Book: Сокол и Ворон



Сокол и Ворон

Ульяна Черкасова

Золотые земли. Сокол и Ворон

Я пел о богах и пел о героях,

О звоне клинков и кровавых битвах;

Покуда сокол мой был со мною,

Мне клёкот его заменял молитвы.

«Королевна», Мельница

© Черкасова У., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

Великий лес 526 г. от Золотого Рассвета

Великий лес молчал. Он требовал жертвы.

Кто-то уже пытался пересечь границу. На плите лежал зарезанный петух, жужжали мухи, застыла кровь на холодном камне. Лес не принял жертву, не пропустил путника дальше каменной домовины. Следы на примятой траве вели обратно, прочь от владений Нави.

У Чернавы не было с собой ничего, но кровь чародея всегда была слаще мёда для навьих духов.

В руке дрожал короткий нож – острый что игла.

Шумели кроны деревьев в вышине, и где-то над головой коротко пропела кукушка, вдруг замолкла, и вместе с ней весь лес замер в ожидании.

Наконец Чернава решилась, провела лезвием по смуглой коже, и горячая кровь потекла, зашептала голосом древних сил, запела, зашипела, коснувшись камня.

А лес всё молчал. Наблюдал, изучал. Он пробовал на вкус её кровь, познавал её душу, разум, её прошлое и будущее.

Чернава не замечала этого. Она выросла вдали от земель Нави. Она не понимала, о чём пел ветер в вышине, она не слышала, как звала вода в ручье, она не знала, как попросить духов о защите. Прежде она никого ни о чём не просила. Прежде она не признавала никакой другой силы, кроме своей.

Но пришли Охотники, уничтожили её дом, семью, друзей, и вот Чернава стоит у границы Великого леса, отдавая свою кровь, обещая свою верность и чужую жизнь, если потребуется. Больше у неё ничего не осталось.

В ожидании Великий лес молчал.

Словно сумрак в вечерний час к границе подбирались шорохи и шёпоты. Кто-то скрывался среди тёмных деревьев. Еле слышными были его шаги, и Чернава не сразу заметила, что за ней следят, а лишь тогда, когда ей это позволили.

Меж еловых ветвей мелькнуло девичье лицо и тут же исчезло, только зелёная лапа ели качнулась, подтверждая, что увиденное не показалось.

– Стой! – Чернава сорвалась с места, но не нашла никого за деревьями.

Раздался треск. Звуки разлетелись в разные стороны. Тишина разбилась, лес ожил и заголосил.

Незнакомка мелькала то слева среди сосен, то справа в зарослях кустарника, и Чернава бросалась каждый раз за ней в погоню и каждый раз никого не находила.

Дыхание сбилось, руки покрылись царапинами, нож выпал и потерялся безвозвратно в траве.

В хороводе заплясали сосны. Закружилась голова.

– Сюда, – позвал лес.

Чернава оглянулась, побежала на зов, споткнулась о корягу и упала. Она не успела подняться. Нечто навалилось сверху, вцепилось в плечи, вдавило в землю. И зарычало утробно. Дыхание его смердело гнилой плотью и прелой листвой.

В оцепенении, точно во сне, Чернава неожиданно ясно разглядела росу на траве, пожелтевшие еловые иголки и зелёный мягкий мох. Время замедлилось, утонуло в трясине. Страх сковал тело, помутился разум, а когда пальцы всё же начали вить заклятие, нечто надавило на спину, прильнуло к самому уху и громко выдохнуло. Ледяная дрожь пробежала по телу.

Чернава не смела пошевелиться и только слушала громкое дыхание и чувствовала, как острые когти больно впивались в плечи.

– Дитя-а-а, – прошипело существо по-змеиному. – Ж-живое дитя.

Где-то в вершинах елей загудел ветер, всполошив птиц, они заголосили испуганно, а ветер полетел дальше, разнося весть:

– Ди-и-итя-а-а… Ди-и-итя-а-а…

Духи Нави почуяли новую жизнь, что зародилась в Чернаве.

Она попробовала вырваться, но ещё сильнее впились в кожу когти.

– Не убеж-ж-жишь…

Чародейка вскрикнула, порыв ветра сорвался с пальцев, подкинул её. Чудище сорвалось со спины, отлетело в сторону. Чернава вскочила на ноги, обернулась и увидела перед собой девушку, бледную, как погребальный саван. Она была простоволоса и нага, прижималась грязным телом к земле и всем своим видом походила на дикого зверя, что готовился к прыжку.

Лесавка.

Зашевелились кусты, и на глаза Чернаве показалась вторая лесавка, одетая в порванную рубаху. Шла она, сгорбившись, припадала на руки, скалилась, обнажая острые зубы.

– Дитя, – вторила она остальным. – Ж-живое дитя.

Пальцы уже вили новое заклятие. Незаметно, осторожно Чернава попробовала коснуться разума лесавок, одурманить, подчинить их, но мёртвым девам оказались не страшны чары, которые убивали живых, и она отступила. Медленно, не зная даже, в какую сторону бежать, она начала пятиться назад, когда за спиной раздался шум.

Чернава обернулась, и мир вокруг побледнел. Она рухнула на землю как подкошенная. Видения менялись одно за другим, наслаивались, путались. Образы смешались. Стоял перед ней человек в звериных шкурах? Или медведь на задних лапах? Или вовсе высокое дерево колыхалось на ветру, и не было в помине человека? Чернава зажмурилась от боли, взгляд прожигал её. Горели ярко золотые глаза, пронзали насквозь, и голос гулкий, как ветер, и скрипучий, как стон старых деревьев, спросил:

– Чего ты хочешь, чародейка?

Чернава с трудом разлепила губы и произнесла едва слышно:

– Силы и убежища. Разреши мне спрятаться в твоём лесу, мне больше некуда идти.

– Чем ты заплатишь, чародейка?

Чернава промолчала, а лесавки закружили вокруг:

– Дитя, ж-живое дитя…

Руки сами потянулись к плоскому животу. Это была ещё не жизнь, только искра, но духи леса почуяли её, узнали. Сказания не лгали, всё до последнего слова оказалось правдой. И всё случилось так, как задумала Чернава.

– Я заплачу любую цену, но хочу получить кое-что взамен. Сделку, Хозяин, заключи со мной сделку, – проговорила она, и голос вдруг сорвался от отчаяния.

Лес недолго думал.

– Оставайся, – разрешил Хозяин. – Покуда не родится дитя, оставайся.

Часть первая

Пёрышко Сокола

Глава 1

От панского дома

по травам, долинам

едет панич в шапке

с пером соколиным.

«Голубок», Карл Яромир Эрбен[1]

Ратиславия, Златоборск 543 г. от Золотого Рассвета, месяц червень

– Во-о-ор!

В кибитке завизжала старуха.

Милош чуть не выронил ларец, споткнулся и задел ногой охранную сеть чар, она вспыхнула ярко, коротко, и ногу пронзила молния.

– Ку-урва…

Дальше он не смог бежать, прошёл всего несколько шагов, волоча непослушную ногу. Проклятие прошло глубоко до самой кости. В глазах почернело.

Чары. Кто в фарадальском лагере мог наложить защитные чары на кибитку?

– Стой, вор!

Милош замер на месте. Вряд ли старуха хотела просто поговорить, но и бояться её вряд ли стоило. Медленно, осторожно он обернулся. Фарадалка стояла на ступеньках кибитки. Лицо её перекосило от бешенства.

– Верни ларец, – просипела она.

Неужели старуха и вправду надеялась его остановить?

– Ещё чего. Вы первые нас обокрали.

– Чтоб тебя!

Она выбросила скрюченную руку перед собой. Милош едва успел сообразить.

В него полетела молния.

Он отпрыгнул в сторону, упал на землю и подкатился под ближайшую кибитку.

Старуха закричала на фарадальском. Лагерь загудел как потревоженный улей. Со всех сторон послышались голоса, а старуха всё вопила, созывая народ.

Прижимая к груди ларец, Милош прополз в сторону. Старуха была ведьмой! Он мог догадаться. Он должен был догадаться, но совсем потерял голову от вина. Да если бы не вино, он вообще не полез бы грабить фарадалов!

Ежи был прав: Милош совсем ошалевший. Зачем он полез? Зачем?

Послышался топот. Стоило поспешить.

Вылез он с другой стороны кибитки. Там было безлюдно, но остальной лагерь уже проснулся. Милош ясно услышал голоса неподалёку.

Некоторое время он ковылял, как дряхлый старик, но с каждым шагом нога слушалась всё лучше, ступала твёрже, и наконец Милош смог побежать и бросился прочь из фарадальского лагеря. Каждый раз, когда он касался ступнёй земли, в ногу отдавало режущей болью, но страх оказался сильнее, он гнал его вперёд.

Больше никто не спал, никто не прятался.

Из кибиток выглядывали люди. Мужчины и женщины, молодые и старые. Почти каждый держал в руке оружие. Фарадалы всегда были готовы к драке.

Загорелись огни. Его заметили.

Краем глаза Милош увидел синюю вспышку. Он действовал не раздумывая – тело само приняло решение, – пригнулся чуть ли не до земли. И в следующий миг над головой пролетела молния, ударила в кибитку впереди.

Снова старуха? Он обернулся и увидел здорового мужика с топором. Сколько в фарадальском лагере чародеев?

– Чтоб Навь тебя поглотила, – выдохнул Милош.

Он нырнул в темноту и наконец выбрался из лагеря.

Милош восемнадцать лет не видел других чародеев, кроме учителя, и в эту ночь на него напали сразу двое. Из груди вырвался смешок, и он не понял, над чем засмеялся. От огней и шума закружилась голова.

Осторожно он выглянул из кустов. Милош огляделся, пытаясь сообразить, где оказался и в какой стороне находилась дорога. Из загоревшейся кибитки выбежала женщина, вытолкала детей и стала кидать им вещи, спасая от пожара. Дети голосили, рыдая от страха.

Из темноты, будто с неба, мигал ночными огнями Златоборск. Дорога от Восточных ворот города вела к тракту, там Милош договорился встретиться с Ежи.

Снова перевернулось сердце в груди. Кожей и кровью он почуял, как к нему устремилась смерть. Милош взмахнул рукой, выставил щит. Воздух задрожал, отразил удар. Молния отскочила, попав в другую кибитку, и та вспыхнула в одно мгновение. Наружу с воплем выпрыгнул мужчина, одежда его занялась огнём, и фарадал закрутился по земле, пытаясь сбить пламя.

Милош сорвался с места. Одной рукой он прижимал к груди деревянный ларец, а второй безостановочно плёл заклятие, надеясь сбить преследователей со следа.

Он уже не чувствовал боли в ноге, будто и не было сети проклятия. Выбежал прочь из лагеря, нырнул к избам в посаде, сворачивая с главной улицы, и, петляя, добрался до безлюдной дороги, ведущей из Златоборска к восточному бору.

Оглушённый собственным дыханием, он бежал, задыхался. В боку кололо, но Милош не мог остановиться. Позади шумел фарадальский лагерь, пахло дымом. Вдруг в столице ударил колокол. Пронзительный звон его разнёсся над посадом и полями вокруг, догнал Милоша на дороге и пролетел дальше. И ему вторили десятки других колоколов по всему Златоборску. Город проснулся, встревоженный пожаром под своими стенами.

Грохот подгонял Милоша вперёд. Он должен был уйти с дороги, укрыться за деревьями. Но когда до бора осталось всего ничего, топот коней разорвал тишину.

По дороге мчались два всадника. Милош побежал со всех ног, ещё отчаяннее, ещё быстрее, но всё равно не успел достичь деревьев. Хлёсткий удар сбил его с ног. Копыта лошади, разрывая землю, отбили дробь совсем рядом с головой.

Всадник ловко спешился, подскочил к нему и только нагнулся, чтобы схватить Милоша за шиворот, как он перевернулся на спину, вцепился рукой фарадалу в лицо. Тот завопил, упал на спину и заревел в ужасе. На лице багровел ожог от ладони, глаза обуглились, рассыпались золой. Ослепший, он закрутился на месте, завопил, проклиная и моля.

Но оставался ещё второй. В прыжке он соскочил с лошади и в мгновение оказался рядом. Его хлыст ударил по груди Милоша, вырвав пронзительный крик. Фарадал вновь замахнулся, но не успел ударить. Милош соединил пальцы, развёл в стороны руки, будто держа невидимую нить. Он бросил её на фарадала, тот обмер, с застывшим в воздухе хлыстом, и камнем грохнулся на землю. Ужом он закрутился, захрипел, пытаясь стянуть удавку.

У Милоша с трудом получилось встать на ноги, ещё сложнее получилось пойти. Ларец лежал на земле рядом с фарадалом. Он всё пытался стянуть невидимую петлю с шеи, лицо его посинело, ноги били по земле. Другой, что был с обожжённым лицом, пытался подняться. Эти двое вряд ли были чародеями, иначе смогли бы разорвать заклятие.

Милош отвернулся, поднял ларец, перехватил покрепче и направился в сторону бора.

Страх погони прошёл, и боль в ноге стала сильнее прежнего.

От использованных заклятий закружилась голова. Через несколько шагов Милош упал у корней дерева и долго пролежал, уткнувшись лицом в землю. Он дышал тяжело, лёгкие его горели, словно сожжённые изнутри. Колдовать, используя только собственные силы, всегда выходило непросто.

Он не сразу расслышал знакомый голос:

– Милош?

– Я, – выдавил он тяжело.

Ежи подошёл ближе, оглянулся пугливо на фарадалов. Один из них больше не шевелился. Другой смог сесть на коня, обхватил руками его шею, но, кажется, лежал без чувств.

– Ты в порядке? – спросил Ежи.

– Вроде. Ты всё взял?

– Да, – слуга помог ему подняться, подставил плечо и дальше почти потащил на себе. Милош едва передвигал ногами, но шёл упрямо дальше, прижимая к груди ларец.

– Пойдём подальше отсюда.

– А эти? – Ежи оглянулся на фарадалов.

– Эти всё. Если поспешим, то остальные не догонят.

Они удалились в глубь бора, опасаясь погони. Было темно, и Милошу пришлось достать из сумы хрусталь. Тот загорелся в его руке холодным синеватым светом, освещая путь. Сил хрусталь забирал совсем немного, но после всех заклятий и это давалось нелегко.

Ежи нёс их сумы и придерживал самого Милоша.

– Мы в беде, – проговорил он тревожно. – Я же просил тебя не лезть к фарадалам. Нельзя с ними связываться. Они же разбойники, их даже в Рдзению не пускают.

– Они сами не суются в Рдзению, – прохрипел Милош. – Они чародеи.

– Чародеи? – Ежи застыл на месте, уставился на него во все глаза. Свет хрусталя сделал его лицо мертвенно-бледным. – Чародеи? – повторил он изумлённо. – Нам конец. Они убьют нас. Убьют.

Милош не знал, как его успокоить. Он и правда не ожидал, что всё выйдет настолько неудачно. Все знали, что фарадалы нечестные люди. Если они проходили мимо деревни, то в стадах селян пропадала скотина, если появлялись в городе, то купцы теряли товар и деньги. Фарадалы обманывали легковерных и обкрадывали невнимательных. Но чтобы они были чародеями? Если бы Милош знал, то вряд ли осмелился ограбить их старейшину. Но вечером, когда они гуляли в лагере вместе с остальными горожанами, он не заметил в лагере колдунов.

И поплатился за свою невнимательность. Ногу сводило от каждого шага.

Когда они ушли достаточно далеко от дороги, Милош наконец решился остановиться на отдых. Он сел прямо на голую землю.

– Будешь пить? – услужливо предложил Ежи.

Милош не слушал его. Он скинул сапог с левой ноги, закатал штанину и посветил на кожу хрусталём.

– Что такое? – Ежи присел рядом, присматриваясь.

Проклятие железом отдавало на языке. Милош чувствовал его в жилах и костях. Пока он шёл, то представлял, как всю ногу покрыли язвы, но на коже осталось только небольшое чёрное пятно.

– Мне удивительнейшим образом повезло, – хмуро сказал он.

– Что это?

– Фарадальское проклятие.

– И в чём же тебе повезло?

– Я не умер на месте. А мог бы.

– Ты же сможешь его снять? – с надеждой спросил Ежи.

Милош ответил не сразу. Пальцы его крепко сжимали хрусталь, а ногу сводила судорога. Он прикусил губу, чтобы не застонать.

– Не уверен. Не знаю.

Ежи вздохнул тяжело, сел рядом прямо на землю.

– А я говорил, говорил, – ворчливо начал он. – Не стоило соваться в Златоборск, а уж тем более в фарадальский лагерь. Они же известные разбойники…

– Они украли у тебя кошель. Я должен был отомстить, – Милош нашёл в суме с вещами платок и обвязал чёрное пятно на ноге.

– Ты просто хотел получить это их фарадальское чудо, – возразил Ежи. – Какой же ты беспечный болван.

– А ты зануда, – лениво огрызнулся Милош. Спорить не хотелось. Да и были вещи поважнее.

Оба посмотрели на ларец, стоявший на земле.

– И что там?

– Не знаю, не успел посмотреть, – признался Милош. Он прищурился и даже сквозь деревянный ларец увидел яркий колдовской огонь.

– Надеюсь, что-нибудь стоящее, иначе совсем обидно.

Ещё вечером, когда они пришли к фарадальскому табору, у Милоша и в мыслях не было грабить вольных детей. Вместе с Ежи они жадно разглядывали кибитки и их хозяев в разноцветных одеждах – всё было для них в новинку. Ни Милош, ни Ежи прежде ни разу не видели фарадалов, в Совин и Рдзению их не пускали Охотники. Но даже в Совине рассказывали, что все фарадалы славные танцоры и певцы, а ещё убийцы и колдуны.

Милош не замышлял зла. Он весь вечер провёл с молоденькими девушками, такими смуглыми, лёгкими, гибкими, что голова шла кругом от их прелести. Фарадалки оголяли плечи и в танце высоко задирали юбки. Ничего не укрывалось от глаз. Милош опьянел от их красоты и от вина. Голова его кружилась, а сердце пело. А потом появился Ежи и, чуть не плача, пожаловался, что его кошель срезали где-то в толпе. С пальцев Милоша тоже пропало одно из колец. Слава Создателю, изумрудную серьгу из уха фарадалки вытащить не смогли.

Затихло гулянье в лагере, и народ начал расходиться. Милош и Ежи тоже ушли, почти вернулись на постоялый двор, но Милош не мог успокоиться. Его обвели жалкие бродяги, безродные и бездомные. Обвели, как последнего дурака. Хмель распалил его ярость, заглушил разум. И он решил вернуться, проверить старые сказки, будто каждый фарадальский табор хранил некое сокровище невероятной чародейской силы. Милош убедил себя, что это чудо могло оказаться ценнее, чем источник Великого леса. Мало он верил, что затея его увенчается успехом, скорее хотел проучить вольных детей. Но ларец с фарадальским чудом существовал на самом деле. Милош ощущал его силу, видел, как в темноте расплавленным золотом горели чары.



– Откроем? – предложил Ежи, поглядывая на деревянный ларец и придвигаясь ближе.

Милош молча кивнул. Неожиданно для самого себя он разволновался, протягивая руки к ларцу, осторожно приподнял крышку, и ночную тишину взорвал оглушительный шум. Десятки, сотни голосов закричали, запели, из ларца ударил яркий свет, будто внутри горел костёр. Птицы сорвались с деревьев. Ночь пронзило солнце.

Милош захлопнул крышку, и тьма снова накрыла бор. Но птицы продолжили кричать пронзительно, кружа над деревьями.

Если фарадалы были рядом, то не могли их не услышать.

– Создатель! Что это такое было? – воскликнул Ежи.

– Потом разберёмся. Идём, быстрее, идём, – велел Милош и сам рывком поднялся.

Ногу снова свело от боли, и он зашипел, сдерживая крик.

Ежи подхватил с земли их сумы, закинул в свой мешок ларец и быстро пошёл следом.

– Фарадалы убьют нас из-за этой штуки. Точно убьют.

– Тише, – прошипел Милош, но ночной лес и без того был полон криков.

В одном Ежи был прав: фарадалы не оставят их в покое. Что бы они ни нашли, это было ценно. Может, почти так же ценно, как тайны, что хранил Великий лес.

Ратиславия, Златоборск

Солнце пробило сумрак на горизонте, и стало видно, что над деревьями поднимался дым. Сердце сжалось. Вячко пришпорил коня.

– Поторопимся, – выкрикнул он через плечо.

Топот копыт разнёсся по бору. Дюжина всадников пронеслась по дороге в тени деревьев и вырвалась на тракт. Оттуда было видно всю столицу. Златоборск возвышался над посадом, отливал в этот час золотом и медью. От нижнего его вала, там, где уже закончились дома горожан, шёл дым. Горел лагерь.

– Фарадалы, – Стрела выдохнул, криво улыбаясь. – Главное, что не город.

– От одной искры и столица может вспыхнуть, – мрачно произнёс Деян.

Вячко натянул поводья.

Даже от тракта он мог разглядеть княжьих людей, что тушили пожар, помогали фарадалам оттащить в стороны ещё целые кибитки, разгоняли людей подальше от огня. Дым шёл чёрно-серый, рваный. Пламя затухало.

– Надеюсь, князь хотя бы после этого запретит им останавливаться так близко к городам, – сказал Стрела.

Вячко был с ним согласен, но промолчал. На перекрёстке он задержался. Ему показалось, что в лагере он заметил Горяя. Как бы сильно Вячко ни тянуло домой, стоило самому разузнать о пожаре. Князь бы это оценил.

– Поезжайте одни, – велел он дружинникам. – Я сначала загляну в лагерь.

Стрела скривился.

– Да на что там смотреть? На этих конокрадов?

– Поезжай, – устало повторил Вячко. Он сам с трудом держался в седле.

Остальные товарищи махнули ему рукой, распрощались и направили коней по дороге к воротам. Стрела остался.

– Куда ты без меня?

Лагерь почти целиком был разрушен огнём. Кто-то погиб. Фарадалы выли над мёртвыми и над утерянным добром с одинаковым горем. Они заламывали руки, ругали дружинников и холопов, которые помогали тушить пожар, и рыдали так громко, что хотелось заткнуть уши.

Между сгоревшими кибитками прохаживался худощавый мужчина в дорогом кафтане, теребил короткую светлую бороду, касался земли то тут, то там, бормотал что-то себе под нос. Фарадалы наблюдали за ним с неодобрением. Вячко услышал, как одна старуха обругала его последними словами, но Горяй только отмахнулся от неё как от назойливой мухи, и тогда старуха попыталась ударить его клюкой.

– Отойди от княжеского целителя, – велел Вячко.

Он направил коня между ними так, чтобы оградить Горяя от фарадалки. Старуха стрельнула на него злыми чёрными глазами, плюнула под ноги и развернулась. Стрела проводил её взглядом, полным досады.

– Я смотрю, фарадалы очень хотят отдохнуть в порубе. Совсем страх потеряли.

– Она не знает, кто я.

– Ты человек князя, а этого уже достаточно, чтобы уважать тебя.

Вячко не стал спорить. Будь он в дурном настроении, так тоже взъелся бы на старуху, может, даже пригрозил ей, но от усталости хотелось только поскорее закончить с делами и вернуться домой.

– Да озарит Создатель твой путь, княжич, – приветствовал его Горяй.

– Да не опалит он тебя, – ответил Вячко. – Что ты здесь делаешь?

Горяй огляделся, не желая, чтобы чужие уши его услышали, и подошёл ближе. Вячко спешился.

– Незадолго до рассвета у фарадалов начался пожар. Дозорные всё видели со стены. Они клянутся, что повсюду летали молнии и огонь. Говорят, что это были чародеи, якобы они подрались между собой.

– Чтоб их леший побрал, – Вячко провёл рукой по кудрям, собираясь с мыслями. Сонливость растаяла вместе с утренним туманом. – Если пойдут разговоры про чародеев в столице, то беды не миновать. Ты что скажешь? Они здесь были?

– Я чувствую следы заклятий, – вид Горяя был озабоченным. – Многие из них чародеи, да-да, – взгляд его помутнел. – Но раньше они были тихи. Вольные дети осторожны, когда дело касается заклятий. Дело не в них.

– А в ком?

Горяй пожал плечами.

– В ком-то? М-м-м? – Он посмотрел поверх плеча Вячко куда-то в сторону, зрачки его расширились.

Разговаривать с ним стало бесполезно. Вячко давно уяснил, что когда Горяй начинал бормотать что-то тихо, а глаза его становились мечтательными и пустыми, то стоило оставить его в покое. Чародей князя всегда был странным человеком, может, оттого что разум его пострадал от чар, а может, потому, что он потерял всю семью много зим назад.

– Увидимся, Горяй. Спасибо тебе.

Чародей его уже не слушал. Он присел на корточки и коснулся пальцами земли, замер, прислушался, точно следы на дороге о чём-то ему шептали.

Вячко и Стрела повели коней за поводья дальше по лагерю.

– Если пойдут слухи о чародеях под стенами Златоборска, Орден потребует пропустить Охотников в Ратиславию, – рассудил княжич. – Им нельзя здесь оставаться. Эй, добрый человек, – он остановил первого, кто им повстречался. – Кто ваша телепта?

Старейшина табора нашлась на ступенях своей кибитки посреди лагеря. Она сидела, раскуривая трубку, и, кажется, единственная во всём лагере оставалась спокойна, только чёрные глаза её горели словно два уголька. Враждебно и мрачно она оглядела Вячко с головы до ног.

– Ты кто такой?

– Вячеслав, сын Великого князя Мстислава. А ты?

– Люди кличут меня старой Годявир, – ответила телепта. – Я думала, княжьи сыновья богаче одеваются, – хмыкнула она. – Что тебе нужно, княжий сын?

– Мне нужен мир. Ты знаешь законы этой земли, – он говорил спокойно и устало, почти не задетый неприкрытой враждебностью. – В Ратиславии запрещено чародейство.

– Раз запрещено, то почему твой князь держит при себе чародея? Я увидела в нём силу.

Вячко вздохнул, собираясь с мыслями. От запаха гари и человеческих стонов разболелась голова.

– Ты знаешь, как всё непросто на этом свете, Годявир. Если мы не прогоним вас за колдовство, то скоро сюда придут Охотники, и тогда ты и твои люди будете гореть в своих кибитках заживо. Ни ты, ни я этого не желаем.

Годявир молчала, посасывая трубку. Медленно она вдохнула и выпустила изо рта вонючий дым.

– Мы не можем уйти сейчас. Мой табор всегда приходит к Златоборску незадолго до ночи Купалы и уходит перед первыми осенинами к Приморску.

– Тогда уходи к Приморску сейчас, – пожал плечами Вячко.

– Сейчас никому туда нельзя, я видела в рисунке крови на воде знаки, – Годявир потрясла трубкой. – Тревожные знаки. Нельзя на восток, нельзя на юг. Никому нельзя.

– Там Охотники тебя не найдут.

– Что мне до Охотников? – хмыкнула Годявир, её седые волосы растрепались, на тёмном лице стало ещё больше морщин, когда она нахмурилась.

Вячко посмотрел на неё с недовольством и некоторым любопытством, но промолчал, только покачал головой.

– Куда хочешь, лишь бы подальше от столицы, – предупредил он.

Кажется, телепта сама уже поняла, что бесполезно было упрямиться и спорить с княжичем.

– Сколько дней ты нам дашь? – спросила она.

– Три, думаю, хватит.

Вячко уже собрался сесть на коня, но задержался.

– Скажи, кто устроил пожар ночью? Один из ваших?

– Если бы из наших, так я бы лично выдрала ему сердце, – Годявир плюнула со злостью. – Рдзенец. Танцевал с нашими девушками, пил наше пиво и вино, пел наши песни, а ночью прокрался, как мышь в амбар, и обокрал нас.

– Что он украл?

– Кое-что ценное, – неохотно ответила Годявир. – Но не для тебя, ты не фарадал.

Больше телепта не хотела ничего говорить, и Вячко решил, что узнал достаточно. Они со Стрелой сели на коней.

Дорога вела вверх от посада к городу. Кони пронеслись, как на крыльях, ветер ударил в лицо всадникам, растрепал кудри княжича. Столица уже пробуждалась, и люди наводняли улицы. Молодая лоточница заметила всадников.

– Эй, красавцы, купите хлеб! Горячий хлеб!

Они не остановились, и голос её утонул в щебете городских торговцев.

– Горячий хлеб!

– Кожаные поршни за три медяка! За три медяка кожаные поршни!

– Мазь от вшей! Мазь от вшей!

Кони несли их мимо чужих дворов и площадей до самого княжеского двора. Навстречу выбежали конюх с холопами.

После шумных улиц двор показался разительно тихим. Тянуло хлебом и жареным мясом из кухонной избы. Пел петух на заднем дворе, да мальчишки-холопы негромко переговаривались между собой.

Вячко спешился, обтёр пыльное лицо ладонью и вдруг улыбнулся, заметив движение в приоткрытом окне. Неосознанно он поправил рубаху и пояс, взмахнул головой, откидывая рыжие пряди со лба. Девушка в окне уже скрылась.

– Вячеслав, наконец-то! – воскликнул с крыльца Горыня.

Княжич приветственно махнул воеводе рукой и отдал поводья коня подбежавшему мальчишке-конюху. Тот не совладал с любопытством и спросил:

– Что, разбойников ловили?

– Ловили, – устало произнёс Вячко.

Юркий Стрела тут же оказался рядом и добавил:

– Ловить-то ловили, да тати пошли что тараканы.

– Рыжие? – Мальчишка склонил голову набок, видимо, припомнив историю о рыжем одноглазом разбойнике, что жил на вершине древнего дуба и метко плевался желудями прямо в темечко проезжавшим всадникам, отчего те падали замертво на землю. И у каждого разбойник вырывал левый глаз, пытаясь найти замену своему.

– Да нет, не рыжие, – хохотнул Стрела. – Убегают быстро словно тараканы. Только нас завидят и все в разные стороны, поди лови.

Вячко покачал головой:

– Да ты, смотрю, совсем не устал. Может, обратно в дозор?

Дружинник поморщился:

– Княжич, не щадишь совсем. С меня три пота сошло от усердия, после такого седмицу лежмя лежать буду.

– Ну-ну, вечером увидимся тогда.

– Вячеслав! – нетерпеливо прикрикнули с крыльца.

– Эк разбушевался, – хмыкнул Вячко. – Давай, малец, пойду. Хочешь истории послушать, так расспроси Стрелу. Он всегда горазд языком потрепать.

Горыня дожидался на крыльце. Несмотря на то что несколько седмиц он не видел племянника, радостным воевода не выглядел.

– Не докричишься тебя. Оглох? – ворчливо спросил он.

Вячко хотел ответить в шутку, укорить дядьку за холодное приветствие, но вдруг подумал, что только серьёзное дело могло сделать его столь мрачным с раннего утра.

– Что стряслось?

– Князь ждёт. Я уже хотел послать за тобой, – он всё же обнял Вячеслава, и тот вновь почувствовал себя малым ребёнком в огромных медвежьих объятиях своего дядьки. Горыня был выше и сильнее любого в дружине. Не зря говорили, что род он вёл от славного богатыря Яромира, который поборол крылатого змея, разорвав его пасть голыми руками.

В сенях было темно, слуги ещё не успели распахнуть ставни, и вдруг свет мелькнул вдалеке. Вячко пригляделся. Добрава открыла окно на другом конце длинных сеней. Солнце вырвало из сумрака её глаза, улыбку, заиграло в камнях на височных кольцах. Девушка показалась ненастоящей, словно сотканной из звёздной пыли. Княжич застыл, заглядевшись на неё.

– Пошли, – поторопил сердито Горыня, схватил Вячко за предплечье и потянул наверх по лестнице.

Они поднялись на самый верх в терем. Стены там были украшены искусной резьбой и пахло сладко деревом и смолой. В тепле, укрывшись от ветра и утренней прохлады, Вячко снова почувствовал усталость. Он зевнул широко, прикрывая рот. Дядька бросил на него мрачный взгляд.

– Ты завязывай с этой девкой, – проговорил он.

Вячеслав остановился.

– Не говори о ней так.

– Я бы говорил иначе, да тебе пора уже позабыть про молодецкие шалости. Умер посадник в Новисаде, Великий князь может отправить тебя на его место. А если прогневаешь его, тебе останется какой-нибудь Лисецк.

– И что с того?

– Жена тебе нужна хорошая, боярского роду. Если повезёт, то посватаешься к дочке ярла Ульрика.

Вячко нахмурился:

– Я сам незнатного роду, отец может разрешить мне…

– Ты княжич, – оборвал его Горыня. – А княжичи не женятся на дворовых девках. В полюбовницы берут, но не в жёны.

– Она вольная. А в услужении ходит, потому что я попросил Мирославу её взять, чтобы училась всякому…

Что бы он ни сказал, дядька бы его не услышал. Это был старый спор, и они повторяли слова, сказанные уже не раз.

– Безродная девка тебе не ровня.

– Отец же признал меня законным сыном…

Горыня оглянулся на гридней у двери в княжеские палаты.

– Другие сейчас времена, Вячеслав, – сказал он тише. – И Ратиславии нужна дружба северян. Так что лучше сейчас скажи всё Добраве, чтобы потом меньше бабьих слёз было. Она молодая, ладная, хорошего жениха себе найдёт. Ты, опять же, можешь ей в благодарность богатое приданое дать…

– Замолчи, – вырвалось раньше, чем Вячко успел подумать. – Не желаю больше слышать подобных разговоров.

Горыня только покачал головой:

– Твой отец таким же был по молодости. И где теперь твоя мать?

Распахнулась дверь в княжеский чертог, и оттуда вышел Горяй. Пока Вячко тратил время на телепту и сказки для конюших мальчишек, чародей успел посетить князя. Горяй прошёл мимо, кажется, вовсе их не заметив. От любого другого это стоило воспринимать как оскорбление, но чародей часто не видел ничего дальше собственного носа.

Гридни расступились, пропуская княжича с воеводой. Вячко зашёл первым.

Великий князь Мстислав изучал развёрнутую перед ним карту. Медленно он поднял голову, устало посмотрел на сына, и в светлых глазах промелькнуло облегчение.

– Рад видеть тебя во здравии, – произнёс он. – Да озарит Создатель твой путь.

– Да не опалит он тебя, – Вячко слегка поклонился, подошёл ближе, чтобы обнять отца.

Вячеслав был младшим из троих сыновей, и все давно привыкли к некоторой его простоте, как и смирились с неблагородной кровью. Конечно, бояре шептались, а боярские дочки считали Вячко неравным себе, но Великий князь признал байстрюка от служанки родным, назвал княжичем, и никто не посмел возразить. Империя и её законы были далеко. В Ратиславии среди густых непроходимых лесов, полноводных рек и диких зверей сохранялись пока свои порядки, и златоборский князь правил так, как того желал.

Вячко отпил воды прямо из кувшина и присел на лавку у стены, вытянул устало длинные ноги.

– Горыня сказал, что ты хотел меня немедленно видеть. Что-то случилось? – спросил он.

Отец прошёлся вдоль стены.

– Пока тебя не было, один рдзенец ограбил фарадалов, стоящих лагерем у города.

Вячко чуть выпрямил спину.

– Я посетил их лагерь, поговорил с телептой и Горяем. Он утверждает, что фарадалы колдовали. А телепте я велел уезжать из города через три дня. Я давно говорил, что не стоит пускать этих людей в наши земли. Мне не раз докладывали, что в деревнях пропадали дети там, где проходили фарадалы.

– Не в этом дело, Вячко, – вздохнул князь. – Тот рдзенский вор, кажется, был чародеем.

Вячеслав понимающе кивнул. Горяй был безумцем, но не дураком. Он знал своё дело.

– Что ж, значит, не всех чародеев извели на рдзенской земле, кто-то остался, – пробормотал Горыня.

В дверь постучали, пришли гридни, что были на пожаре. Князь пригласил их войти.

– Пока можешь привести себя в порядок, Вячко, – сказал он. – Подожди меня в горнице. Горыня, ты останься.

Куда больше княжич хотел бы уйти к себе и лечь спать, но противиться указам отца не смел. Он прошёл в соседнюю горницу. Холоп принёс ему воды для умывания и быстро накрыл завтрак на стол. Вячко сел на лавку, облокотившись локтями на стол, заглянул в горшок, понюхал пшённую кашу, съел ложку мёда и понял, что совсем не голоден. Зато со сном бороться становилось всё сложнее, и юноша решил, что только прикроет глаза на пару мгновений, положил голову на руки и почти заснул, когда вдруг приоткрылась дверь.

В горницу через ход для слуг заглянула Добрава. Она улыбнулась, приложила палец к губам и тихо крадучись подошла к столу, села на лавку рядом, прильнула. Вячко сгрёб её в объятия, уткнулся носом в волосы, вдыхая запахи.

– Я быстро, чтобы никто не заметил, – Добрава погладила его по плечам, коснулась лица. – Какой ты чумазый, – она фыркнула будто брезгливо и поцеловала его в губы. Вячко обхватил девушку крепче. – Эй, испачкаешь меня.

Она выскользнула из его рук, встала по другую сторону стола, и Вячко протянул руку, пытаясь дотянуться.

– Я скучал.

– Я тоже, – она сжала его ладонь. – Надеюсь, теперь ты ко мне надолго.

Пальцем другой руки она макнула в мёд, слизала лакомство.

– Так ты надолго?



– Не знаю. Отец, – Вячко покосился на дверь, за которой скрывались покои князя. – Отец хочет поговорить со мной о чём-то. Он скоро придёт.

Медленно Добрава высвободила руку.

– Не дай Создатель он нас заметит, да?

Лицо её переменилось неуловимо, глаза покрылись инеем.

– Я не это имел в виду.

– Разве? Ты же боишься, что он узнает.

– Неправда!

– Да? Тогда почему никому не говоришь о нас? Почему мы скрываемся, точно тати? Может, потому что ты княжич, а я простая девка?

Вячко сжал зубы, проговорил едва слышно:

– Не говори так.

– Не говорить что? Правду?

Она развернулась, длинная коса подпрыгнула, точно хвост у кошки.

– Добрава! – Он воскликнул слишком громко, в дверях тут же возник встревоженный холоп.

Девушка прошла мимо и скрылась в тёмном проходе.

– Уйди, – расстроенно велел Вячко холопу и опустил голову на стол. Он лгал, а она была права. Как всегда.

Ратиславия, Златоборское княжество

Ежи потёр глаза, плетясь следом за Милошем. Они долго шли по дороге, всё это время он видел перед собой спину друга, и только когда Милош остановился на берегу реки и обернулся, то Ежи заметил, как он был бледен.

– Ты в порядке?

– Бывало хуже, особенно после того курева, что достал Часлав у бидьярцев.

Под глазами у Милоша залегли глубокие тени. Они оба почти не спали в ту ночь, опасаясь погони, и только перед самым рассветом осмелились остановиться и вздремнуть. Но даже лучины не прошло, когда Милош поднялся и решил идти дальше.

Наконец они оказались у дороги, что пролегала вдоль Звени. Узкая речушка петляла в полях, убегала далеко вперёд и сверкала в лучах рассветного солнца. При утреннем свете быстро позабылись и страх перед острыми клинками фарадалов, и страшное проклятие. Все мысли были только об отдыхе. Ежи не мог перестать зевать, ноги его заплетались.

– Хотя, знаешь, – тихо проговорил Милош, – всё же хуже мне никогда не бывало.

Он долго стоял на одном месте и тяжело дышал.

– Давай к воде сначала спустимся, – решил наконец он. – Мне нужны силы.

Ежи остановился на покатом берегу, щурясь на солнце. Глаза болели от недосыпа, но дышалось легко, сладко. Вдали от поселений совсем не пахло ни зловониями, ни навозом. В роще пели птицы. Вокруг не было ни души. Почти не верилось, что фарадалы могли найти их в таком спокойном месте. Хотелось прилечь на мягкой траве и заснуть крепким сном.

Милош не стал медлить и спустился к реке. Дорогие сапоги он скинул в траву, чтобы те не запылились. На песчаном берегу бросил суму на землю, стянул рубаху и штаны, сложил поверх сумы и с фырканьем вошёл в холодную воду.

Ежи оставил свой мешок рядом с хозяйским и присел на траву. Вещей в дорогу они взяли мало. Милош поначалу ворчал, что он не может отправиться в путь, если с собой у него всего три сменных наряда, но идти нужно было быстро, чтобы к зиме успеть возвратиться назад, и он в конце концов сдался. Правда, сум у них всё равно было не две, а три. Третью они носили по очереди.

Ежи подскочил на месте. Третья сума! Когда Милош вернулся в фарадальский лагерь, Ежи должен был забрать их вещи с постоялого двора и ждать в бору за городом. Он взял две сумы. Две, а их должно было быть три. Он скорее открыл свою суму, проверил содержимое, заглянул внутрь второй.

Всё было не так плохо: сменная одежда, деньги и мыло с гребешком. Значит, в столице они оставили наряд Милоша, вышитый серебряной нитью, и запасные сапоги, то есть вещи в дороге бесполезные. Конечно, узнай Милош, что его платье, стоившее как добрый конь, потеряно, он бы рассердился, но Ежи понадеялся, что он вообще об этом не вспомнит. Да и были у них беды посерьёзнее.

Ежи с опаской обернулся на дорогу. Уже больше седмицы они находились на землях Ратиславии. Постоянно он ловил на себе косые взгляды, слышал злое перешёптывание за спиной. Всё, чем он отличался от местных, так это родовыми знаками на одежде и мягким говором, но и этого было достаточно, чтобы почувствовать себя чужаком. Ему не терпелось вернуться обратно в Совин, где не было ни ратиславцев, ни фарадалов, ни других чародеев, кроме Милоша и Стжежимира, зато была надёжная стена вокруг города, привычная стряпня матери и крыша над головой.

