поводок, ко мне близко подошел молодой глупый дог и радостно понюхал. Я улыбнулся красивой молодой женщине:

– Неспокойные времена?

Женщина не улыбнулась:

– Да, неспокойные. Пойдем, Лорд.

Лорд лизнул мне руку.

– Такой горло не перекусит, еще и хвостиком повиляет.

Красивая хозяйка дернула поводок и молча пошла дальше.

Проезжавший вдалеке троллейбус вдруг разбросал в стороны свои дуги, и несколько самых первых пассажиров стали грустно смотреть, как немолодая женщина в оранжевом жилете пытается поставить их на место.


***


На улице было холодно. Георгий Григорьевич сказал:

– Что там, на улице опять прохладно?

– Да, прохладно.

– Выпьешь?

– Нет, не буду, что-то не хочется – настроения нет.

Георгий Григорьевич налил в две рюмки водки и одну протянул мне:

– Держи, сразу настроение и появится.

Я взял рюмку, выпил, поднял на вилке самый большой из двух крепких, ядреных огурцов и весь его съел.

– Ну ты молотишь! Закуски-то больше нет.

Пошел ты!

– Я не знал.

– Эх, Витек, Витек… Хороший ты парень, но далеко не пойдешь.


***


– У тебя отпуск когда заканчивается?

Отпуск?! Ах, да.

– Скоро.

– Вместо того чтобы мотаться по улицам, съездил бы куда-нибудь по путевке, отдохнул бы, позагорал, встретил хорошую девушку, женился, детей завели бы.

– Как-то уж больно резво.

– А что резво-то? Тебе сколько лет – давно пора остепениться.

– Ну, положим, у меня еще есть время.

– Ну ладно, Вить, с тобой хорошо, но мне домой надо, не провожай меня. Пока.

Вероника очень медленно побежала, выкидывая ноги куда-то в бок. Такой аллюр больше слабенькой троечки по физкультуре не потянет. Но когда эти физруки ставили анемичным отличницам тройки?


***


В замочной скважине торчала записка. Толик накарябал мое имя с маленькой буквы и сообщил, что завтра к девяти часам утра необходимо отвезти пузатый портфель в Михайловку Лене Коромыслову и не забыть взять у его жены Любки луковицы гладиолусов для Светки и трехлитровую банку соленых огурцов для Жанки. Я завел будильник, поставил стрелку на шесть часов и придвинул тумбочку поближе к дивану.


***


– Кто там?

– Это я, Виктор, Вероника дома?

– Вероники нет и не будет, потому что она выходит замуж за бравого, но почти всегда немного выпимшего офицера средств ПВО.


***


Аня выглянула в открытое окно «форда» цвета голубой металлик, глубоко затянулась и пустила сизый бублик в сторону строгого регулировщика. Регулировщик ловко поймал бублик своей зебропалкой и ожесточенно завертел его перед собой.


***


Я постелил на полу белое кухонное полотенце, разобрал на нем пистолет, собрал его, вставил обойму, перезарядил, вогнав патрон в ствол, потом медленно поднял подрагивающей рукой и плавно нажал на спусковой крючок.

Маленькие и большие шестеренки, упругие пружинки и быстрые колесики заскакали по всем стенам и углам моей комнаты, только часовая и минутная стрелки полетели в направлении упавшей на бок цифры восемь.

2003 г.

Душэмбе, или Клюквенный чупа-чупс

– Алло, редакция «Заливные луга»?

Зажал большим пальцем микрофон и тяжело прохрипел:

– Нет, издательство «Разливное пиво», – отпустил палец и снова тяжело прохрипел: – слушаю вас.

– Оперативки сегодня не будет.

– Замечательно, или нет – плохо, в смысле спасибо за информацию.

Разливное пиво… Холодненькое…

Медленно развернул яркий фантик чупа-чупса, который стянул у падчерицы Ксюши перед уходом на работу и вялой рукой сунул липкий шарик в пересохший рот.

Нефильтрованное, пшеничное… Легкая мутноватость… Аккуратная шапочка белой пены… Не очень высокая, чтобы губы без труда проникли сквозь нее к прохладной жидкости, и все это в запотевшем пол… нет, лучше литровом, высоком бокале из тонкого стекла. Ну что за дрянь на палочке сосут наши дети!

Неуклюже выпинул из-под рабочего стола пустую пластмассовую урну и выплюнул в нее приторную сладость. Шарик плотно приземлился на дно, урна срезонировала, раздался громкий звук, похожий…

Похожий… На звук удара в челюсть. Да, именно удара в челюсть в старом, добром двухсерийном индийском фильме из далекого социалистического прошлого с сериями по 25 копеек за штуку. «Зита и Гита», «Любовь и ненависть», «Месть и закон»… «Преступление и наказание», «Война и мир», «Отцы и дети»… Наверное, пора за работу.

Тяжело посмотрел на правый край стола, заваленный циркулярами, предписаниями и запросами. Так же тяжело посмотрел на левый край, заваленный рукописями и письмами. Остановил взгляд на перекидном календаре, лежащем между приглашением на юбилей детско-спортивной школы баскетбольного мастерства и грозным факсом с настоятельной просьбой опубликовать коллективную стихотворную подборку членов общества кактусоводов. Календарь показывал большую черную цифру 29, под которой по-русски было написано «февраль» и «понедельник», а по-башкирски – «февраль» и «душэмбе».

Душэмбе… Кишлак Дюшамбе, город Сталинабад, а когда разрешили пинать дохлого льва, снова «Понедельник», слегка не попавший в прошлую транскрипцию – Душанбе. Теперь вот живут в далекой столице Таджикистана тысячи смуглых людей, день и ночь, без перерыва на обед постоянно находясь в самом тяжелом дне недели. И ничего, работают, детей рожают, убивают друг друга время от времени, снова детей рожают, шаурму едят, лепешки жуют, чай зеленый пьют, пиво опять же холодненькое, нефильтрованное в запотевших высоких бокалах из тонкого… тьфу!

Потянулся к толстой папке на левом краю стола, с трудом приподнял пудовую рукопись, прочел заголовок: «Чернозем. Эпос» и тут же, не удержав в ослабевших после вчерашнего юбилея пальцах, выронил ее из рук. Одновременно со шлепком приземлившегося на пол «чернозема» в дверь уверенно стукнули кулаком и тут же зашли.

– Здравствуйте! Можно побеспокоить? – утвердительно спросил уверенный в себе, крепко сбитый, коротко стриженный человек лет сорока пяти, в коротком пальто нараспашку, с, возможно, настоящим «Ролексом» на левой руке и с папочкой, возможно из настоящей кожи, в правой.

А вот и автор с утреца пожаловал. Парфюмом-то как несет! Не стошнило бы от шанели номер шестьдесят шесть. Папочка тонюсенькая, накатал, наверное, стишок про рассвет на нефтепромысле или рассказик про несчастную любовь брокера Сигизмунда к дилеру Рудольфу.

– Здравствуйте, присаживайтесь, – чуть приподнялся, махнул рукой в сторону стула, заваленного журналами, и без усилий соврал: – Только у меня буквально минута свободная, надо ехать в министерство на очень важное совещание.

Не успел демонстративно открыть портфель у себя на коленях, чтобы бросить туда первые попавшиеся бумаги, как в дверь заглянула секретарь Тоня:

– Гыр Грыч! Звонили из министерства, оперативки сегодня не будет.

– Да знаю! – отмахнулся, но тут же опомнился и исправился: – Неужели отменили? Придется ехать в Союз писателей на заседание похоронной комиссии, – выложил из портфеля первые попавшиеся бумаги, положил вторые попавшиеся и, забарабанив пальцами по портфелю, тут же строго и нетерпеливо обратился к коротко стриженному автору: – Внимательно вас слушаю.

– Суть такова. Мне нужна ваша помощь.

Вежливо поднял левую бровь, изображая неподдельное внимание. Сейчас скажет: «Я вот тут написал замечательный рассказ, жене, подругам жены, женам друзей и теще Клавдии Леопольдовне он очень понравился – плакали все. Но мне необходимо услышать вердикт профессионального литератора…»

Стриженый, прервав мои мысли, продолжил:

– Предлагаю вам сотрудничество.

Стриженый положил кожаную папочку на стол, расстегнул ее, сунул туда руку и стал из нее что-то вытягивать.

Легкая паника проникла в сознание.

А вдруг сетевой маркетинг: «Корова за полушку плюс доставка до дома за отдельную плату» или финансовая пирамида: «Удача не за горами», не исключен и Гринпис: «Спасем вымирающий вид заполярного гнуса»?

Но стриженый вдруг вынул замусоленную книжицу «Горобьевый день».

– Это ваша повесть?

От неожиданности чуть не отрекся от своего опуса.

– Ну это не совсем повесть, тут, как бы э-э… Да, это моя вещица.

– Так вот, я в вашей повести ничего не понял.

Еще один идиот!

– Там есть комментарий, – робко заступился сам за себя.

– Это не имеет значения, то есть это я не имею никакого значения. Ваша повесть понравилась Арслану Арслановичу.

Кем бы ни был Арслан Арсланович, человек, похоже, приятный во всех отношениях.

– И?

– Арслан Арсланович хотел бы, чтобы именно вы написали книгу о его жизненном пути.

Вот и счастье привалило!

– От простого деревенского паренька из колхоза «Лампочка Ильича» до директора районной теплоэлектроцентрали?

Стриженый просиял:

– Так вы уже занимались такими проектами? Значит, вам будет совсем легко. Арслан Арсланович родился в Верхних Зигазах, а дослужился до топ-менеджера фирмы «Нефтегазтрансконтиненталь».

– Карьерный рост впечатляет, но я не занимаюсь такими проектами, есть множество людей, которые пишут подобные книги, могу даже дать координаты кого-нибудь из них.

Подлую мысль дать телефон заклятого конкурента редактора «Бельских просторов» Саныча отогнал и, демонстративно приподнявшись, хотел показать всем своим видом, что готов проводить стриженого до дверей, как зазвонил телефон.

– Надеюсь, ты все же порядочный человек и не откажешься от своих слов, сказанных при свидетелях?!

Не пообещал ли на своем вчерашнем дне рождения жене Ларисе сапоги из крокодиловой кожи?

– Я был не здоров, брякнуть мог все что угодно, и, вообще, у меня люди, говори скорее.

– Подождут. Это ты сейчас не здоров, а вчера, когда ты тискал мою сестру, ударил по больной печени ее мужа, ты был еще как здоров. Но с Ливеровыми тебе самому придется разбираться, не знаю, простят они тебя или нет. Короче, я договорилась с фирмой «Умелые руки», они готовы начать капитальный ремонт нашей квартиры сразу же, как получат первый взнос.

Не может быть! Капитальный ремонт – это смерть моя. Сколько же надо было выслушать заздравных тостов «до дна», чтобы пообещать этот кошмар? Еще выходит, что сестра жены Ленка мне не приснилась, и я ей тоже дал слово напечатать ее незаконченный роман об эльфах, гномах и баба-ежках в самом ближайшем номере! Одна радость – апперкот слева этому жирному балаболу – реализовал, наконец, мечту.

– Какую сестру? Я всего лишь танцевал с ней и поддержал, чтобы она не упала, спотыкнувшись! А чтобы самому удержать равновесие, мне пришлось слегка опереться рукой о бок Вадика. Да они и сами, наверное, ничего не помнят. По поводу ремонта: предположим, на первый взнос мы насобираем, а где возьмем остальные деньги?

– Ливеровы, может, и не вспомнят, зато я не забуду! Деньги – это твои проблемы, ты обещал в присутствии всех гостей, даже мой папа тебе поверил. Ищи!

– Геннадий Иванович тоже перебрал?

Этот старый маразматик никак не мог поверить, что я женюсь на его дочуре с двумя детьми от первых четырех мужей, а в капитальный ремонт вдруг поверил. Ох, голова-то как трещит.

Короткие гудки загудели в правое ухо, а в левое быстро заговорил стриженый:

– Объем небольшой, всего страниц сто, фотоматериалы готовы, много документов, свидетельств, люди с которыми вам надо поговорить об Арслане Арслановиче найдены и собраны, съездите в Верхние Зигазы, побеседуете с его односельчанами.

– Какие еще Зигазы, вы с ума сошли! У меня дел по горло!

– Вот проект договора, взгляните.

Хотел отшвырнуть страницы не читая, но взгляд цепко поймал сумму вознаграждения, тут же разделил ее на сто страниц, и условия показались мне привлекательными.

Капремонт, лоджию утеплю, машину загоню в сервис на покраску, может быть, еще на поплавок с новыми крючками останется…

– И как скоро все это надо сделать?

– Юбилей у Арслан Арслановича через два месяца, времени немного, поэтому я хотел бы, чтобы мы начали прямо сегодня. Сейчас посетим Арслан Арслановича, подпишем договор, завтра из Уфы прямиком в Зигазы, потом вы пишете, мы делаем макет, фотки там, рисунки, все такое, потом юбилей, банкет, вы – почетный гость, будут очень высокие персоны.

Какой резвый, не мошенник ли, случаем?

– Я могу подумать? И как вас зовут-то?

– Некогда думать, внизу нас ждет кадиллак Арслан Арслановича, он сегодня улетает в Брюссель, мы заедем в «Нефтегазтрансконтиненталь», и по дороге в аэропорт вы все с ним обговорите. А зовут меня Георгий Павлович, можно просто Жоржик, вот, возьмите мою визитку.

Точно жулик!


* * *

Представительский кадиллак оказался подержанной «тойотой» с правым рулем. Поймав мой удивленный взгляд, коротко стриженный шофер улыбнулся всеми золотыми фиксами своего рта.

– Это и есть кадиллак?

Жоржик вдруг замахал руками и неожиданно перешел на фальцет:

– А разве нет? Знаете, я в этих машинах совершенно не разбираюсь!

Хотел тут же сбежать под благовидным предлогом, но, решив, что мое безволие есть храбрость, сел в автомобиль.

Не успели мы подъехать к крыльцу «Нефтегазтрансконтиненталя», как двери сверкающего офиса распахнулись, из них вышел тучный коротко стриженный человек в длинном кожаном плаще, накинутом на пиджачок, с трудом застегнутом на одну пуговицу, обернулся и крикнул в темную глубину вестибюля:

– Чтобы сегодня же рассчитали постоянную Рейнольдса и сравнили с кривой Тулуз-Лотрека! Как приеду – проверю! Если корреляция превысит поправку Джексона-Венника – пеняйте на себя!

Что за бред? Ей-богу, мазурики! Еще и разводят так, словно меня выгнали из верхнезигазинской средней школы за неуспеваемость. Надо как-то выпутываться. Пивка бы для ясности мысли…

– Очень строгий, все любит сам контролировать, любую мелочь, – быстро прошептал Жоржик, выскочил из машины и распахнул дверцу перед большим боссом.

– А! Наслышан, наслышан, приятно видеть и лицезреть, так сказать. Вот спешу в Европу-матушку. Ни на кого нельзя положиться, ни на кого, профессионалов нет, одни лоботрясы, еще и мошенники, – Арслан Арсланович ухмыльнулся Жоржику и плюхнулся рядом со мной, окунув в облако водочных паров, одеколона «Шипр» и приторного, но едкого запаха распутного пенсионера.

А челядь где провожающая, командир производства?

– Всех послал подальше, сказал, если попадетесь мне на глаза перед отъездом, в порошок сотру, – прочел на моем лице вопрос Арслан Арсланович и взял вожжи в руки: Эх, пивка бы сейчас, не правда ли, Егор Егорович?

Сейчас толстый прочитает все мои мысли. Хорошо, читай: «Ни на копейку не разведете, фармазоны!»

– А пишете вы изрядно, изрядно! Жена читала, подруги жены читали, теща и та плакала!

– Плакала?!

Нет, этот пассаж я думал часа полтора назад.

– Ну да, плакала, – Арслан Арсланович хлопнул меня по плечу, – сквозь смех, конечно, сквозь смех! Жоржик! Ты договор показал нашему кудеснику слова, нашему мэтру, нашему э-э… Горацию?

За Горация, видимо, надо будет доплатить.

– Показал, показал.

– Внимательно все прочтите, Егор Егорович, чтобы никаких вопросов не осталось, если что не понравится, переделаем так, как скажете! Обязательно посоветуйтесь со своим юристом.

– Непременно посоветуюсь.

А где же «развод кроликов»?

– Со своей стороны, я вам полностью доверяю, более того, еще вчера распорядился, чтобы на ваш счет отправили аванс.

Где-то здесь все и должно произойти. Надо быть бдительным.

– Какой аванс? Я ничего не получал!

А они скажут, что получал.

– Не перечислили?! Сейчас я им! – Арслан Арсланович набрал номер на своем мобильнике и зарокотал: – Людмила Афанасьевна! Почему до сих пор не отправили на счет Егора Егоровича пятьдесят тысяч?! Я вас всех поувольняю, вы дворниками в ЖЭУ работать будете! Вы у меня в ассенизаторы… Отправили? А он говорит, не отправляли. Хорошо, сейчас проверим! Жоржик, доставай ноутбук, подключайся к Интернету, входи на сайт «Глобусрегионбанка»! Пожалуйста, Егор Егорович, открывайте свой счет, если деньги не пришли, я весь финансово-экономический отдел отправлю в наше подсобное хозяйство морковку дергать!

Страшный! А вдруг все по-честному, и из-за меня пострадает невинная Людмила Афанасьевна, у которой муж пьяница, сын со снохой нигде не работающие, но исправно дарящие внуков, сад с огородом и колорадским жуком, кредит невыплаченный, гипертония и три года до пенсии. Придется открыть счет, так, чтобы пароль не углядели. Действительно, прибавилось ровно пятьдесят тысяч.

Закрыл счет, вышел с сайта «Глобусрегионбанка», даже на всякий случай ноутбук выключил.

И что теперь?

– Теперь за работу! Как подпишете договор, позвоните Жоржику, он отвезет вас в Верхние Зигазы, где вас уже будут ждать. О! Кстати, мы, кажется, проезжаем мимо вашей редакции, Толик, притормози.

Так, деньги дали, взамен ничего не взяли, я бумаг не подписывал, устно тоже несбыточного не обещал, может быть, я такой же параноик, как мой второй папа? Хотя:

– А как вы узнали номер моего счета?

– Так вы же сами заполняли форму в Союзе писателей на получение субсидии от фонда милосердия, а мы учредители этого фонда. До свидания, Егор Егорович!

– А, ну да, фонд милосердия. Как же, помню – триста рублей на День танкиста. До встречи, – почесал затылок и шагнул в мокрый февральский сугроб на обочине.


* * *

Несмотря на неоднозначность происшествия, вернулся в редакцию в хорошем расположении духа.

Надо вспомнить, о чем думал с утра светлом и приятном, тогда настроение мое поднимется еще выше. Градусов этак на четыре с половиной – пять. Ну да, нефильтрованное пиво в высоком бокале, тем более что время обеденное.

Мурлыкнул, проглотил слюну предвкушения, отпер кабинет, но не успел сбросить с плеч на продавленный литераторами диван тяжелое пальто, как влетела Тоня:

– Гыр Грыч! Где вы ходите? Звонили два раза из министерства, вас все ищут!

Невозмутимо и веско, словно свое тяжелое пальто, бросил:

– Зачем?

Нашел кого спрашивать, сейчас скажет, что откуда она знает за такую зарплату и, вообще, ее давно зовут в банк работать, а она почему-то все не идет, наверное, исключительно из-за любви к изящной словесности.

– Ой! Егор Егорович! Говорят, редакторов снимают.

Ужас информации не сразу дошел до глубин сознания:

– Нерадивых, пьющих, заносчивых и морально неустойчивых?

Попытался ущипнуть Тоню за ягодицу, но промахнулся.

– Наверное…

Тоня внимательно оглядела бедро, проверяя, не оставил ли я затяжек на ее колготках, и отошла на безопасное расстояние.

Придурковато хихикнул:

– Не иначе, как под меня копают?

– Не знаю… Может, и под вас…

Пошутил называется. Куропатка.

Что-то в голове, наконец, щелкнуло, настроение испортилось. Хмурым кивком на дверь выпроводил Тоню из кабинета и для прояснения ситуации набрал номер куратора Абезгильдина.

– Дело дрянь, Егорыч, – сказал куратор Абезгильдин.

Только что в пятницу поздравлял с юбилеем, грамоту обещал почетную выбить, а теперь дрянь?

– Насколько не совсем хороши мои дела?

– Когда они у тебя хороши-то были, Егорыч? Тут жалоба на тебя опять.

Неужели очередной донос поэта Стаканчикова с открывшимся в последний день зимы астральным каналом?

– Что значит «опять» и от кого?

– Общество кактусоводов на тебя жалуется, не любишь ты нашу флору и фауну, говорят, игнорируешь, так сказать.

Не нагнали ли они текилы из своих кактусов и не опоили бедного Абезгильдина?

– С каких пор кактусы стали нашей флорой?

– Слушай не надо передергивать и демагогии не надо, решение уже принято, готовь дела к сдаче.

Действительно пошутил… И что теперь делать? Куда идти с лысиной, пузом и кризисом пятидесятилетнего возраста? Просить Саныча, чтобы взял в свои «Бельские просторы» младшим редактором в отдел орфографических ошибок?

Глухо поинтересовался:

– И кто на мое место?

– Ты его все равно не знаешь, он молодой, крети… креактив… черт! Слово забыл, вчера только записывал, в общем, очень активный, толковый парень, а тебе чего-нибудь подыщем, не переживай.

Вот тебе и душэмбе! Но узнать преемника страсть как любопытно. Позвоню-ка своей бывшей секретарше, ныне жене куратора моего куратора:

– Альмира Ахатовна, здравствуйте, как жизнь, как дети, как самочувствие, как э-э… муж?

– Ладно, Горыч, не напрягайся с политесом, все равно не умеешь. И так ясно, чего тебе не ясно. Ну чего ты этих кактусоводов не напечатал? У них же почетный председатель Тамара Тихоновна!

Какая еще Тамара Тихоновна, дьявол ее побери?!

– Да?.. Та самая?.. Так кто же знал…

– Та самая! Но это, как мы говорим, преамбула. Основная тема докла… В общем, окончил аспирантуру сын Аркадия Петровича.

Господи! Какой еще Аркадий Петрович?! Какой сын?!

– Альмира Ахатовна, так он же совсем мальчик, наверное…

– Вот и станет мужчиной, но ты не волнуйся, назначим тебя его замом с той же зарплатой, будешь помогать мальчику, то есть Евгению Аркадьевичу. Подписчик журнала, думаю, от этого только выиграет. У тебя, кстати, как с подпиской?

– У Евгения Аркадьевича с подпиской полный швах, не мешало бы ему влепить выговор с занесением.

– Все шутишь, Горыч? Дошутишься. У тебя, говорят, юбилей вчера был, говорят, ты драку на торжестве затеял, родственника, говорят, своего избил? Ну пока.

– Пока…

Однако. Неужели Вадик уже донес по цепочке? Вот ведь падла! Про то, как мой унитаз облевал, наверное, никому не доложил!


* * *

– Ты чего сегодня так рано?

– Да там, в общем, так как-то.

– Понятно.

Маленький кухонный телевизор показывал большой сериал про семейную жизнь, жена, не отрываясь от сюжетной линии, терла полотенцем тарелки и складывала в большую стопку. В зале хныкала Ксюша и похрапывал Тоша. Ткнул вилкой во вчерашний салат, попался кусочек мяса.

Пивка бы нефильтрованного в высоком…

– Ларис, чего она опять ноет?

– Подожди не мешай, – жена дотерла тарелку, – чупа-чупс у нее пропал из кулька самый любимый – клюквенный.

Чупа-чупс, чупа-чупс… Это же я его свистнул сегодня утром!

– Почему сразу украли? Я его просто съел.

Кто меня за язык дернул? Сейчас начнется.

Героиня сериала сказала герою: «Так я и знала, что ты подлец!» Лариса бросила полотенце на стопку тарелок:

– Так я и знала! Я не говорила, что его украли, но раз уж ты сказал, что его украли, то и я тебе скажу, что красть у ребенка – это подлость!

С силой ткнул вилкой в салат, пронзил сразу два шарика зеленого горошка:

– Я на свой день рождения подарил Ксюше кулек конфет весом с Тошку и уже не могу взять одну попробовать?

– Ах, так!

Сейчас будут торжественно возвращать мне всех несъеденных «красных шапочек» и «мишек на севере».

Жена выскочила из кухни и тут же вернулась, волоча за собой дочку с кульком конфет в руке.

– Отдай ему все конфеты! На! Обжирись!

– На! Обжирись! – повторила Ксюша, но кулек спрятала за спину.

Автоматически отредактировал обеих:

– Не обжирись, а обожрись!

Ксюша убежала в зал, Лариса заревела:

– За что мне это все?! – махнула полотенцем в сторону телевизора: – У людей вон жизнь так жизнь!

Стало жалко жену, себя и «Заливные луга», достал из холодильника сладенькое домашнее вино, налил полбокала и протянул жене:

– Не реви. Мне книгу заказали, аванс в пятьдесят тысяч дали, завтра в Верхние Зигазы за материалом поеду.

– Аванс? А себе чего не налил? – вмиг успокоилась Лариса.

– Да лучше за пивом схожу.


* * *

Только собрался за нефильтрованным – пришло сообщение на мобильник. Перечитал эсэмэску четыре раза: «Глобусрегионбанк» в лице генерального директора Шпизеля Я. И. очень ценит своих постоянных клиентов и всегда готов возобновить с Вами сотрудничество, вновь открыв Ваш лицевой счет». Грязно выругался, побежал к компьютеру. За мной побежала Ксюша и тоже грязно выругалась. Из туалета выскочила Лариса и возмущенно выругалась, но не грязно. На сайте «Глобусрегионбанка» в ответ на введенный пароль всплыло со вкусом оформленное сообщение о том, что в связи с тем, что счет закрыт, этот пароль не действителен. Грязно выругался еще раз. Грязно выругалась Ксюша. Жена взвизгнула:

– Ты в борделе или в культурном обществе?!

Поднял на перекошенное негодованием лицо жены бессмысленные глаза:

– Кинули. Весь счет обнулили, все, что откладывал. Ноутбук гребанный! У них, наверное, специальная программа стояла, есть такие. Пароль узнали!

Жена побледнела и грязно выругалась, грязно ругалась минут десять, потом сказала:

– Ты ничтожество, поэтому ты лох!

– Подлец, – добавила Ксюша, и еще добавила: – Вор конфет!

Отшвырнул клавиатуру, медленно встал из-за стола.

– А-а! Убивают! – заорала Лариса.

– А-а! Убивают! – заорала Ксюша.

– А-а! – заорал проснувшийся Тоша.

Полная клиника! Хотя идея у них неплохая.

Быстро оделся в спальне и стал медленно обуваться в коридоре. Три головы на разных уровнях высунулись из зала.

– Ты куда? – спросила жена.

– Ты куда? – спросила Ксюша.

– Куда? – спросил Тоша.

– Тазобедренными мышцами резать провода. В «Нефтегазтрансконтиненталь» съезжу.

– А тебя не заасфальтируют, как в «Криминальных происшествиях» показывали? – спросила жена. Дети не спросили ничего, потому что Тоша вцепился в кулек Ксюши и Ксюша потащила его вместе с кульком на расправу в детский уголок за шкафом.

Над вопросом жены не мешало бы и поразмышлять, но не расшнуровывать же теперь эти дурацкие ботинки.

– В федеральную автомагистраль М5 Москва-Челябинск? Не исключено.


* * *

– Откуда я знаю, какой тут «газ» сидел, нам сказали отремонтировать фасад с крыльцом, мы ремонтируем.

– Можно пройти внутрь? – спросил смуглого штукатура, возможно из солнечного «Понедельника».

– Нет, запрещено. За пленку нельзя заходить. Штраф дадут.

– Кому дадут? Сколько штраф-то?

– Ну хотя бы рублей пятьдесят.

Протянул купюру и шагнул за грязные, свисающие с крыши полиэтиленовые защитные полотнища, шарахнулся головой о строительные леса и оказался в черном пустом вестибюле около пустого письменного стола перед черной бронированной дверью, за которой жизнь не угадывалась. Два раза пнул дверь.

– Нельзя пинать, – сказал подошедший смуглый штукатур.

– А?!

– Штраф за пинание положен, сто рублей.

– А там есть кто?

– Нет, все переехали – ремонт делаем.

Покачал головой, хотел сказать штукатуру что-нибудь неполиткорректное, но зазвонил телефон:

– И ты молчал?!

Похоже, информация о завершении моей карьеры дошла и до жены.

– О чем?

– Не прикидывайся, только что звонила Ленка, ее Вадик ей сказал, что тебя уволили с работы!

– Это еще только слухи, а потом, я и сам давно собирался уходить.

– Куда ты мог собираться?! Ленка говорит, что Вадик сам видел приказ.

– Может быть, твой Вадик его и поднес на подпись?

– Вадик, между прочим, очень переживает за тебя, несмотря на твое свинское поведение. А меня ты достал! Мое терпение лопнуло, я ухожу к Макаревичу, который ведет себя как мужчина и не устраивает истерик из-за кулька конфет!

– Я устраиваю?!. – гудки загудели, ожидающему штукатуру с широкой улыбкой и с протянутой широкой ладонью сказал, что не пошел бы он в свой «Понедельник», кое-как выполз из полиэтилена, сел в автомобиль и поехал по шоссе номер М5 куда глаза глядят.


* * *

Долго ли, коротко ли – приехал.

– Откуда вы? А к нам-то зачем? – глава сельской администрации в перемотанных прозрачным скотчем очках снимал с головы темно-синюю фетровую шляпу навырост, любовно ее оглядывал, опять надевал на оттопыренные уши и никак не мог понять, чего от него хотят.

– Ричард Спартакович, может быть, у вас работа какая есть, я бы мог чего-нибудь того…

Стишки к дням рождения рифмовать, вести с полей сочинять или быков водить на осеменение противоположного пола.

– Нету у нас в Зигазах работы!

Поглядел за окно конторы, вертикальные густые дымы из печных труб подпирали все еще ранние февральские звезды, которые вместе с полной луной освещали все село, накатанную дорогу к нему, незамерзающую горную речку посреди села, небольшие поля в долине и древние пологие вершины, по которым не ходит никто.

«Кроме толп полупьяных туристов из клуба самодеятельной песни «Солнышко лесное»», – возразил собственным ощущениям и переспросил:

– А?

– Нету, грю, ниче! – снял шляпу Ричард Спартакович.

Зато у вас белый-белый снег не из снегоделательной машины германского производства, небо чистое-чистое не из павильонных съемок сериального мыла, и в ушах ни одного рэпера с детсадовским образованием, ни одного шансонье со строгого режима, только тишина звенит.

– А в школе нет вакансий?

– Чего?! – Ричард Спартакович надел шляпу. – У Райки-куркулихи все есть: и уголь, и стеклопакет, и вагонка! Сеялка новенькая есть – не дает! Вакансия тоже, если поискать, где-нибудь припрятана. Вот туда, к ней в школу, и иди, а мне некогда – автолавка из Нижних Зигазов приехала, сейчас моментом все разберут! И я не Ричард Спартакович, ты не читай, что на двери написано, там могут и плохое написать. Я зам по безопасности Саитбабаев! Запомни на будущее!

– Ни в жизнь не забуду!


* * *

Вышел от сторожа Саитбабаева и перешел на другую сторону улицы 26-и Бакинских комиссаров, зашел в длинное недавно срубленное бревенчатое здание, пахнущее сосной, гречневой кашей, свежевыпеченными булочками и неполовозрелыми человечками. Подергал все двери, открылась одна.

– Здрастьте, мне бы Раю, Раису, забыл отчество, – спросил закутанную в шаль кругленькую добродушную бабульку, спрятавшую при моем появлении ноги в белых мягких валенках под стул.

– Я Рая, чего хотите?

Пивка бы нефильтрованного.

– Вам не нужны учителя истории или там что-нибудь в этом роде?

Кроме литературы, конечно, туды ее растуды!

– Нет, не нужны, – тихо сказала Рая.

Замечательно, у меня в литинституте по истории все равно одни тройбаны были, ни одного из двадцати шести бакинских комиссаров по имени-отчеству не помню.

– А по географии, биологии, анатомии для начальных классов, английскому со словарем? Почти не пьющие не нужны? Завхоз, может быть, а?

Раиса подобралась, написала на мятой бумажке с синими печатями: «Не выдавать», оглядела меня с ног до головы, превратившись за эту короткую паузу из безвольной квашни в гранитную глыбу.

Вот бы научиться так.

– Не нужны нам географы, молодой человек! У нас по два учителя на полтора ученика! Своих прокормить не можем! Вон, к Ричарду Спартаковичу идите, может, возьмет на лесопилку!

Проклятая демография! И «молодой человек», конечно, приятно, с одной стороны, а с другой – неприкрытое оскорбление уфимского гастарбайтера, ё-моё! Что же делать? Но на лесопилку я не хочу!

– А программирование, алгебра, физкультура, труд, диалектический материализм?..

Рая не успела мне еще раз бесстрастно отказать, потому что вбежала моя первая безответная любовь Айгуль Асликулева из 10 «А» и сказала, увидев меня:

– Ой!

– Чего опять случилось, Марьям?

Тоненькая, как тростиночка, черноглазая башкирочка смущенно улыбнулась, точь в точь как тридцать три года назад, и продолжила:

– Раиса Максимовна! Идрисов на всю зарплату отоварился!

– Как?! Он же слово давал! И Мишка-экспедитор слово давал, что не продаст! И что, уже начал, предатель?!

Марьям, не сводя с меня глаз, кивнула:

– Так он с Мишкой и начал, уже полчаса, как оба в клубе с телевизором по-матерному ругаются.

Раиса Максимовна строго посмотрела в мои осоловевшие от воспоминаний глаза:

– Толстого читали?

– Какого из классической четверки? – опешил от неожиданности.

– Образ Андрея Болконского завтра проведете вторым уроком в сборном девятом?

Марьям вдруг хихикнула в кулачок:

– Проведет.

Раиса Максимовна с удивлением взглянула на Марьям и почему-то опять начала таять:

– Проведет?

С удивлением взглянул на Марьям и вместо решительного отказа тоже растаял:

– Проведу… А снять можно где-нибудь комнату или домик недалеко от метро?

Раиса Максимовна пропустила мою заскорузлую остроту мимо ушей, улыбнулась Марьям и, опять превратившись в мягкую безобидную квашню, по-домашнему предложила:

– В библиотеке поживете? Туда все равно никто не ходит, а там печка, кровать, стол, стул, книжки, подшивки «Заливных лугов» и «Бельских просторов».

– Поживу.

– Марьям, ключ возьми и проводи товарища.


* * *

Небольшая комнатка библиотеки была чистенькой и уютной. В печке потрескивали дрова, на столе стоял чайник и две фарфоровые чашки.

Повесил тяжелое пальто на гвоздь, сверху повесил легкую желтенькую курточку беспрерывно улыбающейся Марьям.

Определенно, я ее мужчина. Солидный, опытный, э-э… умный… и… Эх, пивка бы!

– А я вас знаю, вы Егор Егорович.

Она меня знает? Нет, не надо меня знать! «Я приносила вам стихотворение «Любовь никогда не умрет, или Смерть неизбежна», вы обещали меня опубликовать, потом где-нибудь вместе пообедать, потом жениться».

Струхнул:

– Проза, публицистика, краеведение?

Марьям закрыла свои ровные, сахарные зубки ладошкой и залилась тем редким, но тем самым смехом, от которого мужчины всех возрастов и народностей превращаются в блеющих ягнят.

– Вы к нам на рыбалку каждое лето приезжали в Кызылярово, мы тогда там жили, пока деревню не ликвидировали, как не перспективную. Теперь мы в Зигазах живем, я учительницей начальных классов здесь работаю.

Открыл от удивления рот:

– Машенька? Какая ты стала, Машенька! Ты, Машенька, того, ты совсем эта, красавица. Может, Машенька, нам выпить нефильрован… Тьфу! Шампанского за возобновление знакомства?

Машенька все заливалась:

– А еще – вы похожи на бывшего мужа Раисы Максимовны!

Теперь ясен странный прием тети Раи. Что ж, причина уважительная.

Машенька перестала смеяться и протянула мне хозяйственную сумку:

– Здесь сметана, хлеб, яйца, котлеты. Заварка в ящике стола. Готовьтесь к завтрашнему уроку, я побежала, мне тоже пора готовиться.

– Куда ты?! – только успел крикнуть вдогонку.


* * *

Вышел на крыльцо. Поднял голову, в ночном небе висел белесый Млечный Путь, потянулся рукой к свисающим звездам, не достал, резко вдохнул чистый ледяной воздух – словно проглотил булатный клинок, – вернулся в теплую комнатку, нашел на стеллаже Льва Николаевича, прилег на лежанку, открыл графа и стал читать про Андрея Болконского.

«Никогда, никогда не женись, мой друг; вот тебе мой совет: не женись до тех пор, пока ты не скажешь себе, что ты сделал все, что мог, и до тех пор, пока ты не перестанешь любить ту женщину, какую ты выбрал, пока ты не увидишь ее ясно; а то ты ошибешься жестоко и непоправимо. Женись стариком, никуда негодным…»

Это не то. Хотя закладочку надо бы оставить.

«…Совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!..»

А вот это – то.

Закрыл глаза, стал лежать в абсолютной тишине, в точности как Андрей Болконский. Пролежал недолго. Часы на руке пропикали конец понедельника и начало вторника. Минут через пять вбежала Марьям, ловко увернулась от протянутых рук к ее курточке и с размаху задорно уселась на лежанку:

– Радость, Егор Егорович!

Ох, не люблю я нежданные радости! Их непременно уравновесят нежданные печали.

– Что такое?!

– Вышку открыли! С сегодняшнего вторника у нас в Зигазах тоже мобильная связь работает!

И зазвонил телефон:

– И где ты? Продолжаешь свой банкет?! И похоже с девицами?! Имей в виду, тебе завтра вести Тошку в младшую группу в детсад на Первомайской, а Ксюшу в подготовительную группу в детсад на Коммунистической.

И зазвонил телефон:

– Егорыч?! Ты куда исчез? Чуть дозвонился. Тут почетные народные литераторы из Коми-Пермяцкого округа приезжают, а тебя нет!

– Так есть же Евгений Аркадьевич.

– Какой Евгений Аркадьевич?! Аркадия Петровича сегодня утром на пенсию отправили. А Женька пацан еще совсем, мы его в «Бельские просторы» редактором в отдел сатиры решили определить, пусть Саныч с ним мучае… обучает ремеслу, в смысле. А ты чтобы завтра в восемь ноль-ноль был у меня, будем составлять план встречи гостей.

И зазвонил телефон:

– Егор! Здравствуй, дорогой! Это я – Вадик. Хорошо, что бумаги о твоем увольнении через меня шли, я это дело приостановил в самом начале, замял в зачатке, но сам понимаешь, сделать это было не просто. Теперь, Егорша, ты мой должник!

Пришла эсэмэска: ««Глобусрегионбанк», в лице Генерального директора Шпизеля Я. И., приносит Вам свои извинения за технический сбой, Ваш счет восстановлен и открыт для проведения операций, оговоренных в договоре».

И зазвонил телефон:

– Егор Егорович! Вы где? Это Жоржик. Ну как, договор прочитали? Возражений нет? Тогда, может быть, завтра с утра махнем в Верхние Зигазы на встречу с односельчанами Арслана Арслановича, чтобы время не тянуть?


* * *

Сунул руку в карман пиджака, нащупал какой-то шарик, прилипший к ткани, с трудом отодрал его. Шариком оказался развернутый и наполовину обсосанный клюквенный чупа-чупс. Сунул его в рот и стал старательно разжевывать.

– У вас в магазине продают нефильтрованное пшеничное пиво? – спросил у Марьям.

– Я пивом не интересуюсь, – сказала Айгуль Асликулева и вышла на улицу.

2008 г.

Крайний подъезд слева

Сегодня стемнело также быстро, как и вчера. День был в меру удачен: в моем внутреннем кармане грелась чекушка, в почти новом пакете лежала огромная, чуть-чуть надкусанная груша, копченая толстенькая сосиска и длинная на половину торчащая из пакета французская булка.

Я зашел в свой подъезд, подставил пятку под размашистый удар двери, поднялся на второй этаж и из почтового ящика квартиры номер тридцать семь вынул газету «Известия» вместе с невзрачной, немного желтоватой по углам открыткой. В открытке Елену Анатольевну Дрожжевую поздравлял с днем рождения Витя Тимербулатов и желал ей обилие здоровья, счастья и любви. Я недолго разглядывал вялые тюльпаны, выдавленные в картоне, – бросил открытку назад в ящик и зашагал по ступенькам вверх.

Между девятым и десятым этажами мне встретился незлой жилец квартиры номер девяносто пять, пытающийся пропихнуть в мусоропровод большой полиэтиленовый мешок с опилками.

– Не лезет?

– Залезет – куда денется.

– Тогда, наверно, мусоропровод забьет.

– Может и забьет, а может и не забьет.

– Ну ладно.

Я поднялся еще на один лестничный пролет, но жилец из девяносто пятой окликнул меня:

– Петрович!

– Чего?

– Ты на отдых что ли?

– Да как получится.

– Скоро домофон поставят.

– Угу.

– Всем жильцам ключи дадут от входной двери.

– Угу.

– А ты как же?

– Посмотрим.

– Ну давай.

– Угу.

В лифтовой комнате я поставил в ряд три хлипких ящика, бросил на них телогрейку, сел, налил себе в мятый пластмассовый стаканчик водки, откусил хрустящий кончик булки и развернул газетку.

Водку я выпил быстро, опьянел слабо и долго, с расстановкой и чувством громким шепотом читал «Известия». После чтения я вытер слезящиеся глаза рукавом, вывернул из цоколя на пол– оборота тусклую лампочку, лег калачиком на ящики и, умеренно переживая мировые новости, уснул.


***


– Вам какой этаж?

– Седьмой.

– Мне пятый.

Миша Смирнов знал, что очаровательно раскосая Люда живет на седьмом этаже, он также знал, что у нее придурковатый абрикосовый пудель Атос, папа, постоянно ремонтирующий под окнами москвич с пробитым глушителем и мама, которой очень хочется видеть в женихах Люды соседа-летчика, всегда благоухающего коньяком «Белый Аист». Люда тоже знала, что Миша живет на пятом этаже и учится в технологическом институте на специалиста по холодильным установкам, кроме того, к нему иногда приходит высокая белокурая двоюродная сестра Катя, которую Миша, загадочно улыбаясь на расспросы знакомых, молчаливо выдает за свою подружку.

С первого этажа по пятый Миша интенсивно думал о том, как бы непринужденно заговорить с Людой так, чтобы она с одной стороны восхитилась его остроумием, а с другой прониклась уважением к его серьезному жизненному настрою. А Люда теребила черненькую пуговичку на маминой старенькой желтенькой кофточке и очень старалась не покраснеть.

На пятом этаже двери лифта открылись, Миша вышел, обернулся и сказал:

– Завтра дождь обещали.

– Да? – удивилась Люда и быстро нажала на кнопочку седьмого этажа.

Лифт уехал, а Миша живо представил, как он, обгоняя лифт, легко взбегает на седьмой этаж, встречает Люду и приглашает ее куда-нибудь, где тихо играет музыка, журчат фонтанчики, красивые люди красиво разговаривают друг с другом, официанты в смокингах предупредительны и корректны, мягкий свет располагает к задушевной беседе, нежная ладошка тает в мужественных руках, розовое прозрачное ушко внимает горячему шепоту и все укладывается в остатки стипендии за апрель.


***


Анатолий Григорьевич Щепко вдохнул в себя аромат пяти белых розочек, оглядел глянец начищенных туфлей, изящно отстранил от себя коробку с тортом и, заметно волнуясь, позвонил в квартиру сорок пять.

– Проходите, Николай Григорьевич!

– Анатолий Григорьевич.

– Да, да, конечно. Не обращайте внимания – у нас кругом беспорядок, – Антонина Васильевна повела рукой, показывая на аккуратные, закрытые на ключик шкафчики, выровненные по одной линии ряды обуви и натертый до блеска паркетный пол.

– Ну что вы – у вас так замечательно, – сказал Анатолий Григорьевич и испугался, что его попросят снять обувь взамен на какие-нибудь меховые шлепанцы.

– Какие чудные розочки, Леночка будет очень рада.

Анатолий Григорьевич немного растерялся, потому что зам. главбуха Вера Станиславовна говорила, что единственную дочь очень приличных родителей, красавицу и умницу, неоцененную сверстниками, зовут Викой.

– Вера Станиславовна сказала, что это любимые цветы Ви… Лены.

– Верка всегда все перепутает, я хотела сказать… Э-э… Вы проходите, пожалуйста, в зал.

Антонина Васильевна унесла цветы на кухню, чтобы несдержанная на язычок Леночка не прошлась по поводу банальности подарка. А Анатолий Григорьевич кашлянул в кулачок и зашел в зал, где по телевизору показывали захватывающую мыльную оперу, но никто ее почему-то не смотрел.


***


В лифте Петухов Дима забеспокоился еще больше:

– Костик, а они ничего?

– Да ничего.

– А вдруг я им не понравлюсь?

– Понравишься.

– А если у них там кто-нибудь есть?

– Видно будет.

– А ты презервативы взял?

– Взял.

– А вдруг они не будут пить белебеевскую водку?

– Они все пьют.

На восьмом этаже, полностью отведенном под общежитие кондитерской фабрики номер два, Петухов Дима с Костиком вышли из лифта и, толкнув незапертую обшарпанную дверь, окунулись в коктейль коллективных запахов.

– Костик, чего теперь?

– Спокойно.

Из комнаты 234 выплыла плотненькая девушка в застиранном халатике, бигудях и с тлеющей сигареткой во рту. Девушка волнующе близко подошла к Диме и пустила ему в лицо облачко дыма:

– Чего надо?!

Дима оглянулся за поддержкой к многоопытному Костику, но Костик исчез в комнате 235 и как будто кого-то там уже щекотал.

– Я с Костиком.

– А мне хоть с Майклом Джексоном.

– Да?

– Чего надо?!

– Костик! – нервно позвал Дима и сделал шаг к выходу. В пакете Димы легонько звякнули бутылки, Дима покраснел, а девушка вдруг пустила струйку дыма в направлении пакета:

– Ты в гости, что ли?

– Нет, то есть да.

– Угощаешь, что ли?

– Угощаю.

– А чего стоишь, мнешься?

– Да как-то так.

– Проходи, там Снежанка и Валька, я сейчас.

Дима робко вошел в комнату и сказал: «Здрасьте». В комнате было душновато и грязновато, на тумбочках валялся хлам дамских сумочек, на бельевой веревке висели выстиранные полиэтиленовые пакеты, а на холодных батареях призывно белели предметы женского туалета, будоража кровь и вселяя надежду, что, возможно, вечер будет убит не зря.

Валька подняла голову с подушки и сказала: «Снежанка, к тебе».

Снежанка надула из жевательной резинки шарик и спросила: «Юрик, а чего ты сбежал в прошлый раз?»

Вернулась плотненькая девушка без сигаретки, но со свежевзбитой прической, равнодушно скинула халатик, натянула джинсы и футболку:

– Девчонки! Нас Валерик угощает! Снежанка вымой стаканы.

– Я Дима.

– Я не буду пить, меня Гоги на дискотеку пригласил.

– Валька, ты вечно от компании откалываешься, а твой Гоги, между прочим, уже со всеми перескакал на дискотеке в соседней комнате.

– Да ладно!

Снежана принесла стаканы и, взъерошив Петухову Диме волосы, ласково приказала:

– Разливай, Юрик.

Дима суетливо открыл бутылку и, произвольно выдерживая дозировку, разлил по стаканам.

– Что– то у тебя плохо с глазомером, Валерик.

– Ничего! За знакомство, девчонки!

– Димон! А ты чего здесь? Я тебя, как дурак, в соседней комнате жду – а ты здесь!


***


Тетя Соня долго рассматривала в глазок Лену и Женю, а потом спросила тоненьким голоском:

– Кто там?

– Квартира пятьдесят три?

– Ну и что?

– Мы по объявлению.

– Какому объявлению?

– Вы комнату сдаете?

– Ну и что, что сдаю?

Женя с Леной переглянулись и оба разом прыснули, потом Лена вытянула губки, а Женя чмокнул их и нежно обнял Лену.

– Ты с ума сошел!

Тетя Соня приоткрыла дверь и высунула свою маленькую, прилизанную головку:

– Вы комнату пришли снимать или развратом заниматься?

– Сначала комнату.

Лена ткнула Женю в бок и опять прыснула.

– Дети есть?

– Пока нет.

– Нет, не сдам – не успеешь глазом моргнуть, как настрогаете, и будут кругом пеленки висеть, да карапузы ваши по ночам орать.

– А комнату можно посмотреть?

– Смотрите, за просмотр денег не берут, хотя, зря, что не берут.

Лена и Женя зашли в просторную, светлую, чистенькую комнату с накрахмаленными тюлевыми занавесками и огромным мягким ковром на полу.

Лена ущипнула Женю под лопатку и Женя сказал:

– Нам нравится комната и мы готовы платить за нее сногсшибательные деньги.

Тетя Соня нахмурилась, но почему– то вдруг вспомнила своего бравого сержанта Володю, ушедшего на фронт в конце апреля сорок пятого и вернувшегося через неделю в конверте с фиолетовым штампом, смахнула с ресниц слезинку и сказала:

– Ладно, живите.


***


Павел Крендельков стряхнул со шляпы возможную влагу и передал шляпу жене Свете:

– Опять в глазок не смотришь!

– Я тебя в окно видела.

– Все равно надо смотреть. Как Мосюсечка? Чего делает?

– Днем немного болел живот, сейчас кушает.

Павел снял плащ, посмотрел, не забрызган ли он сзади и протянул Свете:

– Может быть, надо было вызвать скорую помощь?

Света забросила шляпу на верхнюю полку, а плащ сложила пополам и положила на нижнюю полку:

– У него уже все прошло – наверно притворялся.

– Плащ лучше повесить на вешалку, а то он изомнется.

Света развернула плащ и повесила на плечики под лежащую наверху шляпу.

– Как будто ты спиной стоишь.

Павел недовольно шмыгнул носом и строго сказал:

– По моему ты несколько халатно относишься к здоровью нашего Мосюсочки.

Света вытерла руки о передник и ушла на кухню.

Павел переоделся в тренировочный костюм, тщательно вымыл руки, выдавил на лбу прыщик и тоже прошел на кухню, где очень широко улыбнулся сыну, поедающему гречневую кашу с молоком.

– Ах, ты мой, Мосюсечка!

Мосюсечка открыл такой же как у отца непропорционально большой рот и отправил в него столовую ложку каши. Половина каши вывалилось обратно, и Мосюсечка стряхнул ее маленькой ручкой на пол.

– Дай шоколадку!

Павел опять расплылся и погладил сына по голове:

– Сегодня тебе нельзя шоколадку – у тебя живот болел.

– Дай шоколадку!

– Ну потом, сначала кашу доешь.

– Дай шоколадку!

Павел вздохнул, поцеловал Мосюсечку в двойную макушку – явный признак высокого предназначения сына – и протянул ему шоколадку.

– Только чур сразу не разворачивать.

Мосюсочка бросил ложку в тарелку с кашей, разодрал блестящую фольгу шоколадки и, сильно пачкая руки и щеки, стал ее быстро есть.


***


Валентина глубоко набрала в грудь воздух и, заметно перевирая мотив, затянула протяжную татарскую песню о несчастной любви. Тагир Микхатович уронил тяжелый мужественный подбородок на широкую грудь и заплакал. Станислав Ковров с шестой попытки подцепил скользкий опенок на вилку, выпил пузатую рюмку водки, закусил грибочком и сказал:

– Плачь, Тагир, плачь – настоящие мужчины всегда плачут.

Тагир Микхатович высморкался в салфетку и обнял Станислава:

– Стас, ты один меня понимаешь!

– Брось его, Стас, он сейчас будет реветь до утра.

– Заткнись, дура!

– Это я дура?! Ах ты, козел! Я весь день пашу на работе, потом дома, кормлю, обстирываю и я же дура! Стас ты только глянь на него!

Станислав Ковров протянул Валентине тарелку и попросил положить ему холодец.

– За козла ответишь, мымра!

Станислав Ковров поднял рюмку водки, влил ее из своих рук в готовности открытый рот Тагира Микхатовича, промокнул его губы салфеткой, подцепил добрый навильник квашеной капусты и настойчиво предложил Тагиру Микхатовичу ее сжевать.

– А за мымру я тебе знаешь, что сделаю?!

– Ну хватит, Валь, чего вы ругаетесь? – такой вечер хороший.

– Ну и чего ты мне сделаешь?!

– Тагир, возьми себя в руки. Валь, спой еще песенку, а?

– Только для тебя, Стас. Этот пусть заткнет уши.

Валентина опять запела протяжную татарскую песню о несчастной любви. На третьем куплете Тагир Микхатович захлюпал носом и ткнулся лбом в плечо Станислава Коврова.


***


Все передачи закончились, телевизор зашипел и стал показывать зигзаги черных и серых полос, а Игорь все смотрел на экран и крутил в пальцах спичечный коробок. Его жена Ирина несколько раз раздраженно прошла мимо Игоря, потом встала перед ним и спросила:

– Очень интересно?!

– Да, очень.

Игорь достал из брошенной на пол пачки сигарету и закурил.

– Не кури в комнате!

Игорь выключил телевизор, накинул на плечи засаленный на локтях пиджак и вышел на лестничную площадку. Ирина открыла форточки, расстелила постель и ушла в ванну чистить зубы.

Абрикосовый пудель Атос резво взбежал по ступенькам, остановился около Игоря и тщательно того обнюхал.

– Атос, ко мне!

Атос услышал голос хозяина, уверенно завилял хвостиком и заливисто облаял Игоря.

Игорь равнодушно стряхнул на пуделя пепел и тихо сказал:

– Пошел ты!

Вынырнувший из темноты нижних этажей папа Люды прикрикнул на пса:

– А-ну тихо! Мерзавец! – и замахнулся коротким кожаным ремешком на поджавшего уши и хвост Атоса.

Ирина распахнула дверь и, сжимая в побелевшем кулачке ворот халатика, попыталась спокойно сказать:

– Имей совесть – кругом все спят!

– Да ваш муж тут не причем – это мой дурак, – папа Люды жизнерадостно улыбнулся Ирине и показал ремешком на притихшего Атоса.

– А я думала мой! – зыбкое самообладание покинуло Ирину, и она со всей силы впечатала входную дверь в косяки.

Игорь сплюнул на пол, швырнул окурок к мусоропроводу и зашевелил губами, тихо рождая короткие, емкие слова.

– А вот мусорить, молодой человек, не стоит, какое бы настроение у вас не было.

– Пошел ты!

Атос зарычал и опять звонко залаял на Игоря, папа Люды вздохнул, цыкнул на пса, крепко взял его за ошейник и потащил по лестнице вверх. Игорь подошел к захлопнутой на замок двери и стал гулко стучать в нее кулаком.


***


За Людой зашли два Виталика, Юсупчик, Антон и Фазлыахметов, чтобы вместе пойти к классному руководителю Дим Димычу, который должен дать всем последние инструкции перед однодневным организованным походом на озеро Кандрыкуль.

Антон сказал, что лифт не выдержит шести человек и обязательно застрянет. Юсупчик сказал, что надо подпрыгнуть в лифте и только тогда он застрянет наверняка. Два Виталика тут же стали изображать прыжки. Люда сказала им, что они дураки, и ребята дружно загоготали. Люда тоже усмехнулась сверстникам и многозначительно загрустила – какие они глупые, невзрослые, бестолковые и дурашливые в отличие от загадочного, умного, уверенного, надежного и немного строго студента Миши с пятого этажа.

Миша Смирнов отложил в сторону недостроенную модель самолета F22 – настроение творить пропало. Он видел из окна своей комнаты, как очаровательно раскосая Люда с веселой, шумной ватагой одноклассников вышла из подъезда и куда-то отправилась. Миша быстро убедил себя в том, что эти молокососы обманом заманили Люду на вечеринку, где накачают ее шампанским, в которое, подонки! Чего-нибудь непременно подсыпят и будут потом, плотно прижимаясь, по очереди танцевать с ней, а когда она обессилено обмякнет на руках главного зачинщика и беспомощно захлопает глазами, полными слез, тот затащит Люду в спальню и на пошлой прокуренной тахте начнет срывать с нее вещи. Миша так долго, в подробных деталях представлял, как негодяй срывает с Люды вещи, как трогает ее нежное тело грубыми руками, что чуть не забыл представить свою месть главному мерзавцу и всем другим мерзавцам, которые, наверно, тоже воспользовались бы ситуацией, если бы Мишу не позвала мама пить чай с блинчиками и свежим медом, привезенным, гостившем у них вторую неделю внучатым племянником двоюродного брата папы.


***


– Располагайтесь, Анатолий Григорьевич. Леночка сейчас выйдет.

Антонина Васильевна исчезла за двустворчатой дверью в спальню, оставив Анатолия Григорьевича с кипой журналов «Cosmopolitan» на коленях и недовольно зыркающим Барсиком в кресле напротив. Анатолий Григорьевич вытер вспотевшие ладони о брюки, вяло полистал журнальчики, задерживаясь на страницах с загорелыми девушками в белом кружевном белье, сказал Барсику: «Пыс-с!» и немного заскучал. Барсик с отвращением зевнул, спрыгнул с кресла, и с достоинством полновластного хозяина вразвалку прошел на кухню погрызть KitеKаt из пластмассовой мисочки.

Анатолий Григорьевич отметил, что большие старинные часы на стене идут на пять минут быстрее его таиландского «Ролекса», нащупал большим пальцем правой ноги в новой туфле остренький камешек, сосредоточенно погонял его там, потом здраво рассудив, что Леночка с Антониной Васильевной выйдут нескоро, развязал шнурки, вытряхнул камешек и обнаружил, что на пятке только что купленного носка уже образовалась маленькая дырочка. Анатолий Григорьевич сказал:

– Черт!

В это время зашли Леночка с Антониной Васильевной и попытались сделать вид, что не замечают, как зарумянившийся Анатолий Григорьевич пытается быстро впихнуть ногу обратно в туфлю. Барсик же, вдруг почувствовав новые волнующие запахи, подбежал к ноге Анатолия Григорьевича, призывно мурлыкнул и стал недвусмысленно тереться об нее своей мордой. Антонина Васильевна вежливо оттащила Барсика от пятки Анатолия Григорьевича, взяла на руки и с укоризной погладила:

– Барсик, как тебе не стыдно – ты порвал Анатолию Григорьевичу носок.

Поджавшая было губы Леночка неожиданно встрепенулась и тут же заботливо предложила Анатолию Григорьевичу снять носок и отдать ей с мамой в починку. Анатолий Григорьевич растерялся, зарумянился еще больше и на всякий случай сказал:

– Я сам…

Тогда Леночка пожала плечами:

– Ну, как хотите, Григорий Анатольевич, – посмотрела в программу ТВ, отметила карандашом какую-то передачу и вышла из зала. Барсик с удовольствием расцарапал ладонь Антонине Васильевне, она попросила кота не нервничать и вместе с ним вышла вслед за дочкой. Сквозь неплотно прикрытые двери Анатолий Григорьевич отчетливо слышал громкий шепот:

– Мама, кого ты ко мне привела?! Неужели мои дела настолько дрянь?!

– Леночка, он совсем не так плох, как тебе показалось – первое впечатление всегда обманчиво.


***


Костик протанцевал с Викой Кучумовой вокруг стола, мимо тумбочки и самопроизвольно раскрывающегося шкафа к скрипучей кровати, где нечаянно спотыкнулся и упал вместе с партнершей в пыльные объятия свалявшихся подушек и одеял. Пружинный матрас крякнул, Вика, воспитанно взвизгнув, захихикала, Костя скользнул рукой по гладкой спине Вики и после небольших усилий протолкнул пятерню за тугой ремень ее шифоновых брюк.

Вика осуждающе сказала:

– У–у…

Костик спросил шепотом:

– Дай животик поцелую?

– Не-а.

Костик нежно пригрозил:

– Я убью тебя, сука!

– Убивай.

Костик тихонько прикусил Вике мочку:

– Дай животик поцелую?

– Не-а.

Костик проникновенно шепнул:

– Сука! Я убью тебя!

– Убивай.

Пережатая тугим ремнем, рука Костика затекла, он почувствовал, как по ней поползли неприятные мурашки и вдруг вспомнил, что обещал сегодня встретить на вокзале сестру Риту с кучей тяжелых сумок, чемоданов и двумя двойняшками Сеней и Маришкой. Костик расстроился, перестал мять упругие ягодицы Вики Кучумовой, вытянул руку из-под ремня и спросил:

– Сколько время?!

– Какая разница.

Костик некоторое время поразмышлял, потом решив, что в ответе Вики присутствует здравый смысл, снова протолкнул пятерню за Викин ремень и бархатно шепнул:

– Я убью тебя, сука, то есть, дай животик поцелую?


***


Лена осталась у подъезда караулить бабушкин торшер, этажерку, швейную машинку «Зингер» и пузатый желтый чемодан на колесиках. Взмокший Женя в третий раз забил лифт вещами, втиснулся сам и по упрямому настоянию тети Сони проехал на этаж выше, чем нужно. Тетя Соня встретила Женю, приложила палец к губам и суетливо зашептала:

– Скорее давай!

– Да что такое?

– Соседи заметят и донесут в милицию – вот что!

– Так вы же через агентство официально сдаете.

– Много ты понимаешь! Неси скорее.

Женя, чертыхаясь, перенес вещи в квартиру и, отказавшись от глоточка тети Сониного чая с заговоренными травами, опять сбежал вниз к ожидающей Лене.

– Хозяйка совсем спятила – заставляет от соседей конспирироваться.

– Ладно, она же старенькая.

– Старенькая конечно, но тащить барахло лишний этаж удовольствие тоже небольшое.

– Ничего, я потом тебя покормлю, сделаю китайский массаж, уложу спать и расскажу сказку со счастливым концом.

– А супружеский долг?!

– Какой ты хулиган, – Лена увернулась от поцелуя Жени и всучила ему в руки этажерку.

Женя занес в лифт этажерку, швейную машинку, чемодан на колесиках, торшер, хотел занести и Лену, но она сказала, что Женя балбес.

Тетя Соня вытащила из лифта этажерку и сказала, что пойдет первая. Женя надул щеки, встал на цыпочки и зашагал за тетей Соней. Лена спряталась за спину Жени и, чтобы не рассмеяться, зажала рот ладошкой.

Соседка тети Сони, Клавдия Ивановна, не снимая цепочку, открыла дверь и улыбнулась в щелку:

– Что, Софья Афанасьевна, новых жильцов впускаете?

Тетя Соня что-то забурчала под нос, Женя округлил глаза и громко вздохнул:

– Застукали.

Лена легонько стукнула Женю торшером по затылку:

– Перестань.


***


Павел Крендельков выключил на кухне телевизор, выпил согретый до комнатный температуры ежевечерний кефир, чуть не вымыл за собой стакан, но вовремя вспомнив о разделении семейных обязанностей, бодро прошагал в ванную комнату. В ванной комнате Павел почистил зубы, умылся, высморкался, тщательно расчесал волосы перед зеркалом и расстроился заметному прогрессу залысин, не смотря на постоянные втирания корней лопуха, хлебного мякиша с какой– то загадочной вонючей голубоватой жидкостью из таинственного Китая. После ванной Павел позвонил маме, спросил о здоровье, настроении и впечатлениях от прожитого дня. Покивав пятнадцать минут в телефонную трубку, Павел сказал: «Непременно», зашел в спальню и заставил себя нахмуриться:

– Завтра утром позвони моей маме – она расскажет, как лечить Мосюсочку.

Света закатила глаза и тихонько вздохнула:

– От чего лечить?

– Что значит отчего?!

Света замолчала, а Павел поменял махровый халат на теплую байковую пижаму.

– Паш…

– Чего?

– Ты Мосюсочку забыл поцеловать.

– Да? Извини, то есть ничего я не забыл.

Павел шумно прокрался в детскую и слюняво чмокнул диатезную щечку по взрослому похрапывающего Мосюсочки. Мосюсочка заворочался, выпустил из правой руки огромный пластмассовый пистолет, а левой плотнее сжал горло плюшевому медведю. Павел подоткнул Мосюсочке одеяло и с хорошим настроением выполненного долга заботливого отца вернулся в спальню.

Павел лег под одеяло, включил со своей стороны бра и взял с тумбочки увесистую книгу «Учет и анализ финансовых активов».

– Читать будешь?

– Да, надо.

– Я соскучилась…

– Сегодня тяжелый день был, а завтра будет еще тяжелее.

– Да, конечно…

– Что конечно?! Я что плохо забочусь о семье? Если бы не я между прочим!…

– Я ничего тебе не говорю.

Настроение у Павла испортилось, он без удовольствия прочитал главу «Анализ финансового состояния эмитента по данным бухгалтерского баланса», громко захлопнул книгу, выключил свет и, отвернувшись от жены, обиженно засопел.


***


Тагир Микхатович тяжело встал из-за стола и предложил Станиславу Коврову покурить на кухне.

– Стас! Да курите в комнате – вон пепельница.

– Жена! У нас мужской разговор – отстань!

Станислав Ковров подмигнул Валентине и, отталкиваясь от стен, двинулся с Тагиром Микхатовичем на кухню.

– Представляешь, Стас, на прошлой неделе вернулся из командировки.

– Не представляю, Тагир.

– Погоди, Стас, не отвлекай меня. Вернулся я из командировки, выпил рюмку водки и стал из карманов всякие бумажки вытаскивать.

– Для этого не надо было ездить в командировку.

– Стас, слушай дальше. Выложил деньги, квитанции, талончики всякие и, представляешь, абсолютно целую упаковку презервативов.

– Не может быть.

– Клянусь, Стас. И знаешь, так грустно стало.

– Да ладно.

– Неужели прошла жизнь, а?

– Ну что ты, впереди еще глубокая вторая молодость.

– Я серьезно, Стас, – а ты!

– Да брось, Тагир!

Тагир Микхатович грустно икнул и плюнул в любимый кактус жены:

– Что-то с Валькой тоже ничего не ладится.

Стас настороженно вскинул левую бровь:

– А что такое?

– Да, понимаешь, как– то все не так. Вчера, например, захожу в ванну, а она моей бритвой подмышки бреет. Сказал, конечно, что думаю по этому поводу, она тоже, конечно. Пойми, мне не жалко, но я же щеки там, подбородок, понимаешь, а она подмышки, понимаешь!

– Ну с ее стороны это, конечно, свинство. Есть же правила гигиены, в конце концов.

– Я тоже самое ей и сказал. Говорю: это не гигиенично, шлюха кривоногая, тварь подзаборная, шалава не бритая!

– Тихо-тихо, Тагир, успокойся, что ты прямо как маленький ругаешься.


***


Игорь резко открыл дверь на кухню:

– Ну и чего, и кому ты хочешь этим доказать?

Ирина безразлично отвернулась к окну и нарисовала на стекле ежика:

– Ничего и никому.

Игорь сел за стол напротив Ирины, взял из вазочки кружок лимона, макнул его в сахар и бросил себе в рот:

– Хорошо, давай поиграем и в эту игру.

– Давай поиграем.

– Только не забывай, что по правилам переигровки не бывает.

– Дверь закрой, пожалуйста.

– Ты думаешь, что только ты способна на это?

– Если не трудно, заткни тряпкой щель внизу.

– Чего ты там рассматриваешь за окном?

– Ничего.

Игорь взял с подоконника тряпку и стер с запотевшего стекла Ирининого ежика.

– Сегодня полнолуние.

– Да.

– Все врут – ни черта оно не действует на людей.

– Если ты имеешь в виду половую активность, то тебе тоненького месяца с запасом хватило бы.

– А тебе и Юпитера было бы мало.

– Чего тебе от меня нужно?! Оставь меня! Чего ты здесь сидишь – иди погуляй!

Игорь вытряхнул из пачки последнюю сигарету, немного помял ее и понюхал:

– Жалко курить нельзя.

Ирина закрыла глаза.

– Может быть все-таки?..

– Нет…


***


Миша Смирнов вытряхнул ведро с пищевыми отходами в мусоропровод и, беспечно посвистывая, спустился к настежь открытой двери в свою квартиру, где совершенно неожиданно увидел испуганную Люду. Люда тоже увидела Мишу и покраснела, а Миша, пряча помойное ведро за спину, растерянно сказал:

– Вам кого?

– Ой! Извините, к вам мой Атоска забежал.

– Зачем?

– Я не знаю.

Миша немного подумал и решил, что будет вполне уместно предложить Люде зайти в квартиру и поискать там своего пуделя.

– Так его надо поймать, наверно?

– Наверно…

– Проходите, пожалуйста.

Люда робко зашла и громко крикнула из коридора:

– Атос! Атос!

Атос не откликнулся, и Люда, следуя за Мишей, прошла в его комнату, заглянула под диван и пожала плечами:

– Не знаю, куда он спрятался.

Миша шмыгнул носом:

– Сейчас чего-нибудь придумаем.

Люда, ожидая, когда Миша чего-нибудь придумает, с большим интересом оглядела комнату:

– Сколько у вас самолетов! Вы их сами собираете?!

– Сам, конечно.

– Наверно, трудно?

Миша хотел как-нибудь сострить, но прибежал Атос, сожравший на кухне все, что можно было найти, и тут же попытался мокрым носом определить к какому полу принадлежит Миша. Миша смущенно закрылся бомбардировщиком В52, а Люда схватила Атоса за ухо и повернула к себе:

– Где ты был, бандит?! Как тебе не стыдно?!

Атос крутанул головой в обратную сторону и откусил бомбардировщику В52 хвост.

Люда в ужасе сказала: «Ой!». Миша снисходительно решил не обижаться и соврал, что модель устарела, была неудачной и, что он сам хотел ее разломать при случае. Люда упавшим голоском сказала, что ей все равно очень неудобно и неловко за себя и за этого лохматого гангстера. Тогда Миша достал с полки книгу по дрессировке собак и предложил Люде ее почитать. Люда не стала говорить Мише, что ее тошнит от таких книг, наоборот, она горячо его поблагодарила и пообещала очень быстро прочесть и вернуть.


***


Анатолий Григорьевич отказался от коньяка, но не стал отказываться от сухого белого вина. Леночка же, напротив, потребовала налить ей коньяк и не в маленький хрустальный столбик, а в большую сферическую рюмку. Анатолий Григорьевич не смог сдержать улыбки и попытался замаскировать ее бокалом с апельсиновым соком.

– Да, Анатолий Григорьевич, это очень смешно, когда девушка пьет коньяк.

– Лена!

– Я и не думал смеяться. Если есть желание выпить коньяку, то почему бы его и не выпить.

– То есть, вам нравятся пьющие женщины? С ними проще, не правда ли?

– Я не говорил, что мне нравятся пьющие женщины, а относительно простоты, то ее привлекательность, по-моему, достаточно спорная.

– Так вам надо чтобы было все непонятно, запутанно, чтобы каждый подразумевал что-то совсем отличное от высказанного, чтобы все шло на сплошном подтексте, чтобы…

– Я не знаю, почему вы все стараетесь меня спровоцировать. Если я вам настолько противен, скажите, – я уйду и не буду отравлять вам вечер.

– Анатолий Григорьевич! Лена! Перестаньте, пожалуйста. Я сейчас пирог принесу.

Леночка стала молча складывать салфетки в аккуратные треугольники, а Анатолий Григорьевич задумчиво забарабанил пальцами по своей коленке.

– Извините, Анатолий Григорьевич, – я не хотела вас обидеть.

– Я не обиделся, Лена, – все в порядке.

Антонина Васильевна сказала, что так гораздо лучше и ушла на кухню за своей кулинарной гордостью – пирогом с рыбой. Леночка встала из-за стола и подошла к магнитофону.

– Какую музыку вам поставить, Анатолий Григорьевич?

– Поставьте какая вам нравится.

– Я люблю джаз.

– Я тоже люблю джаз.

– Правда?

– Да, у меня большая фонотека дома.

Антонина Васильевна торжественно внесла пирог и поставила на середину стола:

– Уж не обессудьте – какой уж получился у бестолковой стряпухи.

Анатолий Григорьевич съел три больших куска, съел бы и четвертый, но подумал, что это будет не прилично и искренне сказал:

– Антонина Васильевна, такого пирога я еще не ел.

– Ну уж, Анатолий Григорьевич! Вы мне льстите.

Антонина Васильевна зарделась и на радостях за пирог взяла вместо своего бокала бокал Анатолия Григорьевича и залпом выпила. Анатолий Григорьевич с Леночкой дружно рассмеялись, и Анатолий Григорьевич посчитал момент очень удобным, чтобы пригласить Леночку на концерт, приезжающего на один день саксофониста Киреева. Леночка развернула конфетку «Красная Шапочка» и многообещающе сказала:

– Я подумаю.


***


Дима Петухов крепко поцеловал плотненькую девушку в губы. Плотненькая девушка просунула язык между зубов Димы и лизнула его нёбо. Дима был не совсем готов к такому акробатическому упражнению и в тревоге попытался загодя распознать бескомпромиссные позывы рвотного рефлекса.

– Подожди!

– Проблемы?

– Нет, то есть да, в смысле нет.

– Тогда помоги мне.

Дима судорожно задергал застежку бюстгальтера дрожащими пальцами, но потайные крючочки крепко сидели в потайных петельках и никак не выдергивались. Дима тяжело задышал, стал делать глотательные движения и быстро шептать: «Щас – щас – щас», но плотненькая девушка раздраженно отвела его руки, хмыкнула и стянула бюстгальтер через голову.

– Чехлы есть?

– А?!

– Ага! Иди домой!

– В смысле… Вот…


Лифт мягко раздвинул двери: «Вам на какой этаж?» – «Мне последний». Лифт стремительно понесся вверх, готовый разнести вдребезги чердак.

Вызвали с первого этажа – лифт полетел вниз и чуть не вылетел в подвал.

Лифт поехал опять на последний.

Лифт снова вернулся на первый.

Опять последний.

Снова первый.

Последний.

Первый.

Девятый – второй, восьмой – третий, седьмой – четвертый, шестой – пятый, седьмой – четвертый.

Между седьмым и четвертым лифт заметался надолго, потом плавно пошел на десятый этаж, плавно на первый, потом так же, но несколько быстрее, затем еще быстрее, и наконец, очень быстро.

Лифт ткнулся в потолок десятого, судорожно дернулся и распахнул двери, выпустив нетерпеливую веселую гурьбу мальчиков и девочек, которые ринулись звонить и стучать во все двери и, которым никто не захотел их открыть.


– Как тебя зовут?

– Сольвейг.

– Как?!

– Мамаша – дура, когда беременная была, книжек обчиталась – зови Олей.