Милош вскоре вышел на берег. Речная вода вернула ему силы. Раскрасневшийся, сбросивший всякую утреннюю сонливость, он весело прокричал:

– Ежи, полотенце!

Он вскочил с земли, прихватив полотенце и необходимые для бритья принадлежности, и поспешил к господину.

– Искупался бы, – сверкая белыми зубами, посоветовал Милош. – Я себя другим человеком почувствовал.

Ежи недовольно поглядел на неторопливые воды реки и поморщился.

– Рано ещё, она же ледяная.

– Зануда, – усмехнулся Милош. – Давай, начинай.

Ежи не обижался на приказной тон Милоша. Хотя и выросли они вместе, а всё же лежала между ними огромная пропасть. Милоша взял к себе в обучение королевский целитель, а Ежи был сыном кухарки, которая служила в доме. И доля у них была разная: слуги и его господина.

После купания Милош взбодрился, краски вернулись его лицу, и Ежи стало казаться, что проклятие его вовсе не беспокоило, а может, и совсем прошло.

– Как нога? – осторожно спросил Ежи.

Милош пожал плечами, откинув голову назад. Изумрудная серьга в левом ухе сверкала на солнце, переливаясь зелёным.

– Пока не болит.

– Ты смотрел? Пятно растёт?

Милош только поморщился недовольно.

– Вода помогла на время. Будет хуже – ещё откуда-нибудь потяну силу. Главное – дотянуть до Великого леса, а уж там наверняка найду средство посильнее.

– Давай всё же посмотрим, как нога, – упрямо попросил Ежи.

– Что на неё смотреть? – разозлился Милош. – Из нас двоих на целителя учился я, и я тебе точно говорю: ни одно лекарство это проклятие не снимет. Это заклятие, и я понятия не имею, как от него избавиться. Но в Великом лесу что-то должно быть. Что-то обязательно осталось от Златы. Если я смогу туда попасть, то всё пойму. Стжежимир научил меня, что искать.

– А что нужно искать? – Ежи перестал дышать. Они шли уже больше седмицы, преодолели много вёрст, а он до сих пор не знал, зачем Стжежимир послал их в Великий лес.

Милош провёл пятернёй по светлым волосам, взъерошив непослушные пряди.

– Всё тебе расскажи, – весело усмехнулся он.

Ежи хотел обидеться, но не получилось. Он был всего лишь слугой Милоша, тот имел право хранить тайны, особенно если они касались чародейских дел.

– А что с фарадальским чудом? Что это такое?

Ларец они больше не открывали и даже не вынимали из сумы. Крик и яркий свет могли привлечь внимание не только фарадалов, но и княжеского дозора или разбойников.

Милош прищурился, глядя на солнце.

– Без понятия, что с фарадальским чудом, Ежи. Покажу его Стжежимиру, он может знать больше, но это точно что-то ценное. Я чувствую его силу, такое сложно объяснить.

Он помолчал.

– Слишком много тайн для тебя, а, Ежи?.. знаешь, я подумал, что сегодня хочу надеть серое платье с серебряной вышивкой. Доставай.

Под ложечкой у Ежи засосало.

– Понимаешь, тут такое дело…

Ратиславия, Златоборск

Вячко проснулся оттого, что кто-то был рядом. Вскинул голову и увидел отца. Напротив за стол присел Горыня.

– Устал? – понимающе улыбнулся князь, на что Вячко смог только кивнуть. Отец хлопнул в ладоши. – Млад, неси нам всем обед.

Холоп выскочил из-за двери, поклонился и убежал прочь выполнять приказ.

– Уже обед? – сонно спросил Вячко, протирая глаза. – Это сколько же я проспал?

– Достаточно, чтобы мы узнали больше о нашем рдзенском госте.

– Что с ним?

– Давай отобедаем сначала.

Со стола убрали остывшую кашу, вместо неё принесли горячих щей, свежего хлеба и пирогов, жареных перепелов и разных солений. Вячко тут же позабыл и про фарадалов, и про рдзенца. Ел он за обе щеки. В дозоре редко удавалось приготовить горячий обед, а иногда и вовсе целый день приходилось ходить с пустым животом.

Разговаривать во время еды отец не любил, Вячко и Горыня знали об этом и молчали, пока Млад не убрал все блюда со стола. Тогда Великий князь вернулся к делам.

– Как оказалось, этот рдзенец не простой человек. Хозяин постоялого двора в посаде пожаловался страже, что гости его пропали, не заплатив. Рдзенец так торопился, что забыл свои вещи, среди них нашлась именная грамота на пересечение границы. Звать его Милош и он числится учеником при целителе короля Властимира.

Вячко помрачнел.

– Значит…

– Не всех чародеев Совиной башни успел потравить Часлав Прихвостень, – в задумчивости отец прокрутил перстень на пальце. – Видимо, его сын втайне от Лойтурии держит при себе чародеев и одного из них отправил в Ратиславию. Как думаешь, куда именно?

Ответ пришёл сразу:

– В Великий лес.

Никто не входил туда с тех пор, как погибла княгиня Злата. Никто, кроме неё, не смел встретиться с Хозяином леса.

– И где теперь этот рдзенец?

– Сбежал из города, скорее всего, – уверенно сказал Горыня. – Я велю искать его в столице, но уверен, что он уже на восточном тракте.

– Думаешь, он замышляет недоброе?

– Были ли времена, когда рдзенцы замышляли добро? – невесело произнёс отец. – Боюсь, Вячко, не просто так король Властимир вновь собирает вокруг себя чародеев. Этот Милош скорее всего ищет силы Златы. Мне уже не первый месяц доносят, что король Властимир готовится к войне, а против кого она будет – не сложная загадка.

– Неужели лойтурцы не знают про чародеев? – усомнился Горыня.

– Лойтурцы уже не раз использовали их ради их же истребления. Не удивлюсь, если они закрыли глаза на всё, чтобы добраться до нас. А может, Властимир решил избавиться от Охотников? Кто знает? Ясно только, что нельзя допустить новой войны.

От одного-единственного слова повеяло холодом. Вячко родился в год, когда Ратиславия и Рдзения заключили мир, но впитал горечь потери с материнским молоком, с песнями няньки.

Мстислав склонил в задумчивости голову. Его длинные кудрявые волосы, когда-то рыжие, как у младшего сына, были полны седины.

– Я не могу просить о том никого, кроме моих сыновей, Вячко. Простого человека леший не пропустит, но внука Златы может, – отец выглядел виноватым. – Ярополк и Мечислав далеко, и кроме тебя пойти некому. Твоя бабка завещала не пускать никого к её избушке в Великом лесу, значит, так надо. Там хранятся тайны, которые могут навредить всем нам, и лучше им оставаться никем не найденными.

Вячко послушно кивнул. Он не хотел так быстро уезжать из дома, он нуждался в отдыхе и в Добраве. Но это не имело значения. Мстислав мог казаться мягким и спокойным, но его просьбы стоило понимать как приказы, а спорить с ним было бесполезно.

«К тому же если я приведу отцу рдзенца, он может передумать по поводу Добравы».

Пока даже заговаривать с отцом о ней не стоило, и Вячко вместо этого спросил:

– Есть ли новости от братьев?

Мстислав похлопал его по плечу и поднялся.

– Сегодня гонец принёс вести от Мечислава, – сказал он. – Но об этом мы поговорим, когда ты вернёшься с рдзенцем. Ничто не должно отвлекать тебя от цели.

Ратиславия, Златоборское княжество

Ловко вспрыгнула Дара на камни, взобралась повыше и встала босыми ногами на лопасти мельничного колеса, задавая его ход. Вода полилась в карманы, потянула колесо вниз, и оно заработало с тихим скрипом. Задышала вся мельница. Позеленевшие от воды и времени лопасти скользили под ногами, но Дара легко держала равновесие.

Из-под колеса с гневным бульканьем выплыл водяной. Он сердито взглянул на девушку, а она лишь весело усмехнулась и показала ему язык.

– Я тебе говорила там не спать.

Водяной возмущённо промолчал и пропал, ныряя глубже.

– Дарка, чего возишься? Давай сюда скорее! – прикрикнул отец.

Девушка откинула тёмные косы за плечи, пробежалась по краешку потока, спрыгнула на землю и подлетела стрелой к дверям. Молчан к тому времени уже затащил внутрь мельницы все мешки и привязал первый из них к верёвке.

– Иди наверх, – велел он.

Дара проворно взлетела по лесенке под самую крышу.

Ей несложно было поднять тяжёлый мешок на самый верх и высыпать зерно в жёлоб. Она привыкла к труду, с тех пор как дед повредил ногу. Да и лучше было поработать на мельнице, чем остаться готовить поминальный обед вместе с мачехой. Ждана с утра была не в духе.

За две лучины они с отцом управились со всеми мешками. Молчан хмуро оглядел дочь, завязывая мешки с мукой.

– Богдан вас подвезёт до Мирной. Продашь там остатки ржи, ясно? А пока идите искупайтесь с Веськой. Как раз успеете себя в порядок привести, когда всё зерно перемелется.

Такой удачи она и не ждала. Мыслями Дара уже была на берегу реки, но всё же заставила себя спросить:

– Разве нам не стоит остаться к обеду? Поминки всё-таки…

– Иди, – хмуро велел отец. – Ждане без тебя лучше будет.

Глупо было медлить и переспрашивать, Молчан мог и передумать. Дара нырнула кошкой к лестнице, слетела по ступенькам вниз. Когда оставалось до пола ступенек пять, она оттолкнулась и прыгнула, приземлилась с чудовищным грохотом. Сердце ухнуло в пятки. Отец перевесился через перила:

– Ноги переломаешь!

Но Дара уже выбежала на улицу и понеслась к дому. На завалинке сидел Старый Барсук. Хитро засверкали его глаза, когда он заметил внучку.

– Это ты к Богдану, что ль, так спешишь? – лукаво спросил он.

– Ещё чего, – хмыкнула Дара. Она остановилась, нарочно присела рядом с Барсуком. – Не заслужил он, чтоб я так к нему бегала.

– Эх, коза, – протянул ворчливо дед, а у самого улыбка не сходила с губ. – Так и проскачешь всю жизнь одна-одинёшенька.

– Невелика беда, – она чмокнула его в сухую колючую щёку. – Не оставлю же я тебя одного. – Дара прильнула к плечу старика, он был рад её ласке. – Что Веся делает? Отец разрешил нам в Мирную пойти на ярмарку, только к речке сбегаем, искупаемся.

– Они с матерью обед готовят. Не отпустит, наверное. Гости придут, угощать чем-то надобно.

– Если отец разрешил, Ждана спорить не будет.

Дара чуть скривилась, поправляя рубаху. Дед покосился на неё.

– К слову, Дарка, я всё видел, – произнёс он с неодобрением. – Сколько раз просил, чтобы ты не разговаривала с водяным?

Она выпрямилась невольно, готовая сорваться с места.

– Ты и сам говоришь с ним, когда по весне мельницу запускаешь. И перед рыбалкой дары ему приносишь.

– Дара, он мне никогда не отвечает.

Голос его переменился, дед больше не шутил.

– Ты знаешь, что тебе нельзя…

Слова вырвались со злостью:

– Я не смогу, даже если очень захочу.

– Это для твоего же блага…

Она понимала, только глаза застилала старая обида, она была как корка на заживающей ране, которую Дара постоянно расчёсывала до самой крови.

Не желая наговорить Барсуку ещё больше гадких слов, она поднялась и поскорее ушла в дом.

Было душно, хотя и распахнули нараспашку двери и ставни. Богдан, который ещё рано утром привёз зерно на помол, сидел за столом, пил квас. Он не поднялся и не сказал Даре ни слова, но посмотрел так пронзительно, что все его мысли можно было прочитать по глазам. Дара отвела взгляд.

– Что ты так быстро? – удивилась Ждана.

Мачеха стояла у печи, круглое лицо её раскраснелось от жара. Блины шипели так призывно, что Даре сразу захотелось есть. Веся прибиралась в доме, готовила всё к приходу гостей. Она то и дело поглядывала то на Богдана, то на старшую сестру, но молчала. Только кончик её веснушчатого носа шевелился от любопытства.

– Отец сказал, что мы с Весняной можем идти сегодня в Мирную, а сейчас на речку. Богдан, – холодно позвала Дара. – Ты не подвезёшь нас с Весей до Мирной?

– С удовольствием, – парень не сдержал улыбки.

Ждана была недовольна. Щи к обеду отстаивались уже пару дней, блины она могла напечь сама, но нехорошо было единственной родной дочери уходить с поминок.

– Сказал он, – буркнула мачеха. – А помогать мне кто будет?

Веся, с надеждой посматривая на сестру, продолжила наводить порядок, хотя и так всё вокруг блестело чистотой. Мачеха сердито загремела посудой.

Воздух в избе раскалился, и даже домовой чуть слышно запыхтел в углу, задыхаясь от жара. Из открытого окна было слышно, как скрипело мельничное колесо.

Все притихли, ожидая решения Жданы. Наконец она вздохнула недовольно и махнула рукой:

– Идите.

Сёстры не стали медлить, мигом выскочили из дома, как будто вся лесная нечисть гналась за ними, пролетели по двору и выбежали на дорогу к полям.

Они купались всегда выше по реке, почти у самого Великого леса, где на солнечном берегу хорошо было развалиться на сочной зелёной травке, а в неглубоких водах Звени мельтешили рыбки. От мельницы идти было недалеко, стоило только минуть небольшую рощу, и с высокого холма открывался обзор на извилистую речушку, далёкие поля гречихи, а ещё дальше зелёные засевы пшеницы. Каждый раз, когда Дара взбиралась на этот холм, думалось ей отчего-то, что именно на этом месте из Великого леса вышли рука об руку князь Ярополк Змееборец и его будущая жена ведьма Злата. Но на этот раз задерживаться на холме времени не было.

Они не останавливались и молчали, пока не добрались до самой реки, только широко улыбались и тяжело дышали от бега. Трава колола голые ноги, залезала под юбки, и потому ещё быстрее, ещё выше подскакивали девушки.

Редко кто бывал в их заветном местечке у реки. Деревенские ходили в лес другой дорогой и купались ближе к старой запруде у сгоревшей мельницы. Поэтому без стыда и страха девушки скинули свои одежды. Дара тут же с визгом и фырканьем влетела в воду, не раздумывая, нырнула с головой. Веся заколола медовую косу повыше и медленно, с наслаждением вошла в реку.

– Дарка, – сказала она, когда сестра вынырнула рядом, отплёвываясь. – Теперь ведь не обсохнешь.

– Успею, – и она ударила ладонью по воде, окатив сестру волной брызг.

– Дара! – возмущённо воскликнула Веся, но та только громко захохотала.

Дара оттолкнулась ото дна и поплыла, чувствуя, как касаются её ног водоросли и стебли кувшинок, как оплетают, норовя утянуть, но она сбрасывала их и плыла дальше. Как же хорошо было, как блаженно. Наверное, такого счастья не знали даже на Благословенных островах.

Она слушала сладкий плеск воды и представляла себе дальние дивные земли Империи, когда заметила вдруг, как блестели два жабьих глаза среди камышей, как жадно наблюдали они за Весей, выбравшейся уже на берег и подставившей солнцу своё стройное тело.

В груди у Дары зарычало что-то, заскребло острыми когтями. Она отплыла чуть в сторону и вытащила небольшую почерневшую корягу, застрявшую в траве у берега. Пригляделась, убедилась, что водяной не смотрит на неё, прицелилась и бросила.

Водяной со злобным вскриком ушёл под воду, и Дара прыснула от смеха. Дух слишком любил подглядывать за девками, и хорошо ещё, если держался в стороне.

– Ты чего кидаешься? – удивилась Веся.

– Показалось что уж в воде, – Дара выбралась на берег и откинула косы за спину. Вода стекала с её тела на землю.

– Вот и не трогай его. Что он тебе сделает? – лениво протянула сестра. – Ай, не ложись рядом, ты вся мокрая.

Дара присела в стороне на траве, откинула голову назад, щурясь на солнце. На иве у воды она заметила первые жёлтые листья. Лето только началось, а осень уже грозила им увяданием и скорыми морозами.

Следующей весной должен был прийти срок для Весняны, когда к юной девушке приходят сваты.

– Неужели это всё когда-нибудь закончится? – проговорила тихо Дара.

– Что? Лето?

– Нет, – она прикусила губу, но всё-таки произнесла слова, которые долго боялась сказать сестре. – Вот выйдешь ты замуж, и останусь я здесь совсем одна.

– Так ты тоже замуж выйдешь.

Дара усмехнулась:

– С моим-то нравом кто такую жену захочет?

– Богдан, например, – Веся перевернулась на живот, положила голову на руки и прикрыла глаза. Веснушчатый нос чуть морщился.

– Родители ему не позволят. Я ведьма.

– Ты не ведьма, – возмутилась Веся. – Ты же ничего не можешь.

– Но все знают, что моя мать ведьма, а это то же самое, – упрямо возразила Дара. – Да и не в этом дело. Нет ничего хорошего для меня в такой жизни. Ты – другое дело. Ты добрая, смирная, как раз для семьи и созданная. А я…

Веся приподнялась, прислушиваясь к сестре и пытаясь заглянуть ей в глаза.

– О чём ты?

– Ты сама понимаешь. – Они долго смотрели друг на друга и без слов разговаривали.

Существовало что-то, что было не объяснить словами. Веся погрустнела, кивнула так же молча, согласилась с тем, чего Дара не сказала.

– Я раньше всё мать свою ждала, – призналась Дара. Никогда прежде она этого вслух не произносила, хотя столько всего они с Весей друг другу сказали, о чём только не шептались порой до поздней ночи, лёжа рядышком. – Но теперь мне ясно, что никогда я её не увижу.

– Ты не думай, она тебя не бросила. Случилось, наверное, что. Охотники тогда повсюду были…

– Наверное, – Дара сама в это не очень верила.

Дома редко говорили о её матери. Один только Старый Барсук рассказал по секрету, что однажды чародейка принесла из Великого леса на мельницу младенца, дочь Молчана, и ушла в тот же день, сказав только, что нарекла девочку Дариной и та унаследовала ведьмовскую силу своей матери.

– Понимаешь, когда я ребёнком ещё была, – продолжила Дара, – то всё представляла, что вернётся за мной мать, заберёт с собой, и стану я чародейкой. Ты только представь, никто бы мне был не указ. А жизнь – сплошные приключения, как в сказках, что дед сказывает.

– Если бы ты была чародейкой и отправилась за приключениями, то мы бы точно с тобой никогда больше не увиделись, – сказала Веся. – А ещё Охотники попытались бы тебя сжечь на костре. Я слышала от брата Лаврентия, что в Рдзении до сих пор преследуют ведьм. На мельнице тебе безопаснее всего.

Дара посмотрела на сестру, лицо её смягчилось.

– Ты права. Поэтому я больше и не мечтаю об этом. Теперь мне страшно даже подумать, что наша жизнь может измениться. Эх, Веська, может, ты тоже никогда не выйдешь замуж? Будем жить двумя старыми девами, мельницей управлять, в речке купаться…

– Не сможем мы в старости работать на мельнице, – серьёзно сказала Веся, подползла по траве поближе и слегка прижалась затылком к плечу сестры. – Дед теперь только корову пасти может, ни на что другое сил не хватает. Поэтому в семье мужчина нужен, наследник. Но ты не думай, я тебя не брошу. Если замуж не выйдешь, будешь помогать мне деток воспитывать.

– Ох, я их воспитаю, – прошептала Дара с шутливой угрозой.

Она откинула голову назад, прикрыла глаза. Мир вокруг дышал блаженно, мирно. Трава щекотала голую кожу, холодные капли стекали по шее к груди, солнце целовало обнажённое тело жарко и страстно. Шелестела листва над головой, и шептала вода в реке. Ласковый ветер подул на впалый живот, пробежал по ногам и устремился дальше.

Клонило в сон. Дара была бы не прочь задремать. При свете дня ей никогда не снились страшные сны. Они преследовали её только по ночам, когда Навь становилась ближе к людскому миру.

Сверху блеснуло ярко золотом.

Дара распахнула глаза и резко присела, опираясь на локти. Она знала этот свет, видела его раньше, но только у духов и деревенского колдуна.

– Что? – сонно спросила Весняна.

Над соседним берегом низко кружил сокол, но больше вокруг никого не было. Ни души.

– Ничего, – помотала головой Дара. – Почудилось.

Она хотела в это верить.

Глава 2

Как шумит колючий ельник,

Плачет в ельнике сова,

Как зерно стонувший мельник

Подсыпает в жернова!..

Сергей Клычков

Ратиславия, Златоборское княжество

До Мирной добрались уже к обеду, когда солнце пекло невыносимо жарко, а Дара от зноя стала злой и ворчливой. Пока Веся благодарила Богдана за помощь и приглашала быть к вечеру в Заречье, Дара потащила мешок к торговым рядам. Она отошла уже почти на саженей тридцать, когда не выдержала, бросила мешок на землю и вернулась за сестрой. Богдан молча и мрачно наблюдал, как Дара всучила второй мешок Весе и повела её к площади.

– Дара, нельзя так, – с укором сказала Веся.

– Что нельзя? С ухажёрами родной сестры заигрывать?

– Так он же тебе не нравится.

– И тебе тоже.

– Но с человеком нужно по-доброму, он нам помог.

Дара хмыкнула, отпустила руку Веси и подняла свой мешок с земли. Она сама не понимала, за что рассердилась на Богдана, но часто вела себя так грубо и чёрство с ним. Хуже всего было, что Богдан всё сносил молча, только в светлых глазах читалась обида. Его смирение ещё больше подстёгивало говорить колкости.

Может, не зря все в округе считали Дару ведьмой? Ведь одно дело кровь, а другое душа. Её душа была тёмная, глубокая, что вода под мельничным колесом. Не зря её любили духи и бесы.

Покупателей на ярмарке осталось немного, всех разогнал полуденный зной. Веся помогла Даре донести мешок в хлебный ряд и отправилась искать иглы и нити для шитья, которые наказала купить Ждана.

Дара выставила перед собой мешки, один развязала, чтобы показать товар. Зазывать покупателей было лень. Солнце палило яростно, даже влажные после купания косы почти высохли.

– Свежий хлеб! – доносилось со всех сторон.

– Рожь! Дешевле не найдёшь! Рожь!

Скоро ярмарка стала Даре не в радость. Было жарко и душно, люди кричали, ругались, спорили, и от их криков разболелась голова. Время от времени Дара тоже пыталась зазывать покупателей, но делала это неохотно и тихо.

В хлебный ряд зашла лоточница с лентами. Она заметила, как Дара вытягивала шею, пытаясь разглядеть её товар, и подошла ближе.

– Шёлк из самой Империи, – похвасталась торговка. – Нигде, кроме Айоса, не делают такой.

В глаза сразу бросилась зелёная лента для волос, и Дара от обиды скривила рот. Товар, привезённый из Империи, стоил в три раза дороже, чем любой другой, но девушка не смогла оторвать глаз от лотка. Протянула руку, погладила шёлк, пропустила между пальцев. Лента бы подошла к её понёве, та была зелёной, как хвойный лес хмурым утром.

– Как тебе подходит, прям к наряду, – заметила торговка.

– Да, красивая. Но, верно, дорогая?

– Так красота для молодой девки дороже.

– Давай я подарю тебе эту ленту, душа моя, – вдруг прошептал мужской голос у самого уха.

Дара обернулась и чуть не отскочила в сторону.

Перед ней стоял высокий юноша. Светлые волосы свисали на лоб, в ухе болталась – вот диво – изумрудная серьга, а красивые, слишком пухлые для мужчины губы изогнулись в улыбке. Он был одет как никто другой на ярмарке: в кожаные сапоги и яркий зелёный плащ. Дара смутилась и едва смогла ответить:

– Не нужно.

– Отчего нет? Мне не жалко для тебя, – его голос был приятный, нежный и шептал по-особому мягко. Никто так не говорил у них в деревне.

– Мне не нужны подарки от незнакомцев, – Дара невольно попятилась. Он стоял слишком близко.

– Так мы познакомимся, – прошептал юноша ещё нежнее. – Я Милош. А тебя как звать, душа моя?

Дара скривила губы. Она наконец распознала этот говор: так по-змеиному шептали всегда рдзенцы. И вышивка на его одежде тоже была нездешней, чужой.

Торговка чуть не перевернула лоток, подслушивая их разговор.

– Как родители нарекли, так и звать, да не твоего это ума дело, – Дара бросила небрежно ленту и попятилась от торговки и рдзенца.

Ещё не хватало, чтобы местные увидели её рядом с ним! Ратиславцы не забыли обиду, нанесённую соседями. Помнили они и все войны, и коварное убийство князя с княгиней. Может, в лицо рдзенцам не плевали при встрече, но ненависть к ним не утихла.

Дара вернулась к своим мешкам, села на один из них, другой выдвинула перед собой, чтобы никто не подошёл близко.

Но Милош не отставал.

– Какая ты сердитая. Со всеми такая недружелюбная или я чем не угодил?

– Со всеми, кто ведёт себя бесстыдно и ерунду всякую мелет.

Дара пыталась отыскать взглядом сестру, но нигде её не видела. А рдзенец всё не сдавался.

– Для деревенской девки ты слишком заносчива.

– Для рдзенского пса ты предсказуемо брехлив.

Торговка лентами втиснулась между Милошем и мешком.

– Так что, купишь для девицы подарок? Она сразу ласковее с тобой станет. Шёлк с самого Айоса.

– Я скорее удавлюсь, – процедила Дара, но этого никто не услышал.

С досадой, как на муху, рдзенец посмотрел на торговку и неохотно перевёл взгляд на лоток. Взглянул мельком и выгнул левую бровь, усмехаясь.

– Это, по-твоему, имперский шёлк? – Он брезгливо кончиками пальцев поднял ленту.

Губы женщины дрогнули от обиды.

– А как же?

Милош закатил глаза и распахнул полы плаща, чуть одёргивая рубаху.

– Вот это имперский шёлк, а то, что ты за него выдаёшь, – дешёвка для кметов.

– Ах ты, псина рдзенская! – взвизгнула торговка. – Сейчас как позову старосту, он с тобой разберётся. Ишь, на честных людей напраслину возводить.

– Как бы тебя, курва, саму в поруб не посадили за то, что людей дуришь, – зашипел совсем по-змеиному Милош. – Врать хотя бы научись. Шёлк на Айосе никогда не делали, его везут с Ауфовоса.

Весь хлебный ряд притих, наблюдая за ними. Дара едва сдержалась, чтобы не засмеяться в голос.

Со злостью торговка плюнула Милошу под ноги, толкнула лотком в грудь и развернулась.

Торговый ряд взорвался от смеха. Кто-то пристыдил торговку, другие пригрозили рдзенцу. Никто не промолчал. Женщина с лентами перехватила покрепче лоток и пошла скорее прочь. Милош остался стоять с невозмутимым видом. Постепенно шум затих, и каждый занялся своим делом.

Рдзенец отряхнул плащ, поправил рукава и снова вспомнил про Дару.

– Так что, поговорим? – спросил он на этот раз без притворной улыбки. Напротив, губы его были поджаты, как у капризного ребёнка.

– Не о чем мне с тобой говорить, – пожала плечами Дара.

Она бы ушла, только зерно до сих пор не было продано.

Милош перешагнул через мешок и схватил Дару за локоть, заставил привстать. В хлебном ряду вдруг все замолчали. Дара уставилась в глаза Милошу. Они у него были большие, как блюдца, зелёные, точно трава весной, затягивали вглубь ниже, дальше. Изумрудная серьга болталась в ухе, сверкая на солнце. Всё вокруг рдзенца рябило, мелькало, искрило. Дара заморгала, голова её закружилась.

Она вырвала руку и попятилась.

– Ещё раз меня тронешь…

– И ничего ты мне не сделаешь, – вдруг мрачно сказал Милош, и ни следа нежности не осталось в голосе. – Хватит прикидываться. Я знаю, кто ты такая.

Дара с удивлением взглянула на него и неожиданно, присмотревшись, увидела всё яснее ясного. В груди Милоша бился огонь. Яркий, тёплый, манящий.

– Ты…

– Да, такой же, как ты, – негромко проговорил он.

Дара оглянулась в ужасе по сторонам, испугавшись, что их могли услышать. Все вокруг поглядывали с любопытством.

– Неправда, я не ведьма.

– Тогда как ты догадалась, что я чародей? – Между бровями рдзенца залегла морщина.

– У нас в Заречье все такое замечают, – как можно беспечнее ответила Дара.

– Но не все умеют видеть водяных духов, – возразил Милош и в ответ на её испуганный взгляд добавил: – Я наблюдал за тобой у реки.

Она забыла, как дышать.

– Что тебе нужно?

Милош задумчиво оглядел её с головы до ног.

– Я ищу хату лесной ведьмы, – негромко сказал он. – Ты мне поможешь?

– Нет. Я не знаю, где она.

– Но ты же ведьма, тем более местная. Леший должен знать тебя. Если ты попросишь его провести нас…

– Я не занимаюсь ведьмовством, – сердито перебила Дара. – И тебе не советую. Это запрещено, а у вас в Рдзении так и подавно. Так что даже не заговаривай со мной больше. Иди куда шёл и меня в свои дела не впутывай.

– Я заплачу…

– Мне ничего от тебя не нужно.

Милош не уходил, и Дара разочарованно вздохнула. После всего случившегося точно никто не захотел бы купить у неё зерно. Она присела, завязала мешок, перекинула его через плечо, а другой поволокла по земле. Рдзенец шагнул в сторону, пропуская её.

– Ещё поговорим…

Дара притворилась, что не услышала ни его, ни смешки, доносившиеся со всех сторон. Никогда она так сильно не желала, чтобы рядом оказался Богдан или хотя бы сестра.

«Где её носит?»

Пот стекал по лицу, пока Дара тащила мешки с площади. Она не разбирала дороги, пробираясь через толпу, распихивала людей локтями, сама получала толчки. Кто-то обругал её громко вслед, но девушка даже не обернулась. И когда уже увидела мост у реки, она вдруг врезалась кому-то прямо в грудь.

Это был Тавруй. Он придержал её за локоть, уставившись не мигая, точно филин, своими чёрными глазами. Старое клеймо на лбу горело так ярко, будто его поставили меньше лучины назад. От страха и отвращения скрутило живот. Дара вырвала руку.

– Не трогай.

Сердце в груди билось, жгло, прямо там, где нарисовал узор Тавруй. Там, где он запер её силу.

Тавруй промолчал, отступил в сторону, уступая дорогу. Если бы Дара могла, она бы побежала. Но мешки мешали ей, как камень на шее утопленника. В отчаянии она доволокла их до стены храма и села в тени прямо на мешок. Руки дрожали от усталости и ужаса, а глаза наполнились слезами. Дара заморгала, больше всего на свете испугавшись, что она расплачется при всех.

Чародей знал, что она ведьма. Он видел её. Что, если он кому-то расскажет?

Все на площади поняли, кем был Милош. Так уж вышло, что на берегу реки Звени, которая брала начало в Великом лесу, жили люди прозорливые, догадливые и склонные к ворожбе. Гадания всегда сбывались у девок из Заречья, а любая старуха в Мирной могла нашептать хворому на ухо заговор, и тот выздоравливал на следующее утро. Для таких дел не нужно было родиться ведьмой, но и ведьму жители Заречья всегда легко определяли.

Одно случайное слово, и донесётся весть до чужих ушей. Всю жизнь Дара жила в страхе, что её найдут Охотники и сожгут за колдовство. В Заречье чтили чародеев, а уж дочку мельника и подавно не трогали, но что, если случайно прознают о её силе заезжие торговцы?

– Да озарит Создатель твой путь, Дарина, – раздался знакомый голос. Так чудно тянул звуки только один человек в деревне.

Пыля длинными чёрными полами одежды, к храму подошёл Брат Лаврентий. На груди его раскачивался круглый золотой сол.

Дара неохотно поднялась и поклонилась Пресветлому Брату, как тому учили с детства.

– Да не опалит он тебя, – она ждала, что Лаврентий заговорит с ней нравоучительно, устыдит, что её семья давно не была в храме, но она ошиблась.

– Что говорил с тебя рдзенец? – поинтересовался Лаврентий, от волнения он совсем, кажется, позабыл ратиславский язык.

Даже Пресветлый Брат успел прознать про Милоша. Дара едва сдержалась, чтобы не ругнуться.

– Ничего умного не говорил. Просто красовался перед деревенской девушкой, – она усмехнулась, но и на этот раз Лаврентий не пристыдил её за поведение. Выглядел он на редкость обеспокоенным.

– Я слышать, как он расспрашивал о тебе людей.

– Обо мне?

– Спрашивать о дочке мельника. Люди сказали, что вы две, он уточнил, что ему нужен с тёмный волос. Дарина, – Лаврентий подошёл чуть ближе. Был он мужчиной невысоким, пузатым и смотрел на девушку снизу вверх. – Если этот рдзенец узнает о твоих… о твоём происхождении, быть беде. Ты знаешь, как заведено в Рдзении. Они жгут всех, кто есть как ты.

Брат Лаврентий жил в Мирной не больше пятнадцати лет, и воды реки его не изменили, но местные нравы куда надёжнее успели перековать его сердце. На родных ему Благословенных островах девушку казнили бы просто потому, что мать её была ведьмой. Дара растерялась от неожиданной заботы.

– Спасибо за предупреждение, брат Лаврентий. Я буду осторожна.

Пресветлый Брат выглядел довольным, вдруг приосанился, принял важный вид, и Дара догадалась, что он в который раз заведёт разговор о замужестве.

– Меня, Дарина, очень беспокоит твой судьба. Ты скоро встретить восемнадцатую зиму.

– Встречу, – обречённо вздохнула Дара, вертя головой.

Ей ужасно хотелось поскорее уйти, но она знала, что это невозможно. Убеги она сейчас, так Пресветлый Брат не поленился бы дойти до мельницы, чтобы отчитать отца и мачеху за дурное воспитание дочерей.

Лаврентий меж тем не замолкал:

– Юную девушку всегда украшать скромность. Я вижу, у тебя доброе сердце, Дарина, но тёмные помыслы. Нельзя младой деве гулять по ночам с мужчиной.

Настроение у Дары быстро переменилось, и она, ничуть не скрывая своего недовольства, хмуро слушала Пресветлого Брата. Можно было только догадываться, когда он успел проследить за ней с Богданом или кто донёс ему сплетни.

– Лавруша, сокол мой, ты что ж пропал? – точно из ниоткуда рядом с храмом появилась жена Лаврентия Мила.

Дара вздохнула с облегчением. Мила не замолкала ни на мгновение:

– Я Сеньку за тобой послала, а он тоже куда-то подевался, – тараторила она. – Ой, Дарка, здравствуй, – её острый глаз тут же подметил всё вокруг. Так же быстро Мила соображала, когда жена Лаврентия, с которой он приехал с островов, умерла. Не успел вдовец опомниться, как снова оказался женат. – Что это у тебя за мешки?

– Остатки ржи. Отец велел продать.

– Почём?

Дара вздохнула с облегчением. Хоть что-то в этот день пошло правильно. Они с Милой быстро договорились о цене, и брат Лаврентий взвалил мешки на себя, а его жена, довольная сделкой, расплылась в улыбке.

– Скажи отцу, что мы завтра зерно привезём с утра, – предупредила Дару Мила. – Мука нужна, а то я совсем забегалась, забылась. Тут смотрю, а муки дома и нет почти. Вручную-то столько не перемолоть.

Не замолкая ни на мгновение, она утащила своего мужа обратно к ярмарочной площади, а Дара посмотрела им вслед и решила, что нужно было скорее найти сестру и уходить из деревни.

* * *

Бредя по дороге от Мирной к Заречью, Милош хмурился, а Ежи, которому он по глупости своей рассказал о дочке мельника, не прекращал улыбаться.

– Ну ты даёшь.

– Что такого?

– Тебе дала от ворот поворот какая-то кметка.

– В том-то и дело, что кметка. Я расслабился, думал, они все недалёкие.

– Но эта-то ведьма, – напомнил Ежи.

– Ведьма, – задумчиво согласился Милош.

С самой Хмельной ночи он не встречал других чародеев, кроме Стжежимира, но стоило пересечь рдзенскую границу, как сначала он столкнулся с фарадалами, а после с деревенской ведьмой. Милош знал, что в Ратиславии колдунов не преследовали, пусть на словах князь Мстислав клялся и божился, что запретил чародейство во всех своих землях. И всё же встретить людей, подобных себе, носивших ту же силу, что и он, было сродни чуду. Кто мог представить, что тогда ждало его в Великом лесу? Кто ещё из волхвов и чародеев остался в ратиславских княжествах?

– Какова она хоть? – полюбопытствовал Ежи.

Милош не сразу сообразил, что речь шла о Даре.

Впервые он увидел её случайно. Обернулся соколом, облетел округу, изучая земли возле Великого леса, и вдруг заметил острым птичьим взором золотой огонь на берегу извилистой речки.

Там купались две девушки. Беззаботные, молодые, нагие. У одной из них в груди пылало колдовское пламя. Милош смотрел на неё как зачарованный и не мог поверить увиденному. Чародейка, настоящая чародейка. Как он. И жила она на самом краю Великого леса. Большей удачи и представить было невозможно.

Узнать имя ведьмы оказалось легко. Недалеко от берега стояла мельница, у её хозяина было всего две дочери, старшую из них – чернобровую, неприветливую – звали Дарина.

– Она неплоха, – задумчиво произнёс Милош, а потом добавил: – Встречал и получше. А эта больно злобная.

– Наверное, испугалась, что тебя Охотники заслали.

– Она поняла, что я чародей.

– Говорят, Охотники раньше нанимали чародеев, чтобы те втирались в доверие к другим и выманивали их прямо в лапы к Охотникам.

Милош задумался над его словами и, не заметив камень на дороге, споткнулся. Левая нога отозвалась пронзительной болью, и он прорычал сквозь плотно стиснутые зубы:

– Ку-урва!

Нога задёргалась от судороги, и Милош не удержался, упал на дорогу. Ежи присел рядом, весь побледнев от беспокойства и собственной беспомощности.

– Очень больно?

– Нет, твою мать, Ежи! – вспылил Милош. – Не больно!

Друг насупился от обиды, но смолчал.

Боль в ноге постепенно затихала.

У Милоша получилось замедлить проклятие. Он взял силы у реки, после у курицы, которую купил на торговой площади, но этого всё равно было недостаточно. Проклятие не исчезло, не ослабло, только замедлилось. Милош никогда не видел подобных чар, он не знал, как их снять. Но в Великом лесу обязательно должно было быть что-то сильнее фарадальского колдовства.

Только пройти через Великий лес вряд ли было легко. Навьи духи и дикие звери опасны даже для опытного путешественника, что стоило говорить о городском целителе и его слуге? Нужен был проводник. И Милошу с трудом верилось, что деревенская ведьма не могла договориться с лешим, чтобы тот провёл потайными тропами прямо к жилищу лесной ведьмы.

Селяне рассказали про Дару всё.

– Ещё у неё есть сестра, – задумчиво припомнил Милош.

– Хорошенькая?

– Тебя что-нибудь ещё кроме этого интересует?

Ежи смутился, забубнил что-то себе под нос. Милош хмыкнул.

– Хорошенькая, – подтвердил он. – Думаю, стоит и с ней познакомиться.

* * *

Сумрак опустился на Заречье. Задорно запели девушки в деревне. Дара слушала их краем уха, а сама вглядывалась в тёмный берег реки. Она сидела на мостике, где бабы обычно полоскали бельё, правую ногу опустила в воду, будто испытывая собственную смелость – утащит на дно водяной или нет. Она знала, что нет, но страх всё равно приятно щекотал душу.

С того места, где сидела Дара, было хорошо видно покосившиеся чёрные остатки старой мельницы. Старожилы говорили, что сгорела она не просто так. Будто влюбился мельник в русалку, помутила она его разум, и однажды, совсем потеряв голову, несчастный поджёг собственную мельницу и сгорел в ней заживо. Другие рассказывали, что русалка утянула его на дно. Дара не знала, что из этого правда, но не раз видела бледную прехорошенькую девушку в ветхом, покрытом тиной платье. Лунными ночами выходила русалка на берег недалеко от обрушенного моста и тихо пела, а о чём именно, было не разобрать. Голос русалки звенел совсем как воды Звени и звучал отдалённо и неясно, даже если Даре удавалось подобраться к ней совсем близко. Русалка и сама порой с любопытством разглядывала дочку мельника, но никогда не приближалась. Утопленницами становились погубленные несчастливой любовью девы, поэтому они были милосердны к тем, кто сам никогда не любил и кто от любви страдал.

Но в ту ночь молодой месяц висел на тёмном небосклоне, и русалка скрывалась в водах реки.

– Пришла, – раздалось из-за деревьев.

Дара обернулась и увидела невысокую мужскую фигуру.

– Я же обещала.

Богдан подошёл, присел рядом. Закатанные по колени порты открывали грязные от пыльной дороги ноги. Он опустил их в воду, чуть придвигаясь к Даре. Ссутулившись, положил руки на колени и уставился куда-то перед собой. Его короткие волосы были взъерошены, широкий лоб морщился. Всем своим видом Богдан напоминал медведя, был такой же медлительный, неповоротливый, мощный.

Прошлым летом, когда минула Купала, Дара впервые почувствовала на себе его тяжёлый взгляд, и что-то затрепетало, заволновалось в её душе. Стоило парню оказаться рядом, взглянуть ненароком, и она чувствовала его присутствие всем своим естеством. Богдан был неразговорчив, часто хмур, но Даре это даже нравилось. Он не смотрел на неё с опаской, как другие.

Дара тянулась к нему так же сильно, как старалась избегать. Может, потому что все считали её ведьмой. Хороший парень не мог позвать её в жёны.

Осенью по деревне разлетелись слухи, будто Богдан собрался жениться на Зосе из Мирной, и Дара почти обрадовалась, что он пропадёт из её жизни. Но прошла зима, минула весна, а Богдан всё ходил холостым. Он теперь редко искал встреч с Дарой, а когда им изредка случалось остаться наедине, то они долго сидели рядом и просто молчали.

Но в эту ночь Богдан заговорил:

– Я слышал, что лесная ведьма вернулась.

Дара обернулась, длинная её коса слетела с плеча, и кончик угодил в воду.

– Кто это тебе сказал? – Она вытянула косу и отжала, проделала всё с намеренным равнодушием, а у самой сердце сжалось от страха.

– Жито. Он охотился на болотах, забрёл дальше обычного и увидел дым. Он говорит, что в той стороне изба Златы.

– Это мог быть просто костёр другого охотника, – возразила Дара. – Или кто-то действительно живёт в избе. Почему он сразу подумал, что это лесная ведьма?

– Кто бы ещё рискнул поселиться в сердце Великого леса? Да и Хозяин бы не пустил.

Богдан не смотрел на неё, опустив голову.

– Она скоро вернётся за тобой, твоя мать.

– С чего ты решил?

– Зачем ещё она пришла обратно в лес?

Дара хотела заглянуть ему в лицо, но даже не повернулась.

– Я не понимаю, почему ты решил, что это она. И зачем мне обо всём этом рассказываешь, тоже не понимаю.

– Потому что ты тогда уйдёшь отсюда.

– И?

– И я тебя больше никогда не увижу, Даренька.

Он всегда коверкал её имя. Дару это невыносимо раздражало, но она не подавала виду, чтобы Богдан не подумал, что его слова хоть сколько-нибудь её трогали, хоть что-то значили.

– И что с того?

– Я бы хотел этого, – Богдан помолчал. – Никогда тебя больше не видеть.

– Добрый ты, – фыркнула Дара.

– Ты тоже недобра ко мне, Даренька.

Девушка зло стрельнула взглядом, промолчала. Порой она думала, что и нет и не было у неё никаких чувств к Богдану. Ей стало скучно на мельнице, захотелось влюбиться, захотелось страсти и переживаний, вот она всё и придумала.

Но в другом было дело.

От них двоих по-настоящему ничего не зависело. Богдан не мог позвать Дару в жёны. Люди бы его осудили, зашептались бы за их спинами. Рано или поздно он бы сам её возненавидел.

Поэтому не было им двоим суждено ничего, кроме таких ночей у реки, когда они сидели на мостике и молчали. Дара подумала, что быстро пролетит лето, наступит новая осень, сваты поедут по дворам молодых девушек, и Богдана кому-то пообещают. Однажды приедут сваты и к дому мельника, но за Весняной. Богиня для Дары спряла другую нить.

Издалека, точно из-за завесы, донёсся смех молодых людей и заливистый хохот девушек.

Дара поднялась.

– Я пойду, раз ты не хочешь меня видеть, – с ожесточением сказала она.

Богдан повернулся, посмотрел на неё странно:

– Глупая ты, Дара.

Она наклонилась совсем близко к его лицу, хищно улыбаясь.

– Достаточно умна, чтобы тебе голову задурить.

И засмеялась так же зло, как сверкали её глаза, так, чтобы ему стало больнее. Дара развернулась, взмахнула косами и быстро ушла, скрываясь за деревьями. Ей вдруг опостылел и Богдан, и Заречье, и всё на свете. Она попыталась отвлечься, подумать о чём-нибудь другом, но в голове стучала лишь одна мысль: её мать вернулась. Возможно, лишь возможно, что именно она пришла в избушку в Великом лесу.

Дара вышла на деревенскую дорогу и увидела сестру, окружённую весёлой толпой. Смешливый рыжий Рычко ласково прижимал Весняну к себе. Он заметил тяжёлый взгляд Дары и тут же поспешил спрятать руки у себя за спиной.

– Веся, пошли домой, – буркнула Дара и, не оборачиваясь, зашагала по дороге прочь из Заречья.

Сестра нагнала её уже на перекрёстке, махая на прощание друзьям.

– Где ты была? Мы так хорошо посидели. Рычко рассказал, как они с отцом в Златоборск ездили. Говорит, княжеский дворец большой-пребольшой и весь разноцветный, а на берегу Вышни строят новые храмы, все из белого камня. Такие, как в Империи, о которых Лаврентий говорил.

Дара вполуха слушала сестру, молча кивая.

– Что с тобой?

– Ничего, – буркнула она. – Пошли скорее, поздно уже… и с Рычко больше не тискайся. С таким, как он, тебе делать нечего.

– Ты будешь решать, с кем мне есть что делать? – возмутилась Веся. – И мы не делали ничего непристойного…

Ночь была тёмной, а дорога до мельницы шла через поле по опушке леса. Девушкам бы стоило испугаться нечистых духов и диких зверей, но так хорошо знали они путь до дома, так часто ходили вместе от Заречья к мельнице, что каждый камушек, каждая травинка были им знакомы.

– Ты с Богданом виделась? – спросила Веся. Дара ей никогда не рассказывала о нём, но сестра догадывалась, что между ними что-то происходило. – Поэтому злая?

– Нет, он тут ни при чём, – и это было правдой. – Сегодня я встретила чародея.

– Что? Кто это? Тот рдзенец, о котором в Мирной все болтали? Он с тобой говорил? – Веся едва не подпрыгивала на ходу от любопытства.

– Да, сказал, что знает, кто я. – Дара смотрела себе под ноги, тусклый свет месяца освещал дорогу.

– Чего он хотел?

– Чтобы я отвела его к избушке Златы. Он думал, я знаю, где она.

– Девчата мне сказали, что лесная ведьма вернулась…

– Я тоже об этом слышала.

Неожиданно Веся остановилась у развилки и уставилась на тропинку, что вела в лес.

– Может, зайдём? – спросила она робко, вглядываясь в темноту.

Тропа эта вела на кладбище. Там тридцать три дня назад похоронили их новорождённого брата.

– Ночь уже, – сказала Дара. – Не стоит.

– Думаешь, ему одиноко?

Голос сестры чуть дрожал, и Дара взяла её за руку, сжала крепко пальцы.

– Он спит мирно, а дух его уже в Прави, – заверила она Весю. – Брат Лаврентий прочитал над ним молитвы, а Ждана положила обереги в могилу. Он мёртв и покоен.

Сегодня прошёл крайний срок, справили третьи поминки. Дара поёжилась от холода. Что, если душа их брата и вправду ещё не ушла к Создателю? Что, если осталась бродить по земле?

Мачеха верила, что это Дара прокляла её сыновей и потому все мальчики у Жданы рождались больными или сразу мёртвыми. И порой Дара сама боялась, что это было правдой, но каждую ночь ей снилась засасывающая тьма и горячий огонь, каждую ночь раскалялись знаки на её груди, значит, чародейская сила оставалась под замком и не могла никому навредить.

Веся прижалась к ней ближе.

– Рычко сказал, что слышал младенческий плач с кладбища. А что, если наш брат стал игошей и гуляет теперь с мертвецами?

Даре стало жутко от её слов. Среди тихого скрипа деревьев послышался вдруг младенческий крик. Она вздрогнула и потянула Весю дальше по дороге. И чем дальше они уходили от кладбища, тем горячее в груди закипала злость.

– Рычко много брешет. Наш брат умер и покоится с миром. Может, и в Златоборске твой Рычко вовсе не бывал?! Это сколько же белого камня нужно, чтобы целый храм построить, да не один? Столько, наверное, во всём белом свете не сыскать.

Они пошли быстро, боясь оглянуться.

Дорога вильнула, из-за деревьев показался их дом и переливающиеся серебром тёмные воды в запруде. Страх перед смертью и ночью остался за поворотом. Сёстры замедлили шаг, прислушиваясь к звукам полей.

– Свет горит, – с удивлением заметила Веся. – Неужели гости ещё не ушли?

И правда, из-за закрытых ставень лился тусклый свет. Дара насторожилась. Обычно дома ложились спать рано, не дожидаясь девушек с гулянья.

Они прибавили шагу.

– Так что с лесной ведьмой? – спросила Веся.

– Не знаю, – ответила Дара. – Потом поговорим.

До самого дома они не перекинулись больше ни словом. Старый пёс, которого Веся нашла в овраге несколько зим назад, кинулся к ним навстречу, облизнул хозяйке руки. Сестра ласково погладила его, а Дара распахнула дверь в сени.

Там было темно, но в избе горела лучина. Гости и правда были. Двое сидели спиной ко входу.

Ждана, заметив падчерицу, сердито поджала губы, видимо, желая сделать выговор за растрёпанные косы и помятую понёву. Старый Барсук нахмурился, а отец повернул голову, слегка кивнул в знак приветствия.

– Вот и старшая дочь моя Дарина вернулась. Дара, поприветствуй наших гостей. Они у нас на ночлег попросились. Из самой Рдзении пришли.

Дара замерла, встретившись взглядом с Милошем, а он не сдержал наглой весёлой улыбки.

Глава 3

В нашей роще есть хоромы,

А кругом хором – туман…

Там на тропках вьются дрёмы

И цветёт трава-дурман…

Сергей Клычков

Ратиславия, Златоборское княжество

Милош не мог заснуть.

Пахло навозом, скотиной и потом, ничто не могло заглушить эту вонь. От неё болела голова и крутило живот.

Мельник не дал им с собой ни тюфяка, ни одеяла, он проводил гостей в хлев и разрешил спать на полатях, где хранилось сено. В избу он их не пустил, и трудно было сказать почему. То ли хозяин не доверял рдзенцам, то ли для ратиславцев ночевать на сеновале было в порядке вещей.

Ежи мало волновали неприятные запахи, к тому же он слишком устал и потому быстро заснул, а Милош не смог побороть отвращение. Он не на шутку испугался, что одежда его пропитается вонью и не отстирается, что в сене прятались клопы или тараканы, что он замёрзнет в конце концов. Чародей уже собрался спуститься с навеса и вернуться в избу, как вдруг судорогой свело ногу.

Он сжал зубы, чтобы не закричать, скрутился на сене, загребая его руками, поджал под себя суму с ларцом, уткнулся в неё лицом. Он завыл беззвучно. Милош провалился в черноту и очнулся всё так же, зарывшись в сено. Скрюченные пальцы одеревенели, по спине стекал холодный пот. Пронзающая, ослепляющая боль затихла и слабым эхом отдавала где-то в костях. Медленно он перевернулся на спину, прислушиваясь к собственному телу.

Проклятие стало сильнее ночью. Казалось, что чернота разрослась, проникла в кровь и побежала прямо к сердцу. Милош невольно посмотрел на руки. Кожа оставалась чистой, белой, но проклятие фарадалов не исчезло. Оно жгло изнутри, оно гнило в костях и со временем должно было расползтись по всему телу.

Сон не шёл. Сердце в груди стучало гулко. Милош дышал полной грудью, жадно вдыхая запахи трав: они вдруг показались ему удивительно приятными, полными и живыми. И всё вокруг задышало жизнью.

Ночь была шумной, совсем не такой, как дома. Милош удивительно ясно и ярко почувствовал духов Нави невдалеке. Он ощутил одного где-то в углу хлева, другого на крыше избы, третьего у реки, что огибала мельницу. Никто из них не попытался приблизиться или навредить, но от одного их присутствия стало не по себе. С самого детства он не встречал духов и не знал, что стоило от них ждать.

В тёмном углу сеновала застрекотал сверчок, а в полях заухала сова.

Милош положил суму под голову. Тело его расслабилось, он почувствовал, как заныли ноги, но не из-за проклятия, а от усталости после долгой дороги. Под навесом громко дышала корова, рядом тихо сопел Ежи, а через щель в крыше подмигивала одинокая звезда.

Милош покрутил в пальцах соколиное перо, пытаясь собраться с мыслями, и спрятал его обратно под рубахой.

Великий лес был совсем рядом. Милош смог разглядеть его на закате, когда они добрались до мельницы. Он долго стоял на холме у запруды, смотрел и не мог поверить своим глазам. Великий лес, о котором он столько слышал. Великий лес, откуда пришла княгиня Злата. Он был столь близко и выглядел так обычно. После всех сказок и былин, после всех песен, что слышал Милош о царстве лешего, он представлял лес тёмным и пугающим, великим и опасным, а увидел обычные сосны и ели.

В мысли вплёлся плеск воды в запруде и холодный свет тонкого месяца. Душистое сено кололо кожу, пахло сухими травами, но перед собой Милош видел не крышу хлева, а голубые глаза и золотые локоны. Пройдёт лето, и он вернётся в Совин, снова увидит Венцеславу, снова услышит её. Будет гудеть город у подножия замка, будут ворковать голуби на крышах, а в камине трещать огонь. Венцеслава примется что-нибудь вышивать своими тонкими пальчиками, её голос станет переливаться, как серебряные воды в ручье. И, возможно, только лишь возможно…

Шаги. Милош не услышал их, почувствовал. Чары в крови заискрили, и он присел, вглядываясь в ночь.

Неслышно приоткрылась дверь хлева, и в просвете показался девичий силуэт. Милош не ждал другого приглашения. Тихо, стараясь не разбудить Ежи, он подполз к краю и спустился с полатей.

Дара была одета в одну лишь длинную белую рубаху. В темноте её глаза казались совсем чёрными, а кожа неестественно бледной. Она походила на утопленницу, и Милош только улыбнулся, когда Дара взбежала по тропинке к запруде. Она села на самом краю плотины, и подол её рубашки задрался почти до колен.

Милош принял её безмолвное приглашение. Он закатал повыше длинные порты и неловко пробрался на плотину к девушке, опасаясь в темноте поскользнуться и упасть в воду. Он опустился рядом, касаясь её оголённых ног своими.

Вода отражала луну, серебрилась. Позади золотом и огнём сверкнули чужие глаза. Кто-то из духов подкрался ближе, наблюдая за ними, но Дара не придала этому никакого значения.

– Что не так?

– Там духи, – Милош не смог скрыть волнения.

– И что?

– Они не опасны?

Дочка мельника прыснула от смеха.

– Нет, конечно. Это дворовой, – она наклонилась чуть ближе. – Ты что, никогда раньше не видел духов?

– В Совине их всех истребили.

Улыбка потухла. Молча без тени стеснения Дара разглядывала Милоша. Её бледное лицо оставалось непроницаемым, чёрные омуты глаз пугали глубиной.

– Зачем ты пришёл к нам?

– Мне нужно в Великий лес.

– Так скатертью тебе дорога. Но зачем ты пришёл к нам?

Резкие слова разрушили очарование ночи.

Милош устало вздохнул:

– Ты не можешь быть хоть чуточку милой, как твоя сестра?

Дара скривила губы, отвернулась.

– Она чудесна, тебе стоит брать с неё пример.

– Держись от Веси подальше, – рубаха сползла с её плеча, но Дара не попыталась поправить её, и Милош придвинулся ближе. Их ноги по-прежнему касались друг друга. Сквозь тонкую ткань ощущался жар тела. Запруда под ними казалась бездонной, она звала прыгнуть в воду не меньше, чем оголённая кожа манила коснуться её губами. Он наклонился ещё ниже к девушке.

– Вот, видишь, я тебе говорю мудрые слова, а ты только грубишь.

Она дёрнула плечом, обернулась, обжигая гневным взглядом.

Милош хотел сделать что-нибудь, что ещё больше рассердит Дару, так сильно забавляла её злость. Но ему нужна была помощь, а за излишние вольности такая девица могла ещё и ударить чем-нибудь тяжёлым. Он отодвинулся немного в сторону.

– Послушай, мне очень нужно в Великий лес, но я никогда не имел дел с нечистью. Леший не пропустит меня. Я здесь чужой, но ты – совсем другое дело.

– Зачем тебе нужно к избушке лесной ведьмы? – Дара уняла свой гнев, посмотрела спокойнее.

– Меня послал туда мой учитель. Никто не знает о чародействе больше лесных ведьм, и если я смогу научиться тому, что знали они…

Милош замолчал, кусая губы. Взгляд его блуждал по тёмной запруде.

– Ты слышала о башне чародеев в Совине?

Дара неопределённо кивнула и чуть склонилась вперёд, желая лучше его слышать. Милош улыбнулся. Значит, не всё было потеряно.

– Совиную башню построили первой, ещё до того, как появился остальной город, – начал он издалека. – Там были не только башня, но и библиотеки, лаборатории, даже обсерватория – настоящий центр науки, где жили лучшие учёные и чародеи.

Дара слушала внимательно, но Милош догадался, что она не поняла и половины из произнесённых им слов.

– Я родился там. Мои родители были чародеями, но после Хмельной ночи от Совиной башни не осталось ничего, кроме чёрных развалин. Теперь на этом месте даже строить запрещено.

Некоторое время девушка молчала, и Милош не мог понять, о чём она думала. Но когда она заговорила, голос её переменился почти до неузнаваемости.

– Тебе, должно быть, очень страшно, что Охотники найдут тебя?

– Да нет, – пожал плечами Милош.

Он слишком привык скрывать чародейскую силу, привык к вездесущим людям Ордена. Привык так сильно, что однажды ему опостылело прятаться, жить в тайне и ждать, когда в дом ворвутся Охотники, бросят Горицу и Ежи в темницу, а Милоша и Стжежимира отправят на костёр. Нельзя было так жить, невозможно.

После Хмельной ночи в городе долго ещё пахло горелой плотью, страх был живым, почти осязаемым, он имел звук и запах. Милош боялся так сильно, что не мог заснуть без отваров Стжежимира и по ночам задыхался от плача. Но время шло, и однажды бояться он просто устал.

Он хотел бороться.

– Не спрашивай, зачем мне нужно в Великий лес, пожалуйста, – попросил он у Дары. – Я всё равно не смогу ответить.

– Я понимаю, – сказала она на удивление робко. – Но и я не могу тебе помочь. Мне нельзя колдовать и ходить к Великому лесу тоже.

– Почему?

– Мне нельзя.

– Почему?

– Мне нельзя, – твёрдо как непреложное правило повторила она.

Было нечто в её голосе, что заставило поверить, что на то имелись серьёзные причины. В конце концов Милош тоже не мог всё ей рассказать.

– Значит, ты никогда не колдовала?

– Нет, – Дара смотрела в сторону, на запруду.

– И никогда не видела чар?

– Нет, – тихо произнесла она, и чёрные брови чуть изогнулись. – А если честно, то всего один раз в детстве, но я почти ничего не помню. Думаю, я сама потом придумала те воспоминания, они видятся мне в дурных снах.

– Что же это были за чары?

Дара повела плечом, не ответила. Ночь кружила вокруг, отражаясь в водах запруды, отражая их двоих, сидевших слишком близко друг к другу, смотревших слишком прямо. Вдалеке звенела серебряными водами река, и Милошу послышалось тихое пение в её журчании.

– Слышишь? Как будто голос…

– Это Звеня, она всегда поёт, – пожала плечами Дара и поправила ворот рубахи.

Она рассуждала так спокойно, точно в говорливой реке не было ничего необычного. Она привыкла к духам вокруг, к заколдованной реке, что текла из Великого леса. И всё же Дара не плела заклятий. Чародейка, что никогда не творила чар. Это было сродни тому, если бы она никогда не пила сладкий мёд, никогда не танцевала у костра летней ночью, никогда не смеялась от радости.

Милош огляделся по сторонам. Он мог сотворить какую-нибудь ерунду: зажечь искру между пальцев или заставить светиться свой хрусталь. Но этого было недостаточно.

Губы его тронула лёгкая улыбка. Он взял Дару за руку, переплетая их пальцы.

– Пойдём, я покажу, – и потянул её за собой.

Они спустились с плотины к мельнице. Дара шла послушно, не задавая вопросов. И когда они завернули за угол мельницы, Милош остановился и снял рубаху.

Дара удивлённо вскинула брови.

– Я не так представляла себе чары, – ехидно сказала она, ничуть не смущаясь.

Милош засмеялся.

– Отвернись, – с усмешкой попросил он.

Дара чуть склонила голову набок. Милош был худощав и высок, но изящен. Он совсем не походил на местных парней. И даже без одежды он не стеснялся её прямого взгляда.

– Что ж, – будто нехотя согласилась она.

– Возьми, не потеряй, – прошептал у самого уха.

Она боролась с искушением посмотреть назад, когда Милош протянул через её плечо руку. Дара раскрыла ладонь, и в неё упала изумрудная серьга.

Прислушиваясь к звукам за спиной, Дара никак не могла понять, что он делал. Неужто он решил её разыграть? Она попыталась представить, что за странные чары можно было сотворить только без одежды, как вдруг нечто большое пролетело прямо над её головой. Воздух засвистел, разорванный мощными крыльями.

И над мельницей взвился сокол.

Дара обернулась. Позади никого не осталось, только одежда лежала на земле. А птица сделала круг над их двором и полетела к полям. Она взмахнула крыльями только раз, а дальше они понесли её легко как пёрышко. Сокол воскликнул пронзительно звонко, и Дара вздрогнула от осознания.

Высоко в небе парил, обратившись птицей, чародей. Это был Милош!

Сокол закричал снова, зовя за собой. Дара подхватила с земли одежду и понеслась следом.

Она не чувствовала земли под ногами, она будто тоже стала легче пуха. Чародей мог летать!

В груди разлилось тепло и свет, и сладость, и такое неудержимое счастье, что Даре показалось, будто она тоже взлетит. Она спустилась по тропинке от мельницы к полям и устремилась дальше, вслед за соколом в небе.

На востоке ночь прорезали первые лучи рассвета.

Дара побежала сквозь высокую траву, перепрыгивая через кочки, не разбирая дороги и не сводя глаз со светлеющего неба. А сокол всё парил в вышине, уводил дальше и дальше от мельницы и запруды.

Волны ржаного поля позолотели в лучах зари, и Дара нырнула в это море без оглядки. Прижимая к груди одежду Милоша, она улыбалась, задыхалась от счастья и, кажется, даже плакала.

Как свободен был сокол, как невероятно прекрасен. Дара и представить себе не могла, что можно человеку летать в небе птицей, быть так близко к солнцу и звёздам. Быть таким вольным, таким прекрасным. Сокол кружил над ней, будто приглашая взлететь вслед за ним на небо. Она бежала, бежала со всех ног и хохотала в голос, не в силах сдержать свою радость.

И вдруг замерла, когда сокол начал камнем падать. Стрелой он помчался к земле, и у Дары перехватило дыхание от ужаса. Она и прежде видела, как стремительно смело бросались соколы с небес, настигая добычу, но на этот раз всё было иначе. То была не птица, а человек.

В одно мгновение всё переменилось. Чародей упал в высокую рожь, и Дара бросилась со всех ног к нему. Задрала подол, чтобы не мешал. Рожь колола ноги, хлестала. Там, где упала птица, колосья остались примяты. Дара наконец увидела сокола и отпрянула в сторону.

Его тело сломалось, скрутилось. Птичье крыло удлинилось, оперение вросло назад, оставляя голую кожу. Клюв втянулся, а череп захрустел, ломаясь и раздуваясь как пузырь.

Дара согнулась пополам, схватилась за горло и громко задышала.

Снова всё затихло, прошло. Только её дыхание нарушало тишину рассвета.

– Всё в порядке, – раздался голос позади.

Дара оглянулась через плечо и тут же поспешно отвернулась, краснея от смущения.

– Это больно?

– Поначалу, – признался Милош. – Потом привыкаешь. Чары при обращении такие сильные, что заглушают боль.

Он подошёл ближе, Дара спиной почувствовала жар его тела. От шеи скользнула капля пота, нырнула змейкой под льняную рубашку.

– Моя одежда, – прошептал Милош ей на ухо, и по одному голосу Дара могла сказать, что он смеялся. – Она всё ещё у тебя.

– Вот, возьми, – в спешке она перекинула одежду назад и чуть не задела Милоша локтем.

– Спасибо.

Дара смотрела перед собой, но, кажется, ничего не видела. Мысли её спутались, чувства смешались. Она даже не представляла, на что способны чародеи. Она и подумать не могла.

– Тебе тоже спасибо, – Дара обернулась медленно, нерешительно, сама на себя злясь за робость и протягивая изумрудную серьгу.

Милош стоял так близко, что она почувствовала горячее дыхание на своей щеке. Его ладонь опалила кожу, касаясь спины, прожигая тонкую ткань льняной рубахи. Дара взглянула в его изумрудные глаза и тихо засмеялась.

– Но как ты становишься птицей? Как это вообще возможно?

Он оттянул вниз ворот рубахи. На его груди на верёвке висело соколиное перо.

– Я надеваю чужое обличье.

Кончиками пальцев Дара провела по перу, случайно коснулась разгорячённой кожи и вскинула испуганный взгляд. Милош наклонился ещё ниже, и она потянулась навстречу. Воздух обжёг её оголённое плечо, Дара царапнула короткими ногтями шею Милоша, притягивая к себе. Ещё ближе, ещё…

От реки по полю пополз утренний туман, он заклубился, одурманивая и искушая, заволакивая белизной и пряча от чужих глаз.

Горячие губы покрыли поцелуями шею и плечи. Сквозь деревья и туман пробилось солнце, ослепило на мгновение. Задыхаясь и не переставая улыбаться, Дара отпрянула, поправила ворот рубахи.

– Нужно идти, – негромко проговорила она.

Милош не сказал ни слова. Медленно и с неохотой он выпустил её из объятий.

Рассеивался туман, и клочьями проступал мир вокруг.

– Все, наверное, уже проснулись, – твёрже сказала Дара. Ноги её подкосились, когда она сделала первые шаги.

Она боялась, что Веся заметила её отсутствие. Дара не хотела объясняться, не хотела оправдываться. Её переполняло счастье, оно не нуждалось в словах.

Обратно к мельнице она пошла не спеша, умывая ноги росой, пробуждаясь от страсти и смятения. Милош последовал за ней. Дара обернулась, чтобы увидеть, что с его лица тоже не сходила глупая улыбка.

Солнце подгоняло вперёд, сверкало серебром в сырой траве и опаляло ранним жаром. В стороне Дара заметила знакомую невысокую фигуру с пушистыми жёлтыми, словно пух одуванчика, волосами. Полевик прятался меж колосьев, наблюдая за людьми. Дара остановилась, и Милош тоже замер рядом. Она взяла его за руку, чуть потянула в сторону.

– Вон там, видишь? Это полевик, – прошептала она.

Дара почувствовала, как Милош напрягся. Дух же захихикал проказливо и исчез среди ржи.

– Что с тобой?

– Я давно не видел нечисть. С самого детства.

– Неужели в Совине совсем никого не осталось? – не поверила Дара. – Такое невозможно.

– Возможно, если город полон Охотников, – Милош пошёл дальше, глаза стали как две плошки. Зелёные и совсем пустые. – Они избавили город от всех нечистых духов и чудищ. Ни оборотень, ни упырь не пройдёт через ворота.

– Но ты же оборотень и живёшь в Совине.

Дара представить себе не могла мир, где в каждом уголке, в каждой травинке не прятались духи. Как засевать пшеницу или гречиху, не уважив полевика? Как садиться за стол, не угостив домового? Как можно отправиться в лес по ягоды, не попросив на то позволения у лешего?

– Когда я в человеческом обличье, то мне не так страшна защита Охотников. Она… приносит боль, но её можно выдержать. Обратившись соколом, я не смогу даже перелететь через городскую стену.

Стало слышно, как запел у мельницы петух. Когда они подошли достаточно близко, Дара остановилась, посмотрев на Милоша.

– Я пойду первой. А ты постарайся незаметно вернуться в хлев, – сказала она.

Сладостный дурман, помутивший их разум в полях, развеялся.

– Подожди, – Милош удержал её за руку.

– Да? – Она не знала, чего ждала, но точно не следующих слов.

– Мне правда нужна твоя помощь. Я должен попасть в Великий лес, должен найти лесную ведьму.

Под рубаху пробрался холод. Дара поджала губы.

– Лесной ведьмы нет уже много лет.

– Но что-то после неё должно остаться. Послушай, мне нужно найти её избу.

– Для этого не стоило меня целовать. Я всё равно тебе не помогу.

Она развернулась и побежала вверх по тропинке, к вершине холма, где стоял её дом. Ночь и туман рассеялись с наступлением утра. И все её глупые мечты пропали под светом солнца. Дара считала себя умнее Веси, а Милош обманул её столь легко.

Поцелуй на губах отдавал горечью. Она стёрла его ладонью, пожалела только, что нельзя было сделать того же с воспоминаниями.

Ставни в доме уже распахнули. Во дворе Ждана кормила кур, когда заметила падчерицу.

– Где ты шлялась?

– Ходила на запруду, – Дара прошмыгнула в сени, избегая дальнейших расспросов.

Дома знали, что она часто навещала водяного, делала ему подарки и разговаривала, а о чём, то было никому не известно. Но мельница работала исправно, а дед Барсук, когда изредка отправлялся на рыбалку, всегда возвращался с уловом. Потому все закрывали глаза на то, что Дара зналась с нечистью, и вопросов лишних не задавали. Наоборот, стоило упомянуть полевика, домового или любого другого духа, как разговор тут же сходил на нет.

Веся уже хлопотала по дому, прибиралась и ставила завтрак на стол. Заметив сестру, она позабыла про все дела и подлетела к Даре:

– Ты где была? Представляешь, как я волновалась? Тебя нет, я в хлев, а там Милош колдует.

– О чём ты говоришь?

– Я думала, что ты там. Такой свет яркий был, и всё голоса какие-то слышались.

Они сели рядом на сундук, и Веся зашептала, боясь, что их подслушают:

– Было очень ярко, как от нескольких костров. Я даже испугалась, что начался пожар, но это точно было колдовство. Словами сложно всё описать. Будто на ярмарке очутилась, столько голосов, и все о чём-то болтают на незнакомых языках. Я ни словечка не разумела, такая тарабарщина.

Дара нахмурилась:

– Ты не видела, что это?

Веся замотала головой:

– Побоялась, что меня заметят.

На душе стало неспокойно. Милош не мог быть одновременно и в полях, и в хлеву. Значит, оставался только его друг Ежи, но в нём Дара колдовскую силу не увидела.

– Может, они принесли с собой какую-нибудь чародейскую вещицу? – нахмурилась Дара.

– Какую?

– Откуда я знаю? Ты же видела их сумы, тяжёлые такие. Надо их осмотреть. Поможешь мне? После завтрака уведи Милоша и Ежи подальше. Придумай что-нибудь, глазки им построй, что угодно, но сделай так, чтобы их тут не было.

– А ты?

– Жена Лаврентия приедет, привезёт зерно на помол. Я скажу рдзенцам, что останусь на мельнице помогать, и, когда вы уйдёте, осмотрю сеновал. Милош мне сегодня рассказал…

– Так ты и вправду с ним ночью гуляла? – ахнула Веся.

– Просто гуляла, расспрашивала про всякое, – раздражённо пояснила Дара. – Так вот, из его разговоров я поняла, что он хочет узнать тайны леса. Не нравится мне это.

– Почему?

– Потому что он рдзенец! Если он завладеет силой лесной ведьмы или ещё что похуже, то жди беды. Дед всегда говорит, что от рдзенцев одно горе. А ну как станет он могучим чародеем и заколдует князя? Или весь Златоборск спалит? Рдзенцы так ненавидят княгиню Злату, а она была лесной ведьмой. Вот и думай, зачем Милошу её сила? Чтобы отомстить.

– Нам с тобой?

– Всем в Ратиславии.

Веся слушала, и лицо её становилось всё озабоченнее. Дара закусила губу от досады. Зря она запугала её. Сестра могла вовсе отказаться помогать или солгать так неумело, что рдзенцы сразу бы её раскусили.

– Ну-ну, успокойся, – погладила она Весю по руке. – Может, зря я тревожусь. Если мы сейчас всё правильно сделаем, то ничего страшного не случится.

– Милош всё же показался мне хорошим человеком, – печально сказала Веся. – У него глаза добрые.

Дара хмыкнула и тут же почувствовала, как опалил щёки румянец.

– Глаза как глаза, – равнодушно бросила она. – Иди, завтрак пора подавать. Я быстро сейчас оденусь.

Веся кивнула, поднимаясь.

– Я им скажу, – решила она. – Что мне надобно воды с ключа натаскать.

– Мы нанесли два дня тому назад, – припомнила Дара, расплетая ленты.

Озорная улыбка осветила личико Весняны.

– А мы её случайно пролили.

– Все две кадки? – Дара взяла деревянный гребешок и принялась расчёсывать волосы.

– Ага, – весело сказала Веся и задержалась на пороге, замялась. – Так ты, – нерешительно произнесла она, потупив взгляд. – Ты с Милошем…

Дара возмущённо фыркнула:

– Ещё чего?! Как ты могла такое подумать? Он разодетый как барышня и худой как жердь. Смотреть противно.

Веся пробормотала что-то невнятно, но больше спрашивать не стала.

После завтрака, когда приехала жена брата Лаврентия, Весняна картинно заохала и заахала, сетуя на тяжёлые, опрокинувшиеся будто сами по себе кадки. Рдзенцы охотно согласились помочь. Ежи схватил вёдра, готовый бежать к ключу по первому слову девушки, а Милош самодовольно и чуть высокомерно улыбался, но вёдра таскать, кажется, и не думал. Поймав на себе взгляд Дары, он подмигнул и усмехнулся так, что мыслями её тут же овладел туман полей, а кожу обожгли воспоминания о поцелуях. Она послала ему улыбку в ответ и направилась к мельнице.

Но стоило рдзенцам и её сестре скрыться из поля зрения, как Дара поспешила к хлеву. Вещи гостей лежали в углу на полатях. Девушка взобралась на сеновал и по очереди, стараясь сильно не смять одежду, осмотрела обе сумы, но ничего не нашла. На всякий случай она ещё раз всё перепроверила, а когда поняла, что это было бесполезно, принялась ворошить сено.

И неожиданно уловила размытое пятно у стены, где было совершенно пусто. Или нет?

Дара приподнялась, подобралась поближе, пригляделась, чуть прищурившись, сложила пальцы в кукиш, как это делал дед, чтобы прогнать нечистых духов.

Зарябил воздух у стены, и Дара разглядела размытый, будто спрятанный за слюдой ларец. Она наклонилась, протянула руку, попыталась прорвать слюду насквозь, как вдруг пальцы обожгло как кипятком. Она вскрикнула, упала на колени, прижала к груди горящую руку. Из глаз градом полились слёзы.

– Ищешь что-то? – прошипели позади.

Дара натолкнулась на сердитый взгляд Милоша. В бешенстве она зарычала, желая обругать его, проклясть, назвать последними словами, но только издала беспомощный вопль.

– Больно? – спросил чародей, и Дара не смогла понять, издевался он или нет.

Мысли спутались, всё вокруг померкло. Только боль осталась яркой и чёткой, рука горела и жгла, Дара негромко застонала, баюкая её. Милош присел рядом, осторожно взял её руку в свои, нежно провёл пальцами по тыльной стороне. Его лицо было суровым, глаза гневно сверкали, и эта маска злобы противоречила ласковым прикосновениям. Дара с опаской посмотрела на свою руку и ещё горше заплакала. Кожа была обожжена до самого локтя, как если бы она засунула её в печь. Уродливая культя. Уродливая и бесполезная. Она не заживёт никогда до конца.

– Чародейка, что никогда не знала чар… У вас в Ратиславии говорят: не зная броду… как там? – задумчиво рассматривая обожжённую руку, спокойно произнёс Милош. – Точно, не суйся в воду. И что сделала ты?

Дара обиженно прорычала что-то в ответ, всхлипывая сквозь стиснутые зубы, и вдруг затихла от удивления. Боль уходила. Милош провёл пальцами по её руке, будто собирая невидимую тончайшую ткань, и бросил её в сторону.

– Не смей лазить по моим вещам, – предупредил он. – В следующий раз я не буду тебе помогать.

Кожа снова стала гладкой, чистой, как будто всё случившееся просто привиделось. Чародей зло над ней пошутил, умело. Верно, весело ему было над ней издеваться. Дара растерялась лишь на мгновение, после чего вздёрнула голову, упрямо поджимая губы.

– Что ты несёшь в Великий лес?

Милош попытался выпрямиться во весь рост, но упёрся затылком в низкую крышу. К волосам его прилипла паутина, и он брезгливо провёл рукой по голове.

– Ничего.

– Что-то больно усердно ты своё ничего прячешь, – Дара заставила себя подняться на ноги. Пережитый ужас всё ещё бурлил в крови. – Меня это ничего чуть не убило.

– Не преувеличивай. И впредь тебе наука будет не шарить по чужим вещам.

Он сказал что-то с раздражением по-рдзенски. Дара не поняла, но от обиды зарычала:

– Убирайся прочь из моего дома. Ты и твои колдовские штучки только навлекут на нас беду.

– Я уйду, если проведёшь меня в Великий лес.

– Ни за что.

– Тогда помоги мне найти проводника.

– Никто не поведёт тебя в Великий лес. Леший не пропустит никого, кроме…

Она осеклась.

– Кроме тебя, правильно? Ты единственная ведьма во всей округе, ты должна знать, как пройти туда.

– Я не пойду.

Милош остекленевшими глазами посмотрел на неё, дёрнул уголком напряжённых губ и бросил:

– Тогда я останусь здесь, пока ты не передумаешь.

– Не смей мне угрожать.

Но Милош лишь хмыкнул и спустился с сеновала.

Дара смотрела ему вслед, сгорая от ярости. Нужно было что-то сделать с непрошеным гостем и как можно скорее.

Ни отец, ни Старый Барсук не обрадовались, когда рдзенцы попросились остаться ещё на несколько дней, но не смогли возразить. Закон гостеприимства обязывал принять у себя путников.

Ежи ушёл на весь день в Заречье искать проводника и вернулся под вечер. Как и предупреждала Дара, никто не согласился идти с рдзенцами в Великий лес.

– Так неудивительно, – хмыкнул Барсук, сидя на завалинке. – Кроме Жито, туда вообще никто не ходит, у него-то все в роду были в милости у лешего. Но даже он не сунется в лес, раз там снова объявилась лесная ведьма.

Заметив напряжённый взгляд Дары, дед погрустнел.

– И что нам теперь делать? – спросил Милош.

– Поговорите с Тавруем, он колдун, живёт в Заречье. Но он сам нездешний. Говорят, и колдовать-то толком не может, если только по мелочи. Вряд ли леший захочет с ним знаться.

– Есть кто-нибудь ещё?

– Поспрашивайте в Мирной, это соседняя деревня, – пожал плечами Барсук. – Вдруг там больше повезёт, но это вряд ли.

Милош нахмурился:

– Так может, кто-нибудь из вас знает дорогу? Вы ближе всех живёте к Великому лесу.

– Никто из нас в лес не ходит.

– Но ваша внучка чародейка, она может совладать с…

– Никто из нас в лес не ходит! – вскрикнул старик. – И раз на то пошло, то и тебе не советую, парень. Возвращался бы ты к себе домой и не искал беды в землях Нави.

Барсук не мог прогнать гостя, но и притворяться дружелюбным у него дурно получалось.

Одна Весняна, кажется, обрадовалась, что у них гости задержались. Все её опасения были позабыты, стоило Милошу ласково улыбнуться. Видимо, не поленилась Веся построить ему глазки, пока они ходили по воду. Вечером они вдвоём долго о чём-то беседовали наедине, и сестра всё смущённо краснела под взглядом чародея.

Дара наблюдала издалека, и в груди клокотала бессильная ярость. Милош этого и добивался.

Ближе к ночи, когда гости распрощались с хозяевами и пошли к хлеву, Дара подкараулила Милоша, схватила его за край рубахи, готовая вцепиться ногтями в лицо и выцарапать бесстыжие глаза. Ежи распахнул рот от удивления, не зная как себя вести.

– Иди, – спокойно махнул ему Милош. – Мы просто поговорим, – и он расплылся в безмятежной улыбке.

Ежи пошёл к хлеву, оборачиваясь назад. Дара даже не посмотрела на него, она прожигала взглядом Милоша.

– Держись от моей сестры подальше, я тебя предупреждала, – прорычала она.

Милош заносчиво усмехнулся:

– Всего один поцелуй, а ты уже вообразила, что вправе мне указывать?

Его лицо было столь самодовольным, столь надменным, что Дару затрясло от бешенства.

– Мне плевать на тебя и твои жалкие поцелуи, но я не позволю дурить голову Весе.

Милош коснулся большим пальцем её губ, отчего Дара отшатнулась назад, скривилась в отвращении.

– Не бойся, душа моя, я не разобью Весняне сердце, только подарю несколько ярких воспоминаний. Не будь жадной.

– Я всё расскажу отцу. Он тебе шею свернёт, – предупредила она.

Милош помотал головой, не впечатлённый её словами.

– Радость моя, я чародей. И в отличие от тебя смогу зачаровать его и заставить поверить каждому моему слову. Так что не мешай мне и твоей сестре. Конечно, если бы ты проводила меня в Великий лес, то я бы оказался очень далеко от Веси…

– Ни за что.

Никогда в жизни Дара не чувствовала себя такой беспомощной.

Милош изобразил наигранное сожаление:

– Тогда у меня не остаётся выбора.

Ратиславия, острог Орехово

На повороте Вячко попридержал коня, оглянулся. Лес подступил к дороге так близко, что местами ветви норовили сбить шапку с проезжающего всадника. Деревья встали плотной стеной, закрыли землю густой листвой. Под зелёной кроной царил мрак, и солнечный свет не нарушал его даже днём, а в наступивших сумерках вовсе стало невозможно что-либо разглядеть, но Вячко точно знал: кто-то скрывался в темноте. Наблюдал.

Это ощущение нельзя было объяснить, ему не было разумных доводов, но Вячко не первый год жил в дороге, он давно научился выслеживать и понимать, когда выслеживали его. Кто-то следовал за княжичем по восточному тракту.

Конь под ним зафыркал встревоженно и неспокойно.