– Ну почему, – очень красивое имя.

– Правда?…

– Правда, Сольвейг.

– Поцелуй меня…


***


– Я не хочу, чтобы письменный стол стоял у окна.

– Но, Женя, все ставят стол к окну.

– А я не хочу быть как все.

– Тебя никто и не заставляет быть как все, но индивидуальность, я думаю, надо проявлять не в расстановке поперек комнаты столов, а в чем-то более значимом.

– Какая ты умная! И как я этого не замечал раньше!

– Ты, наверно, был слишком занят собой.

– Даже так! А я-то, дурак, думал, что я все время занят тобой, но оказывается чертежи, задачки, магазины – это все я делал для себя!

– Перестань! Если тебе все это настолько в тягость, мог бы и не делать!

Лена вдруг сморщила подбородок, опустила вниз уголки своего ротика и жалобно захныкала.

– Да, конечно, сейчас мы будем реветь, потому что муж достался мерзавец и негодяй и совсем не принц!

– Имей хоть капельку совести!

Женя в ярости пододвинул письменный стол к окну и стал вышагивать из угла в угол комнаты, метая по стенам возмущенный взгляд и сводя и разводя ноздри своего вздернутого носика.

Тетя Соня легонько стукнула кулачком в дверь, просунула свою прилизанную головку и приветливо усмехнулась:

– Чего, милые, не поладили? Хотите котеночка подарю? Ну-ка, иди-ка, обнюхай их.

Тетя Соня просунула в щелку малюсенького котеночка на дрожащих ножках и осторожно притворила за собой дверь.

– Какая прелесть!

Лена подбежала к котеночку, подняла на руки и прижала к груди.

– Женька, какая прелесть!

– Не задуши животное.

– Женька, какой он мякенький и тепленький!

– Он, наверно, голодный.

– А мне кажется, что это девочка.

– Да уж девочка. Надо молока ему дать.

– Достань, пожалуйста, из сумки пакет с молоком.

Женя налил блюдечко молока, а Лена поднесла мордочку котенка к белой, возможно еще незнакомой жидкости. Котенок понюхал блюдце, макнул лапу в молоко, мяукнул и попытался опять закопаться в складках мохеровой кофточки Лены.

– Он сытый.

– Она просто еще не умеет пить из блюдца.

– Давай назовем его как-нибудь.

– Ксеня.

– Почему Ксеня?

– Красиво же.

– Ну ладно, дай я его тоже поглажу.

– Только осторожно – она такая хрупкая.

– Да ладно.


***


Света осторожно, чтобы не скрипнула кровать, встала, укрыла всегда мерзнущие ноги мужа пледом, тихонько вышла из спальной на кухню, плотно прикрыла дверь, включила мощный вентилятор, вделанный в форточку, достала из потайного местечка в шкафу с посудой длинную папироску, сладковато пахнущую марихуаной, включила телевизор с видеомагнитофоном и, откинувшись на спинку плетеного кресла и положив ноги на стол, стала смотреть фильм про жизнь мужественных героев в коварном мире заокеанских мегаполисов и медленно втягивать в себя дым, уносящий далеко от Павла Кренделькова, его мамы с получасовыми звонками добрых советов о правильном ведении домашнего хозяйства, сопливого и капризного Мосюсочки, осточертевшей манной каши с борщом, ежедневного реактивного гула пылесоса, сложно программируемой стиральной машины, изматывающих магазинов и всего прочего, сопутствующего счастливой семейной жизни.


***


– Погоди, – сказал Стас и отстранил Валентину.

– Ну ты чего?

– Не видишь что ли Тагирка не спит.

– Как же не спит, Стас? – когда он храпит.

– Дура ты, Валька, я же вижу, что он притворяется.

– Стас, ты опять напился до галлюцинаций!

– Валентина, ты сильно преувеличиваешь.

Стас ткнулся оттопыренными губами в шею Валентины, крепко сжал ее левую грудь, но опять ему показалось, что Тагир Микхатович, пускающий слюни на подушку соседнего дивана, моргает.

– Погоди.

– Ну что, Стас?

– Давай поговорим.

– О чем?

– У вас, что, совсем нелады с Тагиркой?

– Да как обычно все. Вчера, представляешь, ворвался в ванную комнату и стал орать, что я его дрянной бритвой брею подмышки, ну я послала его, конечно, козла этого. Нет, ты только представь – пожалел одноразовую бритву, дешевку эту, которую я же, между прочим, и покупаю – козел!

– Да, с его стороны это, конечно, свинство.

– Ну его, обними меня.

Стас опять обнял Валентину, лизнул безвкусное округлое плечо и взбил вверх ее плиссированную юбку. Ноги Валентины были белые, полные и гладкие, Стас хотел спросить бреет ли она их тоже Тагиркиной бритвой, но решил, что это будет некорректно. Валентина тяжело прерывисто задышала, Стас стал возиться с пряжкой собственного ремня и, когда, наконец, расстегнул его, ему показалось, что Тагир Микхатович снова ему подмигивает.

– Стас…

– Погоди!


***


Холодильник мелко затрясся и загудел, погудев несколько минут, он опять затрясся и отключился.

Тяжелая капля медленно вбирала в себя воду, потом сползала на краешек крана, плавно срывалась и летела вниз.

Большой рыжий таракан стремительно пробежал по стене, около полотенца, висящего на гвоздике, остановился, поводил усами и побежал дальше к маленькому вентиляционному отверстию под потолком.

Левая рука Игоря свисала со стола, голова лежала около тарелки с черствым хлебом, несколько крошек впилось ему в щеку.

Ирина упала с табурета и, некрасиво раскинув ноги, лежала на полу.

Четыре камфорки безостановочно гнали в комнату легкий бесцветный газ.


***


Я плотно скрутил телогрейку, обвязал ее шпагатом и закинул за левое плечо, немного пораздумывал над пахнущими сосной ящиками, но не решился взять их с собой.

На шестом этаже мне встретился запыхавшийся незлой жилец квартиры номер девяносто пять.

– Пешком поднимаюсь – пора уже и о будущем подумывать.

– Угу.

– А ты что же, Петрович, переезжаешь что ли?

– Угу.

– И куда ты теперь, Петрович?

– В коллектор.

– Ну давай, Петрович.

– Угу.

На втором этаже я протолкнул в почтовый ящик квартиры тридцать семь аккуратно сложенную газету «Известия», а на первом хлопнул входной дверью. Маленькая красная лампочка домофона загорелась, потом погасла.

2002 г.

Пазл

Нет занимательнее головоломки, чем пазл. Сидишь себе, укутанный пледом, в кресле-качалке и, потягивая черный и тягучий, как смола, портер, глубокомысленно выстраиваешь локальную картину мира, ну и кривую глиняную трубку, конечно, посасываешь.

Возьмем, к примеру, в южной части каких-нибудь Рифейских гор какой-нибудь город, да хоть ту же Уфу. Отберем самых известных из соприкоснувшихся с этим мегаполисом литераторов: Андрея Платонова, Сергея Довлатова, Андрея Вознесенского (опосредованно, разумеется), Андрея Битова, Владимира Маканина и – для политкорректности – уфимского молодого прозаика Игоря Савельева. Возьмем и попробуем собрать из них пазл.

Начнем.

Потомственный черниковский вор Федька-Чемодан украл на уфимском вокзале, как Федьке и полагалось, чемодан.

Нет, не так.

– Ууу-ааа!!! – взвыла 3 сентября 1941 года Нора Сергеевна в уфимском роддоме.

Старая акушерка Иванова подняла одной рукой новорожденного за ноги, а другой рукой шлепнула по маленькой попке.

– Ууу-ааа!!! – заорал Сереженька Довлатов.

И только через месяц Федька-Чемодан увел у фраера чемодан.

Оба, Федька и фраер, расстроились чрезвычайно: Федька, когда в сарае безотказной Клавки Золотой Зуб вскрыл чемодан, писатель Андрей Платонов, когда перевел взгляд с привокзальной доски объявлений на только что стоявшую у его ног поклажу.

– Ничего, – наливала Клавка Федьке третий стакан первача на курином помете, – бумага тоже сгодится, из этого вороха можно столько «козьих ножек» накрутить!

– Какой чемодан, с какими такими бумагами, гражданин? Вы что, шпион?! – успокаивал привокзальный ефрейтор Захватуллин Платонова. – Какие черновики?! И вам не стыдно, товарищ?! Немец под Москвой, а вы про какие-то рукописи! Да я даже протокол не буду составлять! Раз вы писатель, то и шли бы в свой Союз писателей, на то он и существует, чтобы обворованным или сильно пьющим помогать.

Федька-Чемодан в кровь избил Клавку Золотой Зуб и в первый раз сел не за кражу имущества, а за нанесение увечий, причинивших тяжкий вред здоровью.

Понурый Платонов вышел из комнаты милиции и действительно отправился по адресу правления Союза советских писателей Башкирии, где ответственный секретарь Баязит Бикбаев по русскому обычаю и по возможностям военного времени его утешил как мог и выдал официальное письмо директору гостиницы «Башкирия» с убедительной просьбой предоставить писателю Платонову Андрею Платоновичу номер для работы и временного проживания.

Дошел ли Платонов до гостиницы «Башкирия» на улице Ленина – никому не ведомо, но по записным книжкам писателя доподлинно известно, что по пути он решил заглянуть к неким Прозоровым-Перцовым, проживающим на улице Гоголя, 26. Немного не доходя до места, около дома номер 56, Андрей Платонович и повстречал Нору Сергеевну с коляской, в которой лежал младенчик Сережа, и которого Платонов взял да и ущипнул. Хотя нет, только выказал желание ущипнуть. Впрочем, пересказывать эту историю нет смысла – нет ни одного мало-мальски образованного уфимца, эту историю не пересказавшего.

Раз уж вспомнили о воспоминаниях Довлатова, то перейдем к следующим фигурам нашего пазла.

Добрых шесть десятков писателей, их потом так и прозвали –шестидесятниками, были свидетелями этого скандала, хотя злые языки утверждают, что хорошо его помнил лишь один Сергей Донатович.

Сильно выпивший известный прозаик Андрей Битов публично избил трезвого знаменитого поэта Андрея Вознесенского. Событие в писательской среде тривиальное, но получившее широкую огласку, поэтому дошедшее до суда, пока товарищеского. Предполагалось, что на суде Битов покается в невоздержанном употреблении алкоголя, демонстративно всхлипнет и попросит прощения, ткнувшись в плечико поэта. Но то ли Андрей Георгиевич опять не сдержался, то ли гордость его обуяла, а сказал он свою знаменитую речь:

– Выслушайте меня и примите объективное решение. Только сначала выслушайте, как было дело. Я расскажу, как это случилось, и тогда вы поймете меня. А следовательно – простите. Потому что я не виноват. И сейчас это всем будет ясно. Главное, выслушайте, как было дело. Дело было так. Захожу в «Континенталь». Стоит Андрей Вознесенский. А теперь ответьте, – воскликнул Битов, – мог ли я не дать ему по физиономии?!

И пошел слух, что Вознесенский, как всякий дважды униженный – физически и морально, – оставить этого так не желает и собирается довести дело до суда уже народного. Тогда друзья посоветовали Битову бежать из Москвы, скрыться в каком-нибудь «разливе» на каких-нибудь бельских просторах страны, оформив, естественно, творческую командировку. И писатель Битов, как когда-то Ленин к Крупской, поехал к своему другу в город Уфу. Вот здесь, несмотря на свидетельства о своем пребывании в столице Башкортостана самого Битова, скрывалась загадка. К кому приезжал Андрей Битов, кто тот верный друг, не убоявшийся гнева поэта и укрывший прозаика? Наверное, ответ на этот вопрос так и не был бы найден и в нашем пазле зияла бы позорная дыра, прикрытая Битовым для конспирации никому не известным Севой из Черниковки. Но, сделав глубокий глоток тягучего портера, окутав себя клубами табачного дыма, понимаешь, что не все так безнадежно. Но все по порядку.

В Уфе Андрей Битов запомнил: два сарая, черного кота Амура, трамвай, солдат в трамвае, цирк, бесконечную толстую лохматую трубу, улицу Карла Маркса, химчистку «Улыбка». В общем-то, достаточно для скрывающегося у друга Севы (пока будем называть его так) от общественного порицания прозаика. Одно не ясно: на кой черт Битов ездил на трамвае через всю Уфу из Черниковки на улицу Карла Маркса?

Наверное, он так и думал под стук колес: «На кой черт я приехал в эту Уфу? На кой черт еду в этом трамвае вместе с солдатами, смотрю, как они выходят на остановке «Госцирк», как мимо проплывает химчистка «Улыбка» и начинается бесконечная толстая лохматая труба, по которой непременно перегоняют что-нибудь взрывоопасное, а потом будут два сарая из Севиного окна, и якобы в одном из этих сараев, по словам Севы, знаменитая уфимская маруха Клавка Золотой Зуб хранила чемоданы с награбленным». Потом Битов резко поднимал голову и обнаруживал, что перед ним опять остановка «Госцирк», но уже с другой стороны. В трамвай строем входили солдаты, а к Битову подходила контролер Петрова:

– Предъявите ваш билетик, гражданин!

– Извините, я, кажется, проехал по кругу, – оправдывался заспанный литератор.

– Взрослый человек! А такую ерунду несете! С вас штраф – рубль! Надеюсь, вы не пьяный?! А то пьяных мы не любим, – ласково предупреждала Петрова.

Битов совал руку во внутренний карман пиджака и обнаруживал исчезновение бумажника.

– Бумажник украли, а там отмеченное в правлении Союза советских писателей Башкирии командировочное удостоверение! – так просто разъяснял писатель смысл своих изнурительных поездок через весь гантелеобразный город.

– Да я вижу, гражданин, как вы отметили. Будьте добры, покиньте вагон, пока я самому генералу Захватуллину не позвонила!

Вышел Андрей Георгиевич на остановке «Госцирк», еще раз на здание цирка взглянул и наверняка подумал: «Как бы этот модерновый козырек не обвалился со временем». Как в воду, одним словом, глядел инженер человеческих душ. Хотел он оглянуться и посмотреть, что там на другой стороне проспекта Октября находится, но не оглянулся, не увидел голого мальчика, зимой и летом играющего в фонтане на дудочке, потому что перед ним в коляске лежал другой голый мальчик и кого-то смертельно напоминал.

– Простите, – решительно и смущенно выговорил Битов женщине с коляской, – но я бы хотел ущип… (нет, конечно, не ущипнуть, щипаться Битов никогда не умел) дать щелбан этому мальчику.

Женщина возмутилась:

– Новости, – сказала она, – так вы и…

Впрочем, дальнейший разговор не так важен. Важно лишь то, что, по свидетельству билетного контролера Петровой и бывшего на тот момент в Уфе на гастролях клоуна Олега Попова, мальчиком, которому Битов хотел дать щелбан, был не кто иной, как Игорь Савельев. Собственно, можно уже перейти к его фигуре, потому что потомственный вор-карманник и сожитель Лильки-запорожец Ильгизка-саквояж, оставив три копейки на трамвайный билет и отмеченное командировочное в бумажнике, незаметно сбросил его под ближайшую к остановке скамейку, а Андрей Битов благополучно его там нашел, так же благополучно добрался до двух сарайчиков, спотыкнулся о догнивающий остов довоенного фанерного чемодана, подарил другу Севе пухлый портфель своих черновиков, купил на вечную память коту Амуру пузырек валерьянки и отбыл в родной город Петербург, где был общественностью помилован, но, говорят, остался не реабилитированным до сих пор.

Литературная звезда Игоря Савельева на прозаическом уфимском небосклоне вспыхнула внезапно, то есть закономерно. Хорошая филологическая наследственность, падение «железного занавеса», свобода литературного самовыражения, обилие нарождающихся премий и проектов и т. д. и т. п. Одним словом, в мгновение Игорь стал лауреатом молодежных премий, автором толстых московских журналов, был приглашен на всевозможные форумы и даже удостоен высочайшей аудиенции. Телевидение, радио, свободная пресса беспрерывно рассказывали Уфе об Игоре Викторовиче. Члены уфимских литобъединений на творческих вечерах писателя выстраивались в очередь к возможному соприкосновению с великим рукопожатием, говорят, даже члены Общественной палаты пытались нащупать в мягкой ладошке могучий оттиск длани главнокомандующего. Но мы не о том. Мы о другом удивительном свойстве Игоря Савельева – о его поразительном внешнем сходстве с Андреем Вознесенским. Как уже было сказано, первым это удивительное свойство в младенчике Игореше отметил Андрей Битов, за ним и остальные стали поражаться: его взгляд, его подбородок, нос, голос, тембр, построение фразы, жаль, что не поэт.

Со временем Битов подзабыл свою первую встречу с Савельевым, но прошло каких-то двадцать пять лет, и они вновь лицезрели друг друга. Андрей Георгиевич в очередной раз председательствовал в жюри премии на лучшее литпроизведение, Игорь Викторович в очередной раз стал лауреатом.

Все было как обычно: награждения, речи, цветы, дипломы, пухлые конверты, фуршет.

– Ну прямо Андрюша времен хрущевской оттепели, – восхищались Савельевым мэтры и дамы мэтров.

Савельев пожимал плечами и снисходительно улыбался. И именно в тот момент, когда он в очередной раз снисходительно улыбнулся, сложился наш пазл. К Игорю Викторовичу подошел «завсевдатый» общественно-политических и художественно-литературных тусовок Сидоров:

– Игорь, вы уж не маячьте перед глазами Андрея Георгиевича, он, как вы, наверное, знаете из современной литературы, нервно реагирует на любые аллюзии, связанные с Андреем Андреевичем.

Потом Сидоров мягко подошел к Битову и влажно прошептал ему в ухо:

– Андрей Георгиевич, вон тот лауреат из Уфы, похожий вы сами знаете на кого, утверждает, что вы якобы его крестный.

– Из Уфы? – Битов отставил в сторону пузатую рюмку и твердо шагнул к Савельеву, разводя в стороны крепкие руки нокаутера.

«Будет бить», – обреченно подумал Савельев и повыше приподнял громоздкий диплом лауреата. Но Битов любовно сграбастал молодого писателя и стал его ласково мять:

– Уфимский, из Черниковки? Узнал, узнал, как же! Ну вылитый покойный папаша – Вовка Маканин, я ведь с ним и его котом в Уфе, когда в творческой командировке был, ух как работал! Из трамвая, помню, не мог вылезти от усталости.

– Но Маканин жив и не имеет ко мне никакого отношения, – давил в грудь маститому прозаику твердой рамкой диплома Савельев.

– Да? А кто умер? – ослаблял хватку Битов.

– Андрей Вознесенский.

– Да ну?! – выпускал Савельева из своих объятий Битов. – Я и говорю: вылитый покойный. Вы, молодой человек, главное, пишите, пишите. Чтобы забраться на плечи вашего папеньки, – черт! опять забыл, как его зовут, – надо писать и писать.


P.S. (В смысле, сделав последний глоток портера и пыхнув в пространство остатками табачного дыма).

«Лох картину везет! У Нинки-силикон на дозу сменяю», – подумал потомственный наркоман Гришка-сундук, оценивая полуметровую рамку, торчащую из холщовой сумки, беспечно приставленной к киоску «Уфапечать».

И, конечно же, стянул у высматривающего в передовицах центральных газет свежие литературные новости Савельева крупногабаритный диплом лауреата Белкинской премии.

2009 г.

Мостики капитана

– Сергей.

– Чего?

– Это… Забыла, что хотела сказать.

Сергей Иваныч вышел из кухни, зашел в спальню, достал из шкафа рубашку, посмотрел на воротничок, понюхал швы под мышками и решил, что ее можно проносить еще дня два.

– Сергей!

– Чего?

– Купи вечером сухого вина и морковки – в субботу Беляшевы придут.

– У меня работа…

– А у меня не работа?! В школу за Игорешкой ты пойдешь?! Я должна и то и это, а потом еще бежать за водкой для твоих Беляшевых?!

– Ладно.

Сергей Иваныч затянул узел галстука, зачесал волосы сначала вперед, потом немного вправо и запоздало негромко запротестовал:

– Почему водку, ты же говорила про вино? И с каких пор твои родственники стали моими?

Шумно заурчал смывной бочок, Екатерина выскочила из туалета и с разгона налетела на Сергея Иваныча.

– О, господи!

Сергей Иваныч, не спеша, выполз из шлепанцев и влез в старые растоптанные башмаки.

– Опять ты в своих лаптях. Вон Семенов, твой подчиненный, как элегантно одевается.

– Зато ноги не натру.

– Зато!

– Ладно. Так чего купить водку или сухое вино?

– Чем ты слушаешь?! Я же тебе внятно сказала: купи белое сухое грузинское вино, буженину, сыр, лук, зелень и морковку!

– Ладно.


Сергей Иваныч постоял на крыльце, помял пальцами беломорину, дунул в нее, закусил и ожесточенно зачиркал спичками.

– Помочь, Сергей Иваныч?

– А?.. А это ты Семенов. Как в наших краях оказался?

– Да случайно. Вы же бросили курить, Сергей Иваныч, – я все расскажу Екатерине Михайловне.

– Угу.

– Я на машине, звонили из отдела – здесь рядом убийство, похоже, бытовуха. Заедем?

– Давай.

Сергей Иваныч тяжело забрался в жигуленок и водрузил на колени пузатый портфель.

– Ваша-то, что, в ремонте?

– Нет, в гараже догнивает.

– А что так?

– Да руки как-то.

– Понятно. А я свою поменять хочу. Два года откатала – пора на новую менять.

– Угу.


Семенов стремительно пробежался по коридору, заглянул в туалет, кладовку и нырнул в спальню, Сергей Иваныч прошел на кухню. Посреди кухни на табурете сидел всклоченный, чрезвычайно худой мужчина в лоснящейся майке, а за ним стояла полная женщина в ситцевом халатике и стеснительно прикрывала пухленькой ладошкой левый глаз. Сергей Иваныч поставил портфель на пол, налил в мутный стакан воды из-под крана и выпил.

– Подрались, что ли?

Всклоченный мужчина всунул пятерню в спутанную шевелюру и заговорил:

– Да нет, так тут как-то… Ну… Вчера это… Мишка блин… А потом я че? Ну она е… И… Чего, дура, ментов вызвала?!

Полная женщина всплеснула руками и тоненьким пронзительным голоском заверещала:

– Ой, он не виноват, это я сама, мне померещилось, я шла, шла, а потом об дверь случайно… Не забирайте его!! Это я сама! Он спал, я шла, шла, а потом случайно об дверь!

– Тихо, тихо.

Сергей Иваныч раскрыл портфель, пошарил на его дне и достал завалявшуюся подушечку жевательной резинки.

– Сергей Иваныч!

– Чего?

– Ложный вызов, нет никакого трупа. Этот орел напился, всю ночь орал матерные песни, кидался с балкона пустыми бутылками, укусил за ухо соседа, обещал поджечь вытрезвитель, избил жену…

– Сам ты петух.

– Чего?! Да я тебя!

– Ладно, Семенов.

– Сергей Иваныч, может оформим его по 206-й?

– Зачем тебе это, Семенов? Пусть участковый разбирается. Поехали в контору.

– Как скажите.

– Я сама. Я шла, шла, а потом случайно об дверь!

– Хорошо, хорошо.


Сергей Иваныч достал из ящика стола кипятильник, большую кружку с отбитой ручкой, покрытую изнутри чернотой бесчисленных заварок, и поставил кипятить воду.

– Семенов.

– Да, Сергей Иваныч?

– Какое сегодня число?

– Одиннадцатое.

– Сухое белое грузинское вино где можно купить?

– В «Ниагаре» есть.

– А овощи там продают?

– Там все продают, Сергей Иваныч.

– Понятно.

Семенов развязал лямочки на папке дела номер 223, тихонечко зевнул в кулак и, незаметно оттянув рукав пиджака, взглянул на часы. Семенов еще минут пять тасовал бумаги, потом резко встал и бодро сказал:

– Сергей Иваныч! Мне надо в центральный архив съездить, не возражаете?

– Нисколько.

Семенов быстро сложил бумаги в папку, аккуратно завязал лямочки, приветливо улыбнулся Сергею Иванычу и вышел из комнаты. Сергей Иваныч только заварил крепкий чай, как загорелась лампочка селектора, потом старенький динамик протяжно завыл и выплюнул:

– Аныч!

Сергей Иваныч открыл шкаф, посмотрелся в зеркало, поправил галстук, пригладил волосы и пошел к начальству.

– Альберт Борисович, можно?

– Заходи, Иваныч.

– Вы по селектору что-то сказали – у меня там треск, я ничего не понял.

– Как?! Еще не наладили?! Валентина Павловна! Я когда распорядился, чтобы все селекторы отремонтировали?!

Валентина Павловна, мягко покачивая роскошными бедрами, не спеша, подошла к Альберту Борисовичу и взяла его указательный палец в свой кулачок. Альберт Борисович сделал глотательное движение, а Валентина Павловна сказала:

– Еще раз показываю, Альберт Борисович, нажимаете эту кнопку, потом вот эту, потом кнопку нужного абонента и отпускаете – не держите ее, как делаете вы, а отпускаете, и тогда не слышен треск, а слышен ваш мужественный голос.

– Да я так и делаю, Валентина Павловна, что я маленький что ли!

– Ничего вы так не делаете.

Валентина Павловна повернулась спиной к Альберту Борисовичу и плавно удалилась. Альберт Борисович сделал еще одно глотательное движение и повернулся к Сергею Иванычу:

– Вот, елки– палки! Еще только месяц здесь работаю, а уже совсем на шею села.

– На шею?

– На шею…

Альберт Борисович сладко задумался, но быстро выплыл из грез и встрепенулся:

– Ты что, Иваныч, пришел? Когда с трупом в подвале универсама разберетесь?!

– Так труп вышел из комы и теперь у него ломка. А на счет пришел – вы же сами меня вызвали.

– Ах, да! Съезди в управление к Столярову, прими дело Фигурнова и передай вот сводку, хорошо?

– А почему нам Фигурнова? Это же кировский район.

– Ну так мы с Файзуллиным договорились – давай, вперед. Твой Семенов на машине? Вот быстро и слетаете.


Из управления Сергей Иваныч проехал до супермаркета «Ниагара», купил там все, что наказала Екатерина и, чтобы не таскать с собой на работу сумку, повез ее домой. Около соседнего дома Сергей Иваныч приметил за помойкой белый жигуленок, очень похожий на жигуленок Семенова, поднялся на свой этаж, попытался открыть дверь ключом, но не смог, несколько раз позвонил, потом махнул рукой и пошел на остановку.

Сергей Иваныч тяжело вошел в кабинет, Семенов поднял голову от заваленного делами стола и приветливо улыбнулся Сергею Иванычу:

– Что-то вас долго не было, Сергей Иваныч.

– Откуда ты знаешь, Семенов?

Семенов немного смутился, но тут же нырнул под стол и вытащил бутылку коньяка «Белый аист»:

– Это вам, Сергей Иваныч!

– За что, Семенов?

– Ну, вы же спрашивали, где можно купить хорошую выпивку – вот.

– Я спрашивал про сухое вино, и у меня сейчас уже нет денег.

– Да бог с вами, Сергей Иваныч, сочтемся как-нибудь.

– Ну, если только как-нибудь.


Екатерина налила Сергею Иваныч чаю и беспокойно спросила:

– Что пишут?

Сергей Иваныч удивленно поднял брови из-под края газеты и буркнул:

– Как обычно.

Сергей Иваныч прошел в зал, сел за письменный стол, достал из портфеля дело Фигурнова, заточил карандаш и включил телевизор. Екатерина вошла следом, смахнула тряпкой несуществующую пыль с мебели, открыла и закрыла балкон, поправила занавески и, вдруг вспомнив, резко повернулась к Сергею Иванычу:

– Игорешка тройку по-английскому получил.

– Надо ему…

– Нет, он то учит, просто их учительница, представляешь, ставит заниженные оценки, потом предлагает себя в качестве репетитора, представляешь?

– Н-да…

– Я уж думаю, может быть, намекнуть ей, кто у Игорешки папа, как ты считаешь?

– Криминала нет – не поможет.

Екатерина побарабанила пальцами по ручке кресла:

– Что-то дверной замок стал заедать – ты не заметил?

Сергей Иваныч нарисовал на листочке в ряд четыре квадратика:

– Заметил, в обед дверь не смог открыть.

– Ты в обед приходил? А что ты приходил? Ты же говорил, что занят.

– Продукты купил, по пути хотел занести.

– А я уж подумала, что ты…

Екатерина, вдруг стала покрываться пятнами, схватила тряпку и выбежала из зала:

– У меня что-то на кухне подгорает!

Сергей Иваныч рядом с квадратиками написал: «сильно ограниченная женщина из четырех букв», потом достал ластик, стер квадратики и надпись.


Бледный и помятый Семенов сказал Сергею Иванычу:

– Здрасьте. Вчера одноклассник из Владивостока приехал, вам икры красной не надо?

– Не знаю, у жены надо спросить.

Сергей Иваныч обошел лежащее на полу большое грузное тело мужчины и присел на диван к маленькому худенькому молодому человеку в очках, загораживающему всхлипывающую женщину, забившуюся в угол.

– Вы кто?

– Я любовник.

– А зовут как?

– Петров.

– А вас как?

– Алевтина Николаевна.

– А на полу кто?

– Муж.

– Что ж вы, любовник Петров, лишили Алевтину Николаевну мужа?

– Он первый начал.

– Да, мужья имеют свойство начинать первыми, а любовники кончать последними.

– Попрошу без пошлостей.

Сергей Иваныч посмотрели на молодого человека с удивлением, а Семенов даже проглотил раздробленную крепкими зубами спичку.

– Чем же вы его, Петров?

– Кулаком.

Сергей Иваныч опять посмотрел на молодого человека с удивлением.

– Поподробнее, пожалуйста.

– Он зашел, стал ругаться, угрожать, замахнулся на Алевтину, я сделал ему предупреждение, он не послушал меня, а, напротив, толкнул, я возмутился, он стал трясти Алевтину за плечи и говорить ей нелицеприятные слова, я еще раз предупредил его, он схватил меня за шиворот, я выскользнул из пиджака и нанес ему удар кулаком в солнечное сплетение, он побагровел, потом упал и умер, мы вызвали милицию.

Сергей Иваныч оценивающе взглянул на маленький кулачок Петрова:

– Вы что же, занимаетесь восточными единоборствами?

– Нет, но за себя и за женщину постоять могу, – Петров с достоинством поправил очки и покровительственно взглянул на Алевтину Николаевну.

– В камере и на зоне вам это здорово пригодится.

Петров быстро снял очки, протер их платочком, спрятал во внутренний карман и хрипло спросил:

– Почему в камере? Я же не убегу. Я же защищался.

К Сергею Иванычу наклонился судмедэксперт и сказал, что у трупа есть слабый пульс, но, похоже, произошел обширный инфаркт.


– Замечательное вино!

– Какой салатик восхитительный!

Екатерина обрадовано махнула рукой:

– Скажите тоже! В этот раз совсем салат не получился, обычно я все продукты покупаю в «Ниагаре», а в этот раз попросила Сергея купить, так он взял и приобрел все в ближайшем продуктовом.

Екатерина захихикала, а Сергей Иванович удивленно взглянул на супругу, вытянул из аккуратно составленного букета салфеток розовую, развалил бумажную икебану и вытер уголком салфетки сухие губы.

Беляшев снисходительно улыбнулся:

– Ничего, Иваныч, твоя сила в другом. Ты выше житейских проблем. А что если нам чего-нибудь покрепче, а?

– Виль, ты же обещал, – тяжело зашептала Беляшева.

– Да ладно.

– Сергей! – Екатерина широко раскрыла глаза и, кивнув остреньким подбородком в сторону кухни, добавила: – Ну!

Сергей Иванович грузно поднялся, прошел на кухню, достал из холодильника бутылку водки, перелил ее в тут же запотевший хрустальный графин, и неспеша вернулся к гостям.

– Иваныч! Ну, Иваныч!

– Виль, ты же обещал.

– Да ладно.

Сергей Иваныч разлил водку по рюмкам, а Екатерина встала и сказала длинный путаный тост за всех присутствующих.


Сергей Иваныч открыл глаза, послушал храпящих на два голоса в их супружеской кровати Беляшевых, встал с дивана, стараясь не разбудить Екатерину, заглянул в детскую, взял со стола сына тетрадку с ручкой и прошел на кухню. Сергей Иваныч переложил с маленького столика в мойку два больших грязных блюда из-под салата и на освободившейся поверхности расстелил тетрадку. Сергей Иваныч надолго задумался, потом вздохнул и стал вписывать в голубые клеточки короткие и длинные строчки, периодически их зачеркивая и переписывая. Так проработав часа полтора, он, наконец, поставил точку и прочитал сам себе чуть слышным шепотом большое рыхлое несвязанное стихотворение про жизненный путь, полный опасностей, бытовых и социальных неурядиц, предательств, но освещенный светом какой– то далекой не очень яркой, зато таинственной звезды. Сергей Иваныч налил себе полстакана сухого вина, выпил, потом вырвал из тетради исписанные листы, скомкал их и сжег в пепельнице.

– Сергей, ты что?!

– Да так.

– Иди спать ложись, хватит вино пить.

Екатерина протяжно зевнула и, прикрыв ладошкой рот, тряхнула головой. Сергей Иваныч грустно отметил в ряду пустых бутылок у стеночки подаренную ему на долгую память полковником Саркисяном бутылочку коллекционного коньяка, дошел до дивана, лег и ворочался с боку на бок до самого утра.


– Аныч!

Сергей Иваныч посмотрел на селектор, поправил галстук, пригладил волосы и пошел к начальству.

– Альберт Борисович?

– Заходи, Иваныч, присаживайся.

Альберт Борисович выкладывал из сейфа личные вещи и складывал их в объемный кожаный портфель.

– Что-то случилось, Альберт Борисович?

– Ухожу, Иваныч, на повышение.

– В управление?

– Бери выше, Иваныч. В администрацию пресс-секретарем.

– Круто.

– Тебя, Иваныч, я рекомендовал на свое место. Ты же мой человек?

– Конечно.

– Но, Иваныч, пока удалось протащить тебя только на И. О. – остальное зависит уже от тебя. Так что все в твоих руках.

– Понятно.

Альберт Борисович вынул из сейфа старенькую электробритву «Агидель» и нежно ее погладил:

– Когда в сельхозотделе работал, приучился все свои вещи в сейф прятать, а то, как из комнаты выйдешь, так обязательно какой-нибудь колхозник чего-нибудь свистнет.

Альберт Борисович закрыл портфель на застежку и хлопнул ладонью по пачке белой бумаги для принтеров:

– Принимай дела, Иваныч! Надеюсь, ты не возражаешь, если Григорий в последний раз довезет меня до дома?

Сергей Иваныч растерялся от такого вопроса, и пока путался в собственном бормотании, Альберт Борисович надел шляпу, махнул рукой и удалился с хмурым Григорием.


Сергей Иваныч достал из коробки лакированные туфли, присел на маленький стульчик, поправил новый нейлоновый носок и с помощью длинной ложки втиснул свою широкую ступню в узкое кожаное пространство.

Екатерина стряхнула с плеч Сергей Иваныча возможную перхоть, вырвала из рук взятую по привычки кепку и протянула купленную накануне шляпу. Сергей Иваныч сдвинул немного маловатую шляпу на затылок, затолкал непослушный пояс нового плаща в непривычно глубокий карман и открыл дверь:

– Сегодня приду поздно.

– А как же…

– Дел по горло!


На работе Сергей Иваныч провел совещание, в начале длинных водянистых докладов которого снял под столом натершие ноги туфли, а в конце чуть не забыл надеть их снова. Потом Сергей Иваныч съездил в управление, сделал длинный водянистый доклад о состоянии и перспективах на тамошнем совещании, после чего плотно пообедал в управленской столовой вместе с другими начальниками и их замами.

После обеда Сергей Иваныч приехал на работу, вызвал Семенова и строго ему сказал:

– Семенов, приказ о твоем назначении я подписал, теперь сам понимаешь, вся ответственность за работу нашего отдела на тебе.

– Понимаю, Сергей Иваныч.

– И давай с делом Фигурнова оперативнее разбирайся.

После Семенова зашел хмурый шофер Григорий и сказал, что сегодня домой Сергея Иваныча не повезет, потому что ему надо тормоза прокачивать. Потом забежал зам по хозчасти, долго что-то объяснял и заставил подписать целый ворох бумаг. Потом звонили из управления. Потом была вечерняя оперативка. Потом в конце дня, когда стало смеркаться, в кабинет неслышно зашла Валентина Павловна:

– Все уже ушли, а вы все работаете, Сергей Иваныч.

– Все? – встрепенулся Сергей Иваныч, – а вы что же?

– Мне нельзя уходить раньше начальника. Хотите кофе с ликером?

Сергей Иваныч отрицательно замотал головой и сказал:

– Хочу.


Валентина Павловна ловкими пальчиками застегивала рубашку Сергей Иванычу:

– Ничего, Сергей Иваныч, не расстраивайтесь. Вы сегодня устали, перенервничали, как-нибудь в другой раз, если захотите. Кстати, Альберт Борисович обещал перевести меня на четырнадцатый разряд, вы не в курсе?

Сергей Иваныч тяжело вздохнул:

– Я приложу все усилия.

Валентина Павловна быстро завязала Сергею Ивановичу галстук и громко чмокнула в левую щеку.


Альберт Борисович положил в сейф электробритву «Агидель» и достал из портфеля теплую чекушку водки.

– Эх, Иваныч, подсидели меня. Давай за возвращение, что ли!