– Тихо, – Вячко погладил животное по шее и легко ударил пятками, подгоняя вперёд.

Бесполезно было ловить преследователя за городом, где он мог легко скрыться. Среди людей оставаться незаметным куда сложнее, чем в лесу.

Острог Орехово стоял на перекрестье дорог. Главный тракт поворачивал южнее к Лисецку и Ниже, а дорога поуже уводила к сёлам и острогам вроде Орехово. Вячко предстояло пойти дальше на восток, к Великому лесу.

– Откуда? – спросил дозорный на воротах.

– Из Златоборска, – можно было просто показать княжескую печать, но Вячко не хотел привлекать к себе лишнее внимание.

– Куда?

– В деревню Мирную к родителям.

Дозорный оглядел его с головы до ног и задержал взгляд на мече в ножнах.

– Из дружинных? – догадался он.

– Ага, – Вячко был немногословен, допрос уже стал ему докучать, но в небольших поселениях дозорные часто были куда внимательнее, чем в крупных городах. Им было легче запомнить каждого в лицо и больше стоило опасаться разбоя. Вряд ли в Орехове было достаточно воинов, чтобы справиться с серьёзной угрозой, им стоило быть куда осторожнее, чем страже в городах, где на княжеских дворах размещались дружины.

– Проходи и веди себя тихо, – сказал дозорный. – И это, если к Мирной пойдёшь, будь осторожнее. На той дороге видели вольных детей, а они у нас прошлой ночью рдзенца зарезали, так что жди беды теперь и в Мирной.

– Что? Какого рдзенца?

– Да шёл какой-то из столицы, остановился у нас, и всё. Нашли поутру уже окоченевшего за конюшней. У нас в Орехове часто всяких режут, но за дело, или хотя бы грабят при этом. А рдзенца просто так, потому что мордой не вышел.

– Где теперь этот рдзенец?

– А тебе на кой?

Вячко откинул плащ в сторону, положил руку на меч, напоминая, кто он такой.

– Потому что я из княжеской дружины.

– А какое дело княжескому дружиннику до наших резаных рдзенцев?

Дозорные в Орехове, видимо, редко встречались с людьми князя, раз совсем не знали к ним уважения.

– А это уже не твоё дело, – усталость перерастала в раздражение, и Вячко мрачнел с каждым словом всё сильнее. – Так что с рдзенцем?

– В молельню отвезли, отпевают, – неохотно ответил дозорный. – Только, эй, слушай, если что, я тебе ничего не говорил.

Вячко молча кивнул и прошёл за ворота. Сумерки сделали острог ещё непригляднее, чем он был при дневном свете. Серые простые избы были темны, даже дым не шёл из труб. В тенях острые колья частокола упирались в серое небо, как кривые клыки огромного чудища.

На дороге до самой молельни не горело ни одного пламенника. Редкие прохожие сторонились княжича, и он тоже обходил их стороной. Молельня оказалась похуже некоторых деревенских храмов. Она была без украшений и рисунков, чёрная и покосившаяся набок. Вячко потянул дверь на себя, и она заскрипела пронзительно громко.

Внутри было безлюдно, но тесно. Закатная служба уже закончилась, и только у позолоченного сола – солнечного круга, напоминавшего о Создателе, – горела единственная свеча. Мёртвый рдзенец лежал на лавке у стены. Вячко задержался у сола, невольно загляделся, как пламя отражалось в позолоченных лучах. Он коснулся поочерёдно лба, губ и груди, прошептал слова молитвы и взял свечу.

Рдзенец был так юн, что ещё даже не отпустил бороду. Его успели омыть и переодеть в чистое рубище, и нельзя было по одежде понять, пришёл ли он из города или деревни, из Совина или Твердова. Смерть и Пресветлые Братья лишили его всех отличительных черт.

Дверь позади завизжала, когда в молельню вошёл человек в серой рясе. Вячко оглянулся. На рукавах незнакомца были вышиты золотой нитью солнечные лучи, на груди висел сол на цепочке.

– Да озарит Создатель твой путь, Пресветлый Брат, – приветствовал Вячко.

– Да не опалит он тебя, – нельзя было разглядеть его лицо в сумраке молельни, но в голосе послышалось недоверие. – Что тебе нужно от этого несчастного? – Пресветлый Брат кивнул на неподвижное тело.

– Я ищу молодого рдзенца, который шёл из Златоборска как раз через ваш острог. Хотел убедиться, что это не он.

– Убедился? – Пресветлый Брат подошёл ближе, протянул руку, молчаливо требуя вернуть свечу. Вячко передал её, обтёр пальцы друг о друга, пытаясь стереть остатки воска.

– Нет. Я не знаю, как он выглядел, только имя. Тебе что-нибудь известно об этом человеке?

Пресветлый Брат поставил свечу обратно перед солом, и золотое солнце снова засияло, отражая свет пламени. В златоборских храмах стояли солы, созданные троутоскими мастерами, некоторые из них были сделаны с таким старанием и искусством, что порой можно было действительно поверить, будто солнце спустилось с небес и светило на земле. Этот сол казался бледным, тусклым, как старый таз.

– Его отец сказал, что они художники, шли в Нижу, чтобы расписывать местный храм и княжеский дворец.

– Ты уверен, что они художники? Видел ли у них краски или кисти?

– Я не проверял их вещи, – недружелюбно ответил Пресветлый Брат.

– Где я могу найти его отца? Он ещё не уехал?

Пресветлый Брат посмотрел с неодобрением, и Вячко понял, что одних слов было недостаточно. Он достал княжескую печатку из калиты, поднёс её ближе к свече.

– Теперь, Пресветлый Брат, ты ответишь мне?

Мужчина внимательно пригляделся к печатке, лицо его стало ещё мрачнее.

– Отец этого юноши остановился на постоялом дворе до завтрашнего утра. Но прошу тебя, не тревожь его понапрасну. Нет большего горя для родителя, чем похоронить своего ребёнка.

Вячко поклонился, поцеловал сол на груди брата, как это было принято, и попрощался.

Найти постоялый двор оказалось легко, в тёмном безлюдном остроге это был единственный дом, где горел свет и звучали голоса. Первая же подавальщица указала на отца убитого, он сидел за столом один, пил горилку и не стеснялся своих слёз. Люди сторонились его, никто не садился рядом, точно он был прокажённый. Одежда рдзенца выглядела заплатанной и перешитой, а родовые знаки на вороте рубахи точно не были совинскими. Вряд ли ученик королевского целителя мог быть его сыном.

Вячко велел подавальщице принести ужин на двоих и лучшего пива, что у них было. Он подошёл к рдзенцу, но тот был слишком увлечён горилкой в своей кружке.

– Да озарит Создатель твой путь.

Мужчина поднял на него мутные глаза.

– Ч-чего надо?

Он был мертвецки пьян и с трудом шевелил языком, но взгляд его не был пуст и туп, как у любого пьяницы, в них читалось что-то настолько глубокое и понятное, что заставило княжича быть честным. Он ответил прямо:

– Я ищу рдзенца, который проходил через Златоборск пять дней назад, его зовут Милош.

– Ты думаешь, что раз… раз… я рдз… раз… разенец, то каждого зе-е-емляка в лицо знаю?

Вячко выдвинул низкий стул из-под стола, но так и не присел.

– Нет. Но я знаю, что этого Милоша искали фарадалы.

На его удачу мужик был слишком пьян, чтобы понять, как это связано с его сыном.

– Тогда же-елаю Милошу удачи, а фарадалов чтобы Навь поглотила. Чтобы Аберу-Окиа косточки им всем обглодала, курвьим этим тварям, – от злости у него затряслись щёки, раскраснелось лицо. – Чтоб они, суки, все передохли! Ты ж не знаешь, – мужик поднял кружку с горилкой и выпил не поморщившись. – Они моего Томека…

С грохотом он поставил кружку на стол и закрыл лицо руками.

– Он мне всех гостей разгонит.

Вячко обернулся. Рядом стояла хозяйка двора, уперев руки в бока.

– Ты, рыжий, ему ужин заказывал?

– Я.

– Тогда бери ужин и тащи вместе с ним в его ложницу, тут хватит пьянствовать. Народу все эти рыдания не нужны.

– И где его ложница?

Хозяйка так раздражённо посмотрела на Вячко, что он впервые пожалел о своей привычке одеваться в дорогу скромно и не выделяться. Впрочем, будь женщина поумнее, так одного меча в ножнах хватило бы, чтобы она вела себя почтительнее. Бедные люди не могли себе позволить другого оружия, кроме ножа и топора. Меч носила только знать.

– Леська, помоги господину проводить гостя. Да ужин захвати. А ты его оплатил? – Она вдруг снова развернулась к Вячко, выпятила вперёд грудь.

Вячко достал несколько монет из калиты, и хозяйка осталась довольна.

Вдвоём с подавальщицей они довели пьяного рдзенца до его постели. Рядом с кроватью на полу лежал тюфяк с одеялом, а в углу были свалены мешки с вещами.

– Они с сыном всего на одну ночь остановились, – негромко произнесла Леся. – Хотели утром уже в дорогу отправиться, да вон как всё повернулось, – она вздохнула жалостливо.

Мужик заворочался на постели, укладываясь удобнее, и Леся заботливо накрыла его одеялом.

– Говорит, единственный сын у него, обучил всему, что сам умел. Они шли в Нижу, искали работу. Художники они, представляешь? Рисуют всякую красоту людям на радость, а их вон, ни за что…

– Неужели ни за что?

– Так у паренька даже денег с собой не было, всё отец при себе хранил. Фарадалы ночью и сюда пробрались потом, его избили, – она кивнула на спящего. – Всё переворошили, но так ничего и не взяли. В ум не возьму, что им нужно? Неужто просто ради веселья убили?

Некоторое время они стояли молча, каждый думая о своём.

– Ладно, пойдём, – Леся потянула Вячко за рукав. – Давай я ужин ваш поделю и тебе накрою в общем зале? Пусть он поспит.

Девушка увела его обратно, усадила за дальний стол, где было меньше людей и пахло чуть лучше. Пока княжич ужинал, Леся ухаживала за ним, рассказывала о своей работе, об остроге, о фарадалах, и Вячко уже понял, что остаться одному ему будет непросто. Обижать девушку не хотелось, но в Златоборске его ждала Добрава.

Время от времени Леся убегала, чтобы обслужить других посетителей, но к Вячко возвращалась чаще, чем к остальным.

– Значит, ты завидный жених? Наверное, от девиц отбоя нет? – спросила она, забирая кувшин с пивом.

– С чего ты взяла?

– Как с чего? Только к нам пришёл, а о тебе уже девки расспрашивают. Верно, к тебе в ложницу с боем придётся прорываться? – Она заливисто засмеялась.

– Какие ещё девки? – Ему знать было это без надобности, Вячко спросил просто, чтобы поддержать разговор.

– Да была только что какая-то, – Леся скривила лицо. – Не из наших. У нас таких не жалуют.

Вячко пожал плечами, не очень желая продолжать разговор. Уже на рассвете ему предстояло отправиться в путь, и время он собирался потратить только на отдых. Подавальщица задержалась, вытирая стол.

– Так что, много у тебя девок? Или одна-единственная дома ждёт? – Глаза её скользили по одежде Вячко, пытаясь найти или обручье, или ленту, любой знак, что он обещан другой.

– Ждёт, – улыбнулся Вячко. – Спасибо тебе за доброту, Леся, но я устал. Пойду спать.

К счастью, девушка оказалась понятливой и не последовала за ним. Вячко прикрыл дверь на засов, положил меч у изголовья и наконец заснул.

Но ещё до рассвета, когда ночь только начала бледнеть, отступая на запад, он проснулся, почувствовав на себе чужой взгляд. Дверь была открыта, и на пороге стояла девушка. Он не мог разглядеть ничего, только её силуэт.

Вячко остался на месте, но рука легла на рукоятку меча.

– Леся?

Он помнил, как навесил засов на дверь.

– Кто ты?

Неслышно тень скользнула в сторону и исчезла в темноте, слившись бесследно с предрассветными сумерками.

Глава 4

Ратиславия, Златоборское княжество

Дара с остервенением махала веником, выметая пыль из-за печи. Домовой фыркал, чихал и прятался глубже в угол, поглядывая с обидой на девушку.

– Перестань, мы так все задохнёмся, – жалобно сказала Веся. – Тихонечко нужно тряпочкой, водичкой.

Дарина посмотрела на сестру и продолжила мести дальше. Пыль взметнулась к самому потолку. Милош не выдержал и первым вышел на улицу, Веся поспешила за ним, прихватив с собой пяльцы с нитками.

– Зачем ты себя так ведёшь? – с обидой спросила она, прежде чем уйти.

Дара промолчала и продолжила убираться.

Рано утром отец уехал в Медвежий Лог за плотником для мельницы. Его провожала вся семья, кроме Дары. Она попыталась поговорить с ним раньше, попросила прогнать рдзенцев из дома, но Молчан даже не стал её слушать.

– Есть закон гостеприимства, и кто его нарушит, тот прогневает богов и предков.

– Милош подбивает клинья к Весе. Вот если они убегут вместе или, не допусти Создатель, он её обесчестит…

Отец только отмахнулся:

– У Веськи есть голова на плечах и родная мать, чтобы за ней следила, а рдзенцы скоро уйдут. Тут им ловить нечего.

Спорить с Молчаном всегда было бесполезно. Он был немногословен, но упрям, а если гневался, то мог и ударить. Дара даже обрадовалась, что не будет видеть его хотя бы несколько дней. Она вообще никого видеть не желала и радовалась, что ни Богдан, ни Рычко, ни другие деревенские в эти дни на мельницу не заглядывали.

К обеду Ежи отправился в Мирную, и из мужчин в доме остались только Барсук и Милош. У деда разболелась спина, и он пролежал весь день на печи, а чародей был занят Весняной. Он вырядился в плащ с меховой оторочкой, хотя было жарко даже в одной льняной рубахе. В ухе Милоша болталась изумрудная серьга, на пальцах красовались перстни, и даже на поясе были серебряные пластинки. Он так сверкал украшениями, точно пытался привлечь внимание не дочки мельника, а стаи сорок.

– Расфуфырился, что красна девица, – усмехнулся Барсук, выглядывая с печи. – Дарка, ты бы сказала этому индюку, что если он Весю тронет, то я, не будь старым калекой, найду на него управу.

– Я уже сказала.

– Ещё раз скажи, а то, если он не шибко понятливый, мне ж с ним поговорить придётся. Эх, помню был у нас один такой, с Вердии купец приезжал. Уж какой весь из себя, блестел аж на солнце. Мне потом Милочка моя пояснила, что это масла для кожи такие на юге используют. Дорогущие, вонючие. Дрянь одна! – презрительно фыркнул дед.

Дара мела пол да слушала.

– И вердиец этот начал за моей Милой ухлёстывать. Ну, у меня с ним разговор короткий был. Ка-ак взял и прямо…

– Батюшки, что же вы в пылище-то такой сидите?! – воскликнула Ждана, выглянув из сеней. – Дара, ты что творишь? Прибери немедленно в доме. Отец, а ты иди на улицу, на воздухе свежем посиди. А то закашляешься здесь.

Она зашла в дом, спрятала в подпол крынку с молоком.

– Никакой помощи от тебя, Дара, только грязь развезла.

Дед тяжело поднялся с печки и медленно прошёл к двери. Дара прекратила мести, дождалась, пока Барсук выйдет из дома, и сразу подошла к мачехе, прошептала:

– Скажи Весе, чтобы держалась подальше от этого рдзенца. Не нравится он мне.

– Ревнуешь, что ли? – хмыкнула Ждана.

– С чего бы мне ревновать?

– А то я не поняла, где ты вчера в одной рубахе моталась. Срам-то какой, – возмутилась мачеха. – Сначала-то, может, и не догадалась, но потом скумекала, с кем ты ночью шлялась.

Лицо Дары потемнело, глаза заблестели холодно.

– Тогда тем более скажи Весе остерегаться Милоша.

– Отчего же? Они себя ведут пристойно, разговаривают только и то под моим приглядом.

– Он чародей.

– Целитель он, из самой рдзенской столицы, ты что, не слышала?

Дара разозлилась на мачеху. Не могла Ждана не видеть, кем был Милош. Все в Заречье чуяли чародеев.

– Если думаешь, что он свататься будет, то ошибаешься, – процедила она. – Заморочит Веське голову и пропадёт без следа.

– Дара, – строго произнесла Ждана. – Веся мне рассказывала, что ты всех парней от неё гоняешь, только я не позволю её судьбу поломать. Сама в девках сиди, если тебе то по душе, а ей жизнь не порть. У Веси своя голова на плечах, да и я за ней присматриваю.

– Он же рдзенец! – с отчаянием воскликнула Дара.

– А всё-таки городской. Такая удача редко случается. Может, станет моя Весняна женой целителя, а это всегда уважение и достаток.

– Уважение?!

Дара с яростью бросила веник в сторону, не глядя, сбила со стола глиняную миску с ягодами. Миска со звоном разлетелась на осколки. Земляника посыпалась со стола, покатилась по полу.

– Посмотрим, как Охотники Весю зауважают, когда прознают, что Милош чародей.

– Ах ты, бешеная!

Дара выскочила из дома, пролетела мимо Барсука, мимо Веси и Милоша и побежала к реке. Сестра и дед что-то кричали ей вслед, но она даже не обернулась.

В груди кипела ярость. Ноги несли вдоль берега, Дара чувствовала босыми ступнями мягкую траву и редкие острые камни.

Она хотела остаться одна. Она мечтала об этом.

Вдалеке от мельницы, где река петляла, огибая высокий холм, и уходила в поля, росла старая ива. Ветви её низко наклонились над водой и скрипели на сильном ветру, грозились обрушиться. Дара любила сидеть почти на самом конце ствола и разглядывать серые камни на дне.

Забравшись на любимое дерево, она подобрала длинный подол и опустила ноги в воду. Свет прорывался сквозь зелёную листву, и солнечные зайчики прыгали по поверхности реки.

Прямо под ивой вынырнул водяной и громко усмехнулся, его большой словно бочка живот затрясся, вода в нём забулькала.

– Крутит-вертит вами чужак, – проговорил он, и вода вытекла у него изо рта. – И тобой в первую очередь.

Дара уже остыла и не могла больше злиться. Ей хотелось только, чтобы водяной оставил её в покое.

– Что тебе своей жизнью не живётся, а?

– Скучно под водой, тошно, – пожаловался дух, щуря рыбьи глаза. – Хочешь, я под воду его утащу? Или русалку попрошу. Она тоже… от такого же…

Дара заинтересованно слушала. Никогда прежде водяной не рассказывал, что случилось с русалкой.

– Как её звали?

– Нельзя вам, живым.

Из груди вырвался разочарованный вздох. Из всех духов, что жили на мельнице и в полях вокруг, водяной заговаривал с ней чаще остальных, но никогда не называл своего имени, как и не знал настоящее имя Дарины, только то, которым её называли другие.

И всё же водяной был всегда добр. Он приносил красивые кувшинки к берегу, загонял рыбу в сети, расставленные Барсуком, и никогда не затапливал мельницу, как делали часто водяные в других деревнях.

Дара вдруг почувствовала, как сердце кольнуло запоздалое чувство вины.

– Прости, что корягой в тебя кинула, – сказала она. – Я нередко с тобой груба бываю… но ещё раз увижу, что подглядываешь, когда мы купаемся, берегись!

Водяной будто не услышал её и некоторое время молчал. Чешуя на его рыбьем теле переливалась на солнце. Дара отвела от него взгляд и прикрыла глаза. Внизу журчала вода, а где-то на ветвях ивы сидел соловей, распевающий свою песню. Дрёма подкралась осторожно, коснулась макушки, погладила по волосам.

– Коготь, перо или шкура, – вдруг произнёс водяной.

Дара встрепенулась, открыла глаза.

– Что?

– Коготь, перо или шкура, – повторил водяной.

Девушка свесилась с ветки, пытаясь заглянуть ему в лицо, но дух, совсем позеленев, скрылся под водой, только глаза остались.

– Что это значит?

Водяной упрямо молчал, но не уходил. Значит, он желал получить что-то в ответ: обещание или подарок. Пришлось посулить ему лучшие свои бусы, подаренные отцом на пятнадцатые именины.

– Коготь, перо или шкура, – водяной выплюнул воду, выныривая из реки. Он подплыл ближе под ветку, на которой сидела Дара. – Оборотень носит с собой часть личины. Её нельзя потерять, но можно украсть.

– И? – от нетерпения Дара наклонилась ещё ниже.

– Украсть и сжечь. Украсть и сжечь. Оборотень потеряет одно обличье, будет заперт в другом.

– В зверином обличье?

Больше дух ничего не сказал и скрылся под водой. Дара осталась одна наедине с мыслями.

Это было бы слишком жестоко, запри она Милоша в соколином теле.

«Он уйдёт скоро, – с надеждой подумала Дара. – День, два, и вернётся обратно в Рдзению. Ему ни за что не найти проводника, он сдастся».

Не спеша и не замечая ничего вокруг, она дошла до мельницы. Даже издалека было слышно, как громко ахала Веся, а Старый Барсук причитал о чём-то. И стоило Даре ступить во двор, как на неё налетела мачеха.

– Дела все бросила и убежала, – возмутилась она. – Мы с Весей еле успели со всем без тебя управиться и пока твою работу выполняли, у нас корова пропала. Иди ищи теперь, а то, не допусти Создатель, она опять наестся клевера. Ночью дождь прошёл, её же раздует.

Корову Ромашку обычно пас Барсук, и Дара знала все места, куда он водил её, но были они неблизко, и пока бежала Дара к одному полю, Ромашка могла уйти ещё дальше и вконец потеряться. Без пригляда корову ждало немало бед. Её могли увести в чужое стадо, могли погрызть волки или укусить гадюка. Дара бежала, вглядывалась в поля, и сердце сжималось от волнения. Корова стоила немало, она кормила всю семью. Если бы она потерялась, то семья осталась бы без молока и творога, без пирогов и блинов до самой осени, а если урожай будет плохим, то и вовсе до следующего года.

В спину вдруг прилетел камешек. Дара оглянулась через плечо и заметила полевика. Он замахал рукой, привлекая внимание, и девушка остановилась, проговорила нетерпеливо:

– Я ищу нашу корову. Ты её не видел?

Полевик затряс пушистой головой, и жёлтые волосы его закачались. Быстро перебирая короткими ножками, он пробежал средь высокой ржи, не решаясь выйти на дорогу, и поманил Дару к себе. Она вздохнула и подошла ближе.

– Что ещё такое?

Дух говорил всегда быстро и невнятно, голос его шелестел, как колосья на ветру. Даре пришлось наклониться совсем низко и вслушаться внимательно в его речь.

– Чуж-жие люди. З-злые глаза, тёмные помыс-слы, – пробормотал полевик. – Кр-ровью пахнут. Кр-ровью!

Дара почувствовала, как мурашки пробежали по спине.

– Кто эти люди? Ты слышал, о чём они говорили?

– Язык чуж-жой, грубый, страш-шный. Ж-жутко. Прогони их, скажи уходить. Они чужие здес-сь.

Дара судорожно сглотнула.

– Куда они пошли?

– Мимо вс-сех деревень, мимо людей. С-соловей из рощ-щи у реки пропел, что они вс-сех сторонятся, но за вс-семи с-смотрят.

– Где они сейчас?

– У чёрного с-столба. Там, где зима с-сгорела.

Дара взволнованно оглядела поле, будто за каждой травинкой скрывались враги. Кто мог так перепугать духа Нави? Кого он мог бояться?

У Дары пересохли губы. Неужели Охотники Холодной Горы пришли в их края?

Она поклонилась полевику, развернулась и побежала со всех ног.

Чёрный столб стоял в стороне от всех домов на краю Великого леса. Ещё до того дня, когда княгиня Злата принесла в Ратиславию слово Создателя, там, где Звеня виляла у опушки, стояло капище Мораны. Лишь волхвы и те несчастные, чью семью посетила владычица смерти, приходили к ней на поклон. Но с тех пор как прогнали старых богов, с тех пор как пожар разрушил капище и от него остался один чёрный столб, люди бывали там только раз в году на пороге весны, чтобы сжечь чучело и прогнать зиму.

Но Охотники вряд ли боялись навьей богини. Неудивительно, что они пошли к старому капищу.

До рези в глазах Дара вглядывалась в поле перед собой. Она бежала что было сил, бежала, дивясь собственной глупости. Разве не стоило ей спрятаться? Зачем она неслась навстречу гибели? Охотники бы убили её не раздумывая просто потому, что мать Дары была чародейкой.

Наконец показался чёрный столб. Дара нырнула вниз, в высокую траву, выглянула осторожно. Она никогда не приходила к капищу одна, всегда только с деревенскими на праздник, когда было шумно и весело.

Летом в жаркий полдень от зноя и тишины гудел воздух. Ни птица, ни зверь не показывались рядом. Даже духи обходили это место стороной. Чёрный столб стоял одиноко посреди голой поляны. Старый Барсук однажды сказал, что раньше, когда этому столбу поклонялись, на нём была вырезана женщина с серпом, но с трудом получалось узнать в обгоревшем чёрном столбе могучую Морану-зиму.

Дара приподнялась повыше, пытаясь найти Охотников.

– Кого ищешь?

Она вскрикнула, подпрыгнула на месте и чуть не упала. Позади стоял мужик в чём-то похожем на зипун, только сделанном из кожи. Он был черноволосый и смуглый, с золотой серьгой в ухе. Фарадал.

– Кого ищешь, девка? Не меня? – ухмыльнулся он по-разбойничьи.

– Корову, – проговорила тихо Дара.

– Что?

– Корову. Не видели нашу корову? Чёрно-белая такая, Ромашкой зовут.

Фарадал повёл бровью.

– Она сама, что ль, представиться должна? А то как я её имя узнаю?

И он расхохотался во весь голос. Дара стояла, не смея пошевелиться. Значит, вольных детей, а не Охотников испугался полевик. Они были чужаками, они говорили на незнакомом языке, и они были опасны. Если им вздумалось бы навредить теперь Даре, она бы ничего не смогла сделать.

Из-за деревьев показалось ещё четверо мужчин. Все были при оружии.

– Что тут, Янко?

– Да девка корову ищет. Зовут Ромашкой.

– Девку?

– Корову, – фарадал снова расхохотался. – Не встречал такую?

Все пятеро засмеялись над его шуткой.

Дара попятилась назад.

– Если не найду, мачеха с меня три шкуры сдерёт, – пролепетала она. – Но раз вы не видели её, я лучше пойду дальше искать.

Мужчины задумчиво оглядели её, и Дара заметила, что один из них положил руку на рукоять кривого меча.

– Не видели мы твоей коровы, – сказал Янко неожиданно сухо. – Желаем тебе найти её. Только и мы кое-кого ищем. Не встречала в округе рдзенца? Думаю, чужаки редко заходят в ваши земли.

Рдзенца.

– Никого чужого, кроме вас, я давно не видела, – Дара сделала ещё шаг назад. – Даже на ярмарке последней мало было народу, и то все с соседних деревень. А зайди какой рдзенец к нам в деревню, так его камнями бы закидали, поганого, – она сморщилась с презрением. – А зачем же вы ищете его? Тать какой?

– Именно что тать, – подтвердил фарадал. – Вор. Он обокрал нашу телепту, старейшину, и убил наших братьев. Он должен ответить за свои злодеяния.

Дара охнула испуганно, не притворно.

– Надеюсь, он сюда не придёт, – проговорила она. – Страшно как, что такой человек гуляет на воле. Вы уж найдите его, пожалуйста.

– Найдём, – с уверенностью пообещал Янко, пристально глядя Даре в глаза.

– Хорошо… Я пойду дальше корову искать.

Шаг, ещё шаг.

Фарадал молча кивнул, его спутники наблюдали за Дарой, а она развернулась и побежала прочь по полю.

Если фарадалы бы прознали, что Милош остановился на мельнице, пострадали бы они все. И Веся, и Барсук, и отец с мачехой. Нужно было прогнать рдзенцев прочь, пока не случилась беда. Но Дара не знала, с кем поговорить, кого попросить о помощи. Барсук был стар и немощен, он не мог поспорить со Жданой. Одна надежда оставалась на отца, а он мог вернуться только через седмицу. Семь дней. За это время фарадалы точно найдут Милоша и зарежут их всех. Что она могла сделать?

Дома никто даже не подозревал о надвигавшейся беде. Когда Дара вернулась, все уже успокоились и забыли о ней. Корова сама пришла из полей, заслышав, как её звал Старый Барсук, Ждана приготовила ужин, а Милош избавил деда от болей в спине с помощью чар. Никто не желал больше ссориться. Почти одновременно с Дарой вернулся и расстроенный Ежи. В Мирной тоже не нашлось проводника, и, значит, гости уходить не спешили.

Дара заметила, как Милош посерел лицом и порой прихрамывал на левую ногу. Когда солнце стало клониться к лесу, она нашла его у запруды. Чародей сидел на том самом месте на плотине, где они говорили несколько ночей назад.

– Вам не найти проводника.

Милош повернул голову, равнодушно её разглядывая.

– Уже сам догадался. Тавруй отказался даже говорить с Ежи, когда узнал, в чём дело.

– И чем дольше ты задерживаешься, тем хуже будет моей сестре.

Он лишь пожал плечами:

– Неужто тебе совсем всё равно? Она…

– Не совсем, – признал Милош. – Но если хочешь, чтобы я ушёл, то проведи меня к лесу.

– Нет. Уходи подобру-поздорову. Иначе я придумаю, как тебе отомстить.

Он засмеялся:

– Куда тебе, ведьма с мельницы? – И хоть были его слова надменны, но голос звучал мягко, будто ветер играл в камышах. – Ты даже колдовать никогда не пробовала.

Дара вспыхнула вмиг, желая со всей силы ударить Милоша, да так, чтобы он упал в запруду, где утащит его на дно водяной.

– Я знаю, что тебя ищут фарадалы, – процедила она сквозь зубы.

Милош широко распахнул глаза.

– Откуда ты?..

– Встретила их сегодня, о тебе расспрашивали. Я ничего не сказала, но они всё равно найдут вас, если останетесь здесь. Ты навлечёшь на всех нас беду. Уходи.

Рдзенец помотал головой, отводя взгляд.

– Не могу. Мне нужно в Великий лес.

Дара не желала больше его слушать. За минувший день она вспомнила каждый слух, каждый рассказ, каждую страшную весть о вольных детях, о том, как они похищали детей, обманывали и убивали ради наживы. Как поступят фарадалы, узнав, что их враг скрывался на мельнице?

– Я всё расскажу отцу и мачехе.

Чародей повёл бровью.

– Мне нужно в Великий лес. Хочешь избавиться от меня, так проводи сама или научи, как задобрить лешего.

– Уходи, – упрямо повторила Дара.

– Проводи меня в лес.

Продолжать разговор казалось бесполезным. Дара ушла с запруды, не сказав больше ни слова. Она хотела пойти к Ждане, но стоило спуститься к дому, как дорогу ей преградила Веся. Сестра беспокойно теребила медовую косу.

– О чём вы с Милошем болтали?

– Я сказала, что он должен уйти.

Огромные голубые глаза сестры в один миг наполнились слезами.

– Дара, не гони его, не рушь моё счастье, прошу тебя.

– Что?

– Не надо так, пожалуйста, – Веся схватила Дару за руку, прижала её ладонь к своей груди. – Я люблю его. Тебе не понять меня, но хоть пожалей. Я так счастлива впервые в жизни, и он тоже любит меня.

Дара задохнулась от возмущения. Как легко, как быстро задурил Милош голову её сестре!

– Веся, о чём ты говоришь? Ты не знаешь его совсем, он чужак, рдзенец!

– Это не важно. Если люди будут против, я уеду с ним в Совин. Это большой город, там никому не будет до нас дело.

– Что он тебе наплёл? Веся, не нужна ты ему. Он играет только, чтобы меня позлить. Его фарадалы ищут, он преступник!

Веся отшатнулась, по щекам её потекли слёзы.

– Вот ты, значит, как со мной… Завидуешь моему счастью, Дарка, потому что сама полюбить никого не способна. Сожжёт тебя ведьмовская злоба.

Слова не били, не обижали, но только больше распаляли злость. Хотелось закричать, встряхнуть сестру за плечи, но Дара сдержалась.

– Ты просто повторяешь слова своей матери. Веся, не будь дурой, ты же знаешь, я о тебе беспокоюсь…

– Неправда! – Сестра закричала так громко, что стало, наверное, слышно и у запруды, и в доме. – Ты боишься, что одна останешься, вот и держишь меня при себе, как собаку на цепи. Только моему счастью тебе не помешать.

И она убежала прочь в избу, в объятия любимой матери. Дара смотрела ей вслед и не знала, что думать. На мгновение она даже заподозрила, что Весю приворожили чарами. Никогда прежде она не влюблялась и чувства всегда в себе держала. Не могла же она потерять голову всего за несколько дней?

Дара обернулась и увидела Милоша у запруды. В сумраке трудно было разобрать, что означало выражение его лица, саму Дару перекосило от гнева. Как смел рдзенец настраивать против неё родную сестру? Как смел он угрожать ей? Как смел оставаться в их доме, навлекая на всех беду?

Нельзя было дожидаться возвращения отца.

* * *

Стоял шестой день седмицы, и Старый Барсук сказал, что в это время положено мыться. Они истопили баню. От пара Ежи разомлел и задремал в предбаннике. Милош, растянувшийся на соседней лавке у стены, заснуть не смог.

Фарадалы проследили его до Заречья. Что же было в ларце, если они его так искали? Милош чувствовал невероятную мощь, но не мог целиком понять её суть. Фарадальское чудо жгло, не опаляя, горело чистым огнём и золотом. Оно было полно жизни. Быть может, оно и сдерживало проклятие?

Боль вдруг пронзила точно игла. Он зашипел, суча ногой в воздухе.

– Опять? – обеспокоенно спросил Ежи, вмиг проснувшись.

Милош сел, опёрся локтями о колени. Потемневшие от воды волосы повисли на лицо. Он обернулся в длинную простыню, чтобы прикрыть почерневшую кожу. За несколько дней, что они провели на мельнице, пятно разрослось и стало уже размером с ладонь.

Было слышно, как лилась вода в мыльне. Из-за стены доносились весёлые женские голоса. Дед Барсук, укутавшись в льняную простыню, громко храпел на лавке у противоположной стены.

Оглянувшись на старика, Ежи поднялся и подсел ближе к другу.

– Что будем делать? Нам здесь не найти проводника, – прошептал он.

– Думаю, у меня получится уговорить Дару. Она почти начала доверять мне, пока не полезла на сеновал. Как будто знала, что я что-то прячу.

Ежи выглядел подозрительно виноватым.

– Ты кому-нибудь рассказывал о ларце?

– Нет, конечно.

Милош почему-то не поверил ему, но ничего не сказал. Впрочем, Ежи хватило одного испытующего взгляда, чтобы самому признаться:

– Правда, не рассказывал… но я открыл ларец ночью, когда тебя не было. Просто посмотреть хотел, – он вжал голову в плечи. – И сразу закрыл, никто меня не видел.

– Эта штука вопит как оглашенная, – процедил Милош. – И ты открыл её посреди ночи?

– Совсем на чуть-чуть…

Сдержаться и не ударить его оказалось непросто.

– В крайнем случае, – Милош решил, что лучше о фарадальском чуде больше не вспоминать, – найдём святилище где-то тут в лесу, попробуем принести жертву. Мне сегодня старик-мельник рассказал, что местные так задабривают лешего.

– Жертву? – перепугался Ежи.

– Не трясись, курицу какую прирежем и хватит, – усмехнулся Милош.

Друг всё ещё выглядел встревоженным. Старый Барсук неожиданно так громко захрапел, что оба юноши вздрогнули.

– Послушай, – Милош наклонился и приглушил голос. – Фарадалы где-то рядом, Дара их видела.

– Те самые фарадалы? – переспросил Ежи. – Из Златоборска? Которых ты…

– Они спрашивали обо мне.

Несмотря на банный жар, Ежи стал белее полотна.

– Они пока не знают, где я. Но стоит поспешить. Завтра я ещё раз поговорю с Дарой. Она должна понять…

– Я и сам не очень понимаю, зачем тебе в Великий лес, – насупившись, сказал Ежи. – Неужели так сложно рассказать?

Милош не ответил. О некоторых вещах никому знать не стоило, особенно если от этого зависели жизни других людей. Стжежимир на него рассчитывал.

На улице Милош почувствовал себя неуютно. По ночам его настораживала скрипучая мельница и тихий плеск воды в запруде, а больше всего волновал Великий лес. В темноте его невозможно было разглядеть, но Милош слышал уханье сов и чувствовал на себе взгляды духов. Верно, они ждали, когда чародей придёт к ним или когда сдастся и навсегда покинет Ратиславию.

* * *

Ночь была наполнена тревогой. Месяц осветил тропу до самой реки, и Дара спустилась к воде, слушая журчание. Девушка ступала тихо, не желая потревожить тихую мелодию Звени.

Дара часто слушала её. Порой, когда вокруг становилось совсем темно и тихо, могло показаться, что кто-то пел в воде. Той ночью, сквозь переливчатый шум и скрип старой ивы, она снова услышала песню. Голос звучал с глубины громче, чем когда-либо. Чистый и звонкий.

Дара не смогла разобрать ни слова, но почувствовала, как нечто зазывало её к себе на дно. Под чёрной толщей воды сияло чистое пламя, плясало на песчаном дне сотней огоньков и искр. Оно просило подойти всё ближе и ближе.

Вдруг рука схватила за лодыжку. Дара взвизгнула, дёрнулась и упала назад, пытаясь вырваться. Взметнулись брызги, и только тогда она поняла, что зашла в реку по пояс. Ногу отпустили. Рядом вынырнул водяной. Во тьме его лицо сделалось совсем серым, и только глаза ярко светились жёлтым.

– Уходи.

Дара растерялась, оцепенела. Никогда она не видела в водяном нечеловеческой мощи, что горела теперь в его рыбьих глазах.

– Прочь, – прорычал дух.

Дара сделала несколько неловких шагов назад, спотыкаясь и путаясь в тине. И вдруг от леса огромным золотым змеем пронёсся по речному дну свет, озарил всё вокруг, и Дара почувствовала, как обожгло кожу яркое сияние.

– Про-очь!

Наконец Дара выбралась на берег, испуганно притянула оголившиеся ноги к груди, сжалась. Промокшая рубаха прилипла к телу. Её бил озноб. Река вспыхнула ярче прежнего, и золотой змей умчался дальше, теряясь в темноте.

Свет в реке потух, но голос его по-прежнему звучал в ушах, звал за собой. Дара поднялась на непослушные ноги и побежала к Заречью.

Дальше Звеня делала крюк, огибая лес, Дара могла успеть минуть его прежде, чем золотой змей скроется вдали. Стремительно она пронеслась по дороге, перескакивая через кочки, ворвалась в рощу и кинулась по хорошо знакомой тропинке, прорвалась через заросли борщевика, сокращая путь.

Скоро она выбралась из рощи и оказалась на берегу реки недалеко от Заречья. Река там уже потемнела, затух огонь, а золотой свет унёсся далеко вперёд. На мгновение Дара испытала разочарование, но тут же позабыла про золотого змея.

У воды стоял мужчина. Невысокий, худой. Она сразу узнала его даже в потёмках. Тавруй не увидел Дару, и она притаилась в тени деревьев, чувствуя, как зашептала роща за спиной, приглашая под свой покров.

От сумрака отделилась тень, скользнула ближе к Таврую. Сверкнули золотом глаза. Дара редко видела безликих духов, они держались стороной от людей. Тени были бесплотны и безмолвны, черны, как ночь, серы, как мыши, и только глаза-угольки горели там, где у человека должно быть лицо.

Но этот дух явно говорил с Тавруем. Колдун слушал и отвечал, а когда разговор закончился, он взмахнул рукой, разрешая уйти, точно своему слуге. Медленно Дара попятилась назад, желая уйти незамеченной.

– Зачем ты следовала за поющей богиней?

Его голос прозвучал слишком громко для ночной тиши, слишком неожиданно. Дара вздрогнула, в горле собрался комок.

– Богиней? – тихо переспросила она, но мужчина расслышал её вопрос.

В темноте он казался ещё страшнее, чем при дневном свете. Узкие чёрные глаза, точно щёлки, острые скулы и страшные шрамы, пересекавшие узкое лицо.

– Та, что поёт в водах реки, – пояснил он. – Это её голос золотом отражается по ночам, её песня слышится из сердца леса.

– Так это всего лишь голос?

– Лишь голос, – эхом отозвался мужчина. – Видеть её саму ни мне, ни тебе не удастся, покуда не решишься пройти в Великий лес.

Дара вышла из тени деревьев, ступая в свет месяца.

– Прежде я не видела золотого змея в реке, – задумчиво сказала она.

– То редко можно увидеть своими глазами. – Тавруй не отрывал взгляда от тёмной полоски леса, за которым скрылась река. – Но сегодня пролилась кровь.

– Что? Где?

– Я слышал, фарадалы ищут чародея. Рдзенца. Видимо, они не знают, как он выглядит.

Дара подошла ещё ближе, заглянула в чёрные глаза.

– Что случилось? Расскажи мне.

– Духи нашептали, что у реки убили рдзенца. Его кровь насытила духов вод, а они разбудили золотую богиню.

– Кто этот рдзенец? Зачем фарадалам его убивать?

– Видимо, они не обладают тем же видением, что есть у меня, – он дотронулся до своей груди. – И у тебя, – пальцами он коснулся лба Дары, и она отпрянула назад. – Фарадалы искали чародея и чужака и подумали, что нашли.

– И что теперь? Они ушли?

– У рдзенца с собой не оказалось того, что они искали, – Тавруй смотрел так, будто знал больше Дары. – Это что-то на вашей мельнице, духи так мне сказали.

Ужом заскользил страх по коже. Дара почувствовала, как рубаха прилипла к телу и лоб покрылся испариной.

– Что мне делать?

– А что ты хочешь? – невозмутимо спросил Тавруй.

Дара впилась ногтями в ладони.

– Я хочу прогнать его.

Тавруй улыбался, не размыкая губ.

– Так прогони.

– Я не могу.

– Конечно можешь. Ещё когда тебя привели ко мне ребёнком, я сказал, что нельзя прятать солнце. Ты рождена чародейкой, Дара. В этом твоя сила, твоя красота. Ты не должна бояться этого.

– Мне нельзя…

Ночь обволокла их, окружила, и Дара не могла найти в темноте ни света, ни сил. Никогда прежде она не чувствовала себя такой беспомощной: ни когда плакала по матери, ни когда Тавруй запер её силу.

Пропел соловей в роще, и Дара встрепенулась, точно разбуженная от морока его трелью.

– На тебе десятки замков, – колдун коснулся её лба, груди, рук, и Дара больше не сопротивлялась. Он дотронулся до неё везде, где много зим назад нарисовал знаки пахучим маслом, везде, где наложил заклятия.

Это Тавруй запер её силу. Когда Даре минуло пятое лето, Старый Барсук отвёл её к единственному колдуну во всей округе. С тех пор золото в её крови потухло и дочка мельника не смогла колдовать. С тех пор каждую ночь ей снилась тьма, клокочущая тысячей голосов, и огонь, сжигающий всё живое и жизнью дышавший. С тех пор Дара не видела чар и сотворить их тоже не могла.

– Ты не можешь всю жизнь бояться себя самой. Я сделал, о чём просил твой дед, но ты уже не малое дитя и можешь решить, как тебе жить.

Тавруй поднялся по холму от берега на дорогу и оглянулся. Дара сделала шаг, другой и пошла следом.

Нельзя, нельзя было следовать за ним. Нельзя было выпускать на волю чары. Но никто, кроме Дары, не был способен теперь защитить её семью.

– Я воспользуюсь силой только один раз. Ты научишь меня? – спросила она у Тавруя.

Молча колдун кивнул и направился по дороге к деревне.

Тавруй пришёл в Заречье почти двадцать зим назад, но так и не обрёл ни друзей, ни врагов. Его приняла у себя бабка Любица. Она была бездетна и одинока, а беглый раб из степей, прозванный Тавруем, стал ей вместо сына и ухаживал за старухой до самой её смерти.

И когда Любица ушла к предкам, колдун остался совсем один.

В его доме пахло плесенью и сыростью. Тавруй огнивом высек искру и зажёг лучину на столе, сел на лавку так, что Дара наконец смогла разглядеть его лицо. Старый шрам на лбу, оставленный клеймом вольных городов, так и не зажил за все годы. То ли колдун не желал избавиться от напоминания о рабстве, то ли не мог.

– Я выполню свою часть договора: сниму твою защиту и научу, как прогнать рдзенца. Но и ты дашь мне клятву взамен.

– Какую? – Дара присела напротив него. В избе было холодно, и она поёжилась, обняла себя, пытаясь согреться.

– Когда придёт срок, тебе вручат две нити. Ты выберешь мою.

Тавруй положил руку на стол и наклонился вперёд. Огонёк лучины выхватил смуглое лицо из темноты. Резкие, грубые черты его и чёрные глаза, клеймо и длинные сальные волосы казались ещё отвратительнее при свете.

– А если я нарушу клятву? – Девушка придвинулась ближе, потянулась пальцами к Таврую и остановилась, когда почти коснулась его.

– Нарушенное слово карается смертью.

Дара отдёрнула руку.

– Смертью?

– Только если ты нарушишь своё слово.

– Но что, если мне придётся его нарушить?

Доски перекрытий на крыше застонали, и ветер чуть не задул огонёк лучины. Тавруй по-птичьи склонил голову набок.

– Мой век недолог, дочка мельника. Я наложил эти печати на тебя, только мне под силу их снять. Если ты сейчас уйдёшь, а меня не станет, ты никогда не познаешь вкус огня в крови. А если ты не станешь сильнее, то рдзенец навлечёт беду на твою семью.

– Я могу заплатить, чтобы ты сам его прогнал.

– Я слишком слаб и пуст для этого. Но ты молода и полна жизни.

Он наклонился назад, опираясь спиной о стену, спрятал руку под стол, точно ему было всё равно.

Дара должна была что-то сделать. Она должна была оградить семью от беды. Ни отцу, ни деду не под силу было противиться чародеям и разбойникам. Но Дара с этой силой родилась.

Она оглянулась на дверь. Можно было уйти и вернуться на мельницу, можно было смириться и ждать. Но дома её никто не слушал, никто не понимал. Она одна предчувствовала беду, и только она могла её остановить.

«Только раз. Я прибегну к чарам один-единственный раз».

Дарина снова станет дочкой мельника, когда всё вернётся на свои места.

– Я согласна, – она положила руку на стол.

Только тогда Тавруй посмотрел на неё. Чёрные длинные пряди закрывали почти всё лицо, был виден лишь один тёмный жуткий глаз. На мгновение почудилось, что он сверкнул в темноте, как у кота.

Колдун сжал её руку, переплёл их пальцы. Договор был заключён.

* * *

Повеяло душистыми травами, и Милош вдохнул полной грудью. Разлилось по телу приятное тепло, ласково обожгли кожу девичьи пальчики.

Он сразу узнал Дарину. Она склонилась над ним, длинные косы коснулись пола, шероховатые, загрубевшие от работы руки погладили его по груди. Милош перехватил её ладони, прижал к себе.

– Здесь Ежи, – прошептал он.

Дара вздрогнула, но руки не отняла. Она пришла, как Милош и ожидал. Женская ревность и сестринское соперничество – это самое опасное оружие на всём белом свете, и этим оружием Милош владел отменно.

– Душа моя, я рад, что ты здесь, – проговорил он негромко, приподнимаясь. – Но мы разбудим Ежи.

Он коснулся её губ в поцелуе, и Дара несмело ответила. Её тело было напряжено, она дрожала.

– Не бойся, пошли, – позвал Милош и осторожно, опасаясь разбудить друга, попытался подняться.

Но Дара слегка толкнула его назад, села сверху, крепко обхватила бёдрами.

Милош притянул её к себе, погладил шею, распутывая густые косы, целуя губы. Что-то переменилось. Скованно и неуверенно она погладила его по груди, в девушке не осталось и следа чувственности, что открылась ему на заре в полях.

И вдруг Дара отпрянула. Милош почувствовал, как верёвка на шее оборвалась.

Девушка подскочила на ноги и стремительно спрыгнула вниз с полатей. Только тогда заметил Милош длинные тени, плясавшие на стенах хлева. На полу горела свеча.

– Что происходит? – послышался сонный голос Ежи.

Корова замычала встревоженно, разбуженная голосами.

Милош хотел сорваться с места, как вдруг подкосились ноги. Шатаясь, он не сделал и двух шагов, упал на колени, попытался проползти вперёд и с ужасом увидел, как его руки укорачивались, как пробивались сквозь кожу перья. И уже не руками, а крыльями он забил по полу, путаясь в рукавах собственной рубахи.

Он не чувствовал себя, он себе больше не принадлежал. Тело предало его.

Ежи застыл в растерянности, когда наконец заметил свет внизу. Дара держала свечу в одной руке, в другой соколиное перо. Оно вспыхнуло ярко и тут же обратилось в пепел.

– Что ты натворила?! – закричал Ежи.

И Милош тоже закричал, но из птичьего клюва вылетели лишь пронзительные неразборчивые звуки. Чистым огнём жгло изнутри. Изумрудная серьга порвала ухо, когда оно приросло к соколиной голове. Брызнула кровь. Кости поломались, и Милош не смог вдохнуть. Никогда прежде обращение не было столь болезненным.

Он вырывался из пут заклятия, крутился по полу, пытаясь выдрать из кожи перья, остановить обращение. Но чары были сильнее.

– Улетай к себе на родину и лучше поспеши, – воскликнула Дара, и в голосе её звучала сталь. – Ты не сможешь обратиться в человека и не сможешь жить вдали от Совина. Чем дальше ты от места, где пришёл на свет, тем быстрее будут утекать из тебя силы, – лицо её искривила торжествующая усмешка, глаза по-ведьмовски заблестели.

Сокол задрожал. Большие крылья зашуршали перьями, когти заскребли дерево. Ежи осторожно дотронулся до птицы, помогая выпутаться из одежды. Милош попытался взлететь и упал с полатей на землю, прямо к ногам Дары.

Корова забила копытами по земле, вырываясь из загона. В курятнике закудахтали птицы.

– Убирайся прочь и побыстрее! – воскликнула ведьма. – Я предупреждала тебя, чтобы ты уходил.

Ежи спрыгнул вниз, попытался поднять сокола на руки, но тот захлопал крыльями, вскрикнул пронзительно, и Ежи выронил его из рук. Сокол пополз к выходу, вороша крыльями сено и грязь. Он действительно не мог остаться на месте. Он не мог собой управлять. Что-то внутри разрывало его на части, крутило внутренности и заставляло взлететь.

– Сними заклятие! – воскликнул в отчаянии Ежи. – Сними немедленно!

– Ни за что, – тёмные глаза горели диким пламенем.

С пугающей отстранённостью Дара наблюдала, как Милош пробрался к дверям хлева, как попытался оторваться от земли. Ежи схватил его за крылья, но сокол выскользнул из его рук.

– Он не сможет сопротивляться заклятию, оно заставит его вернуться в Совин.

– Будь ты проклята, ведьма! – вдруг разрыдался Ежи. – Будь ты проклята!

Сокол забил крыльями по земле, из груди его вырвался отчаянный вопль. Он должен был что-то сделать, разорвать плетение. Золотые нити окружали со всех сторон, пока ведьма плела заклятие. Как ловко она обманула его, как легко провела. Одна нить за другой, вот уже целая сеть, Милош запутался в ней, не в силах вырваться. Он только кричал, звал на помощь, но ни одного слова не мог произнести. Он больше не был человеком. Он больше не был свободен.

На шум прибежали Ждана и Веся, даже дед Барсук выглянул из сеней.

– Будь ты проклята-а, – завыл почти по-бабьи Ежи, бросился на Дару, повалил её на землю и ударил наотмашь по лицу.

Нить заклятия оборвалась, но разум Милоша уже потух, и тело целиком стало птичьим.

Дара вскрикнула, закрылась руками, а на Ежи сверху обрушились кулаки Жданы. Женщина за шиворот отволокла его от падчерицы, влепила оплеуху.

– Ты что творишь, скотина рдзенская?! Прочь пошёл от моей дочери!

Веся кинулась к сестре, помогая подняться.

А сокол, превозмогая боль, взмахнул крыльями и наконец взлетел. Будто пьяный, он вильнул в воздухе, чуть не врезавшись в печную трубу, увернулся, медленно набирая высоту, взмыл в ночное небо и полетел вслед за спрятавшимся солнцем в сторону Рдзении.

Глава 5

Ратиславия, Златоборское княжество

Барсук осел на землю, будто враз растеряв все силы. Дара позабыла про горевшую от удара щёку, про вывернутую руку и кинулась к нему.

– Дед, что с тобой? – Она обняла его за плечи, помогла подняться.

С другой стороны подскочила Веся, вместе они усадили Барсука на завалинку. Он бессильно откинулся назад, вглядываясь куда-то в пустоту.

– Как же так, девочка? – пробормотал он. – Как же так?..

Позади у хлева громко рыдал Ежи. Плакал он будто дитя малое. Завывал, громко хлюпал носом и всё повторял что-то на рдзенском. Ждана, хорошенько огревшая паренька своими крепкими кулаками, оставила его в покое и поторопилась в дом. Вернулась с кружкой в руках. Пахло травами. Дара узнала кошачий корень и ромашку.

– Выпей, отец, – Ждана заботливо поднесла кружку к губам Барсука.

Сёстры сели с двух сторон у его ног, вглядывались обеспокоенно в лицо деда. Он отпил успокоительного настоя, помолчал, жуя губы.

– Как же так, внученька? – спросил он снова.

Дара прижалась к деду, спрятала лицо у него в коленях.

– Прости, прости меня, – произнесла она стыдливо, будто рыдая, но в глазах не было ни слезинки. – Прости. Не могла я поступить иначе.

Весняна посмотрела на сестру с недоумением:

– О чём вы говорите? Что случилось?

– Дарка, что ты натворила? – Ждана облокотилась о стену, сложив руки на груди.

– Милош оборотень, – несмело начала Дара, бросая робкий взгляд на сестру.

Нет, ей не было стыдно. Она сделала то, что должна была. Но ради Веси стоило притвориться, изобразить раскаяние. Сестра должна была понять, что Дара поступила так ради её блага.

Мачеха нахмурилась:

– И?

– Его искали вольные дети. Он убил кого-то из их табора, и они хотели отомстить, – продолжила Дара, наблюдая, как всё бледнее становилось лицо сестры. – Они зарезали бы нас всех, если бы нашли здесь Милоша. Я…

Она потупила взор, делая вид, что ей тяжело говорить дальше. А Веся слушала в гробовом молчании, сцепив на коленях руки.

– Я сделала так, чтобы Милош обратился в сокола навеки и улетел к себе домой. Больше нам ничего не угрожает.

Дара хотела взглянуть на сестру, узнать, как та восприняла её слова, но Веся вдруг подскочила, с силой ударила её в грудь, сбила с ног, вцепилась в косы. Драки не вышло, Ждана растащила их в разные стороны, схватила Весю за руку и затолкала в дом, захлопнула дверь и подпёрла ту плечом.

Всё случилось так быстро, что Дара не успела ничего понять. Она коснулась щеки там, где оцарапала её сестра. На пальцах осталась кровь. Дверь задрожала, Весняна застучала по ней кулаками, пытаясь вырваться, заплакала громко, отчаянно.

Дара осталась лежать на земле, ошарашенная. Она знала, что сестра обидится, будет плакать и кричать, но чтобы напасть…

– Так ты ведьмовством занялась? – поджав губы, спросила Ждана. – Хотя тебе и запрещено?

Барсук громко вздохнул и опустил голову на ладони, закрывая ими глаза.

– Я же просил тебя, заклинал, – пробормотал он. – Мать твоя наказала тебе никогда не колдовать. Дара, что же нам теперь делать?

– Ничего. Будем жить как жили, а рдзенцы больше не причинят нам вреда. Этот, – она кивнула в сторону всхлипывающего Ежи, – уйдёт прочь за своим господином. А уж Милош больше никогда нас не побеспокоит, я вам обещаю.

Мачеха молчала. Она продолжала придерживать дверь, хотя в том не было никакой необходимости. Из глубины дома доносились рыдания Весняны, но вырваться она больше не пыталась.

– И как давно ты колдуешь? – пытливо спросила Ждана.

– Впервые. – Дара присела, подняла лицо к мачехе, чтобы показать, что она не скрывала ничего, была честна всем сердцем. – Клянусь, никогда раньше я не колдовала, Создателем клянусь и Мокошью-матушкой. И больше никогда ни одного заклятия не сотворю. Вот вам святое знамение, – и она коснулась пальцами лба, рта и груди.

Барсук дрожащей рукой потянулся к кружке. Дара подскочила и услужливо протянула ему настой.

– Не будет так, Дара. Твоя мать предупредила…

– Её здесь нет, её давно уже нет!

Крик вырвался из груди со слезами. Она ни в чём не виновата, она пыталась защитить, уберечь, отвести беду прочь, а её ругали, как будто она совершила зло.

– Она не могла ничего знать ни о лесе, ни обо мне. Моя мать… да пусть Навь её заберёт, плевать, что она сказала. Вы не могли защитить Весю, никто не мог, только я.

Слова спутались со слезами и всхлипами, злостью и обидой, смешались так, что Дара сама уже не могла их разобрать.

– Фарадалы всех нас… из-за него…

Вдруг закричал петух. Ждана вздрогнула, хватаясь за сердце, вздохнула громко, протяжно и произнесла почти шёпотом:

– Лес придёт за тобой.

Дара невольно обернулась к полям, туда, где вдали чернел Великий лес. Из-за деревьев поднималось солнце, но на мгновение, на один удар сердца показалось, будто тьма выглянула из чащобы.

– Глупости, – отмахнулась Дара. – Я не нужна лешему, иначе бы он давно меня забрал.

Ждана осенила себя священным знамением.

– Ох, Создатель, огради нас ото зла.

Медленно Старый Барсук поднялся, и Дара подставила плечо, чтобы он мог опереться. Дед обнял её, заглянул в лицо.

– Ты должна пойти в лес, пока он сам не явился за тобой.

В груди похолодело.

– В лес? – губы едва пошевелились.

– Барсук, погоди девчонку губить, надо Тавруя позвать, – вступилась неожиданно мачеха, и Дара растерялась от её слов ещё больше. – Он что-нибудь придумает, запечатает опять её силу… подожди, а как ты вообще колдовать-то смогла?

Старый Барсук помотал головой.

– Это Тавруй тебя научил всему? Как рдзенца заколдовать?

Дара кивнула.

– Вот же гадёныш подлый, – процедил дед. – Значит, слушай, что Чернава мне сказала: обычно чародей входит в полную мощь к четырнадцатому лету, но Тавруй твой дар надолго спрятал. Теперь лес почувствует твою силу, он пошлёт за тобой. Хозяину ты нужна, никто другой. И раз уж ты эту силу пробудила… ох, Даринка, как же так?

Его потянуло обратно к земле, и Дара подхватила старика, помогла ему сесть снова на завалинку. Дед замолчал, уставившись перед собой. Он дышал тяжело, сморщенные сухие губы стали белее снега. Рука похолодела, и Дара вцепилась в неё со всей силы. Она снова села у его ног, не отрывая глаз от лица Барсука.

– Я не хочу в лес.

Изо всех сил она старалась не заплакать, а слёзы всё равно потекли по щекам.

– Ой, Дарка, не могу! Натворила делов, сил нет, – воскликнула Ждана и распахнула дверь в избу. – Веська, что орёшь, как нетопырь?

Мачеха скрылась в доме. Громче стало слышно, как плакала Веся.

Петух никак не мог накричаться. Выл Ежи протяжно, точно баба, похоронившая мужа. Даре хотелось заткнуть уши обеими руками, но она крепко держала ладонь деда.

– Я не хочу в лес, – повторила она еле слышно.

Бесцветные старческие глаза заблестели от слёз, мозолистой рукой Барсук погладил внучку по волосам.

– И я не хотел тебя туда отпускать. Я просил тебя, умолял держаться подальше от леса и чародейства. Сколько раз предупреждал, чтобы не водилась с духами и колдунами. А ты что натворила?

Дара плотно поджала губы.

– Я не пойду.

– Как так?

– А вот так!

Она вскочила, отпрянула в сторону.

– Как я могу верить словам моей матери? Как? Она обещала вернуться за мной, но так и не вернулась. Может, и про лешего она соврала? Наплела тебе сказок, а ты и рад поверить…

– Чернава…

– Соврала. Не знала, куда деть нагулянного ребёнка, вот и сочинила сказочку, чтобы тебя запугать. Вы ведь не хотели меня брать, но побоялись чародейке отказать? А потом, верно, стыдно было от меня избавиться? Мать нарочно пригрозила тебе лешим, чтобы ты меня на мороз не выкинул.

– Да я бы никогда! Что за дурь ты плетёшь?

– А в лес, значит, готов? Тогда бы лучше сразу бросил меня в прорубь, ещё когда я была младенцем!

Она сорвалась и кинулась в дом, тут же пожалев об этом. Внутри по-прежнему была сестра. Лицо её раскраснелось от слёз, точно свёкла. Она оторвала голову от груди матери и посмотрела опустошённо на Дару.

– Вот ты… ты…

Она облизнула губы, пальцами сжала ткань на плечах Жданы.

– Тихо, доченька, тихо, – мачеха погладила её по голове, кисточкой платка попыталась утереть слёзы.

– Чего слёзы лить? Вот увидишь, ты забудешь о Милоше уже через седмицу.

В ответ Веся стрельнула злыми глазами, и Дара попятилась назад. На миг она поверила, что сестра опять бросится на неё с кулаками.

– Я сделала это ради тебя.

Веся нахмурилась сердито и снова скуксилась, завыла громче прежнего.

– Ты всё делаешь только ради себя.

Слова ударили метко и больно. Дара считала, что привыкла к чужой ненависти, что та не могла её тронуть, но на этот раз всё было иначе. Это был не равнодушный отец, не грубая мачеха, не злые деревенские девки, это была Веся, её сестра, единственный близкий друг.

Доски заскрипели под ногами. Не находя себе места, Дара вышла из дома, остановилась, оглядела двор. Её знобило, и она обхватила себя руками, не в силах сдержать дрожь.

Утренний туман гулял по полям вдалеке, крался по берегу реки, путаясь среди камышей. Лес почти пропал из виду, будто совсем исчез, скрываясь за белой дымкой. Если бы только он и вправду исчез, если бы сгорел в страшном пожаре, если бы провалился под землю, так Дара бы вздохнула с облегчением.

Но солнце поднялось выше, пронизывая туман. Великий лес стоял там же, где стоял сотни лет до этого.

Петух замолчал, зато беспокойно запричитали куры. Дара вздохнула. Нужно было покормить птиц и корову.

Она прошла мимо Старого Барсука, стараясь не замечать его взгляда, пересекла двор и остановилась у курятника, недалеко от входа в хлев. Слуга Милоша сидел на прежнем месте и плакал.

– Хватит рыдать, – раздражённо процедила Дара. – Ты как баба.

Ежи руками схватил себя за волосы. Он глядел перед собой с ужасом, с недоверием, будто не осознавая, что всё произошло по-настоящему.

– Ты убила моего друга.

– Он не мёртв, тупой ты баран. Он полетит к себе домой и больше никогда сюда не вернётся, вот и всё.

– Милош не сможет попасть в Совин, когда обращён в птицу. Защита Охотников его убьёт.

– О чём ты говоришь?

– Городская защита убьёт Милоша, если он в обличье сокола попытается перелететь через стену. Оборотни не могут попасть в город. А я… как я его остановлю? Как догоню?

Ежи снова сорвался на крик. Лицо и шея его покрылись пятнами. Мертвенно-бледный от горя, он местами стал красным, точно его ошпарили кипятком.

Дара не могла пошевелиться. Милош умрёт. Умрёт. Из-за неё. Она облизала пересохшие губы. Из-за неё. Из-за её чар. Собственные руки показались уродливыми, чужими. Разве могли они принести смерть?

Только несколько дней назад Дара целовала Милоша, познала его жар, страсть и нежность. Он был живым, страстным, ласковым. Как мог он умереть?

– Он всего лишь твой хозяин, – проговорила она растерянно. – Он жестокий и… тебе не должно быть до него дела.

Ежи замотал головой, отказываясь говорить.

Ноги заплетались. Дара хотела остаться одна, но ей некуда было бежать. Руки выполняли привычную работу, но глаза не видели ничего, будто туман с полей подобрался к мельнице, окружил плотным кольцом, и Дара бродила в том тумане, потеряв из виду и дом, и всех, кто был вокруг.

Пахло навозом и молоком. Она вывела корову на улицу, рукой придерживаясь за её холку. Под ладонью от каждого вдоха животного раздувалась широкая шея, а под самыми рёбрами горел исток живой и тёплый, ослепляющий. Дара не могла оторвать заворожённый взгляд от этого света и точно желая дотянуться до него, пальцами ласково провела по хребту.

Туман расступался, и Дара могла видеть всё больше, всё дальше. Огонёк в груди коровы, похожий на пламя в печи. Золотые глаза дворового духа, мигавшие из тёмного хлева. В травах у забора шустрых анчуток, разлетавшихся в стороны от жадных кур. И у них, безмозглых наседок, тоже горели огоньки. Живые, такие живые.

Дара отпустила корову, огляделась вокруг себя. Вдали на заливных полях переливался огонь там, где гуляли духи, а река сверкала, точно на дно рассыпали золотые монеты.

Заклятия Тавруя отняли у Дары не только её силу, но и целый мир. Никогда она не чувствовала себя такой живой. Она точно была слепой всю жизнь и наконец прозрела.

Ежи поднялся на ноги и побрёл к избе. За ним волоклась тусклая золотая нить, и Даре из чистого любопытства захотелось схватить её.

Что-то дёрнуло за подол. У ног девушки сидел дворовой. Он помотал головой, останавливая её.

– Что это?

Дух коснулся груди и отступил в тень хлева.

Ежи скрылся в избе, за ним ушёл Старый Барсук.

Дара осталась одна. Она решила, что для всех было бы лучше не видеть её целый день, и вывела корову на дорогу, которая вела к лугам, невольно посмотрела назад, туда, где стоял Великий лес.

Ничего не изменилось. Он не мог помнить Дару, не мог её ждать.

* * *

На ночь мачеха затворила ставни, при этом хлопнула ими так громко, что Веся вздрогнула. Дара даже головы не повернула. Когда Ждана пребывала в дурном настроении, то всё делала резко. Наверное, оттого и хлеб у неё всегда выходил пышный, с такой силой она месила его крепкими руками. Дара хорошо помнила, как больно эти руки могли ударить, хотя Ждана её не трогала с тех пор, как потеряла первого сына. Мачеха боялась. Несмотря на заклятие Тавруя, она всё равно опасалась падчерицы не меньше, чем тварей из Великого леса.

Поэтому мачеха заперла ставни. Поэтому в избе за весь вечер никто не произнёс ни слова. Веся пыталась вышивать, пока ещё было светло, исколола все пальцы и только сильнее расплакалась. Ждана поставила кашу на стол, но никто к ней не притронулся. Она тоже не стала есть и убрала горшок обратно в печь.

А Старый Барсук весь вечер просидел на завалинке. Запели сверчки, на небе показался месяц, а он всё не возвращался. Дара не выдержала и вышла из дома.

– Дед, пойдём спать. Поздно уже.

Он смотрел не отрываясь куда-то вдаль, и седые ресницы его подрагивали, когда он быстро моргал слезящимися глазами. Барсук сидел на своём излюбленном местечке, как делал всегда на протяжении долгих лет. Но только теперь Дара поняла почему. Он садился так, чтобы видно было Великий лес. Он ждал. Все эти зимы, с тех самых пор, как чародейка принесла из владений лешего его внучку.

Туман снова собрался на опушке и на берегу Звени. Он густел, пока садилось солнце, расползался по полям и оврагам, подбирался всё ближе к мельнице.

– Дед, пошли, – жалобнее попросила Дара.

Заухали совы вдалеке. Наступила ночь.

– Дед!

Барсук поднял голову.

– Да, пора, – согласился он и протянул руку.

Дара помогла ему подняться. За минувший день Барсук постарел на десяток лет. Больная нога совсем не слушалась его. И это была её вина.

– И в какой лес я уйду, если ты без меня никуда? – Дара улыбнулась, надеясь, что дед поддержит её в своей шутливой манере, но он промолчал. Десятки новых морщин появились на его лице, точно шрамы изрезали лоб и щёки.

Девушка прикрыла за собой дверь. Невольно приметила, что засов стоял в углу. Они не закрывали дом на ночь много лет, с тех пор как княжьи люди прогнали татей с тракта у Мирной. В округе было спокойно, никто не боялся разбоя. И всё же рёбра точно прутья клетки стянули грудь. Дара подняла засов и заперла входную дверь.

Вместе с Барсуком они сели за стол. Ждана отодвинула заслонку печи, вытащила щепку, чтобы зажечь лучину на столе. Помолчали, помолились. Никто так и не стал ужинать, затушили огонь в избе.

Веся впервые легла спать не на полатях с Дарой, а рядом с матерью. Ещё долго было слышно, как сестра хлюпала носом, пока Ждана не принесла воды в черпаке и она напилась.

– Спи, родная.

Стало тише.

Дара лежала не шелохнувшись. Руки свело – так сильно она сжимала кулаки. Она отвернулась к стене, чтобы не видеть даже неясных теней мачехи и сестры. Сон не шёл. В углу шуршали то ли мыши, то ли домовой. Тихо, обиженно сопела Веся. Наконец захрапел Барсук, скоро мачеха задышала ровнее, громче. Но Дара заснуть не могла.

Ночь больше не была для неё такой тёмной, как прежде. Даже с закрытыми глазами она чувствовала затухающие угли в печи так остро, будто они тлели у неё под боком. Она ощущала внимательный взгляд домового и ещё кого-то медлительного и ленивого на крыше. Кто это был? Кот или навий дух? Он прокрался от трубы к конькам над самым выходом и долго сидел, озирая окрестности.

Скоро Дара привыкла к духу и решила, что он не был опасен. Быть может, он ночевал на крыше каждую ночь, просто раньше она этого не замечала. Она всегда видела тварей нави, но прежде для того ей требовалось быть куда внимательнее. Отныне сила её переменилась, всё в ней стало иным.

Пальцы рук покалывало, Дара перебирала ими грубое полотно одеяла, пытаясь унять дрожь. Сердце билось гулко, каждый удар был полон жизни. Крепкий, уверенный. Она всегда отличалась хорошим здоровьем, но теперь чувствовала себя сильнее, чем когда-либо прежде.

Это ли значило быть ведьмой? Так ли чувствовали себя все чародейки? Смелыми, крепкими, точно дуб, гибкими, как берёза? Дара была уверена, что она могла бы пробежать много вёрст и не задохнуться. Она могла спрыгнуть с крыши мельницы и не разбиться. Ей было хорошо. Не в душе, нет, та была полна смятений, но всё естество её пело, кричало от радости. Дара была как пленник, что выбрался из темницы после долгих лет заточения. Она была живой.

Дух на крыше вдруг прыгнул на трубу. Дара присела от неожиданности на постели, вскинула голову наверх, увидела только золотой огонёк над собой, не самого духа, а его суть. Он заметался, забегал кругами и вдруг полез в дом через трубу. Посыпалась сажа, заверещал домовой за печкой.

Дара подскочила на ноги, схватила заслонку с пола. Она едва успела закрыть печь. Дух упал на горшки. Они разбились с дребезгом, дух заверещал, толкая заслонку. Дара прижала её крепче, навалилась всем телом.

– Что? – закричала Ждана. – Дарка, леший тебя забери, что ты творишь?

Она поняла не сразу, от ужаса не услышала шебуршание в печи. А дух ударил лапой по заслонке раз, другой. Веся взвизгнула от страха. Проснулся Барсук.

– Что это?

– Какой-то дух забрался в печку через трубу, – процедила Дара. – Ждана, помоги, он сильный, собака.

В одно мгновение мачеха оказалась рядом, упёрлась руками в заслонку.

– Он там? – прошептала она.

Дух шуршал в печи, гремел разбитыми осколками. И без того было ясно, что он прятался внутри.

– Создатель помилуй, да что же это такое? Веська, зажги храмовые свечи у сола, читай молитву.

Сестра, спотыкаясь в темноте, кинулась к красному углу в избе, черкнула огнивом. Загорелись свечи. Они осветили крохотный медный круг с острыми лучами – знак Создателя. Веся упала перед солом на колени, вскинула руки, моля о защите.

– Константин-каменолом, первый царь и божий посланник, и жена его святая Лаодика, простите грешных нас, защитите, прогоните тьму.

Тонкий девичий голос звенел от напряжения. Она запиналась, оговаривалась и бормотала не заученные слова молитвы, которым учил в храме отец Лаврентий, а что-то от себя. Искренне, исступлённо.

Барсук свесил ноги с печи. Он сидел молча, слушал напряжённо.

Дара почувствовала, как руки её дрожали от напряжения. Что он сделает? Что сделает с ней дух? Что сотворит с остальными?

– Святая Лаодика, светом своим прогони детей Аберу-Окиа, защити, защити.

В ушах стоял гул. Точно через толщу воды Дара слышала, как дух гремел в печи, колотил по заслонке. Та ходила ходуном. Мачеха задыхалась от натуги. Дух был силён, как волк.

Во дворе вдруг залаял пёс.

На улице был кто-то ещё. Это его заметила собака. Это от него дух в печи попытался спрятаться.

Веся обернулась на дверь. Она любила пса, как своё дитя.

– Что с Серым?

Пёс захрипел и вдруг сорвался на визг. Веся кинулась к выходу.

– Не тронь его!

– Стой! – Ждана схватила её обеими руками, оттолкнула от двери.

И в этот миг дух ударил ещё сильнее по заслонке. Дара вскрикнула, упёрлась в неё сильнее, и железо вдруг раскалилось в её руках докрасна. Она отпрянула назад, прижимая к груди руки. Но сама Дара не обожглась. Зато дух завыл от боли. Заслонка была горячей, будто только вышла из-под кузнечного молота. В печи зашуршало ещё громче, и звук потянулся наверх, дух пополз обратно по трубе.

Собака визжала, надрываясь от лая. Веся плакала.

– Отпусти, отпусти. Мы должны помочь Серому.

Дара кинулась к окну, приоткрыла ставни и осторожно выглянула. Бледное пятно пронеслось мимо с плачем.

Вдруг петух пропел в курятнике. Закудахтали птицы, и Ежи закричал выпью в хлеву. Все в доме замерли, притихли. Долго они слушали, как кричали птицы. И снова стало тихо. Дара прикрыла ставни, заперла.

Старый Барсук поднялся, взял топор из угла, Ждане в руку сунул нож. Дара сама взяла из отцовского сундука топор, не тот, которым кололи дрова, другой, ещё прадеда, который ходил с княжеским ополчением биться со степняками.

Они ждали. Молча, каждый на своём месте. Во дворе долго было тихо. Дара пыталась увидеть духов вокруг избы, но от волнения никого, кроме домового в углу, не заметила.

Мачеха дышала громко, а Дара вовсе боялась вдохнуть. Крепче она ухватила топор, подошла ко входной двери, надеясь услышать что-нибудь.

В окно постучали.

Веся взвизгнула, прижалась к матери.

Стук повторился.

Дара сделала шаг и замерла на пороге сеней, не в силах больше пошевелиться. Снова стук. Ставни шатались. Стук. Удар. Удар. Лупили со всей силы, отчаянно, зло. Веся кричала без умолку, Ждана молилась, плакала.

Медленно Барсук подошёл к окну.

– Кто там?

И снова стало тихо. Только шаги из стороны в сторону, из стороны в сторону.

Они просидели до рассвета, не могли заснуть. Петух не пропел, когда рассвело. Барсук первым решился выйти из дома.

– Никого! – крикнул он женщинам.

Дара выглянула из сеней, щурясь от света.

Верёвка, на которой сидел пёс, оборвалась. Сам Серый лежал в стороне, прижав уши к голове. Веся вырвалась из объятий матери, кинулась к нему, обняла, расцеловала. Пёс пристыженно помахал хвостом, прижался к земле и отказался вставать.

Ждана поторопилась в курятник. Дверь была приоткрыта, и женщина не стала даже заходить внутрь, так и осталась стоять снаружи. Отвернулась, закрывая рот рукой. По щекам её потекли слёзы. Дара обошла мачеху, распахнула дверь настежь и задержала дыхание. В нос ударил запах крови. Перья и кровь. Красное, всё вокруг было красное.

Из хлева, заслышав голоса, осторожно выглянул Ежи. Бледный от пережитого страха, он уставился огромными круглыми глазами на Ждану.

– Что это было?

Мачеха утёрла слёзы рукавом.

– Лес пришёл, – ответила она, всхлипывая.

Дара почувствовала, что все взгляды устремились на неё. Она застыла, внутри неё кровь заледенела. Она больше не могла отрицать правды. Лес пришёл за ней.

* * *

Барсук сидел на своём привычном месте. Дара опустилась рядом, и они долго молчали вдвоём. Пальцы старика дрожали. Девушка положила ладонь поверх его, пытаясь успокоить.

– Помню это утро, как сейчас, – произнёс Старый Барсук. – Было ясно, морозно, только-только минула Длинная ночь. Молчан ушёл в Заречье, как только рассвело, а я пошёл скотину кормить. И вдруг вижу, как она идёт по полю от леса. Снег был глубокий, перед этим мело две седмицы без остановки. Она долго шла, очень долго. Я сразу понял, что это она. Вот просто сразу догадался, сам не знаю как.

Зелёные поля лежали от мельницы до Великого леса. Траву, точно волны на реке, волновал лёгкий ветер, он доносил запахи жары и пыли, трав и воды, но Дара ясно представляла всё, о чём рассказывал дед, и видела заснеженные земли и одинокую женщину, что брела от Великого леса к мельнице.

– Но я и подумать не мог, что Чернава принесла тебя. Ты лежала в заплечном туесе. Крохотная такая, – впервые за последние дни он улыбнулся, и только печальнее стало от мысли, что в настоящем не могло его порадовать ничего, кроме воспоминаний о прошлом. – Твоя мать сразу сказала, что ты будешь лесной ведьмой. «Она обещана лесу» – вот как она сказала. Других-то лесных ведьм давно не было, наверное, только поэтому лес тебя и отпустил, потому что некому было воспитывать малое дитя. Чернава предупредила, что когда ты вырастешь и проявишь свою силу, то лес потребует тебя обратно. Но я не хотел тебя духам отдавать. Дурак я старый, поверил, что обманул всех, что я хитрее богов. Прости меня, Даринка.

Морок прошлого растаял под жарким летним солнцем. Снег в полях и морозные узоры на окнах обратились в пар. Дара обняла деда, положила голову ему на плечо.

– Ты не виноват. Это не ты обещал меня лесу, – её глаза оставались сухими, в груди было пусто. – Не плачь, пожалуйста. Я вернусь. Я очень скоро придумаю что-нибудь и вернусь.

Ей очень хотелось верить, что это было правдой.

Родная мать обещала её лесу. Дед запрятал её дар и обрёк видеть страшные сны на протяжении многих лет. Но он сделал это потому, что заботился о Даре. Чернава отдала её Великому лесу, чтобы попросить что-то взамен. Она сторговала её, как мешок зерна на ярмарке.

Дара поцеловала деда в щёку и вошла в избу.

Отвернувшись к стене, Веся сидела на сундуке. В руках она вертела куколку, и Дара узнала в ней «невесту». Веся сделала куклу прошлой зимой на Долгую ночь, вплела ленту за лентой, проговаривая черты, что загадала для будущего жениха:

– Красивый, – красная лента обвилась вокруг куколки. – Добрый, – синяя легла рядом. – Богатый…

Все ли черты собрал в себе Милош? Почему Веся так легко его полюбила, отчего убивалась теперь?

Своей «невесты» у Дары не было, она жениха не ждала, но прогнала чужого.

Веся даже не оглянулась.

Дара посмотрела растерянно по сторонам. Трудно было решить, что могло пригодиться в чащобе, где водились дикие звери и царствовала нечисть. Дара надела крепкую холщовую рубаху до пят, старую понёву, которую не так жалко было испортить, подпоясалась, спрятала волосы под платок и подвязала лапти. Подумала и взяла зипун с печи.

И только тогда заговорила с сестрой:

– Я ухожу в Великий лес.

Веся даже не пошевелилась.

– Я не знаю, когда вернусь и вернусь ли вообще, – продолжила Дара. – Мне придётся идти к избушке Златы.

Сестра молчала, упрямо поджав губы.

Ждана завернула в узелок хлеба и яиц.

– Даже не знаю, что тебе ещё с собой в дорогу дать, – озабоченно проговорила она. – Горшочек с кашей тяжеловато нести будет? Давай я в миску деревянную положу и крепко платком обвяжу, чтобы не высыпалась.

Дара молча наблюдала за мачехой, копошившейся у печи. Барсук сидел за столом, понурив голову.

Мачеха положила на стол набитый узелок.

– Присядем на дорожку, – сказала она.

Втроём они собрались за столом. Помолились Создателю о добром пути. Помолчали. Каждый думал о своём, долго никто не заговаривал.

– Нехорошо это, надо бы Молчана дождаться, – произнесла первой Ждана. – К чему спешить? Охотников здесь отродясь не видали, всё только пугали россказнями, а кур у нас всё равно больше не осталось…

– Корову задерут, – вздохнул Барсук.

Или кого-нибудь из них.

– Нечего время терять, – решил дед. – Не маленькая уже. Сама дров наломала, сама пусть и разбирает. Иди сюда, – резко сказал он, протянул руку, прижал Дару к груди. – Как науку свою колдовскую выучишь или чего там тебя ждёт в избушке Златы, так назад ворочайся.

Дара не вырвалась, но обнять деда в ответ не смогла.

Рассвело. Пора было отправляться в путь.

– Я тебя провожу, – сказал Барсук.

Вместе они дошли до конца запруды.

– Ты не держи на меня зла, Дара, – попросил дед. – Оберегал я тебя от колдовства, покуда мог, да только ты уже взрослая и сама хозяйка своей судьбе. Видимо, суждено тебе найти избушку Златы. Твоя мать предвидела, что так случится. Она сразу меня предупредила, что ты вроде как до рождения ещё лешему обещана в услужение. Я не хотел в это верить, оберегал тебя, но…

– Как думаешь, она там? – нерешительно спросила Дара.

Дед пожал плечами:

– Кто знает? Думаю, вернись Чернава в Великий лес, то пришла бы тебя навестить.

Они обнялись. Дед крепко поцеловал внучку в щёку своими сухими губами, она прижалась к нему напоследок.

– Я люблю тебя.

Дара не плакала, покидая дом. Дочка мельника и ведьмы держала спину ровно и ступала прямо. Шла через поле, ни разу не обернувшись, даже не посмотрела в сторону полевика, наблюдавшего за ней из зарослей.

Вдалеке над землёй реял сокол в поисках добычи. Она заметила его и необъяснимым образом почувствовала, что это был не Милош. Дара стиснула зубы и пошла дальше. С каждым шагом обида в груди разрасталась. Её жгла злость сразу на всех: на рдзенца за его игры, на водяного за советы, на Тавруя за помощь, на Весю за предательство, на Барсука за то, что выгнал из дома. И больше всего на Великий лес за то, что он владел её жизнью.