– За возвращение, Альберт Борисович…

– Но, Иваныч, расслабляться нельзя. Что там у тебя с делом Фигурнова, разобрался? Давай не тяни.

– Разберемся.

– Ну ладно, Иваныч, иди – у меня еще работы полно. Валентина Павловна! Надо составить план работы, поэтому сегодня придется задержаться.


Беляшев двинул ферзя на левый фланг:

– Шах. Иваныч, ты не расстраивайся. Твое призвание – преступников ловить и изобличать, а бумажки перебирать – это не твое.

Сергей Иваныч взял слоном пешку.

– Через два хода мат.

Беляшев отставил в сторону стакан с пивом.

– Погоди, не может быть. Нет, не может быть. Где же я зевнул. Но тут палка тоже о двух концах – если вовремя наверх не поднялся, то потом уже никогда не поднимешься.

Сергей Иваныч взял телефонную трубку и услышал голос Семенова:

– Иваныч, в твоем районе расчленение – ты разбирайся без меня, я потом подъеду. И не тяни с делом Фигурнова.

– Хорошо, Владислав Владеленович.


Служба спасения и скорая помощь уже уехали, только пожарная команда немного замешкалась, оформляя протокол ложного вызова.

Усатый сержант ввел в комнату крупную высокую девочку лет четырнадцати и крупного высокого подростка того же возраста. Сергей Иваныч предложил девочке сесть, а подростка спросил:

– Зачем же вы, молодой человек, пугаете свою, так сказать, возлюбленную?

– Так надо.

– Я в кино с ним не пошла.

– Вы, молодой человек, оторвали от дела два десятка очень занятых людей.

– Ну и че?

– Намылить бы тебе шею.

– Прав не имеете.

– Но штраф все равно придется заплатить, молодой человек.

– Гы! А у меня денег нет!

– Да это понятно. За тебя заплатят твои родители.

Подросток вдруг загримасничал, превратив свое мясистое лицо в сморщенный кулачок, и неожиданно громко басовито заревел:

– Я больше не буду! Не говорите папе – он меня выпорет!


Сергей Иваныч присел на кивком предложенный стул и подумал, что зря пришел в понедельник. Редактор отдела прозы тяжело выдохнул воскресный перегар себе за правое плечо и хрипло спросил:

– Что у вас? Рассказ про работу мент… милиционеров?

– Вы знаете, не совсем, тут как бы это…

– Хорошо, через месяц позвоните.

Сергей Иваныч заерзал и неожиданно для себя вдруг выпалил:

– Извините, может быть… Скоро обед… Рассказ пять страничек… Времени нет… Работа… Вы мне сразу, а?.. В «Огоньке»? Случайно вот «Белый аист».

Редактор отдела прозы восемь с половиной секунд объективно оценивал собственное состояние и, поняв, что сил сопротивляться предложению Сергей Иваныча нет никаких, сказал:

– Вы знаете, пить я, конечно, с вами не буду, но из уважения к вашей занятости прочту в обеденный перерыв ваш рассказ. Ну и чтобы, так сказать, совместить чтение с трапезой, лучше всего это сделать действительно в «Огоньке».


Сергей Иваныч разлил остатки коньяка, я накрыл образовавшуюся около моего стакана маленькую лужицу его рукописью:

– Ну так вроде бы… Может втиснем куда-нибудь после подписки… Да! А вот концовки нет. Давайте так, вы дописываете концовку, в крайнем случае, доверяете это мне, и после этого я готовлю рукопись к набору.

Сергей Иваныч махнул рукой и легонько стукнул своим граненым стаканом о мой граненый стакан:

– Если вам не трудно, вы бы сами как-нибудь, а? Я уже два месяца его переписываю.

Я устало кивнул и медленно выпил.

Сергей Иваныч тоже выпил и тут же полез во внутренний карман за удостоверением, заметив приближающегося к нам милиционера, который до этого толковал с буфетчицей, и она указала на нас своим коротким толстеньким пальчиком.

2005 г.

Превратности

(«Знамя» №9, 2003)

Дмитрий Владимирович Привалов заболел и еле-еле выздоровел. Друг Дмитрия Владимировича Игорешкин сказал ему, что сердечная недостаточность лечится ежедневным приемом не менее ста граммов коньяка. А старенький благообразный доктор Иванов сказал, что сто грамм коньячка – это неплохо, но учтите: сейчас лето, значит, в моргах ремонтируют компрессоры, холодильные камеры забиты под потолок – протухните, пока похоронят, да и, вообще, слабоумие не по моей части. Дмитрий Владимирович обиделся на доктора Иванова, а Игорешкину сказал, что он его единственный и настоящий друг, но все же, когда Игорешкин протянул Дмитрию Владимировичу в тяжелом резном хрустальном стаканчике играющую на солнце жидкость цвета красного дерева, то Дмитрий Владимирович поднял вертикально правую ладонь и закачал головой.


***


Паша Ровелко сидел на кухне и смотрел, как желтая оса ползала в стакане с высохшем на дне позавчерашним пивом – Николе вчера дали десять суток за то, что пинал милицейский уазик и кричал, не контролируя себя, о недостаточном усердии в борьбе с преступностью сержантского состава, а он, Паша, убежал, когда Николу слегка придушили и постучали головой о гулкий капот автомобиля. Паша испытывал некоторую неловкость оттого, что его товарищ в томлении занимается общественным трудом, а он сидит уже два часа за столом, отрешенно куда-то смотрит, немного раскачивается на табуретке и ничего не делает, чтобы помочь Николе.


***


Пролистав на даче пыльную подшивку журнала «Здоровье» десятилетней давности, Дмитрий Владимирович Привалов хмыкнул и сказал жене Элеоноре:

– Представляешь, работе сердца, так или иначе, помогают практически все мышцы организма и поэтому…

Элеонора Панкратовна обожглась о кастрюльку с яблочным вареньем, сморщила маленький носик и стала дуть на короткий мизинец с полуторосантиметровым слегка облезлым ногтем:

– Как ты любишь преподносить общеизвестные факты словно это открытия по спасению человечества. Тебе уже давно все талдычат, что надо бегать трусцой, а не сидеть у пруда с идиотской удочкой и хлестать водку с этим дураком Игорешкиным.

Дмитрий Владимирович побагровел и уже собрался ответить жене должным образом, как резко закололо сердце, и белые губы стали беспомощно хватать ускользающий воздух.


***


Паша Ровелко передал Николе через чуть-чуть пьяного прапорщика Савельева четыре пачки «Примы» и одну пачку плиточного чая. У Паши осталась позвякивающая в кармане мелочь, три яйца в холодильнике, матерчатый мешок с сухарями и две пустые пивные бутылки с отколотыми горлышками. Паша загрустил, загрустил настолько, что подумал: может быть, съездить к матери на садовый участок, пополивать там чего-нибудь, гусениц пособирать, вдруг выпить с маманеным дядей Толей, в лес сходить за грибами – только где там лес? и, вообще, какого черта?! Паша включил телевизор, порадовался тому, что два месяца, как бросил курить и тут же смертельно захотел затянуться чем-нибудь крепким и вонючим, и, бессильный сопротивляться желанию, открыл платяной шкаф в поисках возможной махорки от всепожирающей моли. Махорку Паша не нашел. Паша нашел увесистый флакон туалетной воды «Свежесть», припрятанный бережливой матерью, и почувствовал, как проходит грусть, как жизнь наполняется смыслом, и танцы народов мира по первой программе телевидения совсем не так отвратительны, и есть что-то грациозное в движении коренного жителя Австралии, когда он ловко запускает в зрительный зал воображаемый бумеранг.


***


Дмитрий Владимирович Привалов вместе с Игорешкиным зашли в большой магазин спортивных товаров и растерянно двинулись вдоль длинных рядов со всевозможными предметами для укрепления физического здоровья граждан.

– О, смотри какие гирьки интересные!

Игорешкин резко дернул двухпудовую гирю до колена, серьезно пожал плечами и с уважением аккуратно поставил гирю на место:

– Мышцу, кажется, потянул, зараза!

Дмитрий Владимирович поморщился и отошел от Игорешкина, интенсивно мявшего себе бок, к ярким красивым велосипедам.

– Дим, это же подростковые велосипеды, тебе на таких несолидно будет, да и велосипед – это же опасно, их постоянно сбивают. Кстати, анекдот…

– Да сам знаю, что не то.

– Так вот, анекдот: из морга звонят в магазин спорттоваров…

– Чего?!

– Ты не подумай, Дим, это же анекдот, я совсем не то хотел – просто анекдот…

Дмитрий Владимирович подержал в руках дорогие легкие изящные пластиковые лыжи, провел пальцем по выемки и поставил на место:

– Классный инвентарь стали делать.

– Только до зимы еще далеко.

– Причем тут зима!

– Так.

Очки для плаванья, недолго повертев их в руках, Дмитрий Владимирович тоже отложил, а Игорешкин сказал, что в бассейнах теперь плохо подогревают воду и для людей со слабым кровотоком в венах и артериях это не очень полезно.

В отделе рыболовных принадлежностей Дмитрий Владимирович, следуя указательному пальцу Игорешкина, купил множество блестящих крючков, грузил, лесок, безынерционную катушку, садок, складной стульчик, набор туристической посуды и два поплавка.


***


Паша Ровелко стянул с головы мамин чулок, пахнущий нафталином, задумчиво посмотрел на длинную очередь маленьких дырочек вдоль шва и решил, что это не то, потому что пока его натянешь, пока вытащишь большой и очень тупой кухонный нож, трусливая женщина с сумочкой, набитой крупными купюрами, или трусливый хилый немолодой мужчина с кучей выигрышных лотерейных билетов во внутреннем кармане, поднимут крик, начнут размахивать руками или даже просто убегут. Вот если бы Никола был рядом, тогда бы они чего-нибудь конечно, а так как-то не так. Паша скрутил чулок в жгут, повязал им правый глаз, выдвинул вперед челюсть и замахнулся ножом на зеркало – лопоухий курносый бандит с щетиной только что вырвавшейся из состояния пуха тоже не очень убедительно поднял на него дрожащий кинжал. Паша объективно вздохнул и стал размышлять, как бы придумать все с одной стороны попроще, а с другой поэффективнее. И как долго Паша не думал, как долго не рисовал в маминой тетради по учету доходов и расходов голых женщин, ничего лучшего, чем, незаметно подкравшись сзади, нанести удар по затылку увесистым кулаком и после этого отобрать причитающиеся ценности, не придумал.


***


Дмитрий Владимирович Привалов на дне рождения двоюродной сестры Верочки налил себе в фужер минеральной воды, и в ответ на недоумение во взгляде мужа Верочки Станислава сказал, что совсем плохо со здоровьем. Станислав хохотнул, громко рявкнул, что у всех здоровье дрянь и попытался горлышком открытой бутылки поддельного коньяка столкнуть ладонь Дмитрия Владимировича с пузатой рюмки. Гости за столом развеселились, а дядя Станислава Роман Георгиевич повернулся к Дмитрию Владимировичу и тихо сказал:

– А у меня ничего не болит, хотя я старше вас лет на двадцать и сейчас запросто могу выпить водки сколько захочу.

– Это уж у кого какой организм, да и нервничать, наверно, много не приходилось, а у меня работа…

– Да полноте, Дмитрий Владимирович, дело не в организме и работе, а дело в том, что я всю жизнь на работу и с работы ходил пешком в отличие от вас – и все.

– Пешком говорите? А я как раз собирался какой-нибудь гимнастикой заняться, может быть, действительно пешком ходить, вы как считаете не поздно начинать?

– Да бог с вами, почему поздно-то?! С завтрашнего дня и начинайте, главное не откладывать.


***


Паша Ровелко высосал из носика заварочного чайника бледную безвкусную жидкость, сплюнул в раковину застрявшие в зубах чаинки, открыл форточку и поежился противному сырому, холодному утру. Паша сунул в носок под штаниной нож, положил в клеенчатую сумку куртку и кепку на случай быстрой смены внешности и вышел из дома на промысел. Сначала Паша хотел идти поздно вечером, но, здраво рассудив, что ночью гуляют только милицейские наряды, злобные конкуренты, да домашние песики, перекусывающие от нечего делать черенки совковых лопат, решил идти рано утром, когда можно встретить одинокого хорошо зарабатывающего трудоголика, и, к тому же, темноты боятся не только добропорядочные граждане.


***


Дмитрий Владимирович Привалов оделся в вельветовый костюм спортивного покроя, мягкие замшевые туфли, отставил в сторону жесткий дипломат и повесил через плечо яркую кожаную сумку. На улице Дмитрий Владимирович с удовольствием втянул в себя холодный сыроватый воздух и бодро зашагал мимо гаража с автомобилем, мимо остановки общественного транспорта прямиком через дворы сонных многоэтажек к офису своей работы.


***


Паша Ровелко сутулился, мышцы его подрагивали, а два плохо запломбированных зуба на нижней и верхней челюсти время от времени постукивали друг о друга. Паша сунул нос под толстый воротник свитера и попытался несвежим дыханием согреть зябкое тело. Кухонный нож больно натирал ногу, и постоянно казалось, что он вот–вот выпадет из–за вытянутого эксплуатацией носка. Под кроссовками хрустел, скрипел, лязгал, ныл, визжал, вытягивал все нервы вязкий изматывающий гравий. Паша занервничал и, чтобы унять дрожь в коленях, присел на сильно покалеченную подростками скамейку в кустах развесистого шиповника.


***


Дмитрий Владимирович Привалов быстро и относительно легко шагал по пустынным улицам. Он вошел в ритм и удовлетворенно чувствовал, как наполнено пульсирует кровь в сосудах, мышцы становятся упругими, дыхание глубоким и здоровым, мысли приобретают ясность и четкость, а освежающая сырость воздуха приятно омывает разгоряченный организм. Дмитрий Владимирович сошел с асфальтированной дорожки, зашуршал по влажному гравию и улыбнулся, с удовольствием вслушиваясь в легкое эхо своих шагов, навевающее что-то ностальгически детское.


***


Паша Ровелко сидел нахохлившись на краю скамейки и поплевывал в забитую до отказа различным мусором урну. Чтобы меньше мерзнуть, Паша сунул руки подмышки и зашевелил пальцами в холодных кроссовках.

Мимо Паши прошла пенсионерка Третьякова с пустым бидоном. Паша кисло посмотрел на ее резиновые калоши, а Третьякова покрепче сжала в левом кулачке платочек с завязанными там мелкими деньгами. Потом мимо Паши мягко прошел белый лоснящийся кот, потом прилетели два воробья и стали что-то клевать в смятых бумажках около урны, но грузно приземлившейся голубь их разогнал, а когда Паша на него плюнул, то и он шарахнулся в сторону, потом за маленькой сукой пробежала стайка довольно крупных кабелей, а потом вдалеке показалась туманная фигурка какого-то мужчины.


***


Дмитрий Владимирович Привалов не удержался и остановился, сбивая с ритма упругий шаг – ему непременно хотелось сорвать ароматный цветок шиповника, взять его с собой на работу и подарить Люсеньке или просто поставить в стакан на своем широком письменном столе. Дмитрий Владимирович два раза укололся, но довольно успешно справился с задачей: цветок был чист, свеж и в нем ползала только одна маленькая букашка. Дмитрий Владимирович аккуратно положил цветок в сумку и с еще более приподнятым настроением зашагал навстречу трудовому дню.


***


Паша Ровелко заинтересовано вглядывался в приближающуюся мужскую фигуру и очень удивился, когда из-за ее спины появилась еще одна мужская фигура и дружески положила руку на плечо первой мужской фигуре. Паша недовольно сплюнул в маленькую наплеванную до этого лужицу и опять насупился.

Две мужские фигуры поравнялись с Пашей и Витек Бутусов сказал Руслану Кудашеву, чтобы он спросил у этого невзрачного парнишки закурить.

– Браток, дай закурить? Сил нет. Умираем.

– Я сам бы покурил – нету.

Витек Бутусов сказал Руслану Кудашеву, что парнишка врет, потому что у него под ногами лежит дымящийся окурок.

– Браток, ты же нас обманываешь, у нас сил нет – умираем, а ты не даешь закурить.

– Да в натуре…

Но Витек Бутусов не стал слушать Пашу, он ударил его кулаком по лицу и сказал, что Паша врун, а он терпеть не может, когда его обманывают, даже, если это делает любимая жена Зуля. Руслан Кудашев тоже ударил Пашу по лицу кулаком, но никак не стал объяснять своих действий, правда, потом и Витек бил Пашу тоже без объяснений.

Паша очнулся в цепких объятиях шиповника, с трудом выдрался из колючек, его правый глаз затек, губы распухли, а под носом засохла тоненькая струйка крови. Паша ощупал языком зубы – кажется, все были на месте – это успокаивало, правда, совсем немного. Паша не стал лезть в гущу кустов за повисшей там сумкой – итак от колючек зудели руки и ноги. А кухонный нож вместе с носком и кроссовкой Паша так и не нашел, поэтому побрел к дому, осторожно ставя ногу и остро ощущая правой подошвой камешки, еще непрогретые утренним солнцем.


***


Дмитрий Владимирович Привалов поднялся в лифте на свой этаж, зашел в туалет, вымыл лицо и руки, почувствовал, что от него немного пахнет потом, но смущаться не стал, а, напротив, торжествующе оскалился в зеркало и хмыкнул.

– Люсенька, это вам, поставьте его в стакан с водой.

– Спасибо, Дмитрий Владимирович, какая прелесть! А как ваше здоровье, Дмитрий Владимирович?

– Все нормально, Люсенька.


***


Двадцать восьмого февраля в одиннадцать часов сорок минут Дмитрий Владимирович Привалов, перебегая перекресток по улице Менделеева на красный свет, поскользнулся на не сколотом льду посреди дороги и щучкой въехал под заднее колесо троллейбуса номер четырнадцать. А в это время фрезеровщик третьего разряда завода «Геофизприбор» Павел Ровелко присоединился вместе с другими фрезеровщиками из бригады к общезаводской забастовке, требуя выплаты зарплаты за все месяцы, начиная с декабря.

2003 г.

Митина любовь, или Шел трамвай десятый номер

Бэк-офис Катя назначила админу Мите свидание. Не совсем, конечно, свидание – потерявший голову Митя пообещал разбиться в лепешку, но раздобыть для Катиной курсовой сборник Набокова «Круг». И Митя разбился в лепешку, облазив весь интернет, обзвонив все книжные магазины Уфы, знакомых и знакомых знакомых. Наконец, в «Академкниге» на Зорге сонный женский голос – не в пример звонкому, как весенний ручеек, голосу Кати! – сказал ему по телефону, что недавно им на реализацию принесли кучу подержанных книг, возможно, и Набокова. И Митя помчался в «Академкнигу», моля всех богов мира, чтобы нужная книга была в наличии, ну и стоила бы столько, чтобы потом хватило на два билета в IMAX. Боги были милостивы, «Круг» в хорошем состоянии за очень небольшие деньги стоял на полке. Рядом с Набоковым стояла «Митина любовь» Бунина, и Митя, решив, что это знак, тут же позвонил Кате. «Хорошо, – почему-то не очень звонко сказала Катя, – через полчаса на трамвайной остановке «Госцирка».

Митя тут же впрыгнул в трамвай номер десять, сел в пластиковое сиденье и, сладко улыбаясь и нежно поглаживая Набокова, стал вихляться, позванивать и дребезжать вместе с остальными пассажирами трамвая.

«Деда, – девочка с торчащими в разные стороны тоненькими косичками дернула за рукав серьезного деду, сидящего перед Митей, – а почему вокзал автоматический?»

Митя пересчитал цифры только что полученного у кондуктора билета – билет оказался счастливым!

Деда обстоятельно рассказал внучке о том, какие существуют вокзалы.

Митя раскрыл книгу где-то посередине и стал читать первый попавшийся рассказ. Рассказ назывался «Катастрофа» и совсем не нравился Мите: какой-то Марк, какая-то Клара, пиво, невеста, непрочитанное письмо, пиво, трамвай…

«Смотри, ботан книжку читает!» – прокричал стоящий у окна нескладный подросток в ухо другому нескладному подростку и кивнул в сторону Мити, оба натужно загоготали.

В трамвай вошли двое слегка веселых мужчин в очках. Один был большой и толстый, другой был невысокий и лысоватый. Мужчины загородили Митю от подростков.

«А жена что скажет?» – спросил большой и толстый.

«А говорили, молодые Набокова понять не могут, – ответил невысокий и лысоватый, – уже сказала: к подруге поехала, вернется поздно».

«Деда, а что такое Зорге?» – спросила девочка с косичками.

«Это русский разведчик Рихард», – ответил серьезный деда.

«Почему-то, – сказал большой невысокому, – японцы его повесили на струне от рояля».

«Может быть, он не захотел делать харакири?» – ответил лысоватый толстому.

Девочка с косичками открыла рот и удивленно посмотрела на двух дядей в очках. Серьезный деда зыркнул на них без удивления, но строго. Митя захлопнул книгу и тоже рассеянно поднял глаза, мысли его путались, он никак не мог взять в толк, что случилось с Марком, хорошая или плохая Клара, не опаздывает ли он, вдруг Катя его уже ждет или, того хуже, пришла, увидела, что его нет, недоуменно пожала плечами и ушла.

«Не подскажете, сколько сейчас времени?» – спросил Митя невысокого и лысоватого.

Лысоватый почему-то усмехнулся и ответил Мите, отдернув рукав пиджака. Митя понял, что информация для него бессмысленная, потому что он не помнил, во сколько сел в трамвай.

Вожатый объявил, что парк Гафури слева, а улица Блюхера следом за парком.

«Деда, а что такое Блюхер?» – спросила девочка с косичками.

«Это русский командарм Василий», – ответил серьезный деда и, увидав в окно похожую на парадную полицейскую фуражку крышу цирка, повел внучку к дверям.

«А ведь действительно русский, – качнулся вместе с трамваем большой и толстый, – его прадеда так прозвал помещик после Крымской войны в честь прусского фельдмаршала».

Митя, не дослушав историю, выпрыгнул из трамвая. Неожиданно в его голове всплыли прочитанные семь минут назад строчки: «Обожгло подошвы, и ноги сами побежали, принужденно и звучно топая. Одновременно произошло несколько странных вещей…»

Но никаких странных вещей с Митей не произошло. Он проводил взглядом спешащих в цирк деда с внучкой, двух подростков, толкающихся и гогочущих, что-то рассказывающего большого толстого мужчину и кивающего в ответ невысокого лысоватого. Потом сел на скамеечку и стал ждать Катю. Через пятнадцать минут Митя послал Кате эсэмэску, через полчаса позвонил, через сорок пять минут Катя прислала эсэмэску, что придти не сможет, а в ответ на гневный звонок Мити вообще сказала, что не нужен ей уже никакой Набоков, а Митя тем более.

Через два часа большой толстый мужчина в очках, возвращаясь от невысокого лысоватого, подошел к трамвайной остановке «Госцирк», грузно сел под плексигласовым козырьком на скамеечку рядом с двумя гогочущими подростками, девочкой с косичками, ее дедом, взял из рук Мити томик Набокова и, ожидая трамвай номер десять, внимательно прочитал рассказ с вложенным в него счастливым билетом Мити.

«Да, типа того, – сказал в пространство большой мужчина и добавил: – кстати, «Академкнига» на Зорге давно уже не академкнига, а салон аквариумов!» Но невысокий махнул рукой, перевернул исписанный корявым почерком лист бумаги, вышел из-за стола, прошел на кухню, налил себе пузатую рюмку полынной настойки и с удовольствием подцепил вилкой из трехлитровой стеклянной банки крепкий, плотный рыжик домашней засолки.

2012 г.

Юлька и Савельич

(«Знамя» №9, 2003)

Кузьма Савельевич выздоровел, он тяжело вздохнул и открыл глаза:

– Юлька, сколько времени?

Юлька молча выписала из заданного на дом упражнения все краткие и полные страдательные причастия, потом отложила ручку и сказала, не поднимая головы:

– Зачем тебе?

– Зачем, зачем. Должен же я знать, сколько часов проспал.

Юлька сложила в портфель учебники с тетрадками и вздохнула:

– Половина второго.

Кузьма Савельевич сел на кровати, запустил дрожащие пальцы в спутанные кудри и закряхтел:

– Заспался… А ты что же в школу собралась? Сегодня же воскресение.

Юлька сняла с вешалки чистенькое, аккуратно заштопанное на локтях платьишко, послюнявила указательный пальчик, быстренько коснулась раскаленной поверхности утюга и, удовлетворенно услышав шипение, принялась старательно гладить воротничок.

– Сегодня четверг.

– Как так? Вчера было восьмое марта, я тебе кроличью шубку подарил. Сегодня значит…

Юлька поставила утюг на железную подставку и, вспоминая многосерийную гордую Анжелику, высоко подняла остренький подбородок и в глубоком презрении опустила веки.

– Да ладно… Уж выпить немного нельзя на праздник…

– Мою шубку ты пропил тринадцатого, а сегодня девятнадцатое.

– Как так?

Юлька взяла платье и ушла на кухню переодеваться. Кузьма Савельевич тяжело поднялся с кровати и, покачиваясь, зашагал следом.

– Юлька, у нас чего-нибудь осталось?

Юлька поморщилась и, изогнув за спиной руки, с трудом протолкнула неподатливую пуговку в петельку.

– Ничего не осталось – все запасы выпил!

– Что ж теперь делать-то?

Юлька быстро прошла из кухни в комнату и стала собирать портфель. Кузьма Савельевич прислонился к косяку и тоскливо посмотрел на Юльку.

– Деньги тоже?..

Юлька достала из портфеля пенал, отодвинула крышечку и вытащила свернутые в тугую трубочку купюры:

– Все что есть. Половину вчера доктору отдала, чтобы вывел тебя из запоя. Пока я в школе, купи сахар, дрожи и ставь кислушку – надо самогон варить, а то скоро жить будет не на что.

Кузьма Савельевич мелко закивал головой, застенчиво поднял указательный палец и хотел сказать что-нибудь доброе и хорошее, но Юлька, сдерживая улыбку, махнула портфельчиком и, мурлыкнув, выбежала из дома.

Кузьма Савельевич умылся, побрился, взял сумку на колесиках и отправился на рынок.


***


До первого мая Юлька и Кузьма Савельевич жили хорошо. Юлька ходила в школу, покупала в магазине продукты и варила в большой кастрюле щи. Кузьма Савельевич поздними вечерами доставал сваренный из нержавеющей стали самогонный аппарат и перегонял мутную бормотуху в крепкий прозрачный самогон. Потом разливал его по бутылкам и продавал круглые сутки. Но первого мая Кузьма Савельевич опять заболел.


***


Юлька смотрела в землю и вела за руку сильно ослабевшего Кузьму Савельевича из больницы домой.

– Как ты, Юлька?..

– Никак.

– Как жила-то?

– Никак. Бутылки собирала.

– Ничего, сейчас денег займу – мне дадут, нагоним самогонки и опять заживем.

Юлька остановилась и отпустила руку Кузьмы Савельевича.

– Ты самогонный аппарат пропил.

– Как так?

Юлька снова взяла за руку Кузьму Савельевича и повела дальше.

– Ты, Юлька, того… Чего-нибудь придумаем.

Всю дорогу до дома Юлька молчала, а Кузьма Савельевич тихо вздыхал.


***


Три дня Юлька убиралась по дому, заваривала на обед китайскую лапшу быстрого приготовления, учила уроки и иногда тихонько плакала в ванной комнате, а Кузьма Савельевич ходил по квартире и постоянно проверял стоящие у батареи фляги с бормотухой.

В ночь на четвертый день после выписки Кузьма Савельевич закрылся на кухни, достал большое оцинкованное ведро, залил наполовину кислушкой, установил над ней миску и плотно вдавил в края ведра эмалированную чашку, наполненную холодной водой, после чего всю конструкцию установил на газовую плиту. Всю ночь Кузьма Савельевич, перезаправляя ведро свежей кислушкой, гнал самогон. Под утро, перегнав все сырье, Кузьма Савельевич слил в двадцатилитровую бутыль последнюю порцию первача и усталый, надышавшийся сивушными парами, пошел спать.


***


Юлька, поймав губами солнечный зайчик, сладко потянулась и встала с постели. Она окинула взглядом спящего в одежде Кузьму Савельевича и сразу загрустила. Юлька прошла в ванную комнату, почистила зубы, с мылом вымыла лицо, вытерлась чистеньким вафельным полотенцем и зашла на кухню.

На полу посреди кухни стояла наполненная до винтовой крышки бутыль. Утренние солнечные лучи входили в чуть мутноватую жидкость и разливались по потолку и стенам фиолетово-желтыми разводами. Юлька захлопала в ладоши и пропела: «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан», потом побежала в комнату, обняла Кузьму Савельевича и поцеловала в небритую щеку.

2002 г.

Будний вечер Петра Вотова

Петр Вотов потянул шнурки на себя, создавая из огромного потрепанного кеда обувку по размеру. Коварный шнурок лопнул и пришлось опять все расшнуровывать, привязывать кусок посылочной бечевки и опять зашнуровывать. Подтянув синие тренировочные штаны так, чтобы пузырчатость колен немного вытянулась, а парусность зада не висела безветренной погодой, Вотов прошел в кедах на кухню и налил себе полстакана теплой водки. Вотов легко влил в себя стандартную дозу и захрустел большим желтым огурцом домашней засолки. Вотов еще раз налил себе полстакана, но закусил уже половинкой слезоточивой луковицы. «Ну и хватит пока», – возможно так подумал Вотов и, помахивая авоськой, сбежал вниз по слегка заплеванной лестнице подъезда.

На улице было прохладно, поэтому Вотов застегнул все пуговицы, находящиеся в наличие на его рубашке, и теперь только через дырку на животе была видна лоснящаяся майка. Вотов поскреб траурными ногтями трехдневную щетину и завернул на маленький продуктовый рынок, где прошелся вдоль отделов со скучающими продавщицами в лиловых накидках. Вотов купил две пачки папирос «Беломорканал», полбуханки хлеба, плавленый сырок «Орбита» и пакет кефира. Вотов притормозил у овощей с фруктами, уставился на ящик со сморщенными яблоками и подумал, что Верке надо бы чего-нибудь купить на день рождения.

– Дай-ка яблочек!

Вотов переложил авоську из правой руки в левую, под звуки клаксонов перебежал проезжую часть на красный свет и свернул в тенистый переулок с белым шлагбаумом, ровно подстриженными кустами и блестящими на солнце надраенными мерседесами.

Дверь мелодично звякнула, Вотов задел брезгливо поморщившегося охранника авоськой, облокотился на стойку с рекламными проспектами и, сдувая крепким настоем отечественных продуктов зыбкие флюиды «Кристиан Диор», икнул в сторону точеной фигурки секретарши у столика с компьютером:

– Директорша где?

– У себя.

Вотов толкнул шикарную дверь из черного полированного дерева и сказал:

– Верка! С днем рождения, я тебе яблочек принес!

Вера Станиславовна запустила свои тонкие пальцы с длиннющими алыми ногтями в давно немытую шевелюру Вотова и крепко поцеловала его в губы.

– Верка! Ты мне опять губу прокусишь!

Вера Станиславовна села на стол, обвила ногами Вотова и стала есть сморщенные вялые яблоки, дробя белоснежными зубами веточки и косточки.

– Верка! Давай разок здесь, а?

Вера Станиславовна улыбнулась и сказала, что это скучно, что так делают почти все ее подруги, а он, Вотов, зря напился, потому что сегодня вечером она хотела поехать на его запорожце в ближайший парк культуры и отдыха.

– Верка! «Запор» все равно не заводится – мы на заднем сиденье прямо во дворе под фонарем, чтобы все козлы видели и завидовали!

Вера Станиславовна еще раз запустила тонкие пальцы с длиннющими алыми ногтями в липкие волосы Вотова, сплюнула через плечо косточку от яблока и опять впилась в обветренные и потрескавшиеся губы Петра Вотова.

2002 г.

Ямантау

(«Лиterrатура» №54, 2015)

Жил я под горой, гора называлась Ямантау, в посёлке городского типа, посёлок назывался Межгорье. Работал в рабочей столовой, столовая называлась по-разному: вечерами на её бетонном козырьке светилось фиолетовым неоном «олово» в родительном падеже, а днём, когда электричество на улицах за ненадобностью отключали, висела большими мёртвыми буквами «Столовая». Рабочие, копавшие в горе Ямантау секретный город, называли нашу столовую только «Оловом». Они и американским шпионам, кишевшим вдоль границ нашего посёлка, рассказывали в ближайших к Межгорью пивнушках, что добывают именно олово; ухмылялись в длинные запорожские усы, макали их в пятисантиметровую белую пену заботливо подставляемых пивных кружек и добавляли, что, мол, для всех радиолюбителей страны, чтобы те паяли свои радиоприемники и слушали потом сквозь треск и вражеское шипение «Голос Америки».

А меня как только ни звали! Первое свое имя я не любил, потому что в детском саду сразу стали обзывать: Юрка-жмурка, Юрка-пурка, Юрчик-полудурчик. Гораздо интереснее было искрящее, страшно гудящее, паровозное имя Тормоз – но я плохо выговаривал некоторые буквы, и глуховатые от своих отбойных молотков рабочие стали звать меня скучным, висящим у каждого из них на поясе шахтёрским Термосом.


Но в один из весенних дней мама, всхлипнув от радости, сказала своей лучшей подруге Тамаре Леопольдовне по секрету: «Представляешь, поставили аутизм!» И все в Межгорье стали звать меня Аутом. Это было замечательное имя! Когда разъяренные пацаны орали друг другу на футбольном поле «Был аут!» – «Не было аута!», я подходил к ним и говорил, что я был, стоял вон там, у сваленных в кучу портфелей, и пацаны вместо того, чтобы остервенело продолжать спор маленькими кулачками в цыпках, начинали хохотать и, обнимаясь, виснуть друг на друге.

А какой фурор – мне потом парторг отряда взрывников Сейфульмулюков так и говорил при каждой встрече: «Ну и фурор ты произвел!» – произвел я в клубе «Учиться, учиться и еще раз учиться»! Тогда в рамках культурного обмена между подземными пролетариями района проходил образцово-показательный боксёрский поединок. Встречались белорецкий кандидат в мастера спорта Шафиков и кандидат в члены КПСС, лучший забойщик Межгорья Пашка-полведра. И в самый кульминационный момент строгий дяденька в белой рубашке с черной бабочкой на шее, досчитав до девяти, позвал меня на ринг. И я, перешагнув через, казалось, непобедимого – говорили, что однажды его не смог перепить даже главный инженер Сан Саныч, – дядю Пашу, сказал попятившемуся строгому дяденьке, что вот он я и что если что, то готов!

Сейчас на работе у меня тоже хорошее имя, может быть, даже лучше, чем было, потому что, когда руководители производства Межгорья долго и основательно отмечают в «Олове» чьи-нибудь поминки, они после первого перекура на крыльце под козырьком переходят на секретные производственные дела и кричат через стол друг другу обо мне: дефективный бур вышел из строя! дефективные партии в литерах А, Б, С! весь первый отдел дефективный вместе со своим начальником Планшетовым! сделать план в таких дефективных условиях нет ну никакой возможности! и хорошо Сан Санычу, потому что он помер, правда, гроб ему дефективные столяры выстрогали тоже дефективный!..


* * *


Я доставал из большой чугунной ванны гранёные стаканы, выливал из них серую мыльную воду, протирал мокрым вафельным полотенцем и ставил в лужицу на дне синего пластмассового подноса. Лучики мартовского солнца пробивались сквозь маленькое пыльное окошко под потолком, падали наискосок в сотни граней и весело разлетались по кухне разноцветными зайчиками.

– Эй, дефективный! Шевелись там! Компот не во что разливать! – звала тётя Зоя, и я, позванивая весёлыми зайчиками, торопливо тащил поднос к огромной алюминиевой кастрюле, из которой тётя Зоя длинным черпаком разливала жёлтый компот по стаканам и передавала их в коричневые мозолистые руки рабочих.


Я любил тетю Зою, она была добрая, хоть и говорила, что попробовала всех дееспособных мужчин Межгорья на зубок. Меня тётя Зоя своими сверкающими в электрическом свете постоянно мигающих люминесцентных ламп золотыми зубами не пробовала, и даже напротив, всегда позволяла дремать в кладовке на мешках с картошкой и луком.


* * *


И вот однажды в час дня вместо всеми ожидаемого прогноза погоды по радио стали говорить что-то длинное и неинтересное. Мне стало скучно, я проскользнул в кладовку и лёг на сладко пахнущие осенним урожаем туго набитые мешки. А вечером пришёл кандидат в члены КПСС лучший забойщик Межгорья Пашка-полведра с дружками и сказал, что он теперь никакой не кандидат, а вор в законе по кличке Пашка-полведра, и потребовал себе с дружками полведра водки бесплатно. Тётя Зоя, которая не боялась даже Сан Саныча, когда тот был жив, – мёртвого тоже не испугалась и единственная во всем посёлке поцеловала его в большой и покатый, как наша гора Ямантау, лоб, – вдруг испугалась. Она вытащила из-под бархатного с жёлтой бахромой переходящего красного знамени победителя соцсоревнования пол-ящика водки, тяжело подняла и безропотно втиснула его в окошко раздачи.

Пашка с дружками ушёл только под утро, перед уходом обернулся и, тяжело подбирая слова, с расстановкой сказал, что вечером придёт опять.

– Где ж я тебе возьму?! – возмутилась тётя Зоя.