Тропа уводила её прочь от дома и прошлой жизни.

Всё ближе становилась опушка, тень от высоких сосен кралась Даре навстречу, а надежда отступала всё дальше. Она не знала, когда вернётся. Она не знала, увидит ли когда-нибудь снова деда, обнимет ли сестру.

Когда Дара почти достигла деревьев, её догнал знакомый голос.

– Да-ара-а-а!

Сестра бежала следом. Она тяжело дышала, лицо её впервые за эти дни порозовело.

– Погоди, – она остановилась в трёх шагах от сестры.

Дара молчала, ждала.

Веся отдышалась, подошла ближе и неожиданно заключила её в объятия. Дара оцепенела на мгновение и обхватила сестру, прижимая к себе.

– Прости, – вырвалось у неё, на этот раз почти от чистого сердца. – Я не хотела причинить тебе боль, лишь оградить от беды.

Веся молча поглаживала её по спине.

Время шло, но никто не спешил расставаться. Наконец Веся отпрянула, посмотрела Даре в глаза, провела пальцами по её заплаканным щекам, утирая слёзы.

– Возвращайся, – попросила Весняна. – Береги себя в пути и сторонись всякого зла.

И с этими словами она расцеловала сестру в щёки и отпустила. Дара поняла, что плакала пуще прежнего, но развернулась к лесу и пошла дальше.

Больше Дара не оборачивалась, чтобы не растерять всю свою смелость и не воротиться домой.

* * *

Ближний лес был ей знаком. Светлый и шумный, полный звуков и жизни. Часто они с сестрой приходили по грибы или по ягоды, были у них и свои заветные места. Деревенские забредали сюда реже, но тоже не испытывали страха.

Не этот лес пугал людей, но тот, что начинался дальше, за большими каменными домовинами духов. Их построили так давно, что нельзя уже было вспомнить, кто это сделал и когда. Домовины были сложены из каменных плит, не имели ни окон, ни дверей, только небольшое отверстие посередине. Говорили, что в них жили духи Нави, сторожили покой леса. Время покрыло домовины мхом, а где-то так плотно окружило кустарником, что случайный путник мог пройти мимо, ничего не заметив. Точно стражи они стояли на входе владений Нави везде, где Великий лес граничил с землями людей, и ни один человек не смел пройти дальше них без разрешения.

Во всей округе только бывалый охотник Жито ведал тайные тропы Великого леса. Его отец, дед и прадед все были охотниками, но ходили на зверя редко и только если получали на то благословение лешего. Говорили ещё, что ведунья, жившая когда-то в Мирной, тоже не боялась духов и даже общалась с ними. Но то было давно, и мало кто помнил ту ведунью.

Однажды Дара встречала Хозяина, когда была ещё маленькой девочкой, до того, как Тавруй запер её силу. Она отправилась по ягоды с подружками из Заречья и из всех девочек была самой младшей, потому не успела убежать, когда на солнечной земляничной поляне показался бурый медведь. Все остальные завизжали, побросали лукошки и разлетелись в разные стороны, а Дара даже с места сдвинуться не смогла.

Она закрыла руками личико, чтобы не видеть страшной звериной морды. А медведь наклонился над ней низко-низко, так, что она почувствовала его шумное дыхание и мокрый нос на собственной коже.

– Не ешь меня, мишка, – пискнула Дара.

А медведь вдруг лизнул её и загудел, зарычал так чудно, что походило это больше на смех. Дара с опасением распахнула глаза и увидела над собой огромную звериную морду. Жёлтые глаза смотрели насмешливо, но не зло. И были они такими странными, такими необычными, что Дара сразу догадалась, что предстал перед ней в зверином облике сам Хозяин леса.

– Ой, – только и произнесла она.

А медведь вновь засмеялся утробно, отпустил её и пошёл неторопливо к деревьям. Кто-то из деревенских девчонок видел, как зверь обошёлся с Дарой, и с тех пор её стали бояться ещё больше, и когда по весне медведь-шатун задрал мужика из Заречья, в этом тоже обвинили Дару.

Дочку ведьмы лес не трогал, хотя держался в стороне.

Дара не раз замечала, как старая коряга мигала в сумраке леса жёлтыми глазами, как порой дерево медленно, будто качаясь на ветру, передвигалось с места на место. Другим то было неприметно, но Дара чувствовала, что леший наблюдал за ней и незаметно отгонял прочь диких зверей, подсказывал верную тропу или куст, за которым скрывался самый большой гриб.

Но прежде никогда Дара не просила лешего об услуге, не тревожила его покой. Она никогда не приближалась к навьим домовинам и видела издалека всего пару раз. Впервые она зашла так глубоко в лес.

Из-за деревьев показался каменный домик, верный знак того, что заканчивались земли людей и начинались владения духов.

В руке Дара сжала тоненький ножик, который взяла с собой тайком, пока не видели Ждана и Барсук.

Лес шумел кронами в вышине, но было удивительно тихо. Птицы не пели. Медленно крадучись, Дара приблизилась к навьей домовине. Верхняя плита еле доходила ей до груди и почти вся была покрыта мхом. Девушка вздохнула несколько раз, не в силах совладать с собой. Обратной дороги не было.

Она зажмурилась и полоснула по ладони остриём ножа. Полилась горячая кровь. Дара коснулась окровавленной рукой каменной крыши и провела, оставляя длинную алую полосу.

– Хозяин леса, прими мои дары, – произнесла она и положила узелок, собранный Жданой, на крышу домика. Она не знала, продешевила или нет, но боялась разозлить лешего. – Прошу тебя, пропусти к избушке Златы.

Её голос потонул в тишине леса. Дара застыла на месте, прислушиваясь, дожидаясь ответа. Зачем мать пообещала её лешему? Зачем лешему нужна была новая лесная ведьма?

Дара дрожала всем телом, ноги её подкашивались. Она готова была убежать прочь, но кары духов боялась ещё сильнее, чем их милости.

Ветви над её головой закачались, земля задрожала, и мощный ствол высокой сосны сдвинулся с места. Жёлтые глаза ярко вспыхнули среди мохнатых ветвей.

Дара не могла пошевелиться. Огромное существо возвышалось над ней, тело его, подобное стволу, покачивалось на ветру, и протяжный скрип обращался в вой. Небо потемнело, точно набежали тучи, но это деревья сжались плотнее, нависли над домовиной. Тихо из глубин затрубила земля. Гул нарастал, поднимался, обступал со всех сторон. Лес признал её, приветствовал. Не дочку мельника, не дочку ведьмы, а своё лесное дитя.

Вой сорвался на тонкий визг. Сосна закачалась, затряслась и рассыпалась на сотни щепок. Они закружили в диком вихре, осыпались на землю дождём, захлопали ветви елей, точно огромные крылья, и Дара пропала. Навь пропустила её и снова закрылась от остального мира.

* * *

Ни посулённые монеты, ни долгие уговоры не смогли переубедить Жито.

– В лес не пойду, тут и говорить не о чем, – упрямо заявил охотник, не слезая с крыши.

Вячко, задрав голову, наблюдал за Жито, который чинил кровлю своего дома.

– А если…

– Никаких если, сказал же, – отрезал охотник.

Княжич почти отчаялся. Поиски рдзенца, который ограбил фарадалов, привели в Заречье. Местные рассказали, что почти седмицу назад прошёл через их деревню подозрительный рдзенец со слугой, который ходил по домам и искал проводника в Великий лес. Никто не согласился их провести, но несколько дней назад чужаки пропали, а вместе с ними старшая дочь мельника. Значит, она согласилась им помочь.

– А что, дочка мельника хорошо знает лес? – спросил Вячко у старухи, которая всё ему и рассказала.

– И она, и отец её, и дед тоже – все колдуны, все с духами знаются. Как ещё можно мельницей управлять? – сказала уверенно деревенская сплетница. – А Дарка и вовсе родилась в Великом лесу, ей леший что родной отец.

Вячко побродил по деревне, поспрашивал людей и снова вернулся к Жито, чтобы ещё раз попросить провести его.

– Нет, – хмуро ответил охотник. – Дочка мельника до сих пор не вернулась, а раз уж ведьма не воротилась, то пропащее это дело. Неспокойно там теперь. Что-то потревожило лес.

Дородная жена охотника только облегчённо вздохнула, когда Вячко пошёл к калитке. Она подметала двор и бросила ворчливо вслед уходящему гостю:

– Не ходил бы ты в лес.

Княжич остановился.

– Почему это?

– Лесная ведьма, говорят, вернулась, потому Жито и не идёт никуда. С чужаками в лесу завсегда что дурное происходит, да и вообще, если ведьма в лесу, то и духи неспокойны.

– Княгиня Злата была лесной ведьмой, а она князя спасла…

– Спасти-то она спасла, – согласилась женщина. – Да только всё одно ведьма. А тут ещё рдзенца, говорят, прокляли.

– О чём ты?

– Да так, слухами земля полнится, – махнула рукой жена охотника. – Возвращайся, парень, домой.

Вернуться к отцу с пустыми руками он не мог. Вячко сходил на мельницу, расспросил её хозяина о рдзенцах и цели их путешествия. Неприветливый мужик, звавшийся Молчаном, ответил неохотно, насторожённо поглядывал на Вячеслава, пытаясь понять, кто он такой. Княжич оделся в простую, пусть и добротную одежду. Единственное, что выдавало в нём человека состоятельного, даже знатного, так это меч на поясе.

– Когда же вернётся твоя дочь? – спросил княжич у мельника.

– Когда Создатель пожелает, – буркнул Молчан.

Ни с чем ушёл Вячко и снова вернулся в дом охотника. Жито, на этот раз сидевший в избе, гостю не обрадовался. Жена его недовольно загремела горшками, но головы от печи не повернула, продолжила стряпать.

– Ничего нового я тебе не скажу, – проворчал Жито.

– Ты всё-таки попробуй, – сказал Вячко и бросил несколько серебряных монет на стол. – Раз сам не проведёшь меня в лес, так хоть расскажи всё, что знаешь: какой дорогой идти, чего опасаться.

– Лешего нужно опасаться, – хмыкнул Жито. – Не пропустит он тебя в Великий лес.

– Тебя же пропускает, – пожал плечами Вячко.

– Это он добро помнит.

– Какое добро?

Жито усмехнулся в бороду, взгляд его немного потеплел.

– Однажды прадед мой, будучи совсем ещё мальчишкой, наткнулся в лесу на сову, которой подстрелили крыло. Прадед вылечил её и на волю отпустил. Дело нехитрое, на такое каждый способен, только была та сова из тех, что летают по ночам над Великим лесом и сторожат его от злых людей и духов.

– И что, больше никого этот Хозяин не пропускает?

– Почему нет? Чародеев пускает, да только выбирает, кто достоин.

– Много таких?

– Я одну только помню: княгиню Злату, отец мой знал другую лесную ведьму, она жила там до Златы. Сейчас вроде ещё одна объявилась. Других на моей памяти не случалось.

– И дочка мельника, – напомнил Вячко.

– Может, и она, – с сомнением хмыкнул Жито. – Не воротилась до сих пор, рано говорить, достойна или нет. Кто знает, что там в лесу случилось. Может, мёртвыми лежат все трое в каком овраге.

Вячко самонадеянно подумал, что ему точно не стоило страшиться происков лешего. Злате он приходился внуком, из всех сыновей Мстислава больше остальных на неё походил, так часто повторял отец. Не мог леший не пропустить потомка лесной ведьмы.

Подробно расспросив Жито, Вячко покинул Заречье. Он почувствовал себя в дороге свободнее и легче, тем более что после странной ночи в остроге он больше не ощущал чужого присутствия. Преследователь оставил его в покое или потерял след.

Полагаться только на удачу и добрую память духов было всё же глупо, поэтому Вячко купил в деревне курицу и принёс её в дар у странного каменного домика в лесу, как велел сделать Жито.

Долго пришлось ждать, пока откликнется леший на призыв и примет жертву, подаст знак. Вячко прождал две лучины, но так ничего и не случилось. Тишину он посчитал за благой знак и пошёл дальше путём, которому научил его Жито. Память у княжича была хорошая, и он узнавал по дороге все приметные деревья, ручьи и овраги, о которых предупреждал охотник.

Спокойно прошёл первый день пути. Не повстречался ни дикий зверь, ни нечистый дух. Вячко почувствовал себя увереннее на лесных тропах, но вскоре хвойные деревья сменились редкими кустарниками, зажурчали ручьи, повеяло сыростью, и Вячко понял, что вышел к болотам.

Открытие это было неожиданным. Не говорил охотник из Заречья ни о каком болоте, не сбивался Вячко с пути, только утром видел он приметную расколотую надвое молнией сосну, по сторонам которой бежали два ручья. Значит, шёл в верном направлении. И всё же пришлось возвращаться. Но будто до бесконечности растянулась тропинка, по которой он брёл. Солнце уже спряталось за верхушками деревьев, а Вячко всё шёл и шёл, и не было конца болотам.

Выросший на рассказах о своей бабке-ведьме и князе Ярополке, он хорошо знал, что нигде вокруг избушки Златы не было и быть не могло болот. Леший провёл его обманным путём, да только зачем? Подношение не пришлось ему по нраву или сам Вячко?

Стремительно опускалось солнце к земле. Пробирал холод до самых костей. Жужжали комары, кусали лицо и шею.

Вячко почувствовал, как проседала под ним почва, и пошёл быстрее. Он попытался вспомнить всё, что рассказывал ему о болотах брат. Мечислав уже второй год княжил в Ниже, она стояла среди топких, пропавших гнилью земель.

«Мечислав говорил, что воздух на болотах ядовитый», – подумал Вячко. Дышать и вправду было тяжело и душно, несмотря на холод.

Чем же он так не угодил лешему, что тот прогнал его из своих владений на Мёртвые болота?

Вячеслав остановился. Зелёным полям, покрытым мхом и редкой порослью кустарников, не было конца. Земля хлюпала под ногами, воздух звенел от напряжения, и даже небо почернело. Собирался дождь.

– Хозяин, – неожиданно сорвался голос на хрип. – Хозяин! – громче и увереннее повторил Вячко и, чуть поколебавшись, поклонился бесконечным болотам. – Великий дух лесной, звать меня Вячеслав, я внук лесной ведьмы Златы и князя Ярополка Змееборца. Я прошу твоей милости и молю о прощении, если как-то обидел тебя. Я ищу избу своей бабки. Пожалуйста, проведи меня к ней.

Он прислушался к пению лягушек и нарастающему ветру. Вячко ждал ответа, а с севера надвигались тёмные тучи. Тянулось время, растекаясь по небу синевой, а Хозяин леса не являлся. Может, давно закончились владения лешего и не было его власти на болотах? Но к кому тогда стоило обратиться, чьей помощи просить?

Небо потемнело, набухшие от влаги тучи сгустились над болотами. Ветер задул сильнее, подгоняя найти укрытие. Вячко обвёл взглядом округу, но не заметил ни одного места, где можно было бы спрятаться от непогоды. Ему ничего не оставалось, как продолжать идти. Он проваливался и увязал в мягкой земле. Сапоги его были дорогие, прочные, но ноги всё равно промокли.

А потом хлынул дождь. Беспросветной стеной он окружил Вячко, и тот больше не мог разглядеть ничего перед собой, струи хлестали его по лицу. Княжич закутался в плащ, пытаясь укрыться от ненастья. Сильнее задул ветер. Духи и боги разозлились на него не на шутку.

Вячко не решился идти дальше, опасаясь провалиться в трясину. Он присел у невысокой лысоватой ели, склонил голову к земле и накрылся шерстяным плащом. Сидеть на одном месте было холодно и неудобно.

Если он стал жертвой навьих духов, то не было другого шанса выбраться с болот, кроме как вернуть их благосклонность. Но что им отдать? Свой меч? Так без него не прожить Вячко и дня. Он стал бы добычей и для зверя, и для человека. Золото? Но разве интересует оно духов?

Он замёрз и устал. В голову лезли лишние мысли. Отец разозлится, если Вячко вернётся ни с чем. Добрава не простит его, если он не получит отцовского благословения. И мать, мать…

Дождь бил его по затылку и спине, и Вячко сильнее кутался в плащ. Болото рокотало, приветствуя бурю. Княжич оглох от шума ветра.

Деревья качались на ветру. Где-то вдалеке среди берёз стояла Добрава. Она, конечно, обиделась и не желала с ним говорить.

А мать… мать была по-прежнему мертва.

Вячко увидел её бледное лицо у своих ног. Она выглядывала из-подо мха и болотной трясины. Мертва, мертва. Он хотел закрыть глаза руками, но не смог пошевелиться, даже зажмуриться у него не получилось. Мать смотрела на него бледными глазами мертвеца.

Что отдать духам Нави?

Медленно покрывались сапоги мхом, обвивались вокруг щиколоток зелёные ветви ели, хищно распахнула пасть трясина. И было слишком поздно.

Земля под ним разверзлась. Вячко успел уцепиться за колючие ветви той самой ели. Она затрясла зелёными лапами, а княжич всё глубже уходил под воду, топь засасывала его. С отчаянием он пытался выбраться на сушу, но с каждым движением только сильнее увязал в болоте.

Дождь лил не переставая, хохотал с издёвкой ветер.

Вячко цеплялся за ветви ели, за короткую траву, но мокрые пальцы соскальзывали раз за разом. Он ушёл в болотную жижу с головой и уже не смог сам вынырнуть, когда расслышал сквозь толщу воды звонкий голос:

– Хватай!

Рядом в воду упала верёвка. С трудом Вячко пошевелил рукой, пытаясь дотянуться.

– Давай же, утопленник, хватайся! – подбодрил девичий голос.

Он никогда не слышал так чётко под водой. Слова звенели в ушах.

Каждое движение только сильнее затягивало на дно. Лишь чудом сумел он ухватиться за верёвку, уцепился со всей силы, обкрутил вокруг запястья.

– Готово? Тянуть можно? – спросил голос.

Он хотел ответить, но лишь забулькал водой.

– Эх, утопленник… Давай, раз, два, три!

Вячко вынырнул на поверхность отплёвываясь, жадно глотая воздух. Он будет жить. Не гнить ему в этом проклятом болоте. Не гнить.

Выбравшись на небольшой островок посередине болота, Вячко упал на четвереньки, громко задышал. Вода стекала с него ручьём.

Дождь прошёл. Стало совсем темно.

– Не надо благодарностей, утопленник, – хмыкнула девчонка.

Вячко повернул голову и уткнулся глазами в две пары сапог.

Глава 6

О, я пела ему, пела ему, так пела –

Что в тёмных болотах застоя вода вскипела,

И чёрное стало искрящимся, зимним, белым –

Отчаянно, неумело и до предела

Связок и связей – я пела ему, я пела.

Мария Покусаева

Рдзения, Совин

Сокол взлетел выше над лесом.

Сверкнула река впереди, виляя вокруг столицы. Милош сразу узнал этот берег. Дождь хлестал по крышам и мостовым. Облака опустились так низко, словно пытались дотянуться до башен королевского замка.

Милош никогда не летал на другом берегу и не покидал стен Совина, будучи соколом. Он не мог пересечь стену. Но всё равно летел вперёд.

Город приближался. Крылья несли его слишком быстро, быстрее, чем он успевал всё осмыслить. И Милош не мог остановиться, не мог повернуть назад.

Что-то в груди, в хрупких птичьих костях, в крови его было сильнее разума. Оно жгло, терзало и тянуло, тянуло вперёд, заставляя позабыть обо всём.

Он бился внутри, он – настоящий Милош – кричал и вырывался из птичьей груди, но сокол летел на верную смерть. Туда, где он появился на свет. К сгоревшим домам на севере столицы, к каменным развалинам, к могилам чародеев. Туда, где он родился. Туда, где умерла его семья. К Совиной башне.

Оборотень не мог перелететь городскую стену. Защита должна была убить его, но он всё равно летел. Проклятие жгло, подгоняло. Чары, проклятые чары. Если бы сокол мог, то когтями выдрал бы глаза дочке мельника.

Если бы он только мог.

Крылья отяжелели. От усталости сокол задыхался, но не остановился ни на мгновение. Он так стремился вернуться домой, подчиняясь проклятию, он так торопился встретить смерть.

Совин становился всё ближе. Серый, почти чёрный под проливным дождём. От реки пронёсся ветер. Милош удержался. Его разум потух, прожжённый чарами и болью. Он уже едва понимал, что видел перед собой. От дождя размылось зрение, даже соколиным глазам нелегко стало различить каменные стены впереди.

В груди скрутило сильнее, и он закричал, взмахнул крыльями, чтобы полететь ещё быстрее. Совин, родной Совин. Его колыбель и могила.

Ветер свистел. Дождь лил всё сильнее.

Милош уже мог различить стражников на стене и всадников на мосту.

Стена приближалась. Он увидел мох, проросший между камней, различил гнёзда ласточек над берегом Модры. Река, вода, дождь, камень, мох.

Он не видел защиту, она оставалась незрима для духа и человека, он никогда её не видел, но всегда ощущал болью, пронзающей сердце. Прежде он пересекал её человеком, теперь оборотнем. Что ощутит он перед смертью? Должен же он хоть что-то почувствовать перед своим концом?

Стена. Стена всё ближе. Дождь. Ветер. Камень. Милош не хотел умирать. Не хотел. Ещё рано, слишком рано для него.

Камень. Мох. Дождь слепил.

Чёрное мелькнуло в стороне. Сокол больше не замечал ничего. Цель была так близко. Он уже разглядел деревья, что выросли на месте Совиной башни. Он дома. Почти дома.

В последний раз он был там в Хмельную ночь. Его оторвали от матери. Она лежала в разрытой могиле холодная как лёд, и вокруг вповалку лежали другие тела, один Милош среди них был живой. Пожар ревел, пожирая Совиную башню, а Милош плакал навзрыд и ни на миг не отпускал руки матери. Стжежимир насильно утащил его прочь. А теперь Милош умрёт, пытаясь вернуться.

Стена совсем рядом.

Сверху накинулся ворон. Милош отпрянул назад, замахал крыльями.

Это неправильно. Вороны не должны нападать на соколов. Они боятся, они знают, как остры соколиные когти, как крепок клюв. Легко он может перебить хребет противнику.

Заклятие не позволяло остановиться. Сокол справился с ветром, выровнял полёт. Ворона нигде не было видно, но он кричал рвано и пугающе где-то совсем рядом. Точно пытался остановить, образумить:

«Стой, дурак, ты умрёшь!»

Но Милош полетел дальше. Он слишком отчаялся, чтобы что-то придумать. Птичье тело стало клеткой, оно несло его к смерти.

Ворон напал снова снизу. Ударил в грудь, и сокол забил крыльями, чтобы подняться выше. Ворон клюнул опять, клювом схватился за лапу, за ту, что была проклята фарадалами, повис камнем, ударил в живот.

И небо закружилось вокруг. Ветер и дождь, небо и земля. Всё менялось местами и снова, и снова, и снова. Сокол падал, а ворон клевал его, терзал. Крылья били по нему, когти рвали. Сокол по природе своей был сильнее и быстрее, но не теперь. Он летел от самой мельницы на краю Великого леса. Он ослабел. Он был проклят. Он горел изнутри от проклятия. И ворон победил.

Он перехватил Милоша и понёс к самой земле.

Камень и мох, ветер и река. Перед глазами всё мелькало, а в груди чары сжигали внутренности, мучили, крутили, убивали.

Они рухнули на землю. Ворон замедлил падение, но всё равно прижал сверху всем весом. Кости в крыле сокола хрустнули. Лапа вывернулась. Он закричал и остался лежать, клювом зарывшись в землю. Дышал исступлённо, громко, в последний раз.

Ворон отпустил его. Пропал. Милош слышал, как в стороне что-то громко рычало, сипело. Он поднял голову. Над ним до самых небес возвышалась городская стена Совина. Ласточки кружили сверху, кричали пронзительно. Они охраняли свои гнёзда, глупые птицы.

Милош остался по другую сторону стены. С перебитым крылом он не мог перелететь. И это значило, что он будет ещё жить, пусть и недолго. Пусть только лучину, пока не вернётся ворон и не заклюёт его насмерть, но будет жить. На родном берегу, у стен своего города.

Сокол закричал.

– Что ж ты какой дурной? – раздался рядом хриплый голос.

Милош закрутил головой и, опираясь здоровым крылом, попытался подняться.

– Тише, тише, – его схватили, прижали крылья к телу, подняли резко над землёй. Это был человек.

Он развернул сокола к себе, не давая вырваться.

– Не трепыхайся, я друг.

Чёрные большие глаза, тёмные волосы и нос точно клюв. Мужчина стоял совершенной голый, и только вороново перо было вдето в его волосы.

– Почему ты не обращаешься? Я же вижу, кто ты, – он прищурил чёрные глаза. – И зачем летел прямо в город? Защита сожгла бы тебя, ты же знаешь?

Милош не мог ответить и только вырывался. Его крыло было сломано, а силы иссякли, но проклятие всё равно заставляло стремиться назад в Совин.

Ворон-оборотень осмотрел его, не отпуская.

– Ты проклят, брат, теперь я вижу. Не бойся, я заберу тебя с собой. Подальше от этих стен. Придётся, значит, отложить мои дела. Видишь ли, я летел в столицу. Тебе туда не попасть, пока ты в птичьем обличье, но я на многое способен. И тебя тоже научу, только пойдём со мной, – он подошёл к краю берега, откуда были видны рыбачьи жилища у реки. – Сначала, правда, найдём мне одежду.

Мёртвые болота

Вскоре снова пошёл дождь. Недружелюбные просторы болот не имели конца, но под навесом рядом с костром Вячко ощущал себя чуть лучше. Он жевал суховатую лепёшку и пытался понять, что делать дальше.

Югра временами посматривала на княжича с усмешкой в глазах и следила за костром, чтобы тот не потух. Её брат, назвавшийся Олоко, вернулся с очередной охапкой еловых веток и положил их на навес, заделывая небольшие щели.

– Значит, ты был в Запретном лесу, – сказала Югра.

Вячко кивнул, догадался, что девушка имела в виду Великий лес. Он не скрывал своего любопытства, разглядывая Югру. Его спасители ничем не походили на людей, которых он прежде встречал. Между собой они говорили на незнакомом языке. Роста оказались невысокого, они еле доставали Вячеславу до груди. Кожа у обоих была смуглая, в желтизну, глаза тёмные и узкие, носы длинные и широкие. Брат и сестра носили похожие меховые одежды, из оружия предпочитали луки и короткие ножи, а чёрные волосы заплетали в косы, и это тоже было чудно для Вячко, что мужчина и женщина носили одинаковые причёски. Всё в них было чужое: и черты лица, и речь, и одежда, но они были добры к незнакомцу, которому спасли жизнь.

Вытащив княжича из трясины, Югра и Олоко провели его к своему лагерю. Они рассказали, что жили севернее на болотах, а в этих местах охотились.

– Земли зелёной воды опасны, – угрюмо заметил Олоко. – Зачем ты пришёл к нам?

– Я не шёл к вам, а пытался пройти в Великий, как ты говоришь Запретный лес, но духи завели меня на болота. – Вячко положил последний кусок лепёшки в рот и отряхнул руки.

Югра с недоверием посмотрела на него.

– Зачем?

– Кто же поймёт нечистых духов?

– Зачем тебе в Запретный лес?

– Я ищу одного человека, который туда пошёл, – размыто ответил Вячеслав.

– Зачем? – настойчиво повторила Югра.

– Мне так повелел сделать отец.

Девушка наклонила голову чуть набок, задумываясь над его словами и, поразмышляв, молча кивнула. Олоко тоже одобрил:

– Отец – это важно.

Молодой охотник присел рядом под навесом. Двигался он тихо, даже Вячко было нелегко услышать его шаги, хотя он нередко сидел в засаде, научился слышать за стоном ветра свист стрелы, узнавать человеческие шаги по дрожи земли и самому оставаться незаметным. Но Олоко передвигался так ловко, что Вячко было непросто за ним уследить, и это заставляло сердце холодеть в груди. С трудом княжич заставил себя убрать руку от рукояти меча, но положил его подле себя.

– Вы живёте на болотах одни?

– С нами Ики, – ответила Югра.

Она осталась сидеть под дождём, накинув на голову капюшон. Когда Вячко, переживая за свою спасительницу, спросил, не боялась ли она простудиться, девушка улыбнулась и пояснила, что толстый олений мех спасал от любой непогоды.

– Где же вы здесь нашли оленей?

– Не здесь. Далеко, – сказал Олоко вместо сестры.

– В деревне у Нижи, – пояснила Югра.

– Так вы бывали в Ниже? – обрадовался Вячко.

– Да. Ты оттуда?

– Нет, вовсе нет, но много слышал об этом городе. Каков он?

– Большой, – простодушно сказала Югра.

Вячко хоть ни разу и не бывал в Ниже, но от брата знал, что из всех городов Ратиславии этот был самым маленьким и ограничивался детинцем и скромным посадом за стенами. Но, наверное, жителям болот, которые ни разу не бывали в Златоборске или хотя бы в Новисаде, Нижа могла показаться огромной.

Олоко поделился с ним зажаренной змеёй. Вячко с опаской принял угощение, решиться откусить он никак не мог.

– Плохая охота. Зверь пугаться, бежать, – невесело рассказал Олоко, кивая на змею.

– Чего пугаться?

– Думаю, тебя, – с укором в узких глазах ответил Олоко.

Югра хихикнула, садясь к ним под навес. Были они с братом юны, не старше самого Вячеслава.

– Вячко сказал, что он на болоте только один день, – произнесла девушка. – Не в нём дело.

– А в чём?

Югра пожала плечами, что под её толстой шубой было плохо заметно.

– Духи недовольны, лес беспокоен. Болото это чувствует, вот и звери волнуются.

– Вы знаете, из-за чего это происходит?

– Ты был в лесу, ты и скажи, – хмыкнула Югра.

Вячко осторожно откусил немного от жареной змеи. Слышал он, что и змей, и жуков, и даже крыс ели в вольных городах, но всегда жалел людей, которые, верно, от крайней бедности и скудности земли употребляли в пищу мерзких гадов.

– Какие волосы, – сказала Югра, бесцеремонно накрутив на палец курчавую прядь Вячеслава. – Как огонь. Никогда таких не видела.

Её косы были черны словно уголь, на взгляд они казались жёсткими и тонкими.

– У ваших людей не бывает рыжих волос? – спросил Вячко. На Благословенных островах ратиславцев называли «красными» потому, что Злата и дружинники, которые пришли с ней к Императору, почти все были рыжеволосыми.

– Нет, таких не бывает, – печально произнесла Югра, отвернувшись к костру.

Скоро дождь прекратился. Втроём они легли спать под навесом, но ночь выдалась беспокойной и шумной. Вячко привык дремать насторожённо, будучи готовым проснуться в любой момент. Мир вокруг был нов и неизведан, и он подумал, что вовсе не заснёт. Но болота измотали его. Вдалеке выли волки, и Вячко понял, что болота не так бесконечны, как ему показалось. Где-то недалеко начинались поля или леса, волки не стали бы забредать глубоко в топи.

На болотах воздух был влажный, и эта влага прокрадывалась под одежду, просачивалась под кожу, пробиралась до самых костей. Не помогали близость костра и шерстяной плащ, от которого теперь воняло тиной и гнилью. За один день болото пропитало насквозь одежду, волосы и кожу. Вячко приснилось, что он сам стал частью топей, оброс тёмно-зелёным мхом и обратился в старую корягу, погружающуюся в трясину.

Он проснулся, почуяв опасность. Приподнялся, вгляделся в темноту. Хрустело дерево, пожираемое пламенем. Олоко сидел у огня, следил, чтобы тот не потух. Было мирно, спокойно, и Вячко посчитал, что ошибся в своих предчувствиях.

Не сразу за искрами костра он распознал золотые всполохи далеко на востоке.

– Уже рассвет? – тихо спросил он, не желая разбудить Югру.

Она лежала рядом, скрутившись в клубок, и казалась совсем маленькой. В своей огромной шубе девушка походила на медвежонка. Вячко улыбнулся собственным мыслям. Медведь – бурый и грозный – прежде красовался на знамени его рода. Говорили, когда Ярополк и Злата заложили Златоборск, лесной царь в обличье медведя явился к ним, давая своё позволение на строительство города. Ратиславцы посчитали это за благой знак. Не зря говорили, что только сильнейший из чародеев мог обратиться в медведя.

Но прошло много зим с тех пор. На знамени златоборских князей появилось кайло, окружённое солнечным светом, – знак Императорского рода, чья кровь текла в старших сыновьях Великого князя. Ярополк должен был править Ратиславией после отца, его род стал бы первым.

Вячко взглянул на небо, мерцающее на востоке.

– Светает, – повторил он, но Олоко вновь притворился, что не расслышал его слов. – Разбудить Югру?

Они собирались выдвигаться на рассвете, чтобы к концу дня успеть добраться до домика на болотах. Олоко и Югра сказали, что их дед мог бы помочь Вячко найти дорогу к Великому лесу. Это показалось странным, ведь старик вряд ли знал болота хуже своих внуков, но княжич согласился. Вряд ли охотники спасли его жизнь, чтобы после погубить.

– Не надо, – остановил Олоко, когда Вячко потянулся к Югре. – Пусть спит.

– Но уже рассвет.

– Нет, – Олоко поворошил ветви в костре. Отсыревшие, они плохо горели.

Вячко вновь взглянул на восток, но небо стало тёмным. Он прищурился, не веря собственным глазам. Неужто показалось?

– Но свет… я же видел…

– Это зелёная башня, – сказал Олоко. – Она порой светится.

– Башня? – Княжич никогда не слышал ни о чём подобном, хотя немало книг прочитал в годы своего учения, умнейшие мужи с Благословенных островов говорили с ним о других государствах и дальних землях. Пусть многое Вячко забыл, но светящуюся башню бы точно запомнил.

– Она за горами, – пояснил Олоко. – Далеко. Птица день летать и ещё ночь. Но свет яркий, иногда видно.

– Я никогда не слышал об этом, – слова охотника взволновали Вячко. – Расскажи.

Олоко пожал плечами:

– Мало что рассказывать. Туда нельзя ходить.

– Почему?

Охотник поёжился, отвернулся к костру. Его чужое желтоватое лицо походило на безобразную маску, которую видел однажды Вячеслав среди подарков, что преподнесли его отцу заморские гости. Они сказали, что это лик древнего духа, обитавшего в их лесах. Злого, хищного, безжалостного и уродливого. Олоко не был уродлив, но раскосые глаза и узкий подбородок делали его лицо отталкивающим.

«Кто знает, может, так же сильно его пугает моё лицо, мои «огненные» волосы?» – подумал Вячко.

– Почему нельзя ходить к зелёной башне? – повторил он свой вопрос.

Олоко был недоволен его настойчивостью, но ответил:

– Там чудь.

– Кто?

Охотник покосился на сестру, в тёмных глазах было невозможно что-то разглядеть. Он прикрыл ладонью рот и показал на Югру. Вячко вздохнул и понимающе кивнул. Ему тоже не хотелось тревожить чужой сон.

– Спи, – посоветовал Олоко. – Рано вставать, долго идти.

Вячко опустился на еловые ветви, чувствуя под боком тепло человеческого тела. Он слушал треск костра и тревожный шёпот болот, медленно засыпал и всё думал о зелёной башне, сиявшей в ночи далеко за горами.

* * *

– Ики будет рад тебя видеть, – сказала Югра.

Она называла Ики своего деда, который жил в избушке где-то на болотах, дожидаясь возвращения внуков с охоты.

– Какой он, – спросил Вячко,– ваш дед?

– Ики мудрый и старый, – ответила Югра. – Он очень много видел и очень много знает.

Проснувшись поутру, девушка не переставала улыбаться. Пухлые губы растянулись так широко, что скуластое лицо совершенно преобразилось. Вячко с интересом наблюдал за ней, за тем, как ловко она ступала, зная каждую тропку и кочку и вовсе не опасаясь болот, как лукаво поглядывала на княжича, как взмахивала тонкими короткими косичками.

Олоко был хмур и молчалив. Он шёл последним, осторожно ступал вслед за княжичем. Впрочем, неразговорчивость парня не удивляла Вячеслава, по-ратиславски Олоко говорил с трудом в отличие от своей сестры.

– Вы давно живёте на болотах?

– Очень давно, – голос Югры прозвучал радостно. – Мы с Олоко нигде больше не бывали.

– А в Ниже? – напомнил Вячко.

– Один раз очень давно. Там плохо.

– Почему? – спросил княжич и тут же пожалел о собственном любопытстве, потому что вопрос неожиданно расстроил охотницу. Она переменилась, улыбка исчезла с её лица.

– Люди злые, – сказала Югра.

Она пошла впереди, больше не оборачиваясь, отчего Вячко не мог разглядеть её лица.

– Тебя обидели?

– Не меня, мой народ, – пояснила Югра. – Нас прогнали далеко, отобрали все земли. Мы оставили свои дома и теперь прячемся.

Вячко растерялся. С тех пор как князь Ярополк велел заложить город Нижу, многие племена, большие и малые, сами собрались под его знамёнами. Они подчинялись законам и платили дань. Встречались недовольные, те, что требовали больше прав и больше земель для себя, но златоборские князья умели уговорить их вождей, задобрить подарками и лестью. В Ратиславии царил мир. Неужели Вячко что-то не знал о том, как правил в Ниже его брат?

Во время привала выпала возможность наконец поговорить.

– Расскажи, что случилось с твоим народом?

Охотница пытливо разглядывала Вячко, решая, стоит ли отвечать.

– Мы много лет жили в этих землях, пока не пришли чужаки. И тогда нам пришлось уйти.

– Почему? Вас обижали?

– Убивали.

Больше она ничего не сказала, как бы Вячко её ни упрашивал.


А к вечеру они пришли к дому охотников.

Он стоял на высоких сваях, и чтобы подняться, нужно было забраться по приставной лестнице. Югра достала из-за пазухи дудочку, дунула в неё, и разнёсся раздражающий звук, точно сотня комаров окружила их со всех сторон.

Дверь приоткрылась, и показался невысокий старик в драных одеждах. Он смотрел перед собой, не поворачивая головы. Югра крикнула что-то на незнакомом языке, и старик скрылся в доме ненадолго, вновь показался в дверном проёме, держа в руках лестницу. Он спустил её вниз, Югра проверила, крепко ли та встала на топкую землю, и полезла первой, за ней Вячко.

Дом оказался тёмным и сырым, пропахшим насквозь болотной гнилью. Мебели не нашлось вовсе, у стен на полу лежали в беспорядке шкуры, посередине стояла жаровня, а над ней в потолке зияла дыра, через которую уходил дым.

А на деревянных столбах, что держали крышу, были вырезаны знаки животных: заяц, собака, крылатый змей.

Вячко насторожённо осматривался, по привычке продумывал, как действовать в случае нападения, а хозяева рассматривали его самого.

Старик был такой же невысокий и желтокожий, как и его внуки. Вячко взглянул на него и едва сдержался, чтобы не отшатнуться назад, встретившись с совершенно белыми глазами Ики. Радужка отчего-то была белой, и только зрачки чернели в странных пугающих очах.

Вячко совладал с удивлением и низко поклонился, пожелав Ики долгих лет жизни, но тот не ответил. Старик, прищурившись, посмотрел на гостя и перевёл взгляд на внучку. Югра снова заговорила на родном языке. Вячко наблюдал за хозяевами и пытался понять, о чём они вели речь. Девушка говорила, её дед молча кивал, мотал серебряной тонкой косичкой за спиной.

– Ики ослеп от старости, – после объяснила Югра Вячеславу. – Поэтому у него такие глаза. Ты не пугайся.

Вячко кивнул, недоверчиво поглядывая на старика. Встречались ему в Златоборске и те, что потеряли глаза в бою, и те, чьи очи остались на месте, но утратили способность видеть. Становились они тогда бледными, будто краску водой смывало, но никогда молочно-белыми.

– Ты понравился ему, – продолжила тихо шептать Югра. – Он разрешил тебе остаться.

Вячко кивнул и коротко поблагодарил за приглашение. Ики не ответил. Он не понимал по-ратиславски.

Тем же вечером, когда княжич захотел расспросить старика о дороге к Великому лесу и попросил Югру перевести, девушка уговорила обождать:

– Сегодня только вернулись. Отдохни, утопленник, сил наберись, – усмехнулась она. – Я приготовлю саламат из той утки, которую подстрелил Олоко. Тебе понравится. Будь нашим гостем, у нас никто не бывает.

И Вячко согласился. Вечером они собрались у жаровни, расселись в круг на старых, проеденных молью шкурах. Валил дым, уходя в небо, дом довольно трещал от тепла, а за его стенами на болотах беспокойно хлюпала трясина.

Ужин был вкусным, а разговор – приятным. Вячко угостили напитком, который сохранил на «особый день» Ики. Это был крепкий, горький настой, от которого по телу разливался жар. Усталость и леность охватили княжича. Олоко, мастеря стрелы, поглядывал на него с неодобрением. Сам он пить не стал и, покончив с ужином, отсел в сторону. Ики быстро поел и, укутавшись в шкуры, задремал.

У огня осталась одна Югра. Она расспрашивала Вячко о его жизни, о Златоборске и обо всей Ратиславии.

– Расскажи, а правда, что в ваших землях есть люди-ящеры? – спросила она.

Вячко пьяно засмеялся.

– Ты, верно, говоришь о Змеиных царях? – догадался он. – Но они живут не в Ратиславии, а далеко за морем. Очень давно, ещё до моего рождения, мой дед, князь Ярополк, сразил их Царя и…

Он запнулся, осознав, как глупо проговорился. Никогда прежде не замечал он за собой такой болтливости. Рука, которой он держал кружку, вдруг стала непослушной и тяжёлой, и напиток едва не пролился на пол.

Югра переглянулась с Ики, который, как вдруг выяснилось, не спал. Олоко молча привязывал перья к стреле.

– Значит, твой дед – князь, – произнесла задумчиво Югра. – Это по-вашему – владыка, верно?

– Я… я, – запинался Вячко, не в силах придумать отговорку. – Верно, мой дед был владыкой, правителем.

– И ты тоже? – с любопытством спросила охотница.

Ики не сводил с княжича своих белых глаз, отчего Вячко сделалось не по себе.

– Нет, пока нет, – неохотно признался он. – Я служу в дружине.

– А потом?

– Потом стану княжить, но буду подчиняться старшему брату.

– Ты боишься, – будто с удивлением заметила Югра.

Вячко возмутился её словам.

– Я вовсе не боюсь, но…

– Тебе и не стоит, огонёк, – улыбнулась она. – На болотах никому нет дела до князей и царей. Мы здесь все равны.

Больше они не заговаривали о Ратиславии, и он успокоился. Югра отдала гостю шкуру оленя, чтобы укрываться от холода ночью, и стоило Вячко опустить голову и закрыть глаза, как он провалился в глубокий сон.

* * *

С наступлением нового дня княжич загорелся желанием немедля отправиться в путь, но Югра позвала его с собой осматривать сети на озере, и к вечеру он так устал, что совсем позабыл поговорить с Ики. На третий день Югра предупредила, что старик занемог, и его стоило оставить в покое. На день четвёртый Вячко позабыл, зачем ему было нужно идти в Великий лес.

Мёртвые болота приняли его.

Он стал лучше понимать эту неспокойную землю: рыбачил вместе с Югрой и чинил избу с Олоко, привык к странному белоглазому Ики и даже научился говорить пару слов на его языке.

Один день сменялся другим, минул месяц липень, перевалил за середину серпень, а жизнь на болотах оставалась неизменной. Теперь Югра звала с собой на охоту одного Вячко. Он, конечно, соглашался. Югра чудесно умела слушать. Ей было важно всё, что он говорил о своём детстве, о матери и братьях, о Добраве и дружине. И, может, так бы и шла жизнь Вячко, но одной ночью он проснулся от шороха.

Оглядевшись в темноте, он заметил, как медленно приоткрылась дверь. У порога стоял Олоко. Снаружи лился тусклый свет. Охотник посмотрел за порог и вдруг шагнул вперёд, упал камнем вниз. Вячко хотел позвать его, но побоялся разбудить остальных. Подкрался к двери, замер на краю, поражённый увиденным.

В ночи среди зелёных топей порхали словно бабочки яркие огоньки. Они кружили вокруг дома, разгоняли ночь, мерцали в чарующем танце. Были они не больше воробья, но летали в отличие от птиц медленно и совсем невысоко над землёй.

Девять огоньков насчитал Вячко. Они подлетели нестройной вереницей к Олоко, и тот протянул руку, бормоча что-то себе под нос, но стоило ему коснуться света, как он вдруг закричал, попытался вырваться, но огонёк разросся и заглотил руку по самый локоть.

Вячко бросился назад к своей лежанке, схватил меч. Вскочила Югра. Заворочался на своих шкурах Ики.

– Что?.. – только и спросила девушка, а Вячко уже кинулся к распахнутой двери и спрыгнул вниз.

– Назад! – нагнал его крик.

Княжич упал на мягкую землю прямо в середину огненного хоровода. Духи пели, кружа вокруг, звенели трелью их голоса, и не разобрать было ни слова.

Вячко кинулся к Олоко, взмахнув мечом, рассёк напополам духа. Тот вспыхнул чуть ярче, но оружие никак ему не повредило. Светлячки разгорелись жарче, заплясали, подступая ближе, песня их переливалась серебром. Княжич ударил снова, свет затрепетал, но дух остался цел.

Словно птица слетела на землю Югра, в руках её пылало полено. Огонь не отпугнул светлячков, но, наоборот, привлёк, и Вячко бросился к девушке, чтобы защитить.

– Прочь! – толкнула его Югра. – К земле пригнись!

Вячко не привык уклоняться от боя. Он встал впереди, заслонил собой Югру и Олоко, потянулся к духу мечом, а светлячок вспорхнул и коснулся его лба.

И огонь вспыхнул так ярко, что всё вокруг погасло, потонув в беспамятстве.

Рдзения

Сокола долго несли в мешке. Он потерял счёт времени, теряясь в забытьи. Боль и чары жгли тело, лишали рассудка. Временами вспыхивал свет, и тогда Ворон-оборотень доставал его, чтобы дать напиться, а после прятал обратно в мешок, и снова обрушивалась непроглядная тьма.

От каждого покачивания мешка у сокола сильнее болело сломанное крыло. Милош не знал, что случилось, не понимал, почему его держали в неволе, и едва помнил себя самого.

– Осторожно, Здислава, он ранен.

Сокол очнулся снова в чужих руках.

– Надо в клетку его сапереть, – прошепелявил старческий голос. – Фтоб не убефал.

– Улететь он всё равно не сможет, крыло сломано. Чернава, ты сможешь его вылечить?

Оперения коснулась лёгкая рука. Сокол затрепетал от страха, он хотел бы вырваться, но так ослаб, что едва пошевелился.

– У него сломано крыло и с лапой что-то не так, видишь, как подгибает?

– Так сможешь? – нетерпеливо спросил Ворон.

Милош скосил глаза в сторону. В полумраке он разглядел смуглую женщину в чёрном платке.

– На нём проклятие. И не одно. Посмотри, как сплетено? Одно не даёт ему обратиться человеком, второе тянет туда, откуда вьётся его нить. И ещё одно, посложнее.

Она склонилась совсем низко, и сокол невольно попытался отползти в сторону.

– Третье хуже всех. Оно его убивает. Посмотри, как необычно вьются чары. – Чернава отвела его крыло в сторону, и сокол вскрикнул от боли. – Такого я ещё не видела.

– Так сможешь или нет? – рявкнул нетерпеливо Ворон.

– Я залечу раны и крыло, остальное пока плохо понимаю.

Замелькал свет, засверкал ярче. Рядом поставили масляную лампу. Милош зажмурился, ослеплённый огнём.

– Кто же так тебя, сокол? – Чернава склонилась ниже, осмотрела его со всех сторон.

Её чёрные глаза сверкали в свете лампы как два уголька. Милош опустил в бессилии голову, мысли его сплетались, как нити клубка, с которым игрался кот.

Вороны. Кто-то рассказывал ему о Воронах, и это было важно. Он не мог вспомнить… кто он такой?

– Драган! – Чернава оглянулась через плечо. – Раз ты возвращаешься в Совин, загляни к Стжежимиру. Помнится, у него в учениках ходил мальчишка, который обращался птицей. Узнай, не пропал ли он.

Мёртвые болота

Месяц серпень

Почти неделю после той ночи Вячко не мог выйти из дома и целыми днями лежал на шкурах у огня. Югра всё это время лечила его травяными отварами и подшучивала над упрямством княжича.

– Волосы у тебя как огонёк, конечно, – приговаривала она. – Но с теми огоньками тебе не совладать.

– Что они такое?

Он не помнил, чем закончилась схватка. Провалившись в беспамятство, Вячко очнулся лишь к утру с обожжённым лицом и сильным жаром.

– Духи, – сделавшись враз серьёзной, сказала Югра. – Они порой бродят по болотам, не могут обрести покой. Это потому что они очень страдали при жизни.

– Это души мёртвых, – догадался Вячко.

Югра кивнула.

– Но зачем Олоко к ним вышел?

Девушка покосилась на сидевшего у стены Ики. Слепец молчал и, кажется, был глубоко погружён в свои мысли. Югра снова обернулась к Вячко и призналась с явной неохотой:

– Он узнал кое-кого.

– Ваших родителей?

Югра улыбнулась своим мыслям.

– Пей, огонёк, – она сунула кружку с отваром ему в руки. – Тебе поправляться нужно. Кто ещё поможет Олоко сваи укрепить? Одна прогнивает, боюсь, зиму не простоит.

Вячко послушно принял кружку. Когда допил всё до последней капли, то прилёг, по привычке потянулся к изголовью, чтобы проверить, на месте ли лежал меч. Но его не было. Югра заметила волнение в его глазах, улыбнулась:

– Не лучше ли тебе без оружия? А то опять кинешься в драку. Отдыхай, ты нужен мне здоровым.

Мышцы напряглись, окаменели. Вячко приподнялся, чтобы возразить, но слова потухли на кончике языка. Голова потяжелела, и он прилёг обратно на спину. Дрёма опутала ноги и руки, коснулась лба, убирая рыжие пряди.

– Спи, огонёк.

* * *

Прошли дни, и Вячко окреп. Ожог на лбу оказался не так страшен и скоро зажил.

Вместе с Олоко они поправили одну из четырёх свай, на которых держалась изба. А после снова начались охота и рыбалка. Целыми днями юноши заготавливали запасы к зиме, а вечерами Югра рассказывала, как тяжело бывало на болотах, когда эта недружелюбная земля замерзала и покрывалась снегом.

Но и летом тошно, невозможно становилось там временами. Серость и влажность, туманы и холод. И извечное хлюпанье под ногами. Провести старость на болотах, чувствуя, как дряхлело и слабело тело, было, пожалуй, ещё не так невыносимо, как потерять счастливые годы юности, когда жизнь полна возможностей и радостей.

После той ночи, когда дом окружили болотные огоньки, Вячко часто стал замечать тоску во взгляде Олоко. Охотник сделался ещё молчаливее, и только однажды удалось его разговорить.

– Тебе не хотелось уйти в город? – спросил Вячко, когда они сидели недалеко от дома и крепили новое оперение к стрелам. – Ты же молод, мог бы разбогатеть. Хорошие охотники всегда нужны.

– Я не хочу золото, – помотал головой Олоко. – Я не понимаю зачем.

– Что зачем?

– Золото, – просто ответил парень.

– Как зачем? Чтобы купить одежду и еду, чтобы веселиться.

Вячко вспоминал все развесёлые вечера, что проводил он со своими друзьями и братьями. Не только с родными, те были много старше, но и с братьями назваными, с которыми связала служба и кровная клятва.

– Я сам добыть еда и одежда. И мне не надо денег веселиться, – серьёзно сказал Олоко.

Вячко понимающе кивнул.

– Твоя правда, – улыбнулся он. – Лучшее время, что было у меня, не стоило ни одной медной монеты. Знаешь, я никогда не чувствовал себя счастливее, чем у костра после долгого боя, – одно слово ступало за другим, вплеталось в полотно, и Вячко уже не мог остановиться, речь текла рекой, воспоминания захлестнули удивительно ярко. – Бывает, весь день лишь сечь и кровь, в груди дикий жар, всё тело словно от лихорадки бьёт, и, кажется, одна злоба в тебе кипит. Осмыслить не можешь, отчего люди такое зло творят, отчего они мучают и изуверствуют, ведут себя хуже диких зверей, и ты один из них. Но потом соберёмся у костра всей дружиной и поговорим. Небаба приготовит ужин – у него лучше всех выходит, – и мы едим не спеша. Знаешь, нарочно не торопимся, чтобы прочувствовать вкус пищи, забыть всё. И молчим. Потом, конечно, Стрела начнёт байки травить, а Небаба порой поёт. У него голос такой низкий, не то что у скоморохов, они-то всё соловьём заливаются красиво, не спорю, но у Небабы иначе выходит. Печально так, душевно…

Вячко замолчал, будто сейчас увидел перед собой костёр и товарищей, собравшихся вокруг. Все ли они ходили под небом, не случилось ли чего? Доля дружинника переменчива, а боги немилосердны, и каждый из его товарищей мог уйти неожиданно.

Олоко внимательно слушал княжича и становился всё мрачнее.

– Кого вы убивать? – спросил он. – Ты говорить – боль, кровь. Кого вы убивать?

– Татей, – ответил Вячко, но это слово было охотнику незнакомо. – Плохих людей, которые нападают на деревни и путешественников, грабят, убивают.

Олоко кивнул.

– Понимаю. Вы делать хорошо.

– Так что же, Олоко, – вспомнил о своём вопросе Вячко. – Не хотел бы ты жить в городе или хотя бы в деревне со своим народом? Вам с сестрой было бы лучше.

Охотник помотал головой, пряча глаза за ладонями. Были они грубые, обветренные, покрытые красной коркой.

– Нет, – тихо выдохнул он. – Мне с сестрой было плохо в деревне, я ушёл.

– Так вы раньше жили в деревне?

– Да, – кивнул Олоко.

– И что случилось? – допытывался Вячко. – Вас обидели?

– Мою сестру. Югра красивый, ласковый. Её обидеть, убить.

Вячко нахмурился, догадываясь, что могло вынудить молодую девушку и её брата покинуть родную деревню. Он хотел рассказать Олоко, что существовал закон и нужно было обратиться к князю, потребовать наказать преступников. Семья Югры имела право мстить обидчику и не должна была скрываться.

– Вы поэтому ушли на болото? Ты кого-то убил?

– Да, – каждое слово давалось Олоко с трудом, а на тёмных глазах выступили слёзы. Горькими были его воспоминания, не давали покоя. – Я убить, но поздно. Моя Югра мертва.

– Не стоит. Это не конец, – попытался успокоить его Вячко. – Она ещё молодая, красивая. Пойдите в другую деревню жить. Зачем себя и сестру хоронить?

– Она мертва, – повторил Олоко твёрже. – Совсем. В земле лежит.

Он поднял взгляд на Вячко, и тот почувствовал, как холодок пробежал по его позвоночнику.

– Югра мертва, её нет, – сказал Олоко. – Ты, Вячко, лучше бежать.

Глава 7

Зачем же, поле, смолкло ты

И поросло травой забвенья?..

«Руслан и Людмила», Александр Пушкин

Великий лес

Месяц червень

– Великий лес лежит от северных морей до болот на юге, от полей на западе до гор на востоке. Он полон тайн, которые скрыты от человека, – рассказывал когда-то Старый Барсук. – Если взберёшься на опушке на самое высокое дерево, так всё равно не увидишь ему конца. Из-за леса выходит по утрам красное солнце. Может, потому наша Звеня и поёт так красиво, что Хорс скрывается на ночь среди елей и пьёт ледяную воду прямо из лесных ключей…


Один раз за всё время пути через Великий лес Дара вышла к берегу Звени, напилась воды такой холодной, будто из колодца. Река казалась чужой, незнакомой. Облачённая в тёмные берега, обросшая густыми елями Звеня выглядела тёмной и пугающей, только знакомое звонкое журчание, похожее на хор весёлых голосов, звучало по-старому.

– Избушка лесной ведьмы стоит в самой чаще, куда ни человек, ни зверь не пройдёт, если не пожелает того леший. Но даже того, кто пришёлся ему по нраву, он сначала испытает, чтобы не оставалось сомнений, что человек достойный.


Дарина родилась в Великом лесу, её обещали Хозяину в услужение. Она была его частью, даже если сама того не желала. Разве могла она оказаться недостойной?

Вдруг завернула в сторону прежде прямая тропка, и Дара очутилась среди высоких голых сосен. Почва была сухой и потрескавшейся, воздух тяжёлым и пыльным. Земля стонала протяжно под её шагами, когда Дара медленно ступала вперёд. Вокруг не виднелось ни живого дерева, ни ручья, а солнце палило безжалостно, и негде было от него спрятаться в погибшем лесу.

Под ногами пылилась зола. Книзу клонились покорёженные тёмные стволы. Повсюду разверзлись глубокие ямы, но не заметила Дара следов копыт или лап, что могли раскопать землю, будто она опускалась сама по себе.

«Значит, это моё испытание: пройти через мёртвый лес. Только отчего он погибает? Как леший это допустил?»

Всё чаще виднелись провалы в земле. Над одним из них Дара наклонилась, заглянула с любопытством вниз, и тут же из-под земли вылетело озорное пламя, лизнуло за подол и скрылось обратно. Девушка отпрыгнула прочь и голыми руками захлопала по ткани. Край юбки почернел и стал неровным.


– Даже боги меж собой воюют. Мокошь-матушка никогда не поладит с жестокой Мораной, что дышит стужей и снегами, – вспоминал Барсук. – Как у всего живого, что существует на свете, есть у лешего враги. Так заведено в природе: серый заяц не уживётся с хитрой лисой, а леший с жыжем. Жыж-то дух огненный, а пламя, оно непредсказуемое. Вот, девочки, посмотрите на нашу печку.

Дара с Весей, прижавшись к деду с двух сторон, повернули головы к печи. Та довольно пыхтела, треща поленьями, и от того в доме было тепло, несмотря на лихой ветер, злобно завывающий на улице. Каждый своим делом занимался. Старик рассказывал, а дети слушали, отец точил ножи, а мачеха ткала.

В избушке на мельнице, окружённой снегами и свирепыми морозами, было тепло и хорошо, но девочкам становилось скучно долгими зимними вечерами, и просили они деда рассказать им о княжеском сыне, улетевшем на деревянном орле в Змеиное царство, о Мокоши, которая родила на свет всё живое, о злой сестре её Моране, что завладела золотой прялкой, о Великом лесе и его Хозяине.

И страшно было и весело слушать сказки Старого Барсука. Колотились ветра в закрытые ставни, бродил Морозко за окном, но жаром веяла печка, отпугивая зимних духов, и девочкам становилось уже не так боязно.

– Так вот, печка – она наша спасительница и кормилица, – продолжал Барсук. – Пока в ней огонь горит, нам с вами ничего не страшно. Но если вдруг разозлим мы чем духов, не уважим, так взъестся на нас огонь, станет диким и необузданным.

– Отец, не пугай девчонок, – попросила Ждана, обеспокоенно положив руку на свой круглый живот. В ту зиму ждала она второго сына и верила всем сердцем, что боги уберегут его.

– Что ж… не рассказывать дальше? – опечалился Барсук.

– Рассказывай, – дрожащим голоском попросила Дара. – Нам совсем не страшно, вот нисколечко.

Веся молча закивала головой, но ни словечка не сказала, ещё сильнее прижалась к деду.

– Так и быть. Тогда слушайте. Бывает, девоньки, огонь ладным да покладистым, но нелегко ему таким оставаться. Буйный он по своей природе, непослушный. Совсем как Дара, – и он щёлкнул внучку по носу, отчего та прикрыла его ладошками, хихикая. – Наш огонь в печи нам подвластен до поры до времени, а бывает на свете и тот, что сам по себе. Зовётся он жыж и живёт под землёй, где подолгу порой спит, лениво с боку на бок переворачивается, и тогда растут сверху травы, цветы и деревья, потому что греет их из-под земли жыж. А ежели дух проснётся, то сонно бродит по своим подземным хоромам, и в мире наступает засуха. Но если случится, что его покой нарушат, то спадёт с жыжа дрёма, разозлится он, разбушуется, разбегается по терему своему, станет искать, кто в его хоромы ворвался, кто покой нарушил, и тогда загорится земля под ногами, запылают леса, побегут звери, и всё вокруг на многие вёрсты неживым станет. И никто: ни человек, ни водяной, ни леший тогда жыжа не остановит, потому что горит огонь не на земле, а под землёй, и никак его не потушить. Потому и не любит леший жыжа, что никак не найдёт на него управу. Он царь в лесу, на земле, а жыжа под землёй не достать.


И вот Дара стояла в уничтоженном пожаром лесу, где не было вокруг ни единого живого деревца, и только огонь жадно клокотал под ногами. Проснулся жыж, разбушевался и погубил Великий лес. Это и было испытание для новой лесной ведьмы.

– Как же я его остановлю? – пробормотала себе под нос Дара.

Леший то ли не услышал, то ли сам не знал, как поступить.

Высохли все ручьи в округе, опалённая земля не могла ожить. Беспощадно жгло солнце, голые ветви не могли спрятать от жара. Рубашка Дары пропиталась потом, а волосы прилипли к лицу. Долго она шла, и ничего не менялось на пути.

Губы пересохли от жажды, и перед глазами стоял серый дым. Словно в бреду не различала она уже звука собственных шагов и ворчания притаившегося огня. С оглушительным грохотом обвалилась земля неподалёку, повалился обгоревший ствол, но даже это показалось нечётким и далёким, словно сон.

Шаг, ещё шаг. Подкосились усталые ноги, Дара упала, царапаясь щекой об оголённые корни деревьев. Грудь затряслась от кашля, нечем стало дышать. Весь мир сузился до потрескавшейся земли и торчавших из-под неё корней. Грохотом в ушах отозвался собственный кашель, и за ним не сразу расслышала Дара топот копыт.

Равнодушным взглядом встретила она всадника. Витязь был чёрен как ночь. Он сидел на вороном коне с длинной лоснящейся гривой и такими ладными и тонкими ногами, каких не видела дочка мельника за всю свою жизнь у крепких кобыл землепашцев. Конь ударил копытами совсем рядом, и на звук что-то отозвалось в глубине, заволновалось. Дара прижалась ухом к земле, прислушалась и различила сквозь ворчание пламени щебет ручья. Копыта ударили снова уже в стороне, и звук улетел прочь. Всадник на коне проехал мимо и скрылся за покорёженными деревьями, будто его и не было.

Дара прикрыла глаза, вздохнула и заставила себя подняться. Но стоило ей сделать один шаг, как в глазах почернело. Она споткнулась и снова упала, ухватилась за тонкое деревце, а оно разломилось с хрустом.

Земля зашевелилась, закачалась и ушла вниз.

Дара вскрикнула, схватилась за край, но сорвалась, провалилась ниже. Она загребала руками, но почва убегала всё быстрее из-под ног. Пыль взвилась в воздух, нельзя было ничего разглядеть, а внизу зарычал огонь. Обвал ширился, земля осыпалась, и под Дарой образовалась глубокая яма. Она сорвалась, упала вниз и глухо закашляла, не в силах вдохнуть.

Из пепла и песка вынырнуло пламя, взмыло, раздуваясь, заполняя всё пространство собой. Оно потянулося к ней, и Дара заслонилась руками. Огонь лизнул её кожу, обжёг. Девушка закричала и в ужасе, не думая, толкнула духа. Неожиданно он отпрянул назад.

Обвал открыл пещеру под землёй. Она уходила вглубь, во мрак, туда, откуда пришёл жыж. Он был разбужен и разъярён. Чистым необузданным пламенем он плясал вокруг, осторожно изучая Дару, как она изучала его. Дух больше не спешил нападать.

У него не было плоти, не было тела, но Даре показалось, что она увидела бьющееся сердце, которое лизали огненные языки, питаясь силой и жизнью. Жыж обошёл вдоль стены, исследуя яму. Над обрывом наклонилось дерево. Сухие корни, обглоданные огнём, свисали с краёв. Дух потянулся к ним, попытался поджечь. Он отвлёкся. Дара не стала терять времени. Она подпрыгнула, схватилась руками за один из корней, подтянулась. Но она не была так быстра, как жыж.

Дух заревел и схватил её за косы и юбку, стянул вниз, обратно в яму. Дара завизжала, зажмурила глаза и от боли и страха разжала пальцы, упала на землю. И тут же подскочила, вскинула руки, защищаясь, бросилась вперёд и должна, должна была сгореть, но прошла сквозь огонь. На этот раз он не тронул её, только обдал горячим дыханием, отчего почернело лицо. Дара врезалась в неровную стену своей подземной темницы, и на неё посыпался песок.

– Сильнее! – крикнули сверху.

Дара оцепенела от неожиданности, а со спины бурей налетел жыж. Он потянул её за косы, прижал к земле, зарычал. Девушка сжалась в клубок, завизжала. Она попыталась отползти, но дух перерезал ей путь. Юбка тлела, волосы сгорели, но жыж больше её не трогал. Он, кажется, сам не знал, что делать с человеческим существом. Он снова закружил вокруг, то приближаясь, то отдаляясь. Он лизал то её руки, то шею, то спину, и Дара вскрикивала от каждого нового ожога. Она не могла заглушить слёзы, тело её тряслось, а руки дрожали. Она отползла к покатой стене. Песок комьями скатывался ей на голову.

Жыж замер. Дара почти разглядела его золотые глаза, его безумную улыбку. Он что-то решил для себя и бросился на неё. Девушка подскочила, увернулась, толкнула руками в стену пещеры. Земля завыла, отзываясь на удар.

– Бей! Бей! Бей. Бей…

Сверху, из сгоревшего леса, застрекотали голоса.

Сильнее ударила Дара, загудела вся пещера.

– Бей!

– Эй, эй, эй, – отозвалось эхо.

Ладони горели, и не от ожогов, оставленных жыжем, а от силы, распирающей изнутри.

Жыж схватил её за плечи, и из груди Дары вырвался крик. Но она не остановилась.

Она ударила по стене снова, подчиняясь только бурлящей крови в жилах и чужим голосам. И земля ответила. Она разверзлась, раскололась, словно крынка с молоком. В яму хлынула вода. Жыж завыл исступлённо, набросился с новой силой, разорвал в клочья одежду, обжёг спину. Вскрикнув, опять ударила Дара по стене, и дыра сделалась больше, а вода устремилась вперёд, затопляя яму.

Жыж кинулся назад, прочь, чтобы спрятаться меж камней в пещере. Дара снова ударила, и вода радостно забурлила, догоняя огненного духа. Жыж зашипел в отчаянии. Повалил облаком белый пар, заполнил всё вокруг.

Стиснув зубы, Дара подпрыгнула, схватилась за свесившийся корень дерева. Руки у неё были сильные, а ноги крепкие и длинные. Она оттолкнулась от стен и медленно выбралась наверх, рухнула без сил на землю.

Вода внизу бурлила, и от неё поднимался горячий пар к темнеющему небу.

Ратиславия, Старгородское княжество

Жёг лютый дневной зной, и даже ветер с реки не спасал. Ежи облизал пересохшие губы. Он забыл, что нужно моргать или дышать, так загляделся на Весю.

Она заправила выбившуюся прядь за ухо. И от этого уха по длинной загорелой шее скользнула капля пота прямо под ворот рубахи.

Ежи выдохнул слишком громко. Веся обернулась. Лицо её блестело.

– Что? – спросила она непонимающе.

– Жарко, – непослушным голосом ответил Ежи.

– Да, очень жарко.

Крайняя доска на мосту просела под ними со скрипом. Веся и Ежи ступили на твёрдую землю, река осталась позади.

– Давай отдохнём? – попросила жалобно Веся.

После долгой дороги от Старгорода до Трёх Холмов, где нельзя было укрыться от солнца, многие путники после перехода через Горькую реку останавливались на привал. Они разбредались по всему берегу, спасаясь от полуденного жара в тени деревьев. Людей было так много, что найти свободное место оказалось непросто.

– Пошли вон туда, – Ежи указал на высокий старый клён на перекрёстке, что отбрасывал большую тень.

Они присели среди таких же бедных путников, как и они сами. Те, кто нёс кошелёк потяжелее, заходили на постоялый двор недалеко от моста, остальные разворачивали котомки прямо на траве.

Веся положила на платок по редиске, куску хлеба и яйцу. Ежи откусил, не глядя, даже вкус не почувствовал. Глаз он по-прежнему не мог оторвать от Веси.

Она всё-таки была на диво хороша. Если подумать, то немало других хорошеньких девушек пятнадцати лет он встречал и в Ратиславии, и в Рдзении, но ни одна не была так же мила и добродушна.

Весняна родилась с первыми цветами в лугах, так она ему рассказала. Поэтому и назвали её весной. Свежей, как дождь, чистой, как ручьи в полях, яркой, как почки на деревьях. Она не была такой, как другие девушки.

Ежи не раз слышал, что от женщин одни беды. Стжежимир часто ругал весь их род по любому поводу, а Милош жаловался на женскую алчность, когда тратил в очередной раз все деньги на дорогие подарки, и даже мать предупреждала Ежи, что от столичных девиц стоило держаться подальше. И Ежи держался. По правде говоря, это девушки его сторонились, но Веся оказалась исключительной. Она первая из всех девушек смеялась над его нелепыми шутками. Она первая слушала его внимательно и не перебивала. Она первая из всех девушек сбежала с ним из родительского дома, правда, ради другого. Но и это не стало самой большой бедой.

Весняна была прехорошенькой, и этого не заметил бы только слепой. Будь Веся так же мрачна, как её сестра, или просто чуть менее добра к незнакомцам, может, ничего бы с ними и не приключилось. Но беды преследовали их по пятам. В первой же деревне, где они попросились на постой, Весю чуть не утащил на сеновал сын хозяина. Ежи бросился в драку, получил в глаз, но Весю отбил, только так неудачно толкнул подлеца, что тот при падении ударился головой о камень. Выжил ли он, ни Веся, ни Ежи не знали. Они спаслись из деревни бегством и почти всю ночь шли по берегу реки, не решаясь вернуться на дорогу.

Но это было только начало.

В Старгороде Ежи отправил Весю купить хлеба и пшена. Она не успела отойти и на двадцать шагов, как её увлекла за собой старая фарадалка. Когда Ежи их нагнал, Веся уже протягивала попрошайке целый кошель. Ежи вырвал кошель прямо у старухи из-под носа.

– Отдай.

Веся распахнула огромные глаза.

– Ежи, ты только послушай, какое горе случилось у бедной женщины. Мы должны ей помочь.

Были ещё дозорные на южных воротах Старгорода, которые зазывали Весю к себе в сторожевую башню, и торговка на дороге, которая так приревновала своего мужа к девушке, что попыталась отрезать ей косу. Только благодаря милости Создателя Ежи и Веся целыми и почти невредимыми добрались до Трёх Холмов, откуда до границы со Рдзенией оставалось совсем немного. Ежи воспрянул духом и перестал злиться на девушку. В конце концов, сам позвал её с собой. Вот дурак! Размечтался, что оставшись с ним наедине, Веся влюбится в него и позабудет Милоша. Но Ежи и в подмётки не годился своему другу, и каждый день в пути напоминал ему об этом. Даже всё то, что знал о пути от Совина до Златоборска, он узнал от Милоша.

До войны, до той самой ночи, когда Злата спалила город у Северного пролива, все земли от Совина до реки Горькой были рдзенскими. Но почти двадцать лет назад в округе Трёх Холмов прошли страшные бои, и Совин отступил, отдал Холмы ратиславским князьям.

Давно отгремели последние сражения. Теперь в округе слышалась и ратиславская, и рдзенская речь, а по дорогам брели странники из разных уголков мира. Ежи и Веся наблюдали за ними, пока ели свой скромный обед.

– В полдень нужно отдыхать, – неодобрительно поглядывая на путников, сказала Веся.

– Почему? – не то чтобы Ежи возражал, идти в жару было невыносимо, но такая убеждённость его удивила.

– По крайней мере в поле точно нельзя работать, иначе появится полудница.

– Кто?

Веся смешливо фыркнула.

– Ох, городские, – с улыбкой сказала она. – Полудница живёт в полях. Если заработаться и не отдохнуть в полдень, то она появится и станет загадывать загадки. А если не отгадаешь, то заберёт твоего ребёнка или тебя самого, и тогда сам станешь полудницей.

Дочка мельника с сомнением посмотрела на Ежи и добавила, играя с бусами на шее:

– Но не уверена, что ею может стать мужчина. Все полудницы обязательно девушки. Белёсые, стройненькие, как берёзки.

Ежи с любопытством слушал. В Совине никто не рассказывал о духах, да и ни к чему то было, их не встречалось в стенах города.

– Расскажи ещё что-нибудь, – попросил он.

– Мм… В поле ещё можно встретить полевика, – голос её стал тише, каждое слово текло, как мёд. – А ночью, если заблудишься, появится полуночница. Она будет петь краше, чем соловей, плясать, пока не вскружит тебе голову, а потом… Высосет из тебя жизнь! – Она вцепилась Ежи в руку, отчего тот вздрогнул.

– Всех их… к Охотникам, – проворчал он.

Веся заливисто засмеялась и продолжила:

– Зачем же всех? Среди духов много помощников есть и защитников. Например, домовой, это же дух предка, который семью бережёт, но он мало кому показывается. Я один раз только видела и то всего лишь тень, а вот Дара часто с ним общалась, угощение ему оставляла.

Она вдруг запнулась, улыбка стёрлась с загорелого лица. Ежи покосился на девушку и постарался отвлечь:

– Ну ладно, домовой, допустим, вас не обижает. А как вы спасаетесь от злых духов?

– На каждого своё средство найдётся, – пожала плечами Веся. – Мы в деревне такому с детства обучены.

Она сделалась неразговорчивой, задумалась, верно, о Даре.

Ежи не стал больше лезть с вопросами. Ему самому не хотелось говорить о многом и в первую очередь о Милоше. Он не мог знать, что случилось с другом, добрался ли он целым до дома, спасся ли. Быть может, где-то у стен Совина лежал мёртвый сокол и никто не знал, что это был на самом деле человек.

Украдкой он утёр слёзы, отвернулся в сторону и притворился, что искал что-то в суме. Для вида развязал тесёмку и заметил меховую тряпицу, в которую замотал стеклянные бутыльки. Когда он доставал их в последний раз? Ежи посчитал и с ужасом понял, что больше седмицы назад. Выходит, он давно пропустил крайний срок, когда нужно пить лекарство Стжежимира. Ежи поспешно достал бутылёк из сумы, отпил немного. Прислушался к себе, не было ли хрипов в груди, не появился ли кашель.

– Что это? – с любопытством спросила Веся.

– Да так, одно снадобье, я пью его с детства, чтобы не болеть.

– А мне можно?

– Оно только для меня, – насупился Ежи и поскорее убрал бутылёк обратно, замотал в мех и проверил, лежал ли на прежнем месте фарадальский ларец. Каждый раз, когда он его касался, то чуть больше верил, что каким-то чудом сможет спасти Милоша.

Жарким солнечным днём легко было поверить, что всё закончится хорошо, а после обеда так тем более. В тени дерева, где сладко шелестела листва, на Ежи напали усталость и сонливость. Загудели уставшие от долгой дороги ноги, а веки потяжелели.

– Может, нам стоит немного вздремнуть? Переждём самый зной? – зевая, произнёс Ежи.

Веся пожала плечами и тоже растянулась поудобнее на траве. Но отдых испортила нежданная встреча.

Рядом остановились два лойтурских наёмника. Они уже пересекались в дороге. Лойтурцы сопровождали учёного. На ломаном рдзенском он пытался рассказать любознательной Весе что-то про свои изобретения, да только девушка мало поняла и быстро потеряла интерес к иностранцу. В пути они разминулись, и Ежи уже понадеялся, что больше никогда не встретятся, пока лойтурцы не нагнали их у реки.

Сам учёный направился на постоялый двор, где были свежий обед и прохладный квас. Наёмники остались ждать на улице. Они распрягли лошадей и отвели их к реке, чтобы дать напиться, а сами сели неподалёку от Ежи и Веси под клёном.

Лойтурцы были молодыми, немногим старше Ежи, но непростая жизнь оставила на них свой отпечаток. У одного не хватало переднего зуба, у другого правая сторона лица была испещрена резаными шрамами. В остальном они походили друг на друга как близнецы, то есть выглядели как все лойтурцы: светловолосые, сероглазые и бледные, словно моль. Они имели мало общего с лойтурскими наёмниками, которых Ежи встречал в Совине. Те носили дорогое оружие и доспехи, эти двигались вразвалку, а из оружия у одного была палица, а у второго топор, но если они предвкушали драку, то хватались за ножи.

Ежи предпочёл бы обходить их стороной, он нутром предчувствовал беду.

Первое время лойтурцы были слишком заняты едой и никакого внимания на Ежи и Весю не обращали. Но утолив голод, заскучали и вспомнили о соседях.

– Уставать? – спросил с сильным лойтурским говором тот, что был со шрамами на лице. Обратился он исключительно к Весе, будто Ежи и не сидел рядом. – Мы можем везти тебя, девушка.

Веся смущённо улыбнулась, пряча взгляд. Даже она почуяла недоброе во взгляде охранника.

– Не надо, спасибо. Я со своим… женихом.

– Этот?

Лойтурец оглядел Ежи насмешливо, с сомнением, и у того запылали щёки.

– Не страшно ходить один? Тут не есть лойтурский Охотник, тут много ведьма.

Ежи насупился и пробурчал в ответ:

– Нет здесь никаких ведьм.

– Правильно, – поспешно подтвердила Веся. – В Ратиславии нет чародеев, это же запрещено.

– А я говорить не о тех, кто живой, – лойтурец поднялся и пересел поближе к Весе. – А о тех, кто мёртвый.

Его товарищ с издёвкой ухмылялся, не сводя глаз с Веси. Девушка напряглась, попыталась отодвинуться подальше. От волнения она прикусила губу и принялась наматывать на палец прядь волос.

– Каких ещё мёртвых? – дрогнувшим голоском спросила она.

Лойтурец проговорил с пугающей хрипотцой:

– Которые умереть в война. Последняя, когда были маги. Люди здесь говорить, что мёртвые не умирать, а оставаться на земля среди живых.

Веся вздрогнула и с опаской глянула на Ежи. Он выдавил улыбку.

– Впервые слышу. Вы, ребята, явно не отсюда, – у него вырвался неуверенный смешок.

– Ты, ратиславец, смеяться на мной? – рассердился лойтурец.

Ежи хотел обидеться, что его приняли за ратиславца, но сдержался.

– Я? – попытался сказать он равнодушно, но голос предал его, из груди вырвалось нечто похожее на кваканье. – С чего мне над вами смеяться?

– Ты сказать, что я лгать, – продолжал лойтурец.

– Такой красавица нет чего делать с ратиславский трус. Он не защитить от мертвецов, – поддержал товарища щербатый.

Веся вжала голову в плечи:

– Вы не беспокойтесь, мы быстро-быстро пойдём, и никакие мертвецы нас не догонят.

– Лучше пойдём с нами. Мы о тебе заботиться.

– Вы что, не нужно, – пролепетала Веся и принялась отползать ближе к дереву. Наёмник поднялся, подошёл ещё ближе.

Вокруг было немало людей, кто так же остановился на обед. Но все они затихли, испугались навлечь на себя беду. Никому и в голову не пришло встать на защиту девушки, и все смотрели, как худощавый Ежи остался один против двух здоровяков.

– Мы без вас разберёмся, – выдавил Ежи, еле совладав с собственным голосом.

Но лойтурцы их не послушали. Первый, с изуродованным лицом, схватил Весю за локоть и рывком поднял на ноги. Ежи толкнул его в грудь, и лойтурец, чуть отшатнувшись, набычился и сжал кулаки. Бледное узкое лицо побагровело от ярости, и только неровные стежки шрамов забелели на красных щеках.

– Ах ты ратиславский свинья! – процедил он и одним ударом повалил Ежи на землю.

Голова зазвенела, словно колокол в заутреню. Тяжёлая нога в сапоге опустилась на живот. Воздух разом выбило из лёгких. Веся завизжала пронзительно, беспомощно. Ахнули люди, наблюдая со стороны. Ежи лежал на земле, не в силах подняться. Удары посыпались на него со всех сторон.

– Скотина! – лойтурец пнул в живот. – Должен! – он ударил в бок. – Молчать!

Ежи не хотел плакать, не хотел кричать, но слёзы и крики вырывались из него с каждым ударом. Он пытался увернуться, уползти, закрыться. Он умолял, кричал, рыдал, а лойтурцы громко хохотали.

Щербатый ловко стянул с сопротивляющейся Веси пояс, чтобы связать Ежи, схватил парня за шиворот, потащил по земле, как щенка. Вдруг в стороне закричали на лойтурском. Наёмники замерли, прислушались. От постоялого двора к ним бежал учёный. Ежи не смог понять ни слова, но на охранников крики подействовали. Неохотно они отступили и вернулись к оставленной повозке.

– Ещё встретиться, сука, – плюнул на прощание щербатый.

Веся подскочила к Ежи, склонилась над ним. Парень тяжело дышал. Пальцы его одеревенели, не слушались. Он попытался пошевелиться, но не смог.

– Ты в порядке? – услышал он щебетание Веси. – Сильно болит?

– Конечно же нет! – взорвался Ежи, и злость придала ему сил. Он оттолкнул девушку и поднялся на ноги. – У меня всё прекрасно! Всё просто замечательно с тех пор, как я встретился с тобой и твоей семьёй.

Он подхватил мешок с земли. Позади раздались смешки и лойтурская речь, но Ежи даже не обернулся. Его шатало, голова гудела, он согнулся от боли в животе и так и пошёл, сгорбившись. Никогда прежде он не чувствовал себя настолько униженным и беспомощным. И самое ужасное, что это видела Веся. От стыда он не смел посмотреть, шла ли она следом.

Дорога пылила под ногами, голова кружилась, но Ежи не остановился, пока постоялый двор не остался далеко позади. Только тогда он оглянулся на Весю. Нос её распух, глаза покраснели. Она, верно, плакала всю дорогу, а Ежи даже не слышал её всхлипов.

– Ты в порядке? – хмуро спросил он.

Веся замотала головой.

– Чего ты ревёшь-то? Всё обошлось. Мне же досталось, а не тебе.

Девушка замотала головой в стороны так сильно, что казалось, она вот-вот отвалится.

– Я просто подумала… А что, если они тоже на меня нападут? Если уж лойтурцы такими оказались, то они…

– Кто? – не понял Ежи.

Она вся сжалась и прошептала:

– Рдзенцы. Они станут меня унижать.

Ежи в недоумении уставился на Весю.

– Зачем?

– Как зачем?! – искренне удивилась девушка. – Я же ратиславка, а рдзенцы нас ненавидят. Они все подлые, как… как гадюки!

– Мы? Подлые?! – возмущённо воскликнул Ежи. – Что же ты с таким подлецом рядом делаешь? Вы, ратиславцы, не только неблагодарные, но ещё и глупые. Лучше бы ты оставалась в своей деревне. А я сегодня из-за тебя получил, между прочим!