– Где хочешь! – отрезал Пашка и с тяжелой расстановкой добавил: – Деньги бери с работяг за обеды, пусть свои комплексные талоны засунут… – Пашка вдруг осклабился, потянулся к бёдрам тети Зои, но тут же нахмурился, махнул рукой и упал с крыльца в объятия товарищей.

И тётя Зоя стала брать деньги.

Пашка ходил к нам каждый день, ведрами пил с дружками, изредка запирался с тётей Зоей в кладовке, а мне грозил указательным пальцем и наказывал, чтобы я был начеку и, если на горизонте появится кандидат в мастера спорта Шафиков с дружками-спортсменами, то сразу бежал к нему, Пашке, и докладывал.

– Как Дзержинский? – уточнял я про чеку.

Что-что, а фильмы про подвиги чекистов я любил.

– Какой в ямантау Дзержинский?! – вору в законе не полагалось любить фильмы про революционную борьбу с чуждым классовым элементом.

Пашка отвешивал мне подзатыльник и заставлял весь день пялиться в обитую зеленым дерматином дверь на тугой скрипучей пружине, беспрерывно вколачивающей эту дверь в измученные косяки.

Как я ни пялился, а доложить, что на горизонте появились спортсмены, не успел.

Шафиков пнул дверь, пнул шаткий стол, уставленный бутылками, пнул развалившегося на стуле Пашку, пнул стул, пнул бутылки. А дружки Шафикова в это время нокаутировали всех дружков Пашки.


* * *


Кандидат в мастера спорта Шафиков не пил вовсе, он всё время запирался с тётей Зоей в кладовке, которую стал называть будуаром, и потребовал принять на работу всех её двоюродных и троюродных сестёр со всех возможных родственных сторон.

Сёстры тёти Зои вынесли из обеденного зала на заваленный пустыми бутылками хоздвор шаткие стулья и столы на разъезжающихся ножках, застелили серый бетонный пол медвежьими шкурами, расставили пуфики, диванчики и тусклые торшеры. Большие пустые окна, выходящие на улицу, вымыли, не дожидаясь ленинского субботника, и занавесили бархатными с желтой бахромой переходящими красными знамёнами победителей соцсоревнований.

Меня нарядили в алую шёлковую рубаху и голубые шаровары, на голову накрутили туркменский тюрбан, и я, по требованию сестер тёти Зои, лежащих на шкурах у тоненьких ног пузатых мужчин, разносил на никелированном подносе разбавленную желтым компотом водку в стаканах, дребезжащих в начищенных до блеска подстаканниках Куйбышевской РЖД. Шафиков пробовал звать меня Аладдином, но после того, как я в очередной раз зацепился изогнутым носком турецкой туфли за одну из сестёр тёти Зои и облил тоненькие ноги пузатого мужчины, решил, что лучшего имени, чем есть, для меня не найти.

Дни шли за днями, и всё было хорошо и понятно, но как-то, устремившись в кладовку следом за тётей Зоей, Шафиков вдруг остановился, поманил меня пальцем, схватил за ухо, больно оттянул и строго шепнул в него:

– Держи вот это своё ухо востро! Увидишь приближающегося парторга отряда взрывников Сейфульмулюкова с отрядом взрывников – мигом ко мне!

Сёстры тёти Зои никак не могли мне растолковать, как нужно держать ухо востро. Хорошо, что пузатый мужчина с тоненькими ногами знал как, он раздраженно махнул пухлой ладошкой в сторону бархатных знамён и, поморщившись, разъяснил:

– Вон у вас в портьере победителя соцсоревнования моль дырку проела, следи через неё, что на улице делается, вот и будет тебе востро!

И стал я в эту дырку следить за улицей, и когда увидел быстрые скользящие тени, то побежал со всех ног к Шафикову, вышиб плечом дверь в будуар и крикнул что есть мочи обнаженному… видимо, по пояс, кандидату в мастера спорта: «Востро!»

Весь день и всю ночь бились тяжелые мускулистые дружки-спортсмены Шафикова и легкие проворные взрывники Сейфульмулюкова. Дружки Шафикова махали в воздухе пудовыми кулаками, взрывники Сейфульмулюкова замысловато подпрыгивали и отбивали кулаки изящными пятками.

Под утро уставший парторг отряда взрывников Сейфульмулюков подозвал тётю Зою и объявил ей, что теперь на базе общепита мы будем создавать ресторан высокой культуры с экзотической кухней, а бордель превратим в образцовое казино с честным набором игорных инструментов по добровольному изъятию денег.


* * *


Ловкие взрывники быстро содрали с окон красные знамена с жёлтой бахромой и снесли их вместе с медвежьими шкурами, пуфиками и торшерами на хоздвор, к пустым бутылкам и столикам на разъезжающихся ножках. Окна закрыли глухими световыми панелями, в игорном зале установили покерные столы, рулетку, одноруких бандитов, а ресторанный зал украсили рогами, оскаленными головами хищников и пёстрыми рыбками в аквариумах.

Мне пошили нарядную ливрею с галунами и аксельбантами, тюрбан выбросили на хоздвор, а вместо него водрузили на голову полуметровый гусарский кивер с султаном. Я останавливал входящих в наше заведение мужчин в черных фраках, женщин в вечерних платьях, ниспадающих на лакированный пол из мореного дуба, и говорил, как научил меня парторг Сейфульмулюков:

– Фейсконтроль!

Потом пропускал, конечно, потому что слышал в ответ своё имя.

Тётя Зоя сидела в бронированной кладовке-будуаре, меняла деньги на фишки, а фишки, если таковые у клиентов оставались, на деньги. Её сестры в строгих фиолетовых костюмах принимали ставки в игорном зале и в нестрогих малиновых костюмах разносили бифштексы из кабанятины, лосятины и медвежатины в зале ресторанном.

Одним словом, работа была ещё интереснее и надежнее прежней.

Но как-то невзначай спросил меня парторг Сейфульмулюков:

– А не зачастил ли к нам начальник первого отдела Планшетов?

– Каждый день, – ответил я, – вместе с подругой моей мамы Тамарой Леопольдовной фейсконтроль проходят.

– Хм, – только и сказал парторг Сейфульмулюков.

– Хм, – растерянно хмыкнул парторг Сейфульмулюков, когда Тамара Леопольдовна раскрыла перед ним кожаную папочку и выложила из нее кипу документов.

– Ничего личного, товарищ Сейфульмулюков, – вкрадчиво сказал начальник первого отдела Планшетов. – Ваши документы на здание были оформлены со множеством нарушений, мы эти нарушения исправили, и теперь это здание, прилегающий к нему хоздвор, прилегающая к хоздвору улица, прилегающие к улице дома, прилегающая к домам промзона и стоящая в этой промзоне гора Ямантау принадлежат нам с Тамарой Леопольдовной.


* * *


Тётя Зоя, Пашка-полведра с дружками, Шафиков со спортсменами, Сейфульмулюков с взрывниками вынесли на хоздвор покерные столы, рулетку, одноруких бандитов и внесли стерильную пластиковую хайтековскую мебель, мощные компьютеры и пуленепробиваемые стеклянные журнальные столики.

Ливрею мою распороли на тряпки, гусарский кивер с султаном вернули в музей боевой славы Межгорья. Мне выдали синий комбинезон с белой, светящейся в темноте надписью на спине «Инвестбанк “Олово”» и назначили заведующим кулера – как только вода в двадцатилитровой бутыли заканчивалась, я снимал бутыль с водопойной установки и водружал на установку новую. Иногда, конечно, ронял полную бутыль на пол, вода растекалась по всему операционному вип-залу, молчаливые дяди и задумчивые тёти слегка приподнимали ноги в туфлях из крокодиловой кожи, а тётя Зоя, называя меня по имени, быстро вытирала огромную лужу специальной, быстро впитывающей влагу шваброй. Появлялась Тамара Леопольдовна и тоже называла меня по имени. Бронированная дверь в кладовку открывалась, выходил Планшетов, ласково трепал меня по щеке и объяснял молчаливым дядям и задумчивым тётям, уже опустившим ноги на черный полированный пол из неизвестного, но чрезвычайно дорогого камня, что банку «Олово» не чуждо сострадание и такое модное социальное ориентирование, и именно поэтому таким – тут он называл меня по имени – тоже в есть место в их банковской жизни.

Время шло. Я всё реже ронял бутыль с водой. Хоздвор расчистили и стали возводить на его месте новое двадцатиэтажное здание финансового холдинга «Олово». Все были спокойны и уверены в завтрашнем дне. Но…

Но как-то Планшетов пришёл на работу не без пяти минут девять, а без десяти минут. Я как раз сидел на белом мраморном крыльце и ждал начала рабочего дня. Планшетов достал из кармана газету «Фунты стерлингов», постелил рядом со мной и тоже присел.

– Сон страшный приснился, – сказал он своему «мерседесу», припаркованному у крыльца.

– Какой? – спросил я, ловко опережая задумчивый автомобиль.

– Будто главный инженер Сан Саныч выполз из шахты горы Ямантау и остановил время.

«Мерседес» мигнул габаритами, я решил в чужой разговор больше не встревать.

Пластиковая бутыль с водой чуть не выскользнула из моих рук. Ойкнула тётя Зоя, прижала руку к груди Тамара Леопольдовна, приоткрыл тяжёлую дверь Планшетов.

– Привет! – пискнула маленькая девочка, держащая за ниточку голубой воздушный шарик.

– Ты кто? – удивился я.

– Я Саня, – сказала девочка.

– А папа твой кто? – спросила тётя Зоя.

– И папа мой Саня, – ответила девочка.

– А к кому пришла? – нахмурилась Тамара Леопольдовна.

– К вам, – улыбнулась девочка.

– А хочешь чего? – вышел из бронированной кладовки Планшетов.

– Ничего, – пожала плечами девочка и отпустила ниточку воздушного шарика.

Шарик поплыл вверх, время поплыло вниз. Шарик уперся в потолок, время остановилось.


* * *


– Эй, дефективный! Шевелись там! – я быстро спрыгнул с картофельного мешка, выскочил из кладовки, принял из рук тёти Зои синий мокрый поднос с остатками компота в граненых стаканах, прошёл вглубь кухни и вывалил стаканы с подноса в серую мыльную воду в большой чугунной ванне. Лучики мартовского солнца пробивались сквозь маленькое пыльное окошко под потолком, падали в ванну, отражались от серой ряби и весело разлетались по кухне разноцветными зайчиками.

2014 г.

Полуштоф остывшего сакэ


Старый пруд


Чего только не рассказывали в нашем ауле про батыра Бикея, каких только подвигов ему не приписывали, и не было у нас, младших дочерей всеми уважаемого Сатлы, большего желания, чем увидеть его, хотя бы издали. А когда сбылась наша мечта, и в один из солнечных весенних дней батыр Бикей в окружении верных товарищей неспешно въехал в наш аул и приостановился, гарцуя на своем скакуне, около юрты главы рода, восхищению нашему не было предела.

Улыбалась я тогда глупее всех, а таращила глаза так, будто и не глаза у меня вовсе, а тяжелые пятаки урусов. Наверное, поэтому батыр Бикей спросил, как зовут именно меня. Я хотела сказать батыру Бикею, что зовут меня Мауляна, что я много слышала про его приключения, силу, храбрость и невероятное хвастовство с враньем, которые необходимы великому и непобедимому воину так же, как мчащийся быстрее вражеской стрелы конь и всегда стоящая за спиной ватага товарищей. Но вместо слов я улыбнулась еще глупее прежнего. А батыр Бикей бросил мне кусок рубленого свинца и сказал, что мои зубы такие белые, а глаза такие черные, и если я сделаю ему из этого свинца круглую пульку, то будет она особенной и запросто пробьет со ста шагов грудь злого уруса или же словно яйцо куропатки разнесет бритую голову злого кайсака.

Никогда ни отец, ни старшие братья не позволяли мне делать им пульки. Я поспешно положила свинец за щеку, чтобы выковать своими зубками самую круглую, самую быструю и самую точную пульку во всей степи. Громко расхохотался батыр Бикей, откинувшись назад, громко расхохотались его верные товарищи, тоже откинувшись назад, а я решила полюбить батыра Бикея на всю жизнь.

Но не успела я признаться батыру Бикею в своих чувствах и послать ему в знак любви завернутые в шелковую тряпочку совиные перышки, как меня украли киргизы.

Досталась я самому бедному киргизу из всей шайки – Кизылбашу. Именно он, когда я пошла к дальнему ручью за студеной сладкой водой для своего отца, выпившего накануне целое ведро кумыса за мое здоровье, выскочил из оврага, грубо схватил меня, перекинул через лошадь и поскакал во весь опор в ту сторону, в которую и смотреть-то было страшно. Не знаю, сколько времени я протряслась на хребте кобылы Кизылбаша, и как далеко мы отъехали от родного аула, потому что, потеряв от страха сознание, так и не пришла в него, пока мы не остановились. А когда мы остановились, то Кизылбаш сбросил меня на землю, и увидела я, что нет у него правого глаза и левого уха, а одет он в рваные шаровары и дырявый халат. Напарники Кизылбаша тут же стали смеяться над ним, потому что я была мала, худа и одета в одну холщевую рубаху. Кизылбаш выругался и пнул меня ногой, обмотанной куском овчины.

Ночью, когда из-за туч, уже было, показался могучий Бикей на огромном коне, готовый поднять на свою длинную пику сразу всю шайку злых киргизов, на меня всем телом навалился Кизылбаш и тяжело задышал мне в лицо гнилыми зубами. Немного поерзав, Кизылбаш что-то зло прошептал, схватил кнутовище и сделал мне очень больно внизу живота. В это время, неожиданно появившиеся из темноты его товарищи, громко расхохотались, стали показывать друг другу кнутовище Кизылбаша и заливаться еще больше. Кизылбаш зашипел и вынул из-за пояса острый нож, а так как он был самый слабый в шайке, то решил убить только меня. Но старый главарь шайки Сакалбай, которому было не меньше тридцати лет, а шрамов на лице больше, чем зубов в слюнявом рту Кизылбаша, сказал, что без добычи Кизылбаш будет выглядеть еще смешнее, чем обычно. Тогда Кизылбаш, сунул нож за пояс, пнул меня в живот и кинул кусок прогорклого курута.

Через неделю молодые члены шайки Сакалбая сговорились ночью и зарезали спящего главаря, еще через неделю мы приехали в Бухару.

В Бухаре меня долго никто не хотел покупать, Кизылбаш ругался и больно бил меня каждый вечер, но это не помогало. А потом прошел слух, что к городу подходит караван из Китая, вместе с которым едет богатый китайский купец Ли Бо. Кизылбаш, как только услышал эту весть, сразу стал собираться в дорогу. Но он не успел ловко вскочить на коня и ускакать в бескрайнюю степь, потому что его по плечу ласково похлопал китайский купец Ли Бо и, ласково улыбаясь и смешно коверкая слова тюрков, потребовал вернуть долг утонувшего позапрошлым летом в Сырдарье отца Кизылбаша Кинзикея.

Пришлось Кизылбашу в придачу ко мне отдать улыбчивому китайцу лошадь, ружье, нож и серебряную монетку, которую он все время перекатывал языком от правой щеки к левой и обратно.

Ли Бо ласково погладил меня по голове и сказал, что долг Кизылбаша равняется сотне таких девочек как я, но он, Ли Бо, добрый, поэтому прощает Кизылбашу оставшуюся часть долга, потому что не брать же еще и его никому ненужную жизнь.

В эту ночь я заснула не в груде тряпья под открытым небом, а в темной ничем не пахнувшей комнатке. Рано утром две молчаливые китаянки, посадив меня в огромную бадью, полную горячей воды, долго натирали мое тело мочалками, потом, неожиданно бросив мочалки, быстро и бесшумно убежали. Вошел Ли Бо, ласково улыбнулся, засучил рукав своего халата и опустил руку в бадью почти по самое плечо. Мне стало щекотно и неприятно, но Ли Бо быстро вынул руку из мыльной воды, вытер ее белым полотенцем, покачал головой и сказал, что никогда нельзя верить варварам.

Больше Ли Бо не приходил. Семь дней я сидела в комнатке и видела только двух девушек, которые были очень похожи на моих старших сестер, но совершенно не понимали, что я у них спрашивала. А через семь дней наш караван отправился из Бухары в то место, где восходит солнце. Ехали мы долго, пока, наконец, не добрались до поселка Люйшунь, и я увидела столько воды, сколько и земли-то никогда не видела. В Люйшуне Ли Бо нанял огромную лодку с огромными парусами, которая называлась «Бесстрашный дракон», перегрузил на нее тюки, что везли медленные верблюды, и мы поплыли, как сказал Ли Бо, положив ладонь на мое темя, к очередным варварам.

Не успела я привыкнуть к воде, как на горизонте опять показалась земля, и Ли Бо сказал, что это земля называется Япония. Но земля исчезла с горизонта, потому что налетел сильный ветер и потащил наш корабль к скалистым островам. Вся команда «Бесстрашного дракона» попряталась, спряталась и я, забившись в нос маленькой спасательной лодки, стоящей на корме. Чтобы не видеть, как мы разобьемся о скалы, я закрыла глаза и стала просить батыра Бикея, чтобы он поскорее вскочил на крылатого коня Толпара и унес меня из этого ада. А когда я открыла глаза, то увидела стоящего надо мной старика лет пятидесяти, который был очень похож на моего дедушку Исянгильди до того, как злой казак Степан Тимофеевич разрубил его пополам.

Старик сказал что-то на непонятном языке, вытащил меня из увязшей в песке лодки, взял на руки и отнес в домик, стоящий неподалеку. В домике, кроме старика, жила пожилая женщина и много детей, так напомнивших мне родных братьев и сестер. Меня накормили пищей со странным вкусом и уложили спать на жесткий соломенный коврик.


Прыгнула в воду лягушка


И стала я жить в рыбачьем домике на берегу моря вместе с хозяином Цуракавой, его женой Марико и их детьми. Хозяин Цуракава с сыновьями рыбачил, его жена Марико с дочерьми чинили сети и хлопотали по дому, я пыталась помочь всем сразу. Семья хозяина Цуракавы полюбила меня, и я их всех полюбила, и если бы не вспоминала батыра Бикея, то, наверное, согласилась бы всю жизнь чистить рыбу и рожать детей, например, старшему сыну хозяина Цуракавы Тикомоте. Но скоро наступила прохладная осень, и рыба ушла к берегам чужой страны, у которой было мало рыбаков, но было много кораблей с пушками.

Весь вечер, когда мы с Тикомотой весело толкались около жаровни, шептались хозяин Цуракава со своей женой Марико. А утром меня, маленькую Томоко и смешливую Масару посадили в повозку, усыпанную рыбьей шелухой, и повезли в Киото. Мы очень обрадовались путешествию, порадовались за нас и другие дети хозяина Цуракавы, только Тикомото удивил меня – он был печален и не ответил в то утро ни на одну мою задиристую шутку, как обычно, своей еще более задиристой шуткой.

В Киото хозяин Цуракава заблудился и долго расспрашивал почти каждого прохожего, как доехать до чайных домов квартала Симабара. Прохожие показывали в разные стороны, внимательно разглядывали нас и весело подмигивали друг другу. Наконец, уставшие, пыльные и голодные мы добрались до большого дома, в котором было множество комнат и различных ширм. Хозяйка большого дома госпожа Укамара, глядя поверх головы хозяина Цуракавы, приказала тому подождать на улице, а нас провела в маленькую комнатку, в которой вдруг набежавшие со всех сторон женщины нас раздели и стали громко обсуждать, ощупывая и осматривая. Потом нас вывели из большого дома и подвели к ожидающему хозяину Цуракаве. Маленькой Томоко и смешливой Масаре сказали, чтобы те садились обратно в повозку, потому что у маленькой Томоко было белое пятнышко на радужной оболочке, а у смешливой Масары не было одного переднего зуба.

Госпожа Укамара отсчитала хозяину Цуракаве несколько монеток, потом что-то шепнула ему на ухо и забрала половину монеток назад. Хозяин Цуракава удивленно посмотрел на меня и сказал, что его старуха совсем не следит за своими детьми, а Тикомоту по возвращению домой он сразу же отдаст солдатом в армию великого сегуна Токугава.

Госпожа Укамара увела меня в дом и спросила, сколько мне лет, умею ли я читать и писать, сколько будет, если взять восемь раз по семь и сколько вонючих рыбаков уже успело помять мое жалкое тельце. Я не смогла ответить ни на один вопрос, только подумала о том, что батыр Бикей конечно же знает сколько будет восемь раз по семь. А госпожа Укамара сказала, что со мной придется повозиться. И со мной стали возиться.

Я быстро научилась читать и писать, играть в облавные шашки и го. Непросто давались мне только искусство создания сложных причесок из тяжелых черных волос и искусство нанесения грима на лоснящиеся лица уставших женщин. Но, постоянно прислуживая опытным дзеро, я, в конце концов, научилась всем их премудростям. Особенно помогла мне в этом красавица Тоекуни, с которой мы стали настоящими подругами. Она была дзеро высшего разряда тайфу, но никогда не кичилась этим и щедро делилась своими тайными знаниями, а по утрам в свободное время рассказывала много смешных историй про посещавших ее молчаливых самураях и болтливых купцах. Я тоже ничего не скрывала от Тоекуни и даже помогала ей сочинять остроумные вака в ответ на пылкие записки всегда богатых, иногда молодых, а иногда и красивых поклонников. Тоекуни очень нравились мои стихи, она подбирала к ним музыку и часто напевала своим густым грудным голосом, подыгрывая себе на трехструнном сямисэне.

Но зимой, когда завывал северный ветер, Тоекуни исполнилось двадцать лет, и она перешла в разряд тэндзин, а не успела распуститься божественная сакура, как Тоекуни опустилась до разряда какои, из которого быстро перешла в разряд хасицубонэ. За это время я подросла, мое худое плоское тело стало округлым и привлекательным, и ничего удивительного, что в скором времени я стала дзеро тайфу, а подруга моя Тоекуни опустилась до низшего разряда сока. Мы почти перестали с ней видеться и общаться, потому что у меня появилось много поклонников и связанных с этим хлопотных дел.

Как-то летом, несколько дней не видя Тоекуни и не слыша ее грустных песен, я спросила госпожу Укамару, куда она подевалась. Госпожа Укамара смахнула с глаза слезинку, потому что любила нас как родных дочерей и сказала, что у Тоекуни от грима началась экзема на лице, поэтому пришлось с ней расстаться и мы, наверное, никогда ее больше не увидим. Я горевала о Тоекуни целую неделю, мои вака перестали быть озорными и веселыми, удивленные поклонники спрашивали, что случилось со мной. Госпожа Укамара сочувствовала мне, но настоятельно советовала взять себя в руки, потому что подарков от пылких клиентов стало намного меньше, чем обычно.

Но, если однажды утром пришли к тебе грустные мысли, то жди их визита каждый вечер. Случилось со мной то, отчего предостерегали госпожа Укамара и все дзеро – я влюбилась. Звали несравненного молодого человека из богатой и уважаемой семьи Юкио. Все другие мужчины перестали существовать для меня, даже батыр Бикей исчез из моих воспоминаний. Я посылала записку Юкио с сочиненой хокку про свою неземную любовь утром, записку с хокку про его неземную красоту в обед, а с ужина до утра пела ему и танцевала в промежутках между всем тем, чему научилась за долгие годы у госпожи Укамары. Юкио тоже воспылал ко мне неземной страстью. Настолько сильна была его любовь, что решил он выкупить меня у госпожи Укамары.

Но в день, когда Юкио должен был принести деньги, он не пришел, не пришел он и на следующий день. Тушь иероглифов моих любовных хокку расплывалась от горьких слез еще пять дней, прежде чем появился Юкио. Юкио не принес деньги, он принес только меч и кинжал. Мы заперлись с ним в нашей любимой голубой комнатке, и Юкио сказал, что отец проклял его и единственная возможность сохранить нашу любовь – это совершить синдзю, двойное самоубийство позволит нам в новом перерождении стать счастливыми мужем и женой. Я кивнула головой. Юкио, скрестив ноги, сел на татами, потом обмотал белым полотенцем самурайский меч, оставив двадцать сантиметров острой стали, и протянул мне кинжал, на котором было выбито слово «верность». Мы крепко обнялись напоследок, потом Юкио, глядя в мои зрачки, вонзил себе в живот клинок и рванул его поперек живота, распарывая его на две части. Я тоже решительно занесла над своим животом кинжал, но вдруг увидела перекошенное от страдания лицо батыра Бикея, которого не вспоминала уже несколько лет. Мои руки ослабли, кинжал выпал из негнущихся пальцев. Юкио ничего не сказал, только смотрел мне в глаза расширяющимися зрачками и долго, мучительно умирал.

После смерти Юкио я разучилась сочинять стихи, танцы мои стали вялые и грустные, а во время чайной церемонии я задумывалась на несколько минут больше, чем это было положено. Кто-то из богатых клиентов высказал предположение, что я приношу несчастье, и скоро меня перевели в разряд дзеро тэндзин. А когда мои волосы стали выпадать вместе с держащими прическу шпильками, то не успела и заметить, как оказалась "цветком любви" разряда сока. Госпожа Укамара жалела меня и пока за дверьми ее чайного дома свирепствовала зима, не выгоняла на улицу. Но весной госпожа Укамара позвала меня к себе в комнату и, опустив веки с накладными ресницами, протянула маленький узелок, дала немного денег и свиток со стихами моего любимого Басе. Из своей комнатки я взяла только кинжал Юкио, спрятала его в глубоких складках уже поношенного кимоно, и по совету госпожи Укамары, направилась в Осаку, в портовых заведениях которой, как она считала, еще можно какое-то время зарабатывать на жизнь.

Деньги мои быстро закончились, я пробовала читать стихи Басе, петь песни и танцевать на крестьянских дворах, попадавшихся деревень, но старые крестьяне меня не слушали, а молодые грубо заваливали на спину и в тридцать секунд делали то, что я могла бы растянуть им на целую ночь. Но кому нужно искусство, когда необходимо убирать урожай риса.


Всплеск в тишине


В порту Осаки я встретила свою подругу Тоекуни, когда ее везли в телеге с мусором закапывать недалеко от дороги, потом мне повстречался хромой Цуруя, который накормил меня тухлой рыбой и продал иностранцу, приплывшему на корабле с непонятным названием «Паллада».

Иностранца звали Иван Александрович, и он оказался добрым душевным человеком. Я вымылась в его каюте, сделала прическу из остатков волос, спела несколько веселых песен и показала ему все свое искусство, после чего он долго чесал затылок и говорил странное слово "однако". Иван Александрович взял меня с собой плыть от страны к стране, которые я быстро забывала, потому что не записывала то, что видела, как это делал Иван Александрович.

Но страны кончились в большом холодном городе Петербурге, где никогда не наступала ночь, и люди от этого спали днем.

Вскоре Иван Александрович поддался на уговоры своего знакомого Владимира Ивановича, которому необходимы были кухарка, прислуга и переводчик, знающий тюркский язык, и отпустил меня с ним в далекую экспедицию собирать чужие слова, чтобы потом прятать в них свои мысли.

Так я снова оказалась на земле предков. Добрый Владимир Иванович отпустил меня в родной аул, когда я бросилась ему в ноги и окропила слезами его сапоги – переводчиков кругом оказалось предостаточно, кухарок и прислуги тоже, а тонким искусством дзеро он почти не интересовался.

Какой пир закатил мой отец, всеми уважаемый Сатлы! На радостях я прочитала родным и близким свое любимое стихотворение Басе, и попыталась перевести смысл его слов на родной язык. Собравшиеся родственники и гости удивленно покачали головами, только сидящий на кошме жирный агай с маленькими чуть видными глазками открыл беззубый рот, откинулся назад и загоготал во все горло. Похолодело в моей груди – я узнала батыра Бикея.

Грустно усмехнулся мне Юкио и протянул свой кинжал. Высоко взмахнула я рукой, глубоко вошла в мой живот самурайская сталь. И, наверное, вскорости я бы умерла, да жил в это время неподалеку и пил кумыс для собственного здоровья русский доктор Палыч. Он меня и выходил.

2004 г.

Минога

Июньский дождь моросил по-октябрьски. Колесный пароход «Ост» не спеша шлепал по воде лопастями. Сестра Анна стояла на палубе и осуждающе смотрела на воду. Мать стояла рядом, прислушиваясь к быстрым напористым словам сына. Сын разговорился с уфимским живописцем, ехавшим с Парижской выставки домой. Уже перебрали и искусство, и литературу, перешли к духовным исканиям. Мать напряглась: как бы сын в запале не сказал чего-нибудь про «боженьку». Обошлось. На корме раздались шум, крики, завязалась возня. Все бросились смотреть. Из кочегарки выволокли двух мальчишек. «Зайцы» – тихо сказал Михаил Васильевич, раскрыл блокнот, достал карандаш и быстрыми штрихами стал зарисовывать сценку. Вдруг один паренек вырвался и прямо с борта прыгнул в воду. Публика ахнула. Но паренек вынырнул, сделал несколько размашистых гребков, обернулся и крикнул: «Чапай! Тикай!» Второй мальчишка, воспользовавшись суматохой, дернулся в сторону и, оставив в цепких руках кочегаров рукав рубахи, прыгнул в воду вслед за товарищем. Слегка пьяный юнкер Трофимов-Мирский прицелился в появившуюся над водой голову мальчишки указательным пальцем и выстрелил. Семья осуждающе смерила его взглядом. Юнкер не смутился. Михаилу Васильевичу зарисовка не понравилась, он уже собрался скомкать листок, но, взглянув еще раз на стриженную под горшок голову отрока, решил, что эскиз может пригодиться. Юнкер прицелился из указательного пальца в отвесный склон берега и сказал, что после вон того висячего камня, похожего на голову черепахи, до Сафроновской пристани всего десять минут хода.

Старуха Чоглокова недовольно поджала губы: «Это тот маленький, картавый, что в феврале приезжал?». Надя кивнула хозяйке квартиры и слегка поморщилась – ее подташнивало. «С сестрой и матерью?!» – всплеснула руками Чоглокова. «С обеими», – подтвердила Надя, ее затошнило еще больше. «Где же вы разместитесь-то?!» – не унималась хозяйка. Потом вдруг пристально посмотрела на Надежду: «Голубушка, да ты не понесла ли?!» Надя покраснела и скрестила на животе руки.

Дождь не унимался. Извозчик понукал свою кобылу, но та в гору еле тащилась. Четыре версты тянулись бесконечно. Мать слушала, как хорохорится сын и тихо радовалась его настроению. Сестра, напротив, только раздражалась: «Извини, забыла ее конспиративное имя, что-то рыбное, кажется?» Брат на провокацию не поддавался: «И Рыбой зовем, и Миногой, и даже Галилеем!» Сестра ухмыльнулась: «Галилей приготовит нам на ужин как обычно яичницу из четырех яиц?» Брат заливисто рассмеялся: «Почему же из четырех, Аннушка? Нас же трое! Из двенадцати!» Медленно проползли под одинокой деревянной аркой из наборных дощечек. «Что за чудо такое?» – поинтересовались у извозчика. «Это царские ворота, в 1891 году их к приезду наследника Николая Александровича возвели, почти десять лет прошло, а он все не едет», – с расстановкой пояснил извозчик. Сын развеселился еще больше: «Боится, что наши взорвут его вместе с воротами!» Мать вспомнила повешенного Сашеньку и загрустила. Сестра Анна, поддавшись настроению брата, весело хохотнула.

Подъезжая к месту, прошлись по поводу перекрестка улиц Жандармской и Тюремной. Шутили зря, квартирка оказалась еще хуже. Мать тяжело поднялась по крутой винтовой лестнице в мезонин. От невыносимой духоты сестра деланно закатила глаза: «Наденька, какой негодяй нашел тебе эту квартиру? Тебе мало ссылки? Ты на гвоздях часом не спишь?» Надя вспыхнула, но сдержанно улыбнулась, покорно развела руками и пригласила к ужину. Но сесть за стол не успели, пришли радостно возбужденные эсдэки Цюрупа, Свидерский и Крохмаль. Много и шумно говорили, как бы отчитываясь о проделанной работе и как бы планируя новую, за разговором съели всю яичницу, выпили ведерный самовар, накурили, ушли, когда стемнело. Мать, сестра и брат легли спать. Измотанные за день, они тут же уснули, захрапев на разные лады. Надя ворочалась всю ночь, поскрипывая пружинами узкой неудобной кровати.

Утром мать и сестра ушли на почту отправлять письма. Надя подсела к мужу за маленький столик. Муж оторвался от газеты и весело сообщил: «Представляешь, Надюш, не так давно познакомился с одним милым прогрессивным семейством, он – из купцов, она – из оперной богемы, причем из британской и французской сразу!» Надя взяла руку мужа: «Погоди. Как бы ты отнесся… отнесешься… если у нас будет ребенок?» Муж вскочил, сунул большие пальцы за жилетку и быстро зашагал по комнате: «Это же здорово! Это же замечательно! Мальчик или девочка? Ах да! Но девочка, может быть, даже лучше! А как назовем?» Надя смущенно улыбнулась: «Рано об этом, а ты бы, как хотел?» Муж остановился посреди комнаты, лукаво взглянул на жену и вкрадчиво предложил: «А давай Инессой?» Как ни старалась Надя удержать улыбку, она соскользнула с ее губ.

Старуха Чоглокова покачала головой: «Отговаривать не буду, во Христа вы все равно не веруете, а от своего бога под нашими именами прячетесь. На Никольской кержаки баню держат, в женские дни приходит повитуха Беляиха – если трезвая, то сделает все как надо».

2013 г.

Фильм

Максимовка

Машка сидела на низенькой скамеечке и доила козу. Коза Зорька равнодушно жевала висящий на стене сарая березовый веник. Тоненькие белые струйки со звоном ударялись о дно алюминиевого котелка. Машка внимательно следила за козой, чтобы та не взбрыкнула и не опрокинула котелок. В такт своим ритмичным движениям Машка приговаривала: «Царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной…»

Пункт приема

– Сизый! Я больше не могу! – кряхтел тщедушный бомжик.

– Тащи, Сиплый! – хрипел в ответ длинный, но весь скукоженный товарищ. – Нам за этот холодильник знаешь сколько Костик отвалит!

– Костик отвалит! – просипел Сиплый. – Из-за пивной банки удавится!

Сизый и Сиплый кое-как дотащили тяжелый металлический ящик до гаража с кривой надписью: «Цвет+Чер+Мет. Дорого!»

Молодой, но потрепанный Костик убавил шансон в магнитоле и, не вставая с ободранного табурета, дотянулся ногой до ящика и пнул его:

– Чё притащили?!

– Холодильник! – Сизый снял с головы кепку, смял в кулаке и робко добавил: – Наверное…

– Вижу, что «наверное»! – Костик опять пнул гулкий ящик. – Какой металл, шаромыжники?!

– Э… Медь! – прочитал Сиплый верхнюю строчку расценок, написанных мелом на двери гаража.

– Какая медь! – скривился Костик и ткнул в нижнюю строчку: – Чермет!

– Побойся бога, Костик! – разволновался Сизый. – Дюраль это! Я ж химию в ПТУ преподавал, пока абстиненцией не заболел. Дюраль!

– Ладно! – махнул рукой Костик. – Заноси в гараж!

Сиплый и Сизый затащили ящик.

– Денег нет, – объявил им Костик. – Есть бартер – жидкость для мытья окон! Только что охранники со спиртзавода принесли!

– Рубликов бы чуть-чуть, Костик… – шепотом возразил Сизый. – На закусь…

– Не хотите – тащите свой ящик обратно! – прибавил в магнитоле громкость Костик.

– Ладно, ладно! – замахали руками Сиплый и Сизый.

Максимовка

Машка отвлеклась: в проеме открытой двери сарая промелькнула кудлатая рыжая голова мчащегося на велосипеде Егорки-электрика.

– Зорька! – вскрикнула Машка.

Коза Зорька лягнула котелок, и все надоенное молоко вылилось, тут же впитавшись во втоптанную в земляной пол солому.

– Уйду я от тебя, Машка! – сплюнул появившийся на пороге Спиридон. – Беспонтовая ты!

Машка молча подставила под вымя Зорьки котелок и попыталась надоить хотя бы еще чуток.

– И руки у тебя – крюки! – продолжал гундеть Спиридон.

Машка доила.

– И пожрать дома нечего! – заводил себя Спиридон.

Машка молча взяла котелок с молоком на дне и встала с низкой скамеечки. Спиридон схватился за котелок:

– Дай-ка!

Машка отдала. Спиридон залпом выпил все молоко и утерся рукавом:

– Пустая ты! Тридцать лет! С Колькой-баянистом жила! С Генкой-трактористом жила! С Ильдуской-активистом жила! Ни разу даже не забеременела!

Машка вырвала котелок из рук Спиридона и прошептала одними губами:

– Уходи, Спиридон!

– Ты на меня не ори! – рявкнул Спиридон. – Я сам решу, когда мне уходить!

– На сход! – промчался на велосипеде мимо сарая Егорка-электрик. – Все на сход!

Металлобаза

– Чего это?! – толстый человек в засаленном пиджаке, из нагрудного кармана которого торчало с десяток карандашей и ручек, пнул гулкий ящик.

– Это, Дим Димыч, холодильник! – нежно погладил ящик Костик.

– Какой, в баню, холодильник! – раздраженно махнул рукой Дим Димыч. – Где компрессор, где радиатор?! Где у него дверка с ручкой, ёлы-палы?!

– Это хай-тековский холодильник, Дим Димыч! – засуетился Костик. – У него все внутри! Из чистой меди, Дим Димыч!

– Чеши, Константин! – усмехнулся Дим Димыч. – Из чистой меди, ёлы-палы!

– Точнее дюраль, Дим Димыч! – лебезил Костик. – Экспертов приглашал! Металлохимики! Подтвердили! Акт и протокол составили!

– Где акт с протоколом?! – резко обернулся Дим Димыч и протянул руку.

– Так это… – отвел глаза Костик. – С собой унесли! Документы серьезные, как в вытрезвителе!

– Лепи, Константин! – скривился Дим Димыч, но смилостивился: – Ладно, грузи в самосвал, на мусорокомбинат отвезу, пусть переплавляют!

Максимовка

Народ не спеша подтягивался к дому старосты.

– Чего звал, Прохор? – лениво и недовольно спрашивал народ.

– Егорка, давай! – Прохор кивнул с высокого крыльца Егорке-электрику.

Подошедшие люди синхронно повернули головы в сторону Егорки.

– Сельчане! – дал петуха Егорка.

Народ хохотнул.

Егорка насупился и нарочито пробасил:

– Генератор коротнул.

Народ нахмурился.

– И чего теперь? – крикнул Спиридон с задних рядов.

– Чего-чего! – огрызнулся Егорка. – Ремонтировать надо!

– Ну так и ремонтируй, раз груздем назвался! – опять крикнул Спиридон под общий хохоток.

Егорка побагровел, но Прохор поднял руку, и все замолчали.

– Не для того собрались, чтобы балагурить! Для ремонта нужен трансформаторный провод!

Спиридон надвинул кепку на глаза и попытался незаметно улизнуть за спинами сельчан.

– Ты куда, Спиридон? – окликнул его Прохор.

– Дела у меня! – буркнул Спиридон. – Некогда мне тут базары слушать!

– У нас тоже дела, – остановил его Прохор. – И дела общие! Генератор всем электричество дает! А без медного провода его не починить! Никак!

Народ загудел.

– Правильно поняли, сельчане, – оглядел сход Прохор, – нужно идти в Северную зону, только там можно найти медный провод.

– В Северную?! – напугались в толпе. – Это ж через Тимашевский развилок!

– Именно так! – твердо сказал Прохор.

– Там же гопота! – продолжали пугаться в толпе.

– Я так понимаю, – оглядел сход Прохор, – добровольцев не будет?

– Разбойничают!.. – в страхе шептались в толпе. – Рабство… людоедство… вот тебе крест!..

– Значит, как обычно, – вздохнул Прохор, – тянем жребий! На каждый двор по бумажке. Кто бумажку с крестом вытягивает, тот в путь-дорогу и собирается! Тяни, Спиридон!

– А чего мне тянуть! – Спиридон весело шагнул в расступившуюся толпу: – Меня Машка со своего двора выгнала! Пусть сама за себя тянет! – Спиридон хохотнул: – Или козу Зорьку зовет!

Машка растерялась, побледнела, робко подошла к спустившемуся с крыльца Прохору и сунула руку в его старую овечью шапку-ушанку.

– Крест! – чуть слышно произнесла Машка, но в повисшей тишине услышали все.

– Я сам схожу! – вырвал бумажку из рук Машки Егорка-электрик.

– Нет! – замотал головой Прохор. – Кроме тебя никто генератор не разберет! Я пойду!

– Куда ты пойдешь, дядя Прохор? – подняла голову Машка. – У тебя же ноги! Я справлюсь.

Мусорозавод

– Димыч! Ты чего привез?! – пожилой мужчина в белой каске вышел из-за железной двери горячего цеха мусорокомбината.

– Как обычно, Егор Кузьмич, – заволновался Дим Димыч. – Цветмет!

– Где ты взял этот цветмет, Димыч?! – мрачно цедил Егор Кузьмич. – Он в нашей печке не плавится!

– Это Костик ящик подсунул, – растерялся Дим Димыч, – холодильник, сказал.

– Димыч, – снял каску и вытер пот со лба Егор Кузьмич, – увози свой ящик подальше! Наша печка три тысячи по Цельсию выдает, а он даже не нагрелся! Чует моя старая плешь: будут от этого ящика большие проблемы!

– Я ж не знал, Егор Кузьмич! – трухнул Дим Димыч. – Я этого Костика в порошок, Егор Кузьмич! Сейчас ребят к нему пошлю, Егор Кузьмич!

– Да ты сдурел, Димыч! – осадил его Егор Кузьмич. – Каких ребят! Тихо грузи свой ящик в мусоровозку, закидывай сверху хламом и вези в Северную зону. Там сбросишь незаметно, а местная гопота потом куда-нибудь его уволочет. Никто не найдет, никто не вспомнит! В первый раз, что ли?

– Так и сделаю, Егор Кузьмич! – засуетился Дим Димыч.

Тимашевский развилок

– Красавица! Ты куда это одна-одинешенька? – осклабился Сиплый.

Машка метнулась в сторону и налетела на Сизого.

– Помнишь меня? – приобнял Машку Сизый. – Я у вас химию в ПТУ преподавал?

– Какую еще химию! – вырвалась Машка.

– Ну как же! – расстроился Сизый. – Цэ два аш пять о аш?! Никто, кроме меня, химию не помнит!

– Да вы, дядечки, пьяненькие?! – вдруг догадалась Машка.

– Ну есть немножко, – согласились Сиплый и Сизый, – но ты нас не бойся, мы для девушек давно безопасные.

– Я и не боюсь! – с вызовом сказала Машка.

– Вот и молодец! – опять осклабился Сиплый. – Куда идешь-то и как зовут?

– В Северную зону, – настороженно подумав, ответила Машка.

– И мы с Сиплым в Северную! – обрадовался Сизый.

– Ты же говорил – в Южную! – удивился Сиплый.

– А какая разница! – махнул рукой Сизый.

– Никакой! – согласился Сиплый.

– А зовут Машкой, – напомнила о себе Машка.

– С нами, Машка, не пропадешь! – уверили Сиплый и Сизый. – С нами – как за каменной стеной!

Северная зона

Косматые, чумазые, в одинаково лоснящейся на солнце одежде люди неопределенного возраста колотили по металлическому ящику кувалдами, ломами, кирками, кидали в него камнями. Все отскакивало от ящика, не причиняя ему никакого вреда. Косматые люди запыхались и устало сели на ящик передохнуть.

– Здорово, гопота! – крикнул Сизый и, тут же испугавшись своей смелости, спрятался за Сиплого.

Косматые люди даже не посмотрели в сторону Сизого и Сиплого.

– Скажите, пожалуйста, где здесь можно найти трансформаторный провод? – осторожно спросила Машка.

– Баба, – зашептались косматые.

– Сизый! Это ж наш холодильник! – вдруг опознал ящик Сиплый.

Косматые встали и мрачно шагнули вперед:

– Это наш ящик! Все, что на Северную привозят, – наше! А то, что на Южную зону привозят, – не наше!

– Да мы что! Мы – ничего! – испуганно попятились Сизый с Сиплым.

– Баба тоже наша! – процедили косматые.

– Э… – чуть слышно выразил несогласие Сиплый.

Косматые схватились за кувалды и ломы:

– Пришла на Северную – значит, наша!

Сизый, пятясь назад, шепнул Сиплому:

– Говорил, на Южную идти надо!

Косматые окружили Машку:

– Пошли!

– Но мне только провод! – стала в страхе озираться Машка. – Мне больше ничего не надо.

– Нам надо! – толкнули Машку в спину. – Шевелись!

– А ящик как же?! – вдруг крикнул с расстояния Сиплый.

Косматые в задумчивости приостановились, сбились в кучу и стали переговариваться: «Потом заберем… Нельзя… Куда он денется… Южные прочухают и уволокут…» У Машки от переживаний подкосились ноги, она опустилась около ящика и положила на него ладонь. Под ладонью Машки засветилась поверхность. Крышка ящика вдруг стала прозрачной и исчезла совсем. В ящике лежал молодой человек в серебристом комбинезоне со множеством застежек и кармашков.

Вирт

– Кто ты? – спросил молодой человек.

– Машка, – ответила Машка и спросила: – А ты кто?

– Я не могу ответить односложно, но для удобства зови меня Виртом, – сказал молодой человек и тут же поинтересовался: – Что ты делаешь в этом странном месте?

– Пришла за медным проводом, но меня, кажется, захватили то ли в рабство, то ли на съедение, то ли для утехи, – почему-то без испуга, спокойно вздохнув, ответила Машка.

– Эй! – три косматых человека в лоснящейся одежде осторожно подошли к ящику и ткнули в лежащего Вирта ломом: – Ты чей?!

– Ваш вопрос по отношению ко мне бессмыслен! – ответил Вирт, не вставая.

– Наш будешь! – косматые опять ткнули Вирта ломом.

Вирт сел в ящике и взялся одной рукой за лом. Лом засветился, по нему прошел какой-то неведомый разряд. Косматые затряслись.

– Ох! – сказал один и шмякнулся задом на землю.

– Мама! – сказал другой и заплакал.

– Оксюморон! Дактиль! Синекдоха! – крикнул третий и побежал в неизвестном направлении.

Остальные косматые остались стоять с раскрытыми ртами и выпученными глазами.

Вирт ловко выбрался из ящика, помог встать Машке и спросил:

– Зачем тебе провод?

– Генератор в Максимовке сгорел, чинить надо, – ответила Машка.

Вирт задумчиво посмотрел в глаза Машки:

– Я починю ваш генератор.

Тимашевский развилок

Вирт с Машкой пошли в сторону Максимовки.

– Мил человек! – крикнул Сизый вслед Вирту. – Можно с вами, нам, кажется, по пути?

– Не уверен, что по пути, – обернулся Вирт, – но вы вольны идти в любом направлении, значит, оно может совпасть с нашим.

– Разрешил? – спросил Сиплый Сизого.

– Ни черта не понял! – зачесал затылок Сизый.

– А давайте мы ваш гробик понесем? – предложил Сиплый. – А то гопота выйдет из ступора и попортит его ненароком своими кувалдами?

– У этих людей нет инструментов, которые могут повредить капсулу, – пожал плечами Вирт.

– А не одолжите рубликов сколько не жалко? – резко перевел разговор Сизый. – До понедельника? На хлебушек, картошечку, лучок, яички, кильку в томате, безалкогольное пиво?

– Я вас накормлю! – вмешалась Машка. – В Максимовке раздобудем и хлеб, и картошку, и сало.

– В Максимовке? – скисли Сиплый и Сизый. – Были мы в вашей Максимовке, у вас там Прохор старостой, знаем!

– Не пришлись ко двору? – поняла Машка.

– Сход, устав, сельское хозяйство, – скривился Сиплый, – не наше это! Ведь так, Сизый?

– Мы химики, у нас образование! Сельское хозяйство не наше! – мотнул в согласии головой Сизый и повернул на дорожку влево: – Пошли, Сиплый, в Южную зону!

– Пошли в Южную, – повернул за товарищем Сиплый.

Максимовка

Вечерело. Жители Максимовки возились в своих огородах. Вдруг все побросали лопаты с мотыгами и повисли на заборах.

– Ты кого привела?! – вышел навстречу к Машке и Вирту Прохор.

– А провод где?! – возмутился Егорка, выскочивший из слесарки.

– Вот профура! – прохрипел Спиридон, стоявший в компании парней. – Опять с новым хахалем!

– Это Вирт, дядя Прохор! – улыбнулась Машка Прохору.

– Нерусский, что ли? – озадачился Прохор.

– Он починит генератор, – улыбнулась Машка Егорке.

– Не надо мой генератор чинить, – нахмурился Егорка, – я его сам починю!

Вирт расстегнул один из многочисленных карманов комбинезона, достал потрескивающий фиолетовый шарик и протянул его Прохору:

– Он прав, – Вирт посмотрел на Егорку, – генератор чинить не надо.

Прохор настороженно перекатил шарик с ладони на ладонь. Во всех домах загорелся яркий свет, уличные фонари с давно разбитыми лампочками необъяснимым образом осветили все улицы и проулки, в слесарке Егорки вдруг загудел генератор, и заработали все, какие были, электродвигатели, а большая стиральная машина в сенях Прохора, лет десять как набитая сушеными грибами, неожиданно замигала и объявила, что готова к работе. Дети обрадовались и загомонили, взрослые тихо помрачнели.

Мусорозавод

Егор Кузьмич вышел из-за железной двери горячего цеха мусорокомбината, присел на скамейку рядом с Дим Димычем, снял с головы белую каску:

– Все, Димыч, выхожу из теневого бизнеса, решил в «белую» работать!

– Чего так, Егор Кузьмич? – удивился Дим Димыч. – Налоги всю прибыль сожрут, на соцпакете разоришься!

– Ничего, выдюжу! – вытер платком лысину Егор Кузьмич.

– Что, и больничные будешь своим мигрантам оплачивать? – усмехнулся Дим Димыч.

– А буду! – решительно рубанул воздух Егор Кузьмич. – И декретные, и матпомощь, а вместо биллиардной баню общего пользования сделаю!

– И давно это с тобой? – Дим Димыч перестал усмехаться.

– Да недавно, – задумчиво произнес Егор Кузьмич, – вот когда ты ящик свой привозил, с того самого времени мысли мне в голову стали приходить новые.

– Н-да! – вздохнул Дим Димыч.

– Ты, я смотрю, тоже преобразился, – покосился на Дим Димыча Егор Кузьмич, – карандаши свои дурацкие из кармана вытащил, белую рубашку надел, галстук повязал.

– Да, – кивнул Дим Димыч, – дочка с женой говорят, что в наружный карман карандаши не суют, я подумал и отчего-то решил с ними согласиться, заодно вот рубашку, галстук, мат в горле застревает…

Спиридон

Спиридон в компании нескольких парней сидел на корточках и жевал спичку.

– Эй, баклан! – крикнул Спиридон Вирту. – Разговор есть!

– Вам не стоит так долго сидеть на корточках, – подошел к ним Вирт, – вы пережимаете кровоток к нижним конечностям.

– Слушай, баклан! – Спиридон поднялся с корточек, поднялись и парни. – Вали отсюда, пока не наваляли!

Спиридон нарочито замахнулся, но Вирт никак не отреагировал.

– Герой, что ли? – осклабился Спиридон.

– Нет, – ответил Вирт, – ситуация не требует подвига.

Один из парней незаметно встал на четвереньки позади Вирта.

– Не требует, говоришь! – развеселился Спиридон и со всего размаха попытался толкнуть Вирта в грудь.

Вирт плавно увел тело в сторону, Спиридон перелетел через стоящего на четвереньках парня и скатился в неглубокий овраг, заросший татарником.

– Вы целы? – участливо спросил Вирт. – Давайте я вам помогу!

– Сейчас я кому-то помогу! – крикнул Спиридон и выскочил с огромной оглоблей.

Спиридон размахнулся и ударил оглоблей Вирта. Вместе с ударом в ужасе вскрикнула выскочившая из своей калитки Машка. Вирт подставил руку, оглобля ударилась об нее, как о стальной рельс, и отлетела вместе со Спиридоном метров на пять.

Засучившие было рукава парни испуганно спустили их обратно и отошли на безопасное расстояние. Ошарашенный Спиридон тоже попятился, а потом и вовсе побежал. Так и бежал по Максимовке с оглоблей в руках.

Пункт приема

– Сизый! Я больше не могу! – кряхтел Сиплый.

– Тащи, Сиплый! – хрипел в ответ Сизый. – Нам за этот трансформатор знаешь сколько Костик отвалит!

– Костик отвалит! – просипел Сиплый. – Из-за пивной банки удавится!

Сизый и Сиплый кое-как дотащили тяжелый трансформатор до гаража с кривой надписью: «Цвет+Чер+Мет. Дорого!». Дотащили и недоверчиво прислушались к звукам, доносившимся из гаража.

– Сизый, что-то не то! – прошептал Сиплый.

– Что-то не так, Сиплый! – согласился Сизый.

Костик убавил звук в магнитоле, встал с ободранного табурета и вышел из гаража:

– Чё притащили?!

– Трансформатор! – Сизый снял с головы кепку, смял в кулаке и робко спросил: – А что это у тебя за музыка такая, Костик?

– Вижу, что трансформатор! – Костик полез во внутренний карман и вытащил пачку купюр. – Это Бах Иоганн Себастьян, Токката де минор.

– Мы с Сизым сразу так и подумали, что это Такая домино! – понимающе кивнул Сиплый.

Сизый спрятал деньги в подклад своей фуфайки и, отойдя от гаража Костика метров на сто, почесав затылок, остановился:

– Сиплый! Я чего подумал!

– Чего ты подумал? – остановился рядом Сиплый.

– А давай в парфюмерию не пойдем и вместо жидкости от потливости ног купим вино «Улыбка» в продуктовом магазине! – предложил Сизый.

– Так эта «Улыбка» сколько ж денег стоит! – покачал головой Сиплый, подумал и кивнул: – Ну, я как ты!

Мария

Вирт и Машка сидели на ступеньках низенького крыльца дома Машки.

– Звезда! – показала пальцем в темно-синее небо Машка. – Она первая появляется на небе, я всегда ее жду!

– Это планета Венера, – улыбнулся Вирт.

– Ты что, все знаешь? – спросила Машка.

– Нет, это невозможно, – ответил Вирт.

– Кто ты? – спросила Машка.

– Ты уже спрашивала, – ответил Вирт, – лучше расскажи о себе.

– А чего про Машку из Максимовки рассказывать? – пожала плечами Машка. – Родилась тут. Тут, наверное, и помру, а пока живу. Вот и все.

– Разве тебя назвали Машкой при рождении? – спросил Вирт.

– Какая разница, кем назвали! – махнула рукой Машка. – Все равно никто Марией не зовет!

– Я буду звать, – сказал Вирт.

Мария смутилась, замолчала, опустила голову, потом подняла. В глазах стояли слезы.

– Видишь большой ковш на небе? – спросила Мария.

– Вижу, – Вирт вытер ладонью слезы на правой щеке Марии.

– Это Большая Медведица! – всхлипнула Мария. – А над большим ковшом маленький ковш – это Малая Медведица!

– Вижу, – Вирт вытер ладонью слезы на левой щеке Марии.

– А в Малой Медведице есть волшебная звезда, дядя Прохор говорил, – шмыгнула носом Мария, – которая, если про нее знать, выведет из любого леса!

– Дядя Прохор совершенно прав, – Вирт погладил Марию по волосам, – Полярная звезда всегда показывает на Север.

– Кто ты? – опять спросила Мария.

– Лучше спроси себя: кто ты? – ответил Вирт, достал из кармашка черный кубик со светящимися вкраплениями и положил его на ладонь Марии: – Тебе.

– Что это? – удивилась Мария.

– Придет время – узнаешь, – Вирт мягко закрыл пальцы Марии в кулачок.

Гопота

– Гопота! – промчался по Максимовке на велосипеде Егорка-электрик.

– Гопота! – страх прошелестел по дворам.

– Гопота! – прибежали жители Максимовки к дому старосты Прохора.

– Спокойно, сельчане! – вышел на свое высокое крыльцо бледный и взволнованный Прохор.

– Чего делать-то, Прохор? – спросили жители.

– Не знаю! – еще больше разволновался Прохор. – Давно их не было!

– Ты ж староста! – крикнул Прохору Спиридон. – Придумывай давай!

Придумать не успели, в конце поселения показалась толпа гопоты.

– Идут! – крикнули жители и разбежались по своим домам.

– Идут! – вместе со всеми побежал Спиридон, перескочил через чей-то забор и спрятался в копне сена.

Косматые, чумазые, в лоснящейся на солнце одежде люди плотной черной массой подошли к дому Прохора.

– Где он?! – прохрипела гопота.

Прохор трухнул, показал рукой на дом Марии и, запинаясь, сказал:

– Не знаю, о ком вы.

Косматые толпой зашли во двор Марии. Коза Зорька заблеяла. Вирт вышел из дома. Мария испуганно наблюдала за происходящим из-за белой занавески на маленьком окошке. Косматые с минуту мрачно смотрели на Вирта. Вирт спокойно смотрел на них. Потом косматые расступились. Оказалось, что в толпе двое из них несли металлический ящик. Они поставили его перед крыльцом и сказали:

– Забери его! Жить мешает! Мысли путаются! Люди из Северной зоны уходить стали! Домой, в кабалу!

Вирт и Мария

– Где мои носки? – спросил удивленно Вирт.

– Так постирала! – ответила Мария.

Вирт рассмеялся:

– Их нельзя стирать!

– Почему? – удивилась Мария.

– Торсионная защита нарушится! – опять рассмеялся Вирт. – А где боты?

– В бане сушатся! – улыбнулась Мария. – Я в них руку сунула, а они внутри влажные.

– Их нельзя сушить, – приобнял Марию Вирт, – они должны быть влажные.

– А ты босиком по траве ходи! – весело вырвалась Мария и побежала по ромашковой полянке. – Как я!

Вирт осторожно ступил в траву, подошел к Марии и взял ее руку в свои ладони:

– Все у тебя будет хорошо.

– Что хорошо? – насторожилась Мария. – А у тебя?

– Нормально, – ответил Вирт.

Вирты

Босой Вирт лежал на топчане.

– Ну как он? – спросил Прохор Марию.

– Лежит, – тихо ответила Мария.

– Говорит чего? – озадачился Прохор.

– Нет, – всхлипнула Мария, – только улыбается.

– Может, его того, положить в евойный ящик металлический? – предложил Прохор. – Вдруг сработает чего, щелкнет, заискрит, запустится организм!

Мария кивнула. Прохор и Егорка аккуратно положили обездвиженного Вирта в металлический ящик.

Вирт посмотрел на Марию и улыбнулся. Мария плакала и гладила его лоб.

Вечерело. От речки к Максимовке стал подниматься туман.

Прохор отозвал Егорку в сторону и незаметно передал ему фиолетовый шарик:

– Слетай на Шугуровку и брось в Сомовий омут на всякий случай!

Егорка сел на велосипед и исчез в тумане.

– Что теперь, Прохор? – спросили шепотом сельчане, собравшиеся во дворе Марии.

Прохор развел руками. Вдруг все отпрянули. Из тумана бесшумно вышли четыре фигуры в серебристых комбинезонах. Они медленно подошли к Вирту, лежащему в ящике-капсуле. Ошарашенные сельчане прижались к дому Марии. Четыре фигуры подняли ящик-капсулу на плечи и молча бесшумно унесли в туман.

Мария

Мария подошла к отрывному календарю, висящему на стене рядом с часами-ходиками, оторвала верхнюю страничку и подняла гирьку ходиков. Мария пересчитала лежащие на подоконнике листочки календаря, вздохнула, перетянула их резинкой, положила в шкатулку, достала из сундука белую нижнюю юбку, аккуратно сложила ее и положила под подушку. Потом принесла из сеней и поставила на кухонный столик трехлитровую банку соленых огурцов.

Через день Мария опять подошла к календарю, оторвала страничку, подняла гирьку ходиков, достала перевязанную резинкой пачку календарных листочков, вложила к ним еще один, достала из сундука белую нижнюю юбку, аккуратно сложила ее и положила под подушку. Потом подошла к кухонному столику, вытащила из банки огурец и с аппетитом съела.

Еще через день Мария опять оторвала страничку календаря, потянулась к гирьке ходиков, но, отдернув руку, подбежала к кухонному столику, выудила из банки большой огурец и смачно съела. Хотела достать еще один, но вдруг, что-то осознав, задумчиво села на лавку и обняла двумя руками живот.

Мария вышла из дома и пошла по Максимовке.

Спиридон стоял у колодца и пил воду прямо из ведра. Оторвался и долго смотрел Марии вслед.

Егорка поднял голову от какого-то полуразобранного электродвигателя и через распахнутую дверь слесарки тоже проводил Марию взглядом.

Вышел на крыльцо Прохор, приподнял руку, хотел что-то сказать Марии, но только пожевал ртом воздух.

Мария подошла к излучине Шугуровки. Сомовий омут отливал таинственным фиолетовым светом. Мария села на бревнышко, положила на ладонь черный кубик со светящимися в нем звездочками и тихо проговорила: «Царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной… Кто ты будешь такой?»

2021 г.

Африканский рассказ

Дедушка открыл рот, поводил истрескавшимся языком по гладким розовым деснам, ощупал одинокий длинный желтый зуб на нижней челюсти и тихо заскрипел:

Раньше все было по-другому.

– Дедушка, ты перед тем как выпил молоко с кровью, уже говорил о своей молодости.

– Эх, раньше все было по-другому.

Из пустого кокосового ореха выполз большой скорпион и не спеша пополз к дедушке. Я взял маленькое зеркальце, которое ловко выменял у белых людей на тяжеленький грязно-желтый камешек, и поставил его перед скорпионом. Скорпион не стал рассматривать себя, как это делал я с восхода и до захода солнца, он обогнул чудесное окошко в другой мир и заполз дедушке на ногу. Дедушка стряхнул скорпиона с ноги, вдавил пяткой в красную пыль и сказал:

– Все раньше было по-другому.

– Ну и что?

– Раньше молодежь не смела и рта раскрыть в присутствии воинов, а сейчас…

Я поймал солнце в свое зеркальце и направил его дедушке в рот, потом в заросший белыми волосами нос, потом под складки тяжелых век.

– Перестань! Тебе вот-вот становиться мужчиной, а ты все балуешься. Попрыгал бы лучше с друзьями вокруг будущих жен. И не нравятся мне вещи белых людей, и сами белые люди тоже не нравятся, и боги их не нравятся, и раньше все было по-другому.

Не стоило дедушке говорить о моем переходе в совершеннолетие – я вспотел, коленки задрожали, губы пересохли, а безмятежное настроение сменилось противной тревогой.

– А когда мне надо будет становиться мужчиной?

– Когда-когда – скоро. Если отец до полнолуния вернется с охоты, то совсем скоро.

Наверно, дедушка разговаривал с колдуном – только он, сунув голову в густой дым тлеющего кизяка, мог вычислить, когда и кому пора перейти из состояния сопливой молодости в мужественную половозрелость.


Перед сезоном дождей колдун уже разглядывал меня с прищуром, тыкал в мой живот указательным пальцем и затягивал нудную песню о выдающихся подвигах наших предков, потом они долго говорили в хижине с дедушкой и отцом, выпили огромный кувшин молока с кровью, и колдун увел с собой моего любимого белого ягненка.

Но тогда про меня все забыли, потому что вечером прибежали рыбаки с вытаращенными глазами и стали рисовать в воздухе огромную лодку и, перебивая друг друга, кричать о людях с вымазанными белой краской лицами. Мы стали смеяться над рыбаками – этими бесконечными вралями, женщины, закатываясь, кидали в них банановую кожуру, и даже дедушка, которого давно уже ничего не могло рассмешить, весело, отрывисто захрипел. Потом все вдруг замолчали, тихо повернулись к океану и замерли, не смея шелохнуться, пока огромная, как скала заклинаний, лодка не проплыла вдоль берега. Карапузы попрятались, женщины завыли, а старейшины послали меня за колдуном в пещеру у священного водопада.

Колдун гладил свой живот, в котором переваривался мой ягненок, и говорил старейшинам, что это были слуги злых духов и надо бить в тамтамы, точить копья, пропитывать ядом стрелы и раскрашивать лица боевыми зигзагами, от которых слуги злых духов в страхе превратятся в крыс и снова исчезнут в морской пучине.

Но воины еще не успели растереть краски и приготовить щепочки для рисования, как на окраине деревни, держа на плечах короткие тупые палки, появились белые люди в тяжелой темной одежде, громко заговорили на смешном тарабарском языке и глупо уставились на кучки разноцветных камешков, с которыми возились несмышленые ребятишки. Воины презрительно усмехнулись и не спеша подняли копья на неуклюжих слуг злых духов, но белые люди вдруг пустили вверх молнии из своих тупых палок и сбили несколько кокосовых орехов. И тогда все поняли, что это не слуги злых духов, а посланники верховных богов, и упали ниц перед ними, попросили занять лучшие места у столба жертвоприношений и стали предлагать самые изысканные кушанья из бесподобных черных мохнатых гусениц.

Через несколько дней выяснилось, что белые люди легко, без уговоров отдают свое драгоценное семя нашим женщинам и, что самое удивительное, совсем не красавицам – у некоторых был живот всего в один обхват. Племя насторожилось. А когда белые люди стали менять свои удивительные вещи не на коров и даже не на коз, а на нелепые детские камешки, то это вызвало всеобщее недоумение. И совсем нас сразил случай с жалким хромым носчиком дров, который обменял найденный в речке желтый плоский булыжник на изумительный, издающий божественный звук колокольчик. Старейшины посовещались и решили, что белые люди – самые обычные люди, только белые, только с палками-молниями, только очень богатые и глупые, а потому полезные в повседневных войнах и хозяйственной жизни. Мужчины забили в тамтамы и разнесли по миру весть о том, что наше племя стало намного могущественнее, богаче и берет под свою опеку небольшую группу людей в черной одежде и с белыми лицами.


– Дедушка, а тебе было страшно становиться мужчиной?

Дедушка блаженно улыбнулся, поудобнее подогнул ноги и, откинувшись на кокосовую пальму, заговорил:

– Когда мне предстояло стать мужчиной, мой отец, который был великий воин и мог один справиться с десятью здоровенными врагами…

– В прошлый раз ты говорил, что он одолевал запросто восемь здоровенных врагов. А, вспомнил: два пальца у тебя были заняты – ты держал ими бамбуковую палочку.

– Ты будешь слушать или нет?!

– Я весь в твоем рассказе, дедушка.

Дедушка продолжил развернутое повествование. А я стал наблюдать за тем, как толстый белый человек в смешной соломенной тарелке на голове, посадив себе на колени девочку, еще не проведшую священную ночь с колдуном на скале заклинаний, расчесывает ей волосы почти таким же гребешком, какой дали вождю, только за то, что он показал, как пройти к ручью, у которого ребятня набирала свои дурацкие камешки.

– И тогда…

– Дедушка, зачем он ей кусает грудь – ведь он уже давно должен перестать питаться женским молоком, тем более что его у нее еще нет?

– Вечно тебя интересуют всякие глупости вместо серьезных вещей! Что тут непонятного: белый человек – это глупый человек. Так вот…

Толстый белый человек увел девочку на свою огромную лодку показывать таинственное внутреннее убранство. Я бы и сам сходил в сотый раз посмотреть на различные диковинные вещи, значение которых не мог внятно объяснить даже колдун, но вежливо остался сидеть около размахивающего руками о своей прошлой жизни дедушки.


Когда солнце огромным красным шаром повисло за кормой лодки белых людей, отец с товарищами вернулся с охоты. Охота была удачной: на длинном шесте принесли огромного застывшего в предсмертном оскале льва. Немного омрачало радость удачной охоты то, что одного из охотников загрызла львица и утащила в густую траву саванны, – теперь он, как уверяет колдун, превратится в молодого льва и при следующей удачной охоте можно будет случайно принести на шесте его. Со льва содрали шкуру, которую отец тут же натянул на себя и стал танцевать, как умеет только он один, танец удачной охоты. Отец танцевал, а другие охотники пели длинную песню о том, как долго они шли через непроходимые леса, болота, горы, как воевали с многочисленными враждебными племенами, как наконец напали на след льва и долго выслеживали его, как мужественно бились с ним, пока не убили, и как мстительная, подобная всем женщинам, львица не напала сзади на молодого охотника, у которого осталось четыре объятых неутешным горем жены, но чего не случается на охоте, надо жить дальше и готовиться к новым подвигам. Пока отец танцевал, а его товарищи пели, хлопотливые женщины под руководством колдуна приготовили четыре магических отвара из различных частей тела льва. Отвар из когтистых лап выпили голенастые подростки, растущему организму которых необходима львиная сила. Отвар из головы, обычно выпиваемый самыми глупыми из глупых женщин, старейшины неожиданно предложили белым людям. Третий отвар выпил вождь. И за тем, как он его потягивал маленькими глотками, не скрывая надежды, следили все его многочисленные жены. Отвар из сердца льва поднесли мне. Я взял выкрашенную в красный цвет чашку, залпом выпил наваристый невкусный бульон и спросил у отца:

– Когда?

Отец потрепал меня за шею и сказал, что сегодня ночью.


Вечером дедушка и отец, немного поспорив о том, в какой очередности изображать на моем теле полосы, квадраты и круги, изрисовали меня вдоль и поперек вонючей, липкой краской. После того, как краска высохла, больно стянув мою кожу, дедушка дал мне свое старое копье и острый кривой нож, выточенный из морской раковины, и произнес долгую напутственную речь.

– … и не посрами память наших великих предков.

Я кивнул головой, стараясь не трястись и не стучать зубами, – отвар из львиного сердца почему-то не наполнил мою кровь безграничной храбростью и отвагой, не иначе этот идиот колдун забыл бросить в него какой-нибудь важный корешок.


– Пора.

Отец бесшумно скользнул на тропу, я почти также бесшумно скользнул за ним, но не проскользив и двух шагов, наступил на сухую ветку. Отец обернулся на предательский треск, но ничего не сказал, только осуждающе слегка качнул головой.

Мы шли долго, полная луна мягко освещала тропу, петляющую между деревьями и кустами, длинная тень отца лежала на моей груди, сбоку, сверху, снизу что-то шипело, стрекотало, урчало, вдалеке кричали гиены и шакалы, а рык льва слышался за каждым кустом. Сначала все кругом было знакомое, потом знакомое не настолько хорошо, потом совсем незнакомое.


Отец поднял руку и замер, я вцепился в свое копье и облизал пересохшие губы. Отец подозвал меня и шепнул:

– Слышишь, журчит ручей?

– Слышу…

– Слышишь голоса?

– Слышу…

– Молодец, у тебя молодой слух – я слышу только шум ручья.

Если бы я не был в таком волнении, то, наверно, смутился бы – ничего, кроме стука собственного сердца, я не слышал, и даже шепот отца у меня над ухом казался таким далеким и невнятным.

– Пойдем.

Мы спустились к ручью, отец зачерпнул пригоршню воды, выпил и сполоснул лицо, я тоже хотел остудить гудящую от молоточков в висках голову в прохладной воде, но отец остановил меня:

– Погоди, я думаю, ты еще напьешься. Чуешь запах дыма?

– Не знаю…

Отец ударил меня по щеке:

– Ты воин или рыбак, или, может быть, носчик дров?!

– Воин…

– Вперед!

Впереди мерцал свет костра. Мы подошли ближе. Чужая деревня спала, только у костра сидели несколько мужчин и смотрели в огонь. Отец понюхал воздух, посмотрел на луну и больно сжал мне запястье:

– Надо ждать.

И мы стали ждать. Я не знаю, сколько мы ждали, конечно же не смыкая глаз, но когда толстый белый человек в соломенной тарелке на голове, расчесав гребешком мои кудри, повел меня на свою лодку, а потом сдавил мое плечо, плавно превращаясь в сидящего рядом отца, слева уже стало светлеть.

– Вон.

К ручью из деревни шел человек с большим глиняным кувшином и что-то хрипло бормотал себе под нос. Я, отталкиваясь негнущимися руками и ногами, прополз за отцом в холодную мокрую траву около самого ручья. Человек крякнул, сел на корточки, вздохнул и стал лениво набирать воду в кувшин. Отец толкнул меня в бок. Я вскочил и прыгнул на человека, но моя нога поскользнулась, и я, не долетев до человека, воткнул дедушкин нож в жирную глину. Человек от неожиданности онемел и вытаращил глаза, потом быстро очухался и замахнулся на меня кувшином, но отец, как могучий удав, метнулся к нему и обвил своими руками и ногами, после этого сдавил ему горло так, чтобы звонкий крик о помощи превратился в хриплое бульканье. Я на корячках подполз к человеку, коротко взмахнул ножом и ударил его, как долго меня учил дедушка, глубоко под ребра. Человек захрипел, перестал ожесточенно вырываться из объятий отца, обмяк и закатил глаза. Отец отпустил человека, отдышался, потом достал маленький ритуальный ножичек, надрезал человеку артерию на шее и набрал в маленькую чашечку из черного магического дерева кровь.

– Пей.

Я, постукивая передними зубами о край чашечки, выпил густую, теплую, немного сладковатую кровь и собрал в себе все силы, чтобы меня не вырвало. Отец выдернул из груди человека нож и протянул его мне:

– Режь.

Я отрезал эту голову целую вечность. Пот застилал глаза, руки тряслись, грудь вздымалась, сердце бешено колотилось, а отец молча сидел рядом и безучастно смотрел, как я пилю и пилю затупившимся, скользким от липкой крови дедушкиным ножом шейные позвонки.


Я поднял голову за волосы и показал отцу. Отец обнял меня и ткнулся своим лбом в мой:

– Теперь ты мужчина и настоящий воин.


Обратно мы бежали. Упругая земля мягко пружинила под моими ногами, стремительно несущими меня к славе и почету, поднимающееся солнце играло во влажной листве, освобождая мое тело от остатков дрожи, гордость и радость переполняли душу, я еле сдерживался, чтобы не крикнуть во всю мощь своих легких, что я мужчина и воин!

Первым, кто нас встретил, еще далеко от деревни, был идущий нам навстречу дедушка. Я поднял вверх голову чужого человека и издал победный клич. Дедушка хотел быть суровым и торжественным, но счастливая улыбка все равно расплылась на его лице.

– Ну-ка дай посмотрю! Ничего, это голова не мальчика и не старика. Ничего. Все по правилам сделали?

Отец показал дедушке чашечку, в которой запеклась кровь, и я заметил, что отец тоже не может скрыть радость.