Весняна вскинула голову:

– Я тебе, конечно, благодарна, но если ты так думаешь обо всех ратиславцах, то мне и говорить с тобой не о чем. Матушка с батюшкой вас с Милошем к себе пустили, кормили-поили, а теперь вон, значит, как? Мы неблагодарные? Да ты бы спасибо сказал, что я с тобой пошла твоего друга спасать. А ты даже себя защитить не можешь. Если бы не лойтурский господин, то меня…

Она снова сморщила нос, едва сдерживая слёзы, заставляя Ежи чувствовать себя виноватым за её горе. Это было несправедливо. Он делал всё ради неё, он себя не жалел ради неё.

Юноша вспыхнул до самых кончиков ушей:

– Да я бы сам справился. И вообще всё из-за тебя началось. Я бы уже в Совине был, если бы ты не ныла всю дорогу. Ой, я ноги натёрла, – передразнил он писклявым голосом. – Ой, у меня живот болит, ой, я волков боюсь, ой, я рдзенцев боюсь.

Ежи презрительно плюнул в сторону.

– Тьфу! Курица ратиславская. Шла бы обратно на свою мельницу.

– Курица, значит? – Лицо у Веси вытянулось от обиды, брови взлетели вверх. И, откинув медовую косу назад, она сказала надменно: – Раз я такая-сякая, то что ж ты с меня глаз не сводишь? Не стыдно такому умному в глупую девку влюбиться? Я же всё вижу.

– Я? Влюбился? – Ежи хотел сказать это презрительно, даже насмешливо, но в голосе прозвучала обида, а губы дрогнули капризно, как у малого ребёнка. – Да больно ты мне нужна. Да за мной дома девки покраше тебя бегают. И не какие-нибудь ратиславские кметки, а столичные господицы. Рдзенские. Настоящие красавицы! Вот! А Милош… Да Милош с тобой заигрывал, только чтоб твою сестру позлить.

Веся ахнула так испуганно, так обиженно, будто Ежи её ударил. Больше она не сказала ни слова, развернулась и пошла прочь. Ежи остался на краю поля. Далеко за тёмной полосой рощи виднелся Старгород. Главный тракт от пограничного ратиславского города до Совина делал большой круг, огибая незасеянное поле. И Веся, чтобы сократить путь, пошла напрямик.

– Эй, ты куда? – крикнул ей вслед Ежи.

Но девушка даже не оглянулась. Она сошла на узкую тропку среди зарослей бурьяна.

– Заблудишься! – предупредил её Ежи.

Веся упрямо шагала вперёд. Он поглядел ей вслед, поправил суму за плечами. Рука, которой он сжал ремешок, так болела, что едва получалось двигать пальцами. Хотелось плакать от собственной бесполезности. Ежи развернулся и пошёл дальше.

«Пусть пропадёт, так ей и надо», – обиженно подумал он.

На обочине сидела старушка. Она явно видела и слышала весь их разговор, потому что стоило Ежи с ней поравняться, как старуха произнесла:

– Милок, ты б сказал своей невесте, что туда ходить не стоит.

– Чего так? – Ежи хотел пройти мимо, но почему-то остановился.

– Так там мертвяки неупокоённые, туда никто не ходит. Даже дорогу в обход сделали.

– Какие ещё мертвяки?

– Так те, что полегли в междуреченской битве. Когда ещё сын Златы погиб. Ты-то рдзенец, – старуха не скрыла презрения в голосе. – Но девчонку жалко будет. Пропадёт почём зря.

Ежи покосился в сторону Веси. Та ушла столь далеко, что за высокой травой её было почти не разглядеть.

– Пусть идёт, – сердито бросил парень. – Без меня справится.

Старуха покачала головой и что-то ещё сказала, но Ежи её больше не слушал.

Долго он шагал по дороге и всё никак не мог перестать злиться на Весю. Несколько раз порывался вернуться и останавливал себя. Нельзя было отвлекаться на девчачьи глупости. Ему нужно было как можно скорее вернуться к Стжежимиру и отдать ему фарадальское чудо. Ему нужно было найти Милоша, и не было ничего важнее. Если только он всё ещё был жив. Если он был жив, то всё остальное не имело значения.

Ежи крепче сжал ремешок сумы. Если Милош не умер, если фарадальское чудо могло его спасти, то всё остальное не казалось таким уж страшным.

На перекрёстке посреди безлюдных полей Ежи снова остановился, обернулся назад. Веси нигде не было видно.

В одиночестве на Трёх Холмах стало не по себе. Ежи знал от матери, что где-то в этих землях погиб его отец во время сражения, что в той битве чародеи с обеих сторон обрушили такие страшные заклятия, что до сих пор люди боялись селиться в округе, и на многие вёрсты простирались заброшенные пашни.

Задолго до заката Ежи набрёл на один-единственный жилой волочок, принадлежавший рдзенцам. Хозяева привыкли к гостям, а земляку обрадовались куда больше, чем любому другому случайному путнику. За скромную плату глава семьи накормил Ежи ужином и проводил ночевать.

– Только там мешок остался от последних гостей, ты его не трогай, – предупредил он. – У нас Охотники Холодной Горы останавливались, лучше их не злить. Вернутся ещё, наверное, за своими вещами.

Ежи опасливо покосился на самый обычный мешок в углу ложницы.

– А зачем они здесь? Разве на Трёх Холмах есть ведьмы?

– Да лучше б ведьмы, с ними хоть по-человечески договориться можно, – вздохнул мужик. – Там, где битва была, до сих пор умертвия ходят и всякие нечистые духи. Даже сеять нельзя, ничего, кроме травы, не растёт. Все отсюда уехали, одни мы остались, следим за волочком. Нам-то на жизнь хватает, а кметам земля нужна, пашня. Вот надеемся, что Охотники прогонят нечисть прочь и люди вернутся.

– Умертвия? Настоящие умертвия?

Веся осталась совсем одна в полях. Ежи бросил её одну с нечистой силой.

Он даже не дослушал, что ответил хозяин, и выбежал прочь со двора обратно на дорогу.

Позабыв про усталость, он побежал со всех ног по тракту к реке. Он не чувствовал ног, он не замечал ни случайных прохожих, ни заброшенных изб. В боку закололо от бега, но даже это не остановило Ежи. Он спешил как никогда в жизни.

В сумерках всё вокруг переменилось до неузнаваемости, и тропки в полях, и деревья на обочинах все казались одинаковыми. Отчаявшись, Ежи наугад сошёл с дороги в поле. Он ступал по неровным бороздам. Много лет не пахал там плуг, не прорастало пшено, всё вокруг заросло полевыми цветами да травой.

– Веся!

Ежи звал её снова и снова, но тишиной отвечали поля.

– Веся!

В груди росло давящее, не позволяющее вздохнуть чувство страха. Ежи продолжал идти, а солнце садилось всё ниже, и надежда таяла вместе с дневным светом. Он так хотел спасти её, так хотел найти. Он до дрожи в ногах, до боли в сердце боялся остаться один на Трёх Холмах.

– Вот же вредная девчонка, – пробурчал себе под нос Ежи.

Закатный багрянец пролился в море осоки и полыни. Безмятежно вздохнула роща, и прощальная птичья трель разнеслась над землёй. Медленно с востока подкралась ночь и поглотила последние лучи солнца.

Рядом не было ни широких дорог, ни даже узких заросших тропинок. Ежи пошёл по высокой траве, опасливо глядя себе под ноги.

Сумрак опустился на поля.

– Веся, – Ежи сам не понял, отчего позвал так тихо. Ночь и страх приглушили его голос.

И в ответ донеслось от земли:

– Кого ты ищешь, путник?

Ежи в испуге отпрыгнул в сторону, озираясь. Кому вздумалось забрести в такую глушь да ещё спрятаться в высокой траве?

– Куда ты? Обожди, – попросил голос, а Ежи всё никак не мог разглядеть, кто запрятался среди зарослей полыни.

– Кто здесь? – с опаской спросил он, сделал несколько шагов и вдруг поскользнулся. Он рухнул вниз, проехал задом по низкому склону и оказался в неглубоком овраге, сразу вскочил на четвереньки, чтобы скорее взобраться наверх.

– Кто ты, путник? – голос на этот раз прозвучал за спиной. Совсем рядом.

Ежи присел, оглянулся назад, но вновь никого не увидел. Он осенил себя священным знамением и задержал дыхание, боясь пропустить звук шагов.

– Куда ты держишь путь? – раздалось рядом, и только тогда Ежи понял, что голос доносился снизу.

Что-то холодное и шероховатое зашевелилось под ладонью. Он отдёрнул руку. Ежи посмотрел на землю рядом с собой и увидел человеческий рот прямо у своих ног.

Из груди вырвался вопль. Ежи подпрыгнул на месте, рванул прочь из оврага, снова неуклюже упал, снова подскочил, взобрался наверх, где его нагнал усталый голос:

– Не убегай, хлопец, обожди. Я не обижу тебя.

И Ежи против собственной воли обернулся.

– Прошу, хлопец.

Дух бы так и поступил: сыграл бы с ним злую шутку, попробовал бы задурманить разум. Ежи стоило бежать прочь и просить Создателя о защите, но отчего-то он задержался, на четвереньках подкрался к краю оврага, даже не осознавая, что шумел сильнее кабана, прорывающегося сквозь бурелом.

Одно-единственное слово – хлопец – заставило его вернуться. Ратиславцы так не говорили, у них было своё слово – парень. Так отчего это чудовище, чем бы оно ни было, обратилось к нему по-рдзенски?

Осторожно Ежи выглянул из зарослей и распахнул от удивления рот.

На дне оврага из-под потрескавшейся земли выглядывало серое испещрённое морщинами и прибитое пылью лицо. Настоящее человеческое лицо, левая часть которого оставалась под землёй. На Ежи мужчина скосил свой единственный глаз. Закопанная челюсть двигалась с трудом, когда он говорил, и речь его звучала невнятно:

– Как тебя звать, хлопец? Я вижу, что ты совсем ещё юн, но не разгляжу: рдзенец или ратиславец?

Ежи долго открывал рот, но не мог издать ни звука.

– Рдзенец, – с трудом выдавил он наконец.

– Поговори со мной, прошу, – говор у мужчины был мягкий, плавный. Не стоило и сомневаться, что перед Ежи лежал его земляк. – Расскажи, что происходит в Рдзении, победили ли мы ратиславцев? Отомстили за наши страдания?

Ежи был настолько ошеломлён увиденным, что не расслышал вопроса. Он сглотнул и с трудом выговорил:

– Кто тебя так закопал? Ты преступник?

В детстве он видел однажды, как женщину, изменившую своему мужу, закопали по голову в землю и оставили на несколько дней. Может, на Трёх Холмах принято было так же поступать с преступниками?

Незнакомец грустно усмехнулся.

– Никто не успел закопать меня, добрый хлопец, в том и беда, – сказал он. – Когда началась буря, мы все были погребены под землёй, и мои друзья в муках погибли страшной медленной смертью. Один я томился во мраке, покуда не размыло дождём нашу братскую могилу. С тех пор не раз успел выпасть снег и растаять. Я сбился со счёта.

Ежи не смел пошевелиться. И чем дольше он оставался в овраге, тем яснее видел, что давно не беспокоила землю лопата и успела вырасти трава у самого лба мужчины, а муравьи построили себе жилище у его шеи. И вкопан несчастный был не ногами вниз, как поступали с провинившимися, но лежал на спине, будто в могиле.

– Кто ты такой?

– Звать меня…

Мужчина начал уверенно, да вдруг запнулся.

– Как же моё имя? Ох, хлопец, теперь трудно вспомнить, как нарекли меня родители, – голос его стал сиплым, глухим. – Войцех, – проговорил он. – Да, Войцех. Так звала меня мать, когда я был мальчишкой, так обращался учитель, когда я пришёл в Совиную башню.

– Ты колдун? – ахнул Ежи.

– Я был колдуном, добрый хлопец. Давно… Скажи, мы победили ратиславцев?

– Когда? – Он чуть не прикусил себе язык за глупый вопрос. На Трёх Холмах только однажды сражались чародеи, и до сих пор после той битвы ходили живые умертвия по проклятой земле.

– В войне, в войне, конечно же. Я знаю, что мы проиграли битву при Трёх Холмах. Мы все, и ратиславцы тоже. У нас было больше чародеев, но среди ратиславцев сражались ученики Золотой ведьмы. Она обучила их, как велеть земле разверзнуться и поглотить всё живое. Духи слушались каждого их слова, пожирали наших людей заживо. Но буря смела нас всех. Да, нас всех…

Битва при Трёх Холмах случилась восемнадцать зим назад.

– Мы потеряли город на севере, – Ежи не смог вспомнить его названия. Когда он родился, город уже был уничтожен и покинут.

– А что с Совином?

– Совин стоит.

– Хорошо, хорошо, – облегчённо пробормотал колдун. – Я всё это время думал, отомстили ли за нас, помнят ли…

– Господин чародей, – перебил Ежи, поражённый собственной смелостью. – Как вышло, что ты до сих пор жив?

Войцех растерялся и вдруг замолк, шамкая сухими губами, подбирая слова. Он вспоминал.

– Так давно это было… как давно? Скажи, хлопец, сколько я был узником у собственного тела?

Ежи мялся, не желая отвечать. Каково будет Войцеху осознавать, что уже почти два десятка лет пролежал он мёртвый вдали от Родины?

– Давно, – всё-таки ответил Ежи, не решаясь соврать мертвецу. Говорили, что они могли отличить ложь от правды. – Восемнадцать зим минуло.

Лицо Войцеха исказили удивление и боль. Он прикрыл единственный глаз и замолчал, а Ежи в нетерпении ждал ответа и удивлялся собственной храбрости. Разве мог он представить, что решится заговорить с чародеем, да ещё и с мёртвым? Даже Стжежимир, пожалуй, не поверил бы, что такое возможно.

– Послушай, хлопец, – произнёс после долгой тишины Войцех. – Перед бурей я пал жертвой проклятия. Я мёртв, тело моё медленно гниёт, но душа никак не освободится. Я хочу, чтобы это закончилось. Прежде я жил в Совиной башне в домике у самого пруда. Мои учителя… быть может, они ещё живы. Они придумают, как снять проклятие и подарить мне смерть. Найди мой оберег на теле. Ты легко узнаешь его, на нём изображена сова. Отнеси его в башню, с ним тебя пропустят внутрь. Попроси прислать чародея. Нет больше мочи гнить на дне оврага. Я жажду покоя.

Не осталось Совиной башни, как и не осталось в Рдзении других чародеев, кроме Милоша и Стжежимира. Но Ежи послушно кивнул. Ему приказал говорящий мертвец. Как он мог отказать? Верно, Войцех уже наложил на него страшное заклятие, и если Ежи ослушается, то умрёт. Он захотел осенить себя священным знамением, но испугался, что это разозлит чародея.

Ежи спустился ниже в овраг.

Сердце готово было выпрыгнуть из груди, но руки упрямо копали. И вот на ввалившейся мертвенно-бледной груди Ежи нащупал медный круглый оберег, схватил его, и тонкая нитка, на которой он висел, оборвалась. Тут же Ежи выскочил из оврага. И резко остановился на краю, вина острой иглой уколола его в сердце. Он ожидал увидеть ненависть и осуждение в глазах Войцеха, но чародей наблюдал за ним с пониманием. Верно, он ещё помнил, как пугала живых смерть.

– Я… я всё сделаю, – пообещал Ежи, понурив голову. – Я знаю одного чародея и расскажу ему о тебе, – он повесил оберег на одну цепочку с золотым солом, спрятал под рубахой. Металл холодил кожу. Ежи хотелось верить, что этим чародеем всё же будет Милош, а не Стжежимир.

Войцех не сказал ни слова на прощание, даже не посмотрел на него. Единственный глаз слепо уставился в небо, точно выискивая что-то. Он не попрощался и не поблагодарил. Одиночество окружило его так плотно, что Ежи не смог пробиться сквозь него. Впрочем, он был рад уйти подальше от мертвеца.

Ежи торопливо пошёл прочь. Всё быстрее и быстрее он шагал вперёд, ноги уносили его дальше от оврага. Он побежал мимо рощи не оборачиваясь и ни за что бы не остановился, если бы не услышал слабый голосок:

– Ежи? Это ты?

Он вздрогнул, оглянулся на звук.

Из-за деревьев выглянула Веся, и даже в сумраке было ясно видно, что она побелела так, словно увидела смерть. Растрёпанная, дрожащая как осиновый лист, она кинулась к Ежи на шею.

– Ох, Ежи, как я рада, – пролепетала девушка. – Бежим скорей, – она переплела их пальцы и потащила в сторону. – Здесь Охотники.

Веся потянула его на удивление сильно, Ежи не успел возразить. Они устремились через поле, пригнувшись к земле, туда, откуда пришли, – обратно к дороге. Веся явно лучше понимала, где они находились, и повела его в сторону от рощи.

Они неслись вперёд, не смея посмотреть назад. Вокруг царила ночь. Только звуки их шагов, только громкое дыхание нарушали тишину. Они были чужими на Трёх Холмах.

Шуршала трава, бормотала полночная чаща. Тревожно билось сердце, и воздух рвался из груди рваными вздохами.

И вдруг заволновалось поле.

Ахнул воздух, взвилась ночная мгла. От густого мрака оторвался лоскут, и над землёй взвился чёрный саван. Он был сплетён из теней и сумрака, он колыхался на ветру и летал так стремительно, что никто живой не мог скрыться.

Ежи потянул Весю в сторону, а тьма раскинула руки, преграждая им путь. Веся завизжала. Из пальцев выскользнула её тёплая ладошка, девушка бросилась прочь. Он остался один. А тень колыхнулась, надвигаясь, точно грозовое облако. Ежи попятился, упал на землю, утопая в высокой траве. Страх сковал его тело и разум. Он не знал, что сделать. Он не верил, что против этой твари хоть что-то вообще возможно сделать. Он даже не понимал, с чем столкнулся.

Тень склонилась ниже, зашипела. Она таяла от горячего человеческого дыхания, поднимался пар, и тьма рябила, точно потревоженная вода на пруду. Свои длинные невесомые руки тень положила на плечи Ежи. Он хотел вырваться, убежать, но не смог пошевелить ни рукой, ни ногой. Холод сковал его, из лёгких ушёл весь воздух. Это было хуже, чем когда его били лойтурцы, страшнее, чем когда он увидел мертвеца, закопанного в землю.

Мороз пробежал от головы к ногам. Он вгрызся в позвоночник, оплёл ледяной коркой рёбра. Ежи оцепенел. Перед глазами почернело. В голове стало пусто, кладбищенская тишина окружила его, и неожиданно ясно и ярко, как звон колокола на рассвете, он услышал девичий голосок:

– Полуночница, по ночам не ходи, беды не приведи! Вот тебе работа: бусины для счёта.

Надрывно вскрикнула порванная нить. Градом по земле рассыпались бусины.

Полуночница взвилась, покрутила головой и медленно поплыла к тому месту, где упала оземь нитка бус. Веся подскочила к Ежи, схватила его за руку.

– Быстрее, быстрее, – поторопила она.

Ноги у Ежи одеревенели, и Весе пришлось тащить его за собой с удивительной для девушки силой.

И когда показалось им, что позади остался злой дух и что только он и представлял опасность, поле осветили огни пламенников. Из рощи показались люди. Даже в темноте издалека Ежи разглядел мечи в их руках.

Полуночница, увлечённая счётом, не обратила внимания на Охотников. И только меч вырвал её из пут заклятья. Дух взвился вверх, зашипел, завертелся смерчем, опутал лойтурцев покрывалом из теней и сумрака. Но второй меч взлетел следом за первым, сверкнул в лунном свете. И полуночница закричала человеческим голосом.

– Бежим, бежим, – Веся дёрнула Ежи за руку.

Они помчались прочь от духов и Охотников к большому тракту. Полуночница завывала позади, и вопль её подгонял вперёд. Ночь перестала быть бесцветной. Она пролетала мимо полем и перелеском, звёздами над головой и красным небом на востоке, кружила вокруг водоворотом.

Они остановились, только когда вернулись на дорогу, спрятались в кустах, где перевели дух и сразу пошли дальше.

– Ох, жалко полуночную деву, – Веся громко вздохнула, хватаясь за бока. Ноги у обоих гудели от бега, но они продолжали идти. Никому в голову не пришло, что стоило прилечь отдохнуть. – Пусть и дух нечистый, а всё же своя. Жалко, если лойтурцы её погубят…

Ежи покосился на девушку в недоумении.

– Жалко? Жалко?! Она меня чуть не убила.

– Но всё-таки она не лойтурка! Может, всё-таки она их одолеет, – с надеждой добавила Веся.

– Правильно говорят, – неодобрительно хмыкнул Ежи, – все мельники и родня их – колдуны.

Но не прошло и двух лучин, как Ежи пришлось пожалеть, что Охотники действительно не полегли в битве с полуночницей. Потому что ночь разорвал стук копыт. Даже Ежи понял, что это был за звук.

– С дороги! – воскликнула Веся.

Она первой нырнула в кусты, Ежи за ней. Они затаили дыхание, слушая, как приближались всадники.

Скоро двое пронеслись мимо по дороге. В темноте было не разглядеть их одежд, но Ежи сердцем почуял, что это Охотники. Всадники скрылись, снова стало тихо, и Веся с Ежи решились вернуться на дорогу.

– Нам-то что их бояться, да? – неуверенно пролепетала девушка.

Но страх заставлял шарахаться от каждого шороха. Ночь тянулась невыносимо долго, а дорога не имела конца. Ежи подумал, что скоро они должны были выйти к волочку, где жила рдзенская семья. Ему даже послышалось мычание коровы. За новым поворотом они увидели двух лошадей без всадников.

Веся вцепилась в руку Ежи, прижалась к нему.

– А где?..

Договорить она не успела.

– Стоять! – Мужчина вышел из-за деревьев, другой появился за их спинами точно из ниоткуда.

Ежи замер на месте, не смея пошевелиться.

– Может, они хотят дорогу спросить? – с надеждой прошептал он, но Веся лишь всхлипнула в ответ.

Один из Охотников оголил меч.

– Мы видели вас в поле, – сказал он. – Эта девушка сотворила заклятие, – он повернул голову к Весняне и продолжил: – Она обвиняется в колдовстве.

Великий лес

Она пролежала в забытьи, пока ночь бродила вокруг. Внизу злобно шипел жыж, клокотали жадно воды, пока совсем не поглотили его, и тогда стало тихо, только ночные птицы звучно кричали на разные голоса и деревья скрипели похоронную песню. Пожар умер.

Над головой зашуршали мощные крылья.

«Сокол?!» – со страхом подумала Дара и подняла голову.

Она встретилась взглядом с большими, точно блюда, глазами совы. Птица молча смотрела в ответ.

Дара присела на колени и захныкала от боли. Сгорбила спину, упёрлась дрожащей рукой в землю, чувствуя, как свело всё тело.

Исподлобья волчицей глянула на сову, а та взмахнула крыльями и взвилась вверх.

– Великий лес огромен, – Старый Барсук вспомнил новую сказку. – Его невозможно обойти ни за день, ни за седмицу, ни за месяц. Лешему нужно приглядывать за своими владениями, но даже он не в силах справиться со всем в одиночку. Порой призывает он к себе ведьму, которая помогает следить за порядком да оберегать лес от зла. Но человеческий век короток, потому самыми верными помощниками лешего остаются совы. Летают они по ночам над Великим лесом и внимательно следят, чтобы ни зверь, ни человек чужой не пробрался во владения Хозяина и не выкрал тайны, что там хранятся.

– Какие тайны, деда?

– Так откуда ж я знаю, милая? – усмехнулся Барсук. – То ведомо только лешему, ну и, может, лесной ведьме. На то и есть великая тайна, не всякому она откроется. Но говорят, что если нырнуть с головой в Звеню в ночь на Купала, то можно услышать, о чём говорят воды. Они же из Великого леса текут, им, наверное, многое известно.

Шелестел ветер в перьях совиных крыльев. Дара поднялась, и в тот же миг птица полетела вперёд. Держалась она нарочито низко, чтобы девушка не потеряла её из виду. Шуршала сухая земля под ногами. На мёртвый лес опустился ночной холод, и под обгоревшую одежду Дары подул ветерок, побежали по коже мурашки.

И неожиданно среди сгоревших деревьев и потрескавшейся земли проглянули зелёные, почти чёрные во тьме деревья. Дара зашагала быстрее и ступила на тропу, нырнула в живую гущу леса, полную звуков, дышавшую летней ночью, и почти сразу девушка вышла на небольшую поляну.

Посреди поляны, окружённая молодыми сосенками, выглядывала из высокой травы землянка. Её крыша просела, провалилась и поросла мхом. Покосились бревенчатые стены.

Дара долго не решалась подойти ближе. Сколько сказок она слышала о Великом лесе, сколько раз представляла себе избушку лесной ведьмы. И вот она стояла у самого её порога.

Внутри было темно. Если и был в землянке хозяин, то он спал крепким сном и не ждал гостей.

Осторожно Дара подошла к двери, протянула руку и задержалась в нерешительности. Знала ли её мать, что Дара вернётся сюда? Ждала ли? Желала ли встречи? Сердце билось испуганно, как птаха в силках. Столько лет она представляла себе мать, столько грезила о ней. Какой она окажется? Будет ли похожа хоть на один из снов, который видела о ней Дара?

Внутри землянки было темно, прохладно и совершенно безлюдно. Дара с трудом различила во мраке широкую лавку, опустилась на неё.

Никого не было. Ни в землянке, ни во всём Великом лесу. Только совы ухали, перекликаясь между собой. Только лес шептал кронами, приветствуя новую лесную ведьму.

Дара осталась одна.

Глава 8

Ратиславия, Старгородское княжество

В роще горел костёр. Он разрывал тьму, освещая всю поляну, искрами стрелял в чёрное небо. Стояла тишина, только лошади фырчали, и Веся тихо плакала.

Ежи стащили с лошади на землю, и он не удержался на ногах, упал и во всполохах огня увидел тёмный силуэт. Это был мужчина. Тени скрывали его черты лица и цвет волос. Он был высок и широк в плечах, и от одного его вида Ежи почувствовал оторопь. Его подняли за шкирку, протащили по земле. Веся позади вскрикнула:

– Отпустите!

Лойтурец схватил её за косу, потянул за собой к костру. Она заголосила по-девчоночьи звонко. Ежи выкрутился, обернулся.

– Не трогайте её.

Его встряхнули легко, как котёнка.

– Молчи!

Их проволокли по всему лагерю, бросили у огня. Ежи хотел подняться, но его пнули под зад, он упал лицом в грязь. Руки его были связаны за спиной. Рядом захныкала Веся. Свет от костра заслонила тень. Ежи увидел кожаные сапоги с тяжёлыми каблуками совсем рядом со своим лицом. Подол белого плаща был измазан в грязи. Белое носили лучшие из Охотников, те, кто больше добычи принёс к Холодной Горе. Верно, это был командир отряда. Он не задержался возле Ежи, подошёл к Весе и долго разглядывал её. Девушка приподняла голову, заплаканными глазами разглядывая лойтурца.

– Ты ведьма, – сказал он наконец.

– Господин, мы не колдуны! – воскликнул Ежи и попытался изобразить поклон, ударился лбом о землю. – Клянусь Создателем и Константином-каменоломом, мы не колдуны. Добрый господин, поверь мне.

Командир точно его не услышал. Охотники переговаривались между собой по-лойтурски, Ежи не мог понять ни слова, кроме одного: «ведьма».

Двое, что поймали Ежи и Весю, вручили командиру ларец с фарадальским чудом. Они уже успели узнать, что внутри скрывалась неведомая мощь. Ещё на дороге Охотники осмотрели все их вещи, и ларец, конечно, тоже. Чары напугали их так сильно, что один из них со страху прыгнул в канаву, а потом избил Ежи хлыстом, точно наказал его за собственную трусость.

Охотники попытались предупредить командира. Ежи услышал, как они повторили несколько раз «ведьма», «ведьмовской».

Но лойтурец всё равно поднял крышку.

Яркий свет пролился на поляну. Разом закричали сотни голосов, гомон их был подобен буре, громом раскатился он от костра к деревьям. Полночь превратилась в жаркий полдень. Свет прогнал тьму. Птицы взвились над рощей, испуганно вереща, голоса их смешались с людскими воплями. Завизжала Веся, сжалась в клубок, спрятала лицо в коленях. Охотники бросились в стороны. Опытные, жестокие люди, убившие на своём веку не одного нечистого духа и колдуна, отшатнулись от ларца, не сдержав испуга. Но командир даже не вздрогнул, только жгучая ненависть отразилась на его лице. Он захлопнул крышку и спрятал ларец обратно в суму.

Настала тишина. Удивительная, оглушающая. Она звенела от пережитого ужаса, от неё дрожала земля. У Ежи заложило уши, и он не сразу расслышал голос командира:

– Будешь и дальше утверждать, что вы не чародеи? – он посмотрел с недоброй ухмылкой.

У лойтурца не хватало кончика носа, а щёку пересекал рваный шрам. На груди висела медная брошь: острый пик, из которого торчали иглы – знак Холодной Горы и света Создателя. Знак Ордена Охотников.

Веся всхлипнула и сжалась, будто мечтая вовсе исчезнуть.

– Нет, нет, – пробормотала она еле слышно.

Ежи задрал голову, стараясь посмотреть командиру в глаза. Он хотел сказать что-то очень убедительное, важное, но от страха захлебнулся словами:

– Честное слово, мы не чародеи! Я из Совина, там их быть не может. Да я ненавижу их, как и вы, я же честный человек. Я на службу хожу каждый день! А моего отца на Трёх Холмах убили эти проклятые чародеи! И одна ведьма такое с моим другом сотворила, что я никогда, да ни за что…

Ежи запнулся на полуслове, но командир, как и все остальные, услышал его. Веся ещё горше заплакала. Ежи не посмел поднять голову, уставился на землю под собой, чувствуя, как задрожали губы.

– О какой ещё ведьме ты говоришь? – спросил командир.

Ежи захотел откусить себе язык.

– Одна ведьма давно, ещё в детстве, прокляла моего друга, он погиб. Давно, очень давно.

– И после этого ты связался с другой ведьмой.

– Она, – взгляд метнулся к Весе. Она лежала зарёванная, связанная, беспомощная. Голова её оказалась так вывернута, что девушка могла смотреть только на Ежи. – Нет, она не ведьма. Я её знаю, она добрая, мухи не обидит. Она не может быть ведьмой, клянусь.

– Ты слишком поспешно раздаёшь клятвы.

Командир подошёл ближе. Веся прижалась к земле, точно надеясь вовсе провалиться сквозь неё. Ежи изо всех сил держался, чтобы самому не отшатнуться прочь. Лойтурец наклонился, ухватил Ежи за волосы на затылке и заставил посмотреть на себя. Светлые пронзительные глаза будто заглянули в самую душу, укололи сердце осколками льда.

– Мне хочется тебе верить, – он коснулся его щеки холодным лезвием меча.

Ежи чуть дёрнулся в сторону от клинка, и его прижали крепче. Командир выглядел удивлённым.

– Хм. Будь ты колдуном, мой меч обжёг бы тебя.

Он отпустил Ежи, и тот рухнул на землю.

Веся взвизгнула от испуга, но командир крепко схватил её за косу и прижал щекой к клинку.

Вмиг личико девушки исказилось, из груди вырвался крик.

– Жжётся! – зарыдала она. Плач сорвался на пронзительный визг. – Жжётся!

Она засучила ногами, вырываясь, завизжала. Командир оскалился, прижал меч плотнее.

– Отпусти! Отпусти!

Ежи позабыл на мгновение о своих связанных руках, кинулся к девушке.

– Отпусти её!

Но его толкнули в плечо, и он упал на спину, барахтаясь, будто перевёрнутый кверху лапками жук.

Командир убрал меч от лица Веси, ногой отпихнул её в сторону. Девушку тут же подхватили под руки двое Охотников. Она плакала, молила о пощаде. Лица Охотников оставались безучастны. Ежи с ужасом наблюдал, как Весю оттащили в сторону, как привязали к дереву, а на руки надели кандалы из того же металла, что и мечи, скованные в Холодной горе. Веся завыла от боли, когда кандалы опалили кожу на запястьях. Кто-то из Охотников ударил её по лицу, чтобы она замолчала. Ежи вздрагивал от каждого крика, словно чувствуя её боль.

Командир подошёл к нему, глядя сверху вниз с нескрываемым отвращением.

– Не побоялся соврать мне? – процедил он. – Мне?!

– Она не ведьма, – упрямо проговорил Ежи. – Клянусь, она не ведьма…

– Только ведьму может обжечь мой клинок. Тебя, – он указал остриём клинка на пленника, – он не тронул.

Ежи в смятении обернулся, пытаясь разглядеть Весю. Она не могла быть ведьмой. Она не могла быть злой, проклятой Создателем дочерью Аберу-Окиа, наполовину человеком, наполовину тварью Нави. Веся была красивой и доброй, чистой и искренней. Она не могла.

– Мне хочется думать, что ты действительно верил, будто бы она обычный человек, – задумчиво произнёс командир. – Но эта девушка проклята от рождения.

Он повернул голову, пристально разглядывая Весю. Ежи услышал, как она тихо плакала.

– Её казнят на рассвете, как и должно поступать с ведьмами.

Слова не сразу обрели свой смысл, слишком страшными они показались, слишком жестокими.

– Нет, нет, она не ведьма…

Он должен был сказать им, что ларец украли у фарадалов и он принадлежал вовсе не Весе. Ежи должен был её спасти, но он не смог издать ни звука и начал задыхаться. Внутри всё сжалось, пересохло. Он согнулся до земли, содрогаясь от кашля. Болезнь точно почувствовала его слабину, вырвала воздух из груди и насыпала туда песка и камней. Ежи сотрясался от кашля всем телом, из глаз пошли слёзы. Он покраснел, не в силах вздохнуть.

Из-за спин Охотников вышел мужчина в монашеской рясе. Наклонился, погладил его по спине.

– Тише, несчастный мальчик, – проговорил он тихо.

Ежи долго лежал, приходя в себя. Кашель постепенно затих, но внутри, как это всегда бывало после приступа, стало сухо, точно в раскалённой печи.

– Господин, я прошу вас пощадить этого мальчика. Хотя бы до возвращения в Совин, – попросил монах. – Думаю, мальчик мог бы искупить свою вину.

Командир хмуро посмотрел на монаха и Ежи.

– До возвращения в Совин тогда пусть живёт. Его судьбу решит ландмейстер, – он поправил белый плащ на плечах. – Берт, подойди.

К костру подошёл высокий худой парень.

– Следи за ним и за ведьмой, – распорядился командир. – Всем остальным отдыхать, завтра непростой день.

Ежи отвели к костру, руки оставили связанными. Потянулось ожидание.

Разум прояснялся. Хрустело дерево, умирая в огне. Пели встревоженно ночные птицы. Охотник Берт скрёб деревянной ложкой в миске, доедая ужин. Шептал молитву монах. А у высокой сосны тихо плакала Веся. Командир пригрозил вырезать ей язык, и девушка притихла. Ежи не мог её увидеть, но сердцем чувствовал страх и боль, всем своим существом он стремился к ней.

Он качался на волнах забытья, то погружаясь на глубину, теряясь в своих чувствах и страхах, то выныривая на поверхность. И в мгновения просветления Ежи изо всех сил пытался придумать, как им спастись.

Среди Охотников насчиталось десять человек. Все легли спать, оставив на страже самого молодого из них – Берта. Монах сам не пожелал отдыхать.

Они ждали рассвета. С первыми лучами было принято казнить ведьм, чтобы Создатель взглядом своим прожёг нечистых существ, чтобы изгнал огнём и светом детей Аберу-Окиа.

Ежи с удивлением осознал, что плакал. По щекам его текли слёзы, воздуха в груди не хватало.

Он должен был соврать, что ларец принадлежал ему, но испугался, промолчал, спасая собственную жизнь. И теперь Весю не спасти.

Никто не мог им помочь. В мыслях Ежи повторял молитву, прося Создателя спасти его и Весю. Монах долго наблюдал за ним.

– Ты молишься? – спросил он. – Или колдуешь?

– Молюсь.

– Значит, ты веришь в Создателя?

Ежи кивнул, и мужчина улыбнулся.

– Меня зовут Анджей. Я бывший монах из монастыря Святого Фиофана.

В ответ Ежи представился.

– У тебя хорошее имя, Ежи. Троутоское, – он придвинулся ближе. – Скажи, ты понимаешь, почему это необходимо? Почему ведьм преследуют и казнят?

Бывший монах говорил спокойно, вкрадчиво, будто не было на свете лучше и занимательнее вопроса, чем охота на ведьм. На его тонких губах играла блаженная улыбка.

Ежи услышал, как громко вдалеке всхлипнула Веся, и обернулся на звук.

– Правда понимаешь? – переспросил монах. – Аберу-Окиа была всего лишь тенью Создателя. Как и всякой женщине, ей положено было по природе своей оставаться покорной мужчине, но она была полна коварства и зависти. Втайне она родила от мрака и холода полчища и полчища чудищ, духов, языческих богов и колдунов, она научила их, как украсть силу Создателя, и каждый из них по крупице, по чуть-чуть стал забирать свет у нашего мира. Из-за детей Аберу-Окиа приходит зима каждый год, из-за них болеют и умирают невинные люди. Это они соблазняют людей творить зло, они разрушают наши жизни.

Костёр вспыхнул ярче, когда Берт подбросил хвороста. Ежи поёжился. Он не чувствовал тепла, хотя сидел близко к огню.

– Когда Создатель явился Константину-каменолому в ночь Золотого Рассвета, то сказал так: «Двуликий сын Луны и две его дочери украдут мой свет, чтобы принести тьму. И когда сгорят города людей, а лето обратится в вечную зиму, явится носитель света и призовёт меня обратно. Люди тоже будут звать меня, и я тогда явлюсь, – голос монаха дрогнул. – Явлюсь и воздам каждому по заслугам».

Ежи молчал. Скрестив руки и прижав к груди колени, он пытался согреться.

– Ты понимаешь, почему ведьмы опасны для рода человеческого? – снова спросил монах. – Почему мне пришлось покинуть стены монастыря и отправиться к Холодной горе?

Ежи кивнул. Он понимал, он верил, его так учили в храме. Но была не только ведьма с мельницы Дара, были ещё Милош и Стжежимир. Была Веся, которая вовсе не умела колдовать.

– Просто… она ведь никогда ничего такого не делала, – пробормотал он себе под нос. – Я не думаю, что она настоящая ведьма. Деревенские… они суеверные.

– Ведьмы легко могут обмануть простых людей, – возразил Берт. – Но нельзя обмануть меч, выкованный в Холодной горе, – светлые глаза Берта сузились, белёсые брови было почти не видно, оттого лицо Охотника походило на череп. – Колдуны не могут дотронуться до него, он обжигает их кожу, как кипяток.

– Разве её не должны судить? – безнадёжно возразил Ежи.

– Её рассудит Создатель, – голос Анджея стал вдруг резким и злым. – А нам, людям, и без того всё ясно – меч Охотников пометил ведьму. Я не виню тебя, мальчик, – мягче добавил монах. – Ты заблуждался, когда доверился ей. Но теперь в твоих силах исправить ошибку.

Ежи угрюмо кивнул, хлюпая носом. Если бы здесь был Милош, если бы Ежи был хоть вполовину так же безрассуден и смел, как его друг, он бы что-нибудь придумал, он бы освободил Весю.

– Расскажи, что ты знаешь о той колдовской вещице, которую она несла, – попросил Берт.

Судьба сама подкинула ему возможность сказать правду. Ежи посмотрел на Охотника и тут же почувствовал, как грудь сдавил приступ кашля.

– Немного, – вырвалось у него. – Она запрещала мне смотреть, только сказала, что это поможет вылечить её маму от болезни.

Ежи опустил глаза к земле. Он снова солгал. Снова обвинил во всём Весю, чтобы спастись самому. Эта гнусная ядовитая ложь далась удивительно легко, и Анджею её хватило.

– Ландмейстер Идульф разберётся, что это такое, – уверенно произнёс Берт.

До костра снова донёсся тихий плач Веси. Ежи обернулся в её сторону, не смог скрыть волнения.

– Тебе жалко её, – заметил Анджей. – Но не доверяй своим глазам, им легко обмануться, потому что она молода и красива.

Ежи промолчал.

– Ты слишком юн, ты вырос внутри безопасных стен Совина и вряд ли можешь пока понять, как опасны дети Аберу-Окиа. Я тоже был таким. Когда-то давно мечтал о мирной и безгрешной жизни, хотел провести её в молитвах и служении Создателю. Тогда я был послушником в монастыре Святого Фиофана. Ты знаешь, почему он так называется?

– Его построили там, где жил первый император.

– Не жил, а впервые сошёл на рдзенский берег, – поправил монах. – Тогда ещё не было нашего государства, а цари Благословенных островов уже правили в Белом городе. И сын каменолома, ставший первым императором, принёс слово Создателя нам. В память об этом спустя триста лет на берегу возвели монастырь.

Берт поднялся, чтобы обойти вокруг лагеря. Ему, видимо, был неинтересен рассказ монаха. Но Ежи уйти не мог, как бы того ни желал. Анджей продолжил:

– Я ждал дня, когда дам клятвы Создателю, но этого не случилось. После Хмельной ночи монастырь поджёг чародей, живший в округе. Он кричал, что мстит за чародеев Совиной башни и всех, кто погиб от рук Охотников. Многие монахи погибли в ту ночь. Это были хорошие люди, намного лучше меня.

Ежи опустил глаза к земле, изредка кивая. Слёзы высохли. Он понимал, всем сердцем понимал, о чём говорил Анджей. Колдовство – это всегда зло, но Веся же не была ведьмой. Она не заслужила смерти.

Меч