В деревню мы вошли медленно и чинно, как подобает воинам. Справа от меня шел отец, слева дедушка, а я держал за волосы на вытянутой руке тяжелую голову. Мы молча подошли к сидящему у столба вождю со старейшинами, и я протянул им свою добычу, а подошедший колдун взял у отца чашечку из магического черного дерева. Вождь со старейшинами долго рассматривали голову, потом передали ее колдуну, а колдун передал им чашечку.

Вождь сказал, что голова хорошая, но не хватает много зубов, колдун сказал, что кровь плохая, но не так чтобы уж совсем. Вождь провозгласил меня мужчиной и воином, а колдун сказал, что теперь я могу и должен жениться.

И началось веселье. Отец зарезал три козы и отдал мясо женщинам, чтобы приготовили праздничную еду на всю деревню. Дедушка хрипло запел песню о том, что солнце сменяет луна и на небе появляются россыпи звезд и каждый раз, когда подросток превращается в мужчину, на небе загорается на одну звездочку больше, правда, когда мужчина умирает, звездочка гаснет. Многие смахнули слезу, но не время было грустить, и опять пошло веселье и пляски. Каждый желающий мог подержать голову. Ее вертели и ощупывали опытные воины, рыбаки и ремесленники, носчики дров и охающие женщины, не скрывающие зависть подростки и подталкиваемые родителями молодые девушки.

Весь день длилось веселье. К вечеру со своей лодки спустились белые люди, чтобы посмотреть на наш праздник. Я не мог не похвастаться перед ними своим трофеем и новым положением в обществе. Я схватил голову и поднес к ним, чтобы они могли разглядеть ее получше. Лица белых людей перекосились, они отпрянули от меня – ну еще бы, только что был совсем мальчишка, а теперь мужчина и воин! Но я, не смотря на то, что слава и всеобщее внимание немного помутили мой разум, не забыл, чтя справедливость, показать белым людям своего отца и попытался объяснить им, что только с его помощью мне удалось добыть эту великолепную голову, и вообще, всем в этой жизни я обязан только ему и дедушке. Отец гордо улыбнулся белым людям и под ритмичные звуки барабанов затанцевал свой знаменитый танец непобедимого воина. Белые люди сбились в кучу и о чем-то сильно заспорили, потом они, не отведав угощения и не взяв с собой, как обычно, одну из женщин, ушли на свою лодку.

Все решили, что белые люди ушли за подарками, я смущенно потупился, предвкушая радость от их знаков внимания, отец положил мне на плечи свои тяжелые сильные руки и громко крикнул в звездное небо, что его сын – мужчина, а дедушка, как всегда, проскрипел, что ему не нравятся вещи белых людей, и сами белые люди тоже не нравятся, и боги их не нравятся, и раньше все было по-другому.

Мы ждали белых людей всю ночь, но они пришли только утром. Но какое это было великолепное шествие: все белые люди были в одинаковой сине-красной одежде, на головах у них были причудливые черные короны, они били тоненькими палочками в свои маленькие барабаны и шли двумя рядами строго друг за другом. Мы раскрыли рты и не смели даже захлопать в ладоши, только некоторые из нас от волнения прыгали на одном месте. Белые люди стройным шагом подошли ко мне с отцом и остановились, барабанная дробь смолкла, двое из них шагнули к моему отцу и нацепили ему на руки удивительные черные браслеты, соединенные между собой звонкой цепью. Отец поднял вверх руки и затряс ими в воздухе, вся деревня вздохнула от зависти, загалдела и запрыгала. Но это было еще только начало: два белых человека встали около отца, и стало понятно, что они хотят, чтобы отец прошел с ними на лодку, видимо, для еще больших почестей. Мне было немного обидно, что про меня как-то совсем забыли, но, с другой стороны, отец заслужил к себе такое отношение – ведь это он породил и воспитал меня.

Белые люди забили в свои барабанчики и увели отца на лодку, мы бестолковой толпой двинулись за ними, но на саму лодку нас почему-то не пустили, грубовато объяснив, что черным баранам место на суше. Не смотря на некоторое разочарование и обиду, все племя продолжало прыгать и кричать в восторженном предвкушении.

Я хорошо видел с высокого берега, как отец поднял руки и помахал нам, как белые люди с бесстрастными лицами (когда-нибудь я тоже научусь делать такое лицо) взвели его на высокую скамеечку, как отец всунул голову в петлю свисающей веревки и опять помахал нам. И хотя белые люди никогда не отличались последовательностью действий, и было радостно оттого, что отец принимает участие в их торжественном ритуале, уж больно странным он мне показался.

– Дедушка, черные звенящие браслеты мне, конечно, нравятся, а вот простая толстая веревка на шее у отца как-то не очень, а тебе?

Дедушка ничего не сказал, только пожевал губами воздух и покачал головой.

На лодке появился толстый белый человек, правда, уже без соломенной тарелки на голове, шагнул к носу, достал какой-то свернутый в трубочку лист, развернул его и почему-то, внимательно рассматривая внутреннюю сторону этого листа, стал нам долго и монотонно о чем-то говорить. Я немного заскучал, но толстый человек в конце концов перестал говорить, свернул в трубочку свой лист и махнул рукой. Опять послышалась дробь барабанов, опять мы закричали и запрыгали им в ответ, опять отец хотел помахать нам своими замечательными браслетами, но двое белых людей наклонились и вырвали у отца из под ног скамейку, и отец стал раскачиваться из стороны в сторону на длинной веревке, привязанной к перекладине, на которую белые люди наматывали свои чудовищные паруса.

2003 г.

Второй план

(«Урал» №4, 2006)

Серега проснулся за секунду до звонка будильника, тут же протянул руку и крепко придавил его кнопочку указательным пальцем, после этого, откинув одеяло, вскочил и бодро прошел в ванную комнату. Умывшись, он натянул тренировочный костюм и выбежал из дома, чтобы сделать свои ежедневные три круга вокруг парка культуры и отдыха имени Надежды Константиновны Крупской. После пробежки Серега принял контрастный душ, съел две тарелки кукурузных хлопьев в обезжиренном молоке, выпил пол-литра морковного сока и заторопился на работу.


Степанов, просмотрев до двух часов ночи футбол, утром проспал на работу. Вчера он тоже проспал на работу. Позавчера пришел за 15 минут до начала рабочего дня, потому что накануне Фахарисламов, пуская солнечный зайчик своим ролексом в правый глаз Степанову, поинтересовался, когда у того заканчивается испытательный срок.


Бобыкин погрузил в густую белую пену на своей щеке трехлезвенную бритву "Жиллет" и повел ее вверх, обнажая четырехсантиметровую полосу гладкой влажной кожи, на которой тут же проступили красные точки срезанных прыщиков. Он услышал как хлопнула дверца автомобиля жены Лидки, потом услышал как взревел двигатель автомобиля, а когда услышал как хрустнула коробка передач, вспомнил посещение в далекие детские годы зубного врача, который постоянно перекладывал из одного гулкого нержавеющего подноса в другой гулкий нержавеющий поднос огромные стоматологические щипцы. Непрогретый двигатель автомобиля жены зачихал и заглох, но тут же опять взревел, опять хрустнула коробка передач, послышалась яростная пробуксовка колес на гравии перед гаражом и уже вдалеке, где-то перед выездом на шоссе – истошный визг тормозов. Бобыкин досадливо поморщился, а потом и нахмурился, вспомнив, что не доспорил с женой вчера по поводу того какую капусту надо было по пути домой принести с рынка: цветную или брюссельскую. К тому же не мешало еще раз предупредить Лидку, чтобы не звонила беспрерывно к нему на работу, потому что Фахарисламов в последнее время стал очень нервным.


Симоненко с трудом поднял голову от подушки, тяжело опустил ноги с кровати и наступил голой пяткой на почти разложившийся за ночь кусок арбуза. Симоненко отдернул ногу, ругнулся и вытер пятку колготками похрапывающей на другой стороне кровати девушки, имя которой он не помнил и вспоминать не собирался. Симоненко закурил и долго смотрел в черный пыльный угол, уперев локти себе в колени, иногда ему чудилось, что в углу сидит голая жена Лера, которая два года назад уехала в Израиль с продюсером Загогуйло, а год назад в Японию с продюсером Полипчуком. Симоненко прошел на кухню, достал из холодильника две баночки пива и залез в горячую ванну приходить в себя. После ванны Симоненко выкурил полпачки сигарет и выпил четыре кружки крепчайшего кофе. Настроение у Симоненко поднялось, осталась только чуть заметная стороннему человеку вялость в движениях. Он растолкал девушку и попросил поторопиться со сборами, в очередной раз подумав о том, что только утром можно понять, как не разборчив бываешь вечером. Симоненко надел свежую голубоватую рубашку, надушился дорогим одеколоном с нарочито грубоватым запахом, чтобы тонкий нюх Фахарисламова не учуял и намека на перегар, зачесал назад волосы и прикрыл красноватые глаза черными очками.


Света с ненавистью посмотрела на велотренажер и постаралась обойти его так, чтобы никак не задеть. Она села у большого зеркала за низенький столик, уставленный баночками и коробочками, и принялась за долгий, кропотливый труд. Через сорок минут Света удовлетворенно покрутила головой и вдруг вспомнила, что собиралась проплакать всю ночь, потому что груз прожитых лет давил нещадно, а предстоящий в конце недели день рождения должен будет отмерить чудовищный срок существования в 22 года. С чувством неисполненного долга она пошла на работу.


***


В метро на Серегу уставилась рыжая, конопатая девушка, он вспомнил, что вчера не сводила с него глаз толстая, лопоухая школьница, а позавчера – прыщавый паренек с черной бородкой. Серега незаметно для окружающих поиграл кубиками мышц брюшного пресса, оглядел свою бугристую руку и решил, что трицепсы непременно надо подкачать.


Степанов нервничал, перебегал дорогу на красный свет и расталкивал неторопливых прохожих. Его прерывистое дыхание доносило до окружающих запах второй день не чищеных зубов, белая рубашка под двубортным пиджаком прилипла к телу, под мышками струились соленые ручейки, а ступни, обтянутые герметичными нейлоновыми носками, хлюпали в тяжелых черных осенних туфлях.


Бобыкин аккуратно закрыл дверку своего автомобиля, нежно завел двигатель, подождал пока стрелка температуры охлаждающий жидкости дошла до нужной отметки и очень плавно тронулся.


Девушка выдвинула автомобильную пепельницу, выбрала из нее самый длинный окурок и закурила, Симоненко понял, что дальше ближайшей станции метро ее не подвезет.


Очень похожий на охранника третьего уровня Симоненко усатый шофер автобуса всю дорогу пялился на Свету в зеркало заднего вида. Света отвечала на взгляд шофера прямо и независимо, точно так она собиралась встретить жгучий взгляд и самого Симоненко. Но когда шофер, неожиданно затормозив, вылез из-за баранки, здорово струхнула. Шофер прошел через весь салон автобуса к последним сиденьям, подхватил под мышки сильно пьяного гражданина, очень похожего на совсем непьющего Фахарисламова, и выволок того через заднюю дверь на освежающую травку газона. К чувству невыполненного долга у Светы добавилось легкое чувство разочарования.


***


Во дворике особняка Уждавини маленькие японские установки поливали тоненькими играющими на солнце струйками тщедушные цветники его жены. Серега автоматически вытряхнул в черный целлофановый мешочек пустую пепельницу и смахнул белой тряпочкой несуществующую пыль с щитка приборов. Потом вылез из надраенного до блеска лимузина и с наслаждением потянулся. На площадку для VIP-гостей на большой скорости въехал спортивный кабриолет и, взвизгнув тормозами, резко остановился. Серега подошел к автомобилю, перебросил жвачку на зуб мудрости и угрожающе выдвинул вперед челюсть, как научил его Фахарисламов:

– Здесь частная собственность! Господин Уждавини не предупреждал, что к нему приедут гости!


Диктор, сообщив в конце новостей невеселый прогноз погоды, добавил, что старожилы опять ничего не помнят. Степанов проскользнул в дверь. Бобыкин, не поднимая глаз от "Плейбоя", буркнул презрительное приветствие. Степанов, сжимая и разжимая ладонями воздух, попытался рассказать про жуткие заторы на дорогах, но запутался в длинном сложноподчиненном предложении. Бобыкин никак не выразил ему своего сочувствия. Степанов закончил бессвязную речь и подошел поближе к кондиционеру. Он нажал кнопочку выключателя и вывернул до упора регулятор мощности. Кондиционер как не работал, так и не работал. Степанов позавидовал Бобыкину, которому Фахарисламов разрешал сидеть без пиджака, потом немного раздвинул жалюзи и позавидовал Сереге, идущему в прохладном тенечке ветвистых деревьев между фонтанчиков поливальных установок по направлению к подъехавшему открытому "Мерсу".

– Подъехал открытый "Мерседес", к нему подошел охранник первого уровня.

– Готовность пять дробь один.

Степанов расстегнул кобуру, взялся липкими пальцами за ребристую рукоятку револьвера и тревожно подумал заплатит ли ему Фахарисламов положенные "ночные" за прошлую неделю.


Бобыкин сидел в кресле и листал журналы, сначала накапливая в себе раздражение на новичка Степанова, который каждый день опаздывает, потом так же листал журналы, пытаясь подавить это же раздражение.

Краем глаза отметив, что Степанов включает кондиционер, Бобыкин нервно встряхнул лощеный "Плейбой": сто раз втолковывал этому идиоту, что кондиционер стоит для антуража и сгорел еще два года назад. Бобыкин решил не нервничать и подумать о чем-нибудь другом, например о том, почему жена Лидка не звонит ему уже полчаса.

– Подъехал открытый "Мерседес", к нему подошел охранник первого уровня.

Бобыкин вздохнул, не спеша отложил журнал и пробурчал:

– Готовность пять дробь один, – не спеша поднял рацию, прокашлялся, нажал на красную кнопочку и бодро отрапортовал: – Первый! У нас ситуация пять дробь один!

В ответ из динамика рации послышался раздраженный голос охранника третьего уровня Симоненко:

– Действуйте согласно инструкции 7 б.


Симоненко, легонько стукнул в дверь и тут же ее толкнул. Молоденькая бухгалтерша Света испуганно встрепенулась и через силу улыбнулась. Симоненко нравилось, как бухгалтерша всякий раз вздрагивает при его появлении. Он сел напротив и рассказал ей древний и чрезвычайно прямолинейный в своей двусмысленности анекдот. Света захихикала, украдкой поглядывая в зеркало. Симоненко прищурился и подумал, почему, собственно, надо всегда следовать принципу не флиртовать на работе и всегда бояться чертого Фахарисламова? Но висящая рядом с пистолетом рация, противно задребезжав, прервала его размышления. Послышался звонкий голос охранника второго уровня Бобыкина:

– Первый! У нас ситуация пять дробь один!

Симоненко слегка замутило от хорошо поставленного тенорка Бобыкина, но сдержавшись, он строго ответил:

– Действуйте согласно инструкции 7 б.


Не успела Света повертеться у зеркала, как в дверь стукнули и тут же ее открыли. Увидев охранника третьего уровня Симоненко, Света вздрогнула и попыталась улыбнуться. Симоненко погрузил Свету в загадочное облако из запахов сигарет, парфюмерии и алкоголя. Сняв темные очки, он окинул Свету взглядом, и Свете, не смотря на строгий брючный костюм, сразу же захотелось прикрыться. Симоненко вальяжно сел в кресло напротив и рассказал похабный анекдот, над которым она через силу захихикала в несмелой надежде, что, может быть, хоть сегодня ее пригласят хотя бы попить кофе в забегаловке на соседней улице.

Симоненко неожиданно задумался, но тут задребезжала рация, послышался противный голос Бобыкина, в ответ на который он недовольно сказал:

– Действуйте согласно инструкции 7 б.


***


Указательный палец в черной кожаной перчатке, омерзительно сгибаясь и разгибаясь, поманил Серегу к себе. Сереге очень захотелось выдернуть за худенькую шею напомаженного красавчика из автомобиля, но вместо этого он покорно наклонился к нему. Красавчик вдруг выпрыгнул из машины и стал делать резкие отрывистые движения руками и ногами с шумным выдохом воздуха.


Степанов держал револьвер в руке и наблюдал за тем, как смешно сломалось пополам стокилограммовое тело Сереги, как потом также смешно резко разогнулось и плашмя всей массой плюхнулось в клумбу под фонтанчики поливальных установок.

– Ситуация шесть дробь два! Нападение на охранника первого уровня! – прокричал Степанов на ходу и, распахнув дверь, выскочил на крыльцо.


Бобыкин вытянул из-под журналов маленький автомат "Узи" и увидел, как на плоском затылке Степанова вдруг расцвел огромный красный цветок, сразу же разбросав по полу, стенам и потолку свои лепестки. Бобыкин побежал в дальний угол комнаты, на ходу стреляя из автомата по окнам, люстрам и дорогим сервизам в сервантах из красного дерева.

– Первый! У нас ситуация шесть дробь два, перешедшая в ситуацию семь дробь три! Выведена из строя охрана первого уровня и потери на втором уровне!


Симоненко, прячась за массивной колонной на втором этаже, метко стрелял по ловко избегающему его разрывных пуль красивому молодому человеку. Симоненко материл Бобыкина, который сидел под большим обеденным столом в алой от крови рубашке, зажимал себе уши и тихо выл, постепенно переходя на хрип. Симоненко не заметил, как красивый молодой человек, спрятавшись за шкаф, прицелился в кронштейн, крепящий одну из растяжек, держащих парящего под потолком медного пузатого Купидона.


Света вскрикнула, медный Купидон спланировал из-под потолка вниз и пробил своей кудрявой головкой череп Симоненко в районе темени. Света рванулась к Симоненко, но неожиданно ее лоб уперся в огромное дуло черного пистолета. Молодой красивый человек усмехнулся, крутанул револьвер на пальце, вложил его в кобуру и сказал бархатным голосом, что он здорово подзадержался тут, и его наверняка заждался их босс Уждавини. Молодой красивый человек повернулся спиной к Свете, Света увидела лежащего в ярко красной луже Симоненко, в слепой ненависти выхватила из своей сумочки маленький никелированный браунинг, но услышать негромкий выстрел своего пистолетика не успела, потому что ее навсегда оглушил выстрел из револьвера сорок пятого калибра.


***


– Я тебя предупреждал, Уждавини! – красивый молодой человек прицелился в покатый лоб Уждавини.

– Я все отдам, клянусь! – тоненько заверещал Уждавини. – Не убивай меня, у меня молодая жена и множество планов на будущее! – Глицериновые градинки пота катились по его лбу и застревали в кустистых черных бровях.

– Смотри, Уждавини! Это было последние предупреждение! – красивый молодой человек ловко крутанул свой огромный револьвер на пальце и всунул в кобуру. Потом он развернулся на огромных каблуках и не спеша вышел из дома.

Серега медленно приподнялся над поливальными установками, красивый молодой человек подпрыгнул и ударил ногой Сереге в голову. Серега упал, по всему, с переломом основания черепа.

Фахарисламов потер указательным пальцем лоб и сказал:

– Я думаю – это лишнее. Вырежьте с того момента, когда Серега привстает и до того момента, когда Голубой мститель садится в машину.

2004 г.

Банды очкариков

В ночь с тридцать первого на первое в бронированную дверь штаба по борьбе с разгулявшимся бандитизмом кто-то негромко постучал дулом пистолета неизвестной конструкции.

– Что это? – приподнял голову от стола прапорщик Резиноводубинкин и вопросительно взглянул на начальника штаба.

– Либо Макаров, либо Стечкин, может быть Вальтер, но никак не Парабеллум, – проанализировал ситуацию капитан Зарукухватуллин и приказал: – отопри с присущей тебе готовностью ко всему.

Чеканя размашистый шаг, в распахнутую настежь дверь вошел выписанный из-за границы микрорайона Сипайлово спецагент Иванов-Самогонкин.

– Руки по швам! – грозно крикнул Резиноводубинкин в затылок Иванову-Самогонкину, но тут же исправился: – то есть руки вверх!

Не послушался спецагент прапорщика, отстегнул от лацкана бейджик со своей секретной фамилией и секретной должностью, протянул его капитану и попросил кратко изложить диспозицию.

Нахмурился начальник штаба капитан Зарукухватуллин и хриплым, но мужественным голосом начал:

– Микрорайон затерроризировала банда. Банда жестокая, хитрая и чрезвычайно коварная в своих злодеяниях. Банда очкариков!

– Вот как! – сразу почувствовал всю сложность обстановки Иванов-Самогонкин.

– Ведь до чего додумались эти негодяи! Ловят в подворотнях культуристов, боксеров, сумоистов и других выпускников профессионально-технических училищ, а то, бывает, и к работникам правоохранительных органов пристают!

– Ну да! – поразился дерзости преступников спецагент.

– И спрашивают… Прапорщик, прочти, что они спрашивают – у тебя записано во вчерашнем протоколе.

– Это когда изверги пытали Жоржика – сына нашей осведомительницы Груни?

– Его несчастного.

– Сейчас, товарищ капитан. Вот, например: чем литература «золотого» века отличается от литературы «серебряного» века? Или еще более садистское: как называется звезда, вокруг которой вращается планета, на которой мы обитаем?

– И как же? – вдруг испугался Иванов-Самогонкин, но тут же взял себя в руки и гневно сжал кулаки: – Сволочи! Но неужели, простые, честные, открытые ребята не пробовали дать им отпор?

– Пробовали, – вздохнул прапорщик, – мы тоже пытались их вразумить данными нам народной властью полномочиями, но ведь только, бывало, замахнешься для вразумления, а он тебе под руку подлость какую-нибудь выдаст, вот я записал даже: «не торопитесь с ответом, блюститель порядка, потому что в силу может вступить третий закон Ньютона». Каково? Где это видано, чтобы милиционеров законом пугали?!

– Так ведь в такой обстановке работать невозможно!

– Не говорите! Наш районный филиал городской психиатрической больницы переполнен, пациенты все полное собрание сочинений Карла Маркса и Владимира Ильича Энгельса из красного уголка перетырили, и, не смотря на интенсивное лечение сульфазином, продолжают конспектировать подшивку «Вечерней Уфы»! Но к делу, спецагент Иванов-Самогонкин!

– Я весь во внимании, товарищ капитан Зарукухватуллин!

– Ваша задача внедриться в банду и освободить микрорайон от ига.

– Простите, кто такой Иг?

– Точно не знаю, в полученном мной от полковника Гауптвахтова приказе это не расшифровано, но, думаю, это самый главный их мерзавец. Для перевоплощения мы выдадим вам очки с диоптриями минус пятнадцать, толстую книжку «В мире мудрых мыслей» и пионерский значок прошлого века «Всегда готов». Осталось только придумать название операции, какие у присутствующих есть варианты?

– Сеть

– Бредень.

– Невод.

– Трал.

– Потоньше бы, – забраковал мозговую атаку сослуживцев начальник штаба.

– Золотая рыбка, – перешел на влажный шепот Резиноводубинкин.

– Как-то не по-мужски, товарищ прапорщик!

– Виноват! – покраснел боевой полуофицер, – может быть спиннинг?

– Во! Можешь, когда жареный петух на горе свистнет, – обрадовался Зарукухватуллин, достал из тумбочки пустую картонную папку и нарисовал на ней длинное удилище, блесну и заглатывающую ее зубастую щуку.

– Когда выходить на задание? – оторвал капитана от изобразительного искусства спецагент.

Вздрогнул начальник штаба, но тут же нахмурил все семь пядей на своем лбу:

– Конечно на рассвете.


***


Серый клочковатый туман зловеще полз по микрорайону Сипайлово, редкие тени подозрительных личностей скользили вдоль тротуаров, пересекали проезжую часть улиц в неположенных местах и скрывались в бетонных квадратах и прямоугольниках своих дворов. Иванов-Самогонкин нервно сдергивал с носа очки с толстенными линзами, доставал из черного плаща до пят камуфляжный носовой платочек, и притворно протирая линзы, пристально вглядывался в сырую предрассветную мглу.

Но враг подкрался незаметно:

– Не подскажите, как пройти в ближайшую библиотеку?

Чуть не выпали на асфальт из подрагивающих пальцев очки с платочком, чуть не бросился спецагент бежать в укрытие от дыхнувшей в лицо портвейном 777 опасности, но вспомнил он про табельный пистолет с запасной обоймой, про баллончик с нервно-паралитическим газом в потайных кармашках нижнего белья и звонким фальцетом ответил:

– Между прочим, общая теория относительности А. Эйнштейна при ближайшем рассмотрении не выдерживает никакой критики!

Враг растерялся, он явно был не готов к контратаке, поэтому вытащил из белого плаща до пят камуфляжный носовой платочек, стянул с носа очки с толстенными линзами и, протирая душки очков, внимательно оглядел Иванова-Самогонкина с ног до головы:

– А не зайти ли нам для продолжения нашей интеллектуальной беседы в круглосуточное кафе-закусочную-бар-бистро «Копытце»?

Смело усмехнулся спецагент, показывая, что не напугала его неприкрытая угроза противника:

– Отчего не зайти! Можно и зайти!

В «Копытце» кроме официантки Груни не было никого, спецагент и враг сели на расшатанные стульчики за залитый утренними лучами солнечного света, липким пивом и сладким чаем столик в центре зала.

– Ну, закажи чего-нибудь, не сидеть же нам просто так, – обратился хитрый враг к Иванову-Самогонкину и кивнул в сторону дремлющей на своем кулаке Груни.

«Не иначе, как проверяет», – раскусил врага спецагент и заказал Груне бутылку «Вырви глаза».

Не успела психологическая дуэль начаться, как закончилась водка в чайных стаканах.

– Ну, закажи еще чего-нибудь, – продолжил хитроумную комбинацию враг.

«А вдруг это и есть тот самый Иг?!» – осенило спецагента, и решил он зайти с фланга:

– За постмодернизм!

Гулко стукнули друг о друга граненые стаканы, гулко повторило этот звук эхо, и опять закончилась водка.

– Ну, закажи опять чего-нибудь для разговора, не на сухую же беседовать, – отразил фланговый удар противник.

Насторожился Иванов-Самогонкин, потому что увидел, как супостат налил в свой стакан водки на полмиллиметра выше, чем в его. И тут же ринулся в лобовую:

– Значит, говоришь, в библиотеку ходишь, Иг?

– Хожу, конечно! А ты чего икаешь, не идет честный пролетарский напиток в лживое интеллигентское горло?

– Не волнуйся, Иг – идет! И не такие интеллектуальные высоты брали, – презрительно сплюнул под стол спецагент, взял стакан врага и влил в свой рот.

Враг сдаваться не собирался:

– А знаком ли ты с высотами современной зарубежной прозы, господин интеллектуал?

– Да я за Гарри Поттера любимую учительницу русского языка и литературы не пожалею! – лег на амбразуру Иванов-Самогонкин.

– Ну тогда, чтобы обсудить детали, закажи чего-нибудь, – подло осадил его злодей.

– Так, денег уж нет, господин Иг, – вынужден был отступить спецагент.

– Чудак – человек! А я на что? Ты не икай, а лучше займи у меня в долг, а с получки сразу же отдашь с символическими процентами, – стремительно развивал свой успех по всем фронтам вероломный враг.


***


– Вот они голубчики, товарищ капитан! Сразу двух очкастых бандитов накрыли на месте преступления! Скоро всю эту нечисть под корень изведем! – прапорщик Резиноводубинкин открыл камеру сипайловского медвытрезвителя и указал электрошокером на лежащие под белой простыней два тела.

– Благодарю за службу! – поблагодарил за службу Резиноводубинкина начальник штаба Зарукухватуллин и гневно сорвал простыни с тел преступников.

– Рад стараться! – вытянулся прапорщик, в ожидании последующих благодарностей и возможного представления к званию «Заслуженный работник культуры». Но капитан в одном из тел вдруг опознал отправленного на опасное задание спецагента:

– Так этот сине-зеленый – наш Иванов-Самогонкин! До чего же его ироды довели! И второй желто-коричневый вроде как знакомый! Да это ж контразведчик Сидоров-Борматухин из райотдела ФСБ! – вытер сорванной с тел простыней проступивший на цезуре пот Зарукухватуллин, – прапорщик Резиноводубинкин!

– Я, товарищ капитан!

– Отставить «благодарю за службу!», потому что это полный провал! Опять в старлеи переведут, опять участковым назначат и опять отпуск дадут в декабре!

– Не переживай, капитан! – вдруг послышался шепот, очнувшегося спецагента, – есть выход!

– Говори! Говори! – нагнулись к нему прапорщик и капитан.

– Необходимо, – приподнял голову Иванов-Самогонкин, – закрыть все библиотеки, а у книжных магазинов выставить круглосуточные посты, чтобы пропускали только внутрь и по спецпропускам, а изнутри вообще не выпускали, – прошептал белыми губами спецагент и опять уронил голову на твердую кушетку.

Капитан выдернул подушку из под ягодиц контрразведчика Сидорова-Борматухина и осторожно подложил под затылок Иванову-Самогонкину:

– Вот это голова! Не зря двухнедельные курсы пользователей ЭВМ с отличием окончил.


***


– Уже целый месяц микрорайон Сипайлово спит спокойно! Выпьем за нашу нелегкую, но благородную работу, а заодно и мое очередное звание обмоем! – майор Зарукухватуллин бросил в литровую алюминиевую кружку большую, такую же как у полковника Гауптвахтова звездочку, отхлебнул спирту и передал емкость Иванову-Самогонкину.

– За чистое небо над головой! – сделал большой глоток спецагент и передал кружку прапорщику.

– За здоровое и счастливое общество! – допил остатки Резоноводубинкин и проглотил майорскую зведочку.

Расстроился, было, майор Зарукухватуллин, но прапорщик поклялся только что врученной медалью «За очень личное мужество», что вернет на следующий день звездочку в целости и сохранности, поэтому майор налил в кружку еще спирту и бросил в нее вторую звездочку. Встал во весь рост Зарукухватуллин, открыл рот, чтобы сказать тост, но не успел произнести важные для каждого борца с организованной преступностью слова, потому что в штаб по борьбе с разгулявшимся бандитизмом, переименованным теперь в «поддерживающий на достигнутой высоте порядок» ворвалась официантка Груня, таща за руку зареванного пятнадцатилетнего сына Жоржика.

– Вот!

– Что, кто, где и когда?! – хором спросили майор, прапорщик и спецагент.

– Шел мой неиспорченный почти ничем мальчик на концерт рэпера Миллиметра, а его окружили в подворотне скрипачи какие-то и пятнадцать минут мучили гнусными звуками, которые придумал их предводитель Шнитке.

– Значит не всю заразу вытравили! – грустно вздохнул Зарукухватуллин, потом выдохнул из легких углекислый газ и залпом выпил из кружки весь спирт вместе со второй майорской звездочкой.

2006 г.

Нибелунги космоса

В 1983-м году от рождества Юрия Гагарина юный Пррпунг успешно окончил общеобразовательную школу для умственно перспективных детей. Недолго размышлял Пррпунг, где работать ему, чем заниматься, он сразу же отправился учиться на космолетчика. Незаметно промелькнули двадцать пять лет увлекательной, но ответственной учебы, пришла пора сдавать выпускной государственный экзамен по научному капитализму. Пятнадцать раз пытался его одолеть Пррпунг, но как доходило дело до последнего три тысячи семьсот сорок второго самого сложного вопроса, так он срезался. Вот и на этот раз с ужасом прочитал Пррпунг: «Как называется лазерный пистолет, пуляющий голубыми лучиками без перезарядки до тех пор, пока либеральный и мужественный космолетчик не перебьет всех тоталитарных и трусливых андромакрофигов: бластер, кластер, блистер, клистир или твистор?» Никак не мог вспомнить правильный ответ Пррпунг и робко поднял дрожащую от волнения руку:

– Профессор Биллялитдинов, а можно наугад пальцем ткнуть?

Сжалился профессор над застенчивым мальчиком с трогательными подростковыми залысинами:

– Можно, стажер Пррпунг, но только зажмурившись.

Пррпунг закрыл глаза, сосредоточился, собрал волю, мужество, героизм, альтруизм, эксбиционизм и другую энергетику, а так же все цвета своей ауры в один могучий кулак, оттопырил от этого кулака указательный палец и ткнул в правильный ответ.

– Поздравляю, стажер Пррпунг, теперь вы можете носить гордое звание помощника слесаря-космолетчика первого разряда и совершать полеты по всему Млечному пути, не задумываясь, убивая плохих парней и даря кока-колу, пепси-колу, сильногазированный напиток «Байкал» и маленьких пррпунгчиков хорошим белковым особям с икс хромосомами, – профессор Биллялитдинов торжественно вручил Пррпунгу шлем, солнцезащитные очки и разводной ключ.

Пррпунг отдал Биллялитдинову честь в хорошем, конечно, смысле:

– Служу демократическим идеалам!

– Будь готов! – всхлипнул в умилении профессор.

– Всегда готов! – смахнул разводным ключом слезу растроганный Пррпунг.


***


Робот Василий взял из рук Пррпунга чемодан, сачок для ловли бабочек и подзорную трубу:

– Добро пожаловать, космолетчик Пррпунг, на борт межзвездного корабля повышенной проходимости, с кондиционером, стеклоподъемниками, подушками безопасности, центральным замком и круиз-контролем.

– А где у вас тут туалет? – сразу заинтересовался конструкцией корабля Пррпунг.

– Так он же у вас прямо в комбинезоне, – Василий показал пальцем из иридиево-ванадиевого сплава, где именно, а потом кивнул в сторону выкрашенной в желто-полосатой цвет многотонной бронированной двери со стеклянным окошечком за тюлевой занавеской: – вас ждет командир.

– Поздравляю, космолетчик, но буду краток и суров, – сурово поздоровался командир корабля, – зовут меня Банзай Алладиныч, задание у нас очень сложное, но пока не знаю какое. Вот здесь оно запечатано в этом секретном конверте, который разрешено вскрыть только, когда мы покинем Солнечную систему. Сейчас Василий покажет вам каюту, в которой вы будете есть, спать и предаваться межзвездным мечтам, поэтому чтобы не задерживать, очень кратко расскажу о себе.

И Банзай Алладиныч кратко рассказал о своем рождении в глухой белорусской деревне Банзайалладиновке, о том, как ходил через дремучий лес в школу за восемь верст от дома, о первой любви к недоступной отличнице Брюнхильде, не дававшей даже списывать, и о второй любви к доступной двоечнице Вирджинии, ругавшейся через слово американским матом. Между рассказами о пятой и шестой любви робот Василий спросил разрешение задраить все люки, между восьмой и девятой – на прогрев двигателя, между двенадцатой и тринадцатой команду на старт.

– И вот тогда она мне говорит, это после всего, что я для нее сделал, будто я дятел и козел в одном лице, представляешь, мне, боевому космолетчику такое сказать?! – сурово и лаконично рассказывал о космических приключениях и подвигах командир, но, как обычно в его рассказ вмешался Василий.

– Командир корабля Банзай Алладиныч! Разрешите доложить: мы только что покинули Солнечную систему, необходимо вскрыть секретный конверт и ознакомиться с заданием.

Еще суровее и в тоже время еще мужественнее стал командир корабля:

– За дело, космолетчик Пррпунг! Хватит болтать, от нас ждут конкретных результатов, а не пустых отчетов. Василий, вскрой конверт и прочти сверхзадачу.

Робот Василий развернул лист гербовой бумаги с водяными знаками и золотыми печатями:

– Экипажу корабля номер VIN23498787739928703479870248792409 секретное предписание: слетать туда не знай куда и любой ценой привезти то, не знай чего.

Мрачнее тучи стал командир Банзай Алладиныч:

– Что я вам говорил, космолетчик Пррпунг, об ответственности и сложности нашей почти невыполнимой миссии?! Василий держи курс зюйд-вест и докладывай через каждые десять парсеков. Так вот, слушай дальше, Пррпунг, я этой выкрашенной в голубой горошек мымре знаешь, что ответил?


***


Ровно гудели фотонные двигатели, чуть дрожал корпус корабля, в напряженном молчании пристально всматривались в черноту космоса командир Банзай Алладиныч, его молодой помощник Пррпунг и универсальный робот Василий. Первым прервал молчание робот:

– Внимание! Начинается метеоритный дождь.

Вздрогнул командир, оторвав подбородок от мерно вздымающейся груди, и многозначительно покачал головой:

– Вот оно что! Теперь понятно, отчего меня в сон потянуло, меня перед дождем всегда в сон тянет. А тебя, Пррпунг, в сон не тянет?

– Тянет, еще как тянет, – потянулся помощник командира и протер кулаками в огнеупорных и водонепроницаемых перчатках глаза.

– Тогда, верная моя команда, слушай мою команду! Всем погрузиться в криогенно-летаргический сон на сто семьдесят лет четыре минуты и двадцать семь секунд. Василий, помести нас в спальные полиэтиленовые мешки с жидким гелием и дезодорантом «Old space», а то дождь так по крыше барабанит, что глаза сами закрываются.

– Командир! Постель готова еще со старта! Разрешите пока вы спите чутким, все контролирующим сном, устранять повреждения, менять поля защитных экранов и ловко маневрировать между астероидами и кометами, а также выбирать оптимальные решения всех внештатных задач?

– Так и быть – разрешаю! Но чтоб у меня ни, ни, ни! Уж у меня ухо востро! уж я…


***


– Банзай Алладиныч, Пррпунг! Просыпайтесь скорее, к Черной дыре подлетаем! – поднял тревогу робот Василий.

– А?! Что?! – высунул голову из полиэтиленого мешка с гелием и дезодорантом командир корабля Банзай Алладиныч, – буди немедленно моего помощника Пррпунга!

– Пррпунг теперь не помощник, а вицекомандир корабля, потому что у него стаж космических полетов больше ста пятидесяти человеколет, – уточнил аккуратный робот.

– Вот как! Это дело надо отметить! – обрадовался командир и полез из мешка.

– Безусловно, командир Банзай Алладиныч! Но разрешите отложить отмечание на полторы тысячи лет, потому что сейчас нам необходимо войти через Черную дыру в шлюз двадцать седьмого измерения и выйти через него как раз в районе созвездия «Шлеп нога», – возразил робот Василий, заталкивая командира обратно в мешок.

– А зачем нам «Шлеп нога», Василий? – сопротивлялся командир.

– Это созвездие идеально подходит под указанное в секретном задании «не знай куда», – добавил в мешок командиру двойную дозу дезодоранта робот.

– Хорошо! А какое ценное указание требуется от меня, как командира корабля? – стал сдаваться Банзай Алладиныч.

– Позвольте ваш мозг с мозгом вице-командира Пррпунга перевести в цифровой формат, чтобы ваши мысли не пострадали от шлюзования? – робот Василий засунул командиру в рот кабель на 3000 вольт.

– А это на потенцию никак не влияет? – испугался командир.

– В прошлый раз же не повлияло, – Василий сунул высоковольтный кабель в рот и посапывающему Пррпунгу тоже.

– Это когда я очнулся Аллой Борисовной? – вспомнил Банзай Алладиныч и окончательно сдался: – ладно, оцифровывай мой могучий разум, только поменьше нулей вставляй в цифры, а то потом ни один кроссворд не решишь.


***


Шлюзование прошло успешно, восстановление мозговой деятельности экипажа, по всему, тоже, потому что на вопрос Банзай Алладиныча, все ли у вицекомандира в порядке, Пррпунг однозначно ответил:

– Так точно, мой фюрер!

Но не успели Банзай Алладиныч с Пррпунгом обсохнуть после тысячелетней гелиевой процедуры, как в иллюминаторе появилась светящаяся точка другого космического корабля.

– Василий, спроси у них в формате RTF кто они такие? – приказал роботу командир.

– Уже спросил, Банзай Алладиныч. Они отвечают: а вы кто такие?

Возмутился командир:

– Передай им: хитрые какие, мы вас первые спросили, сначала пусть они скажут, а потом мы!

– Банзай Алладиныч! Они – андромакрофиги! – шепотом перевел с RTF Василий.

Банзай Алладиныч тут же нажал красную кнопку тревоги, зазвонил в колокольчик, задудел в боцманскую дудочку:

– Свистать всех наверх! И передай этим негодяям андромакрофигам, что мы отважные космолетчики! Открывай огонь из всех орудий, Василий, побольше применяй стратегии и тактики, можешь даже взять языка. Мы пока с Пррпунгом посидим в ничем не пробиваемой автономной капсуле, потому что нам нельзя безрассудно рисковать собой, ведь в наших телах есть душа, впрочем, тебе, роботу, этого не понять. В общем, как закончишь с андромакрофигами, прибери тут все, ну и доложи по всей форме.

Банзай Алладиныч выигрывал Пррпунга в подкидного дурака со счетом 55 на 47, когда Василий через селекторную связь доложил, что андромакрофиги теснят их со всех сторон, продырявили в нескольких местах защитное поле, уничтожили верхнюю ударную установку, повредили нижнюю и слова нехорошие кричат по громкой связи.

– Вот что, Василий! Давай, иди на таран! Такой мой будет приказ! – принял не простое решение командир, и тут же хладнокровно продолжил – сдавай карты Пррпунг, сейчас-то я тебе точно повешу шестерки на плечи!

Но опять раздался теперь уже радостный голос робота Василия:

– Банзай! В смысле ура! Банзай Алладиныч! К нам на помощь из глубин космоса пришли наши союзники звездолетчики! Андромакрофиги бежали с поле боя!


***


– Ты чего-нибудь помнишь, Пррпунг?

– Ниче не помню, Банзай Алладиныч.

– А ты, Василий, чего-нибудь помнишь?

– Как не помнить, все помню. После сокрушительной победы над андромакрофигами, вы с братьями по разуму, звездолетчиками, решили устроить пикник на ближайшем астероиде, там вы кратко рассказали звездолетчикам всю свою жизнь, выпили с ними наш неприкосновенный запас тормозной жидкости, связались с верховным командованием звездолетчиков и взяли с него нерушимую клятву, что оно вместе со всем своим космическим флотом прилетит к вам на рыбалку в Банзайалладиновку.

– Однако, – задумался Банзай Алладиныч, но не надолго, потому что корабль подлетал к самой крайней обитаемой планете Млечного пути под названием Тильмун, и опять надо было приказы приказывать.

Чтобы приказ не противоречил демократическим принципам звездоплаванья, командир провел оперативку с мозговой атакой:

– Что скажешь, вицекомандир Пррпунг?

– Пивка бы, Банзай Алладиныч.

– Мысль конструктивная, а ты что скажешь, Василий?

– Предлагаю совершить посадку на планету Тильмун, потому что дальше лететь некуда.

На этот раз надолго, по-буридановски, задумался командир корабля над тем, какой план действий выбрать, но, в конце концов, его осенило:

– Так мы же можем совместить результаты мозговой атаки! Василий неси из холодильника пиво и программируй мягкую посадку на эту дикую планету, сделаем доброе дело, обучим аборигенов основам толерантности, либерализма, маркетинга и менеджмента!


***


Корабль плавно опустился в инопланетную дубраву на уютную васильковую полянку. Тяжелые массивные двери космолета зашипели, раздвинулись и Банзай Алладиныч с Пррпунгом вышли на свежий воздух.

– Хорошо, – сказал командир корабля и бросил пустую пивную банку на тропинку справа.

– Хорошо, – согласился вицекомандир и бросил пустую пивную банку на тропинку слева.

– Значит так и поступим, ты, Пррпунг, будешь вести миссионерскую деятельность там, – показал Банзай Алладиныч на свою пивную банку, – а я там, – показал на банку Пррпунга.

Недолго крался Пррпунг по незнакомой тропинке с взведенным лазерным пистолетом, название которого он уже успел давно позабыть. Дубрава кончилась, и открылся чистенький пляж с мелким белым песочком, на который накатывали прозрачные голубые волны. На пляже лежал человекообразный организм и читал книжку.

– Я космолетчик Пррпунг, – представился Пррпунг через универсальный модулятор речи и тут же перешел к делу: – чем занимаешься, незнакомый организм?

– Да вот, книжку читаю, – ответил организм.

– А чем ты сегодня занимался, незнакомый организм, кроме отдыха, какой у тебя бизнес, как увеличиваешь свое благосостояние, как давно занимался шопингом, например? – начал миссионерскую деятельность Пррпунг.

– С утра написал стишок любимой, потом поймал в море рыбу-меч, запек ее на углях с бананами, затем друзья принесли бочонок молодого вина, мы потрапезничали, спели несколько арий, потом я участвовал в гонках под парусом, теперь вот читаю книгу, а вечером, когда моя любимая освободится от ваяния и живописания, пойду к ней заниматься любовью, после этого мы будем полночи веселиться в парке культуры и отдыха, – спокойно рассказал о своем дне организм.

– А тебе, незнакомый организм, не приходило в голову, что ты мог бы вместо праздного времяпровождения наловить за день двадцать рыб? – начал наступление Пррпунг по всем правила краткого курса истории демлиберализма.

– Зачем? – удивился организм.

«Готов» – мысленно потер руки Пррпунг и устно продолжил:

– Одну рыбу съедаешь, остальные продаешь по доллару за штуку, деньги одалживаешь друзьям под проценты. Ловишь рыбу, продаешь, одалживаешь в рост днями и ночами десять лет, потом на скопленные доллары покупаешь несколько лодок, лицензию на эксклюзивные права лова, нанимаешь рыбаков, продавцов, бухгалтеров и живешь себе припеваючи.

– Это как припеваючи? – продолжал удивляться организм.

– Ну, окраина галактики! – усмехнулся Пррпунг, – это когда делаешь чего хочешь: стишки сочиняешь, купаешься, книжки читаешь, вино пьешь, с женщинами в парках культуры и отдыха развлекаешься.

– Весьма любопытно и привлекательно, – согласился организм, – только нет у нас долларов, нужных вещей и продуктов мы можем иметь столько, сколько захотим, но больше чем хотим, не имеем.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что у вас самая жуткая из всех существующих во вселенной политических формаций – коммунизм?! – ужаснулся Пррпунг и возмущенной рукой прицелился лазерным пистолетом в организм.

– Не стреляй, космолетчик, бесполезно, все оружие на планете Тильмун блокируется силовым полем нашей мегостанции, на которой смешивается темная и светлая материи, вырабатывая вечную энергию для всей жизни на планете.


***


– Ну как, Пррпунг? – подавленно спросил Банзай Алладиныч и тут же махнул рукой: – можешь не отвечать, и так знаю: на агитацию не поддаются, демократию строить не хотят, вещи ненужные покупать не хотят, денег копить не хотят, безжалостно конкурировать с близкими людьми тоже не хотят, еще и пистолет не работает!

– Может быть, сбросить на них бомбу термоядерную? – робко предложил Пррпунг.

– Да думал я над этим, – поморщился командир, – а вдруг у них это поле проклятущее бомбу нейтрализует или еще того хуже, отрикошетит как-нибудь, что тогда?!

– Вопрос! – согласился Пррпунг и тут же нашел выход: – так пусть Василий чего-нибудь придумает, а мы пока в подкидного с их свежим пивом и их свежими и бесплатными раками, а?!

– Голова! Как ты вырос за время нашего путешествия! Представляю тебя к большой серебряной звезде с золотой каемочкой! – восхитился командир и приказал: – Василий, хватит с самим собой в шахматы играть и теоремы нерешенные решать, давай, за работу!


***


Еще и пиво инопланетное толком не распробовали Банзай Алладиныч с Пррпунгом, а Василий уже предложил план действий:

– Если опустить морально-этическую составляющую, что мне сделать чрезвычайно сложно ввиду заложенной во мне программе помощи и сочувствия всей органической материи вселенной…

– Ой, Василий, давай без сантиментов к врагам буржуазных идеалов! – скривились Пррпунг с Банзай Алладинычем.

– Без сантиментов, так без сантиментов, – продолжил робот Василий, – оптимальным считаю похитить у тильмунцев темную материю, этим самым мы убьем двух зайцев. Первый заяц – это выполнение секретного задания привезти то, не знай чего, второй заяц – лишение планеты Тильмун энергии, что разрушит материальную составляющую их политического строя, обитатели будут вынуждены конкурировать между собой за жизнеобеспечение, что приведет в итоге к торжеству либерального демократизма. К тому же темная материя хранится в маленькой хрустальной колбочке, которая легко помещается во внутреннем кармане, ее никто не охраняет, потому что воровство у тильмунцев отсутствует.

– Про зайцев понял не очень, но действуй, Василий! – допил пиво Банзай Алладиныч.


***


Как не разглядывали Пррпунг с Банзай Алладинычем темную материю в хрустальной колбочке, как не трясли эту колбочку, увидеть материю не могли, что и понятно, на то она и темная. Робот Василий направил корабль к ближайшей Черной дыре, перед шлюзованием, как обычно, оцифровал мозг выдающихся космоплавателей, и вскоре, через пару тысяч лет корабль доставил героев к Земле, где опытные хакеры, юзеры и лузеры восстановили их целеустремленные мысли. За выполненное секретное задание экипаж наградили орденом Дружбы народов, выписали летному составу премию и выплатили зарплату, накопившуюся за время их отсутствия, а таблоид «Банзайалладиновская правда» в рубрике «Земля должна знать своих героев» даже опубликовал фотографию робота Василия, держащего на двух механических руках Банзай Алладиныча с Пррпунгом, а на третьей руке – колбочку с темной материей.


Эпилог


– Принимай корабль, командир Пррпунг! – хлопнул младшего товарища по плечу Банзай Алладиныч.

– Принимаю, Банзай Алладиныч! – хлопнул по плечу старшего товарища Пррпунг, – и вас с новым назначением!

– Да, теперь я буду вместо отправленного на пенсию профессора Биллялетдинова молодежь учить как бороздить космос, – торжественно произнес Банзай Алладиныч и перешел на конфиденциальный шепот: – Василия-то куда дел?

– Так его же списали! Мне новую модификацию прислали, Иван Васильевич называется или сокращенно Иоанн, так вроде бы ничего, но вид у него уж больно грозный, – поделился впечатлением Пррпунг.

– Как это кстати! Я так поиздержался на этих банкетах в честь нашего возвращения, давай сдадим Василия в пункт цветных металлов, в нем столько ванадия с иридием.

– Чур, мой ванадий.

– Идет, но я возьму себе еще золотые контакты от его главного процессора.

2007 г.

Шлёп нога, или Верхнетуймазинская синекдоха

Вся моя жизнь в Верхних Туймазах до сегодняшнего утра вмещалась в один небольшой абзац неплотно набранного текста. А сегодняшним утром не успел глаза продрать, как началось: словно резвый щелкопер строку погнал. Ткнул я крепким кулаком Анжелку в мягкий бок и говорю:

– Принеси мне, Анжелка, из холодильника пива для размягчения чувств, а потом кофе завари покрепче для кристаллизации мысли!

А Анжелка голову свою кудрявую на локоток ставит и заявляет:

– А я вовсе не Анжелка!

Ну я, конечно, немного удивился, но в целом спокоен, потому что бригадирша Зойка-Шлеп нога как новый сериал по телевизору начинает смотреть, так всегда имена своим профурсеткам меняет. Махнул, значит, рукой:

– Да знаю, что не Анжелка, а какая-нибудь Марфа из Потаповки ближнего Нечерноземья. Только не грузи про ферму, которую закрыли, про клуб заколоченный и про сожителя мамаши, пропившего последнюю несушку – сто раз слышал.

– Да нет, Домкрат, – (это я – Домкрат, раньше лежа жал 210, но как завязал с регулярными тренировками и спортивным режимом больше 150 – ну никак!), усмехается Анжелка, – я Альберт!

Я чуть с кровати не упал! Это же позору сколько! Это ж на улицу не выйти! А если Бизон узнает – это ж!.. Потом собрался, сконцентрировался и восстановил в гудящей голове череду вчерашних событий:

– Да погоди! Я же все помню! Все как обычно было!

– Да, внешне я пока Анжелка, но внутренне я уже Альберт. Вот поднакоплю денег, сделаю операцию по смене пола, и будем мы с тобой дружить как товарищи или даже любить друг друга как братья.

Ну я расстроился:

– Порву, падла! Какой я тебе брат?! – хотел ударить брата, то есть эту стерву, но пожалел (меня Бизон всегда за мою жалостливость ругает), брат весь сжался, то есть падла эта сжалась, и заверещала:

– Я пошутила! Я Марфа из Потаповки, у нас ферму закрыли, клуб заколотили, мать с сожителем последнюю несушку пропили, вот я и хочу в Альберты переделаться, чтобы потом как Михаил Сергеевич Горбачев на комбайнера выучиться.

Всю мою утреннюю негу будто ветром сдуло, спрыгнул я на холодный пол и нервно затопал босиком на кухню. Хмуро схватился за ручку холодильника могучей дланью, а другой случайно на батарею парового отопления оперся. И прошли сквозь меня строем все 220 вольт, не считая амперов, словно первый отряд родной девятой колонии строгого режима промаршировал, еле отлепился от проклятого железа. Посидел на табурете, примял вставшие дыбом волосы, кофе решил заварить. Сунул в банку любимую серебряную ложечку с золотой окантовочкой, а там до верху бычки вонючие напиханы – это мы вчера с братом, тьфу! – с Анжелкой после файвоклока как-то совсем расслабились. Плюнул еще раз в сердцах и пошел на улицу к своей «Альфе-ромео», сел в красавицу, завел родимую, Звездинского на всю мощь четырех колонок врубил, педаль газа в пол вдавил, взревела моя «Альфа», затряслась, а с места не двигается, я вторую, третью передачи – вибрирует всем кузовом, а не едет. Пешеходы на меня с ужасом смотрят и отбежать стараются. Почесал за ухом – ничего не понимаю! Выхожу, капот открываю. А чего, спрашивается, открываю? Потрогал трубу какую-то – горячая, зараза! Хотел еще чего-нибудь потрогать, да про холодильник вспомнил и засомневался. А тут Бизон как раз подъезжает:

– Ты чего, Домкрат? – спрашивает. Я все как есть объясняю, растолковываю, предположения различные делаю об особенностях конструкторской мысли итальянских товарищей. Бизона с ребятами вдруг на ха-ха пробило, ну понятно, когда у друга «корова сдохла» – завсегда весело. А Бизон, отхохотавшись, так нехорошо на меня посмотрел и пальцем поманил:

– Домкрат, ты с утра обкурился или кокса обнюхался? – и тут только я замечаю, что моя «Альфа» стоит не на новеньких колесах фирмы «Бриджстоун», а на бетонных столбиках верхнетуймазинского завода ЖБЗ номер 2! В моем районе, во дворе моего дома, у меня, которому сержант Ибатуллин честь отдает, сняли колеса! Вот беспредел! Вот отсутствие правопорядка! Вот развал страны! Вот распродажа Родины мировому капиталу!

Но Бизон не позволил мне избить какого-нибудь случайного прохожего до полусмерти, он кивком огромного лысого черепа приказал садиться на заднее сиденье своего «джипа» рядом с Гитлером и как-то мрачно процедил:

– Ты, Домкрат, не тужи, колеса твои – не беда, беда впереди будет.

Ну я от колес сразу отвлекся, нервничать опять стал, потому что как тронулись, Гитлер правую руку за пазуху сунул и держит там многозначительно, а улыбается сладко-сладко. А потом смотрю: у Бизона в салоне чехлы совсем новые, бархатные, все в пальмах, жирафах, мулатках, опять же, и успокоился немного:

– Какая беда, Бизон?

– Инспекция к нам едет, Домкрат, – очень строгая и неподкупная. Будет моральный облик проверять, трудовые показатели снимать и высокие экономические задачи ставить. Может быть, нового «смотрящего» привезет, – всхлипнул Бизон.

– Зачем нам новый, нам кроме тебя никого не надо, Бизон! – дружно запротестовали мы с Гитлером и шофером Генкой, но, сознаюсь, с чуть меньшим, чем обычно, подобострастием.

Тут мы как раз приехали на нашу точку. Спустились к пацанам в подвал, расположились между штанг и тренажеров, Бизон речь стал держать:

– Завтра в гостиницу «Космос» большие люди приедут. Большие люди пьянства и хулиганства не любят, поэтому в тамошнем кабаке не показываться. Зойкиных шмар в «Космос» не пускать: разврата большие люди тоже не терпят! А казино на санитарном часе пару дней придется подержать, потому что карты и всякие азартные игры совсем уж неприятны большим людям.

– Как же теперь культурно отдыхать долгими осенними вечерами? – уронил гантель Кирпич, да и другие пацаны в недоумении захлопали ресницами.

Но Бизон всегда знал, что ответить. Приподнял он двухпудовую гирю и расплющил ею поющего в музыкальном центре Сашу Северного:

– Это кто тут вякает?! Гитлер, кто тут у нас вякает?!

Гитлер, конечно, сразу заулыбался сладко-сладко и руку за пазуху сунул. А пацаны тоже сразу перестали недоуменно хлопать ресницами:

– Да ты что, Кирпич? Я вот книжки, например, про шпионов читать буду.

– А я, Кирпич, буду рыбок разводить, хомячков размножать и даже попугайчиков хорошим словам учить.

– А я двор, в котором живу, буду благоустраивать и, может быть, Кирпич, соседей перестану обижать!

Уронил вторую гантель Кирпич:

– Ребята! Да я и сам возьму и организую добровольную народную дружину из юных тимуровцев, чтобы пресекать всяких личностей, нарушающих общественный порядок!

Но пацанов снова прервал Бизон:

– Это не все! Большим людям нужен человек разговоры разговаривать, чтобы потом секретные поручения поручать. Добровольцы есть?

Добровольца решили выбрать честным путем: кто вырвет штангу с наименьшим весом, тот и доброволец. Ну я и попал, потому что пацаны со страху все на рекорды пошли, а я после вчерашнего отдыха, ночной работы и утреннего стресса начальный вес даже от пола не смог оторвать.


***


– Значит, так тому и быть! – напутствовал меня Бизон, подвезший на своем «джипе» до самого крыльца гостиницы, – это хорошо, что ты надел красный пиджак, синюю рубашку, желтый галстук и надушился одеколоном «Милый скунс», потому что в твоих руках судьба ребят и нашего общего дела!

Взбодренный боссом, стукнул я кулаком в стеклянную дверь «Космоса», задрожало стекло, и Мишка-портье за ним задрожал:

– Это ты, Домкрат? Или это не ты? Что-то у меня в глазах рябь цветная, не иначе как от переутомления.

– Это я! Веди к большим людям, педик! – рявкнул я интеллигентно, но с достоинством.

Больших людей искали с Мишкой долго, только по книге недавно заселившихся нашли высоких гостей из столичного Черниковска. Большие люди почему-то выбрали номер экономкласса на первом этаже без телевизора, без ванной, одним завтраком до 10-00 и двумя сотнями тараканов.

– Может, это они неспроста? Может, так изуродованные трупы посетителей после многочасовых пыток легче выносить? – шепотом спросил у Мишки. Мишка, падла, от волнения сознание потерял и упал на мою грудь. Я его машинально на дверь больших людей отбросил, а из-за двери, словно постоянно замыкающая сирена сержанта Ибатуллина, раздался голос больших людей:

– Я же просила не шуметь! Тут люди работают, между прочим!

«Большие люди являются бабой?!» – зашумели мысли в голове, тут же превращаясь во вредный для организма адреналин.

И точно! Щелкнул замок, и в коридор высунулась маленькая голова в бигудях, большими очками на носу-пипочке и прокисшей сметаной на дряблых щеках.

Маленькая голова посмотрела вверх, то есть на меня, и строго так зырк:

– Домкрат?! Почему опоздал на пять минут?!

Закружилась на этот раз моя буйная головушка, хорошо, что Мишка плечом мне подмышку подпер, и произнес я звук:

– Э-ээ…

Дверь раскрылась шире, и на ногах, подгибающихся во всех шарнирах, переместился я в номер. Маленькая голова больших людей оказалась на маленьком тельце в мешковатом спортивном китайском костюме, сшитом на вырост. Большие люди стерли сметану вафельным полотенцем и ткнули мне указательным пальцем в солнечное сплетение:

– Давайте, господин Домкрат, сразу договоримся: никаких опозданий! Строгая, беспрекословная дисциплина как в армии! Вы служили в армии?!

– Я болел, – задергался мой левый глаз, – в санатории «Козленок», а потом меня перевели за хорошее поведение во взрослый Дом отдыха.

– Хорошо. Так вот, когда я еще только работала завучем в начальных классах, у меня все, даже самые отпетые хулиганы и двоечники, ходили по струнке!

Тут я совсем побледнел:

– Нет, я на тройки учился! С плюсом.

Большие люди сели за стол, включили настольную лампу, развязали тесемочки на картонной папке и достали из нее исписанные крупным каллиграфическим почерком листы бумаги.

– Я тут кое-чего набросала, планы кое-какие наметила и решила, что мы с вами будем разрабатывать несколько линий. Вам необходима вдруг нагрянувшая чистая бескорыстная любовь – раз. Вы должны захватить власть в группировке – два. Вы обязаны стать приличным, уважаемым человеком и порядочным семьянином – три. То есть наша история должна закончиться классическим хэппи-эндом.

Я не успел сказать: «мама».

– Задача будет непростая, но я придумала гениальный ход: у вас будет мозговой центр!

– Кто?!

– Резонный вопрос! Кандидатура одна – им станет многоопытная, все повидавшая в жизни женщина нелегкой судьбы, несправедливо пострадавшая от вашего брата, Зоя Артамоновна, которую вы по-мужски подло зовете кличкой «Шлеп нога». Сегодня же вечером она выработает стратегию и тактику и изложит в доступной для вас форме. Пока все, завтра в 9-00 чтобы были у меня как штык!

– А?.. – попытался я подискутировать, но большие люди показали мне пальчиком на парящую ромашковым ароматом кружку чая, а потом этим же пальчиком указали на дверь.

– Ну как, Домкрат? – спросил Мишка-портье, после того как я, добравшись до бара «Космоса», опрокинул в себя третий фужер французского коньяка, который Мишка гнал в подвале своей тещи на помете кур, разводимых второй мамой тут же на подворье.

– Вилы, Мишка! – честно признался я и утер проступивший на лбу пот Почетной грамотой городского общепита, – мне дадут групповую власть, чистую любовь, а за это заберут мозг и отдадут Зойке-Шлеп ноге.

– Как же так?!! – налил себе полный граненый стакан собственного коньяка никогда до этого не употреблявший алкоголь Мишка.


***


На вечерней зорьке подъехал я на своей «Альфе-ромео» к Зойке. Растрепанная Зойка сидела перед телевизором, тянула из стакана портвейн и курила папиросу, присланную в наш городок с далекого Беломорского канала. Застиранный халатик почти полностью прикрывал ее тело, безжалостно пораженное неизлечимым целлюлитом, на босой ноге болтался шлепанец, а в бесцветных ее глазах на выкате плясал огонек неутомимой мысли.

– Присаживайся, чего встал как столб? – пустила Зойка сизый бублик в сторону продавленного кресла, – сейчас, Домкрат, досмотрю очень важную в сюжетном построении сто пятнадцатую серию «Настоящей любви в маленьком городке» и потолкуем о твоей жизни.

Раньше я бы ее, конечно, давно ударил за пренебрежение, а тут, задавленный авторитетом больших людей, как-то засмущался, присел на краешек кресла, блокнотик с ручкой достал.

– Это хорошо, что блокнот раскрыл, записывай! – в телевизоре пошли титры на фоне ритмично двигающейся парочки, Зойка затушила папиросу и тут же закурила новую, – я тут поразмышляла над заданием, Домкратик, и решила: тебе надо спровоцировать конфликт между Бизоном и остальной братвой.

Я чуть не взорвался, за кого меня держит эта старая грымза, но про больших людей подумал и сдержался благоразумно:

– А по-другому нельзя?

Зойка пустила мне сразу три бублика, один другого ароматнее:

– Ты, Домкрат, записывай, записывай! Для того, чтобы конфликт разгорелся, ты должен распустить слух, что любовница Бизона Нинка-Пять баксов, которую я вытащила из вокзального туалета и вывела эту тварь неблагодарную в люди, ездит за границу отдыхать с неграми и арабами на деньги, которые не доплачивают остальным, честным и простым пацанам. А Бизону намекни, что Нинка наставила ему рога с Генкой-шофером или, еще лучше, с Гитлером, а другим ребятам скажи, что Нинка рассказывает про них смешные анекдоты об их сексуальных возможностях. И обязательно передай, что у нее тачка во сто раз круче, чем все их консервные банки на колесах, вместе взятые. А деньги, которые они могли бы потратить на улучшение своего автопарка, истрачены ею на многочисленные операции по вкачиванию силикона в грудь и ягодицы.

Я сначала записывал, как большие люди велели, в блокнот всю эту стратегию с тактикой, а потом почувствовал, что пурга пошла:

– Это и есть твой план коварный? Ты же, Зоя Артамоновна, все стрелки на свою заклятую подругу Нинку сводишь?!

Зойка ротик буквой «о» сделала и пустила мне пять никотиновых бубликов:

– Не твой уровень, Домкрат! Пиши и помалкивай! Кстати, о тачках: когда я говорила о хламе, на котором ездят пацаны Бизона, я твою трахому тоже имела в виду.

Тут и пришел конец всей моей политкорректности, взял я правой рукой за шкварник Зойку, выдернул из кресла, словно репку, а левой стукнул блокнотом, наполненным диспозициями, по ее покатому лбу. Зойка, конечно, завизжала сразу:

– Я твой мозг, по нему бить нельзя, я все расскажу большим людям! – а когда я ее тряхнул еще разок, сникла, и уже Зойкой-Шлеп ногой залепетала: – Домкратик, я же понарошку, у меня и мыслей никаких никогда не было, это все большие люди мне роль ставили.


***


С 8-00 стояли мы с Мишкой около дверей больших людей, а как пропикали сигналы точного времени 9-00, я робко постучал:

– Это я – Домкрат Домкратович.

– Сейчас, – сказали за дверью большие люди, а еще минут через пятнадцать впустили меня в номер, окутанный плотным туманом сиреневого освежителя воздуха.

– Понимаете, тут вот, как-то того… – начал я свою искрометную оправдательную речь.

– Да знаю все! – тут же прервали ее большие люди, – забудем наш первый неудачный опыт, будем развивать в тебе романтическую составляющую.

«Чистая любовь!» – догадался я и тут же от волнения присел без спросу на стульчик.

– Есть у меня на примете одна, падшая телом, но с родниковой душой женщина легкого поведения.

Застучало мое сердце.

– Давай-ка, брат Домкрат, начинай ухаживать за Анжелой, – поправили очки на носу-пипочке большие люди.

Успокоился мой пульс:

– Так я же уже целый месяц в ночь через две за ней ухаживаю! Могу, конечно, и чаще, если прикажете, но мне, честно говоря, и с косой Зулькой тоже бывает интересно.

– Никаких ночей! – большие люди взвизгнули, а пульс мой пропал совсем. Будете ходить в кино, в музеи, в театры, а когда Кирпич ее подло заманит в казино и она там проиграет деньги, собранные на учебу или, нет, – на хирургическую операцию, ты, Домкрат, должен будешь их во что бы то ни стало раздобыть и так передать ей, чтобы она подумала, что сама их заработала, а ты тут ну совсем ни при чем!

Я похолодел:

– Мне предстоит собирать капусту на переделку Анжелки в Альберта?

Задумались большие люди:

– В Альберта, говоришь?.. Интересный ход, не затертый… Но все же, хоть Элтон Джон и женился недавно на своем лучшем друге, наверное, это еще слишком смело для нашего народа. Я думаю, Анжела будет восстанавливать с помощью лазерной хирургии испорченные утомительным чтением глаза.

– Анжелка – чтением?! – тут уж я, ко всему уже почти привыкший, удивился: – Неужели программа телепередач так опасна для зрения?

Но большие люди уже не слушали меня, они ушли в свои глубокие мысли.


***


– Пойдем, брат Альберт, то есть Анжелка, в Дом пионеров, там, Мишка-портье говорит, картины привезли с голыми девками, натюрморты называются? – нежно шепнул я в перпендикулярное ушко Анжелки.

– Не хочу, – надула из жвачки большой белый шарик Анжелка.

– Тогда пойдем в кинотеатр «Аврора» на фильм про любовь и ненависть, благородство и предательство, бескорыстие и жажду наживы, с романтическим названием «Кинг-конг»?

– Не хочу, – забулькала из бутылки крепленое пиво Анжела.

– Тогда в студию-театр «Золотой ключик» при Дворце культуры ЖБЗ-2 на спектакль итальянца Пиранделлы, там, Мишка-портье говорил, шесть московских актеров всю пьесу этого Пиранделлу и ищут?

– Не хочу, – высморкался в кулак Альберт.

– Куда же ты хочешь, овца непрооперированная? – вскипел я в негодовании.

– В казино хочу. Кирпич обещал мне сказать заветную цифру на рулетке, которая может сорвать весь банк.

– Так ее и так все знают – зеро называется, только она весь банк в рулетке срывает, – удивленно возразил я, но разве «чистую любовь» переубедишь? Сели мы в мою «Альфу» и покатили в «Космос». Не успели в казино зайти, как Анжелка из бюстгальтера достала пачку баксов тысяч на тридцать и бегом к сияющему Кирпичу:

– Привет, Кирпич!

– Привет, Анжела!

– На какую мне цифру ставить, Кирпич, чтобы весь банк сорвать?

– Только тебе, Анжела, да и то шепотом скажу эту заветную цифру – это зеро, ноль по-нашему.

– Ты такой благородный, Кирпич!

– Ты такая красивая, Анжела! Ставь же скорее все свои сбережения на заветный ноль!

– Конечно-конечно, Кирпич! Крупье! Ставлю все на ноль!

– Принято. Выиграло 666, красное!

– Анжела! Это ужасно, как же ты теперь будешь жить, ведь ты же поставила на кон все свои деньги, а тебе срочно надо делать операцию!

– Ах, Кирпич! Ничего страшного, думаю, судьба будет ко мне благосклонна, – говорит Кирпичу Анжелка, поворачивается ко мне, надувает губки и выразительно опускает ресницы, – собирай, мол, капусту, Ромео.

Ну такой дешевой разводки я, конечно, не потерпел: Анжелку в сторону отбросил, Кирпича за лацканы схватил. А Кирпич кабан тоже здоровый – книжку «Преступление и наказание» на спор пополам за тридцать секунд разрывает, в общем, накидали мы друг другу оплеух, фонарей наставили, носы разбили, манишки разодрали и зарезать пообещали, как только время свободное выдастся.


***


Стоял я с разбитой рожей, кое-как подретушированной, перед большими людьми и следил одними глазами, как они маятникообразно двигались и алюминиевой ложечкой ромашковый чай в стакане с подстаканником помешивали:

– На роль криминального лидера ты не подошел, на героя-любовника не потянул.

– У меня есть еще потенциал, – шмыгнул я разбитым носом.

– Есть? Что ж, последний шанс даю – попробуй серым кардиналом стать.

– Как Ришелье? – показал я свою образованность.

– Нет, как Рома Абрамович. Возьми в напарники Мишку-портье и Генку-шофера, с помощью этой инициативной группы разработаешь бизнес-план и выйдешь с предложением к Бизону по захвату верхнетуймазинского железобетонного завода номер 2, путем скупки контрольного пакета акций. А потом подучитесь, белые воротнички целлулоидные наденете, редеющие волосы бриллиантином напомажете и станете топ-менеджерами, а далее по нарастающей прямым ходом в народные олигархи.


***


Встал я перед Бизоном, как лист перед травой, остальные два богатыря за моей спиной спрятались, и начал разговор без обиняков:

– Бизон, надо купить контрольный пакет акций железобетонного завода номер 2.

Бизон хлопнул меня по плечу и сказал:

– Добре, Домкрат, не зря с большими людьми общаешься! Гитлер, доставай из сейфа общак, пусть Домкрат приумножает наши капиталы. Деньги должны не в чулках и матрацах лежать, они работать должны! Молодец, Домкрат – умная голова – серый кардинал!

Выдал нам Гитлер общак, и поехали мы с Генкой и Мишкой на ЖБЗ-2 контрольный пакет покупать. На охрану тщедушную и слабохарактерную цыкнули и сразу в бухгалтерию – замыслы свои растолковывать. Бухгалтера поглядели на наш общак, вываленный на их длинные столы, и говорят:

– Да за такие деньги мы вам свой личный контрольный пакет продадим. Леночка, Светочка, Вадик, напечатайте нам срочно контрольный пакет с акциями, – бухгалтера подчиненным подмигивают, – а славным ребятам с рабочих окраин по стакану виски с содовой, льдом, лимоном и еще какой-нибудь фигней принесите.

Не успели мы виски выпить, лед с лимоном и фигней разжевать, несут Леночка, Светочка и Вадик пачку свежих акций и крепкий пакет нервущийся и непромокаемый, на котором большими буквами написано, что он контрольный. Акции бухгалтера тщательно пересчитали, в пакет сложили и скотчем заклеили. Дело сделано, самый лысый и самый очкастый нам уже ладошку подрагивающую протягивает для прощального рукопожатия, но я его руку в сторонку отодвигаю и говорю:

– Не порядок!

– Что такое? – испугались бухгалтера, Леночка со Светочкой и с Вадиком.

– Печати гербовой на пакете нет! – заявляю строго и бескомпромиссно, потому что на мякине меня не проведешь.

– Ну как же так, Леночка, Светочка, Вадик, – пальчики стали заламывать бухгалтера, – про печать забыли! Дайте нам скорее печать, мы ее собственноручно поставим, – и сдержали твердое слово бухгалтерское, поставили на середину пакета печать лиловую, как и обещали.

Вернулись мы в свой офис, спустились в подвал с тренажерами и штангами, достал я из-за пазухи контрольный пакет и вверх поднял, словно факел Олимпийский. Пацаны все обрадовались, каждый контрольный пакет подержал в руках и помял слегка, а Бизон даже понюхал несколько раз.


***


Утром всей бригадой пошли к большим людям, я, как именинник, впереди, за мной Бизон с Гитлером, дальше Генка-шофер с пацанами, и замыкали шествие Мишка-портье с Зойкой-Шлеп ногой, Кирпича только не взяли, решили, что недостоин он разделить наш успех.

Большие люди дверь открыли, удивились такой представительной делегации, а мы стали рассказывать, как все было, размахивая руками и весело перебивая друг друга. Потом я контрольный пакет большим людям протягиваю и похвалы жду, но не только для себя – для всей братвы, конечно. А большие люди берут контрольный пакет пальчиками, чернилами испачканными, вертят, смотрят на меня так грустно-прегрустно и говорят:

– Да, Домкрат…

Я перебиваю в возбуждении:

– Да нет, Серый кардинал я теперь!

Но большие люди продолжают грустно:

– Да, Домкрат, ничего у нас не получилось, столько времени и сил зря ушло, надо было мне, дуре, сразу Кирпича разрабатывать. А тебя, Домкрат, придется штрихом замазать, – откручивает эта мымра облезлая, училка, молью побитая, колпачок маленького пузырька и закрашивает белой краской все эпизоды с моим участием.

2006 г.


home | my bookshelf | | Канцелярский клей Августа Мёбиуса. Сборник рассказов |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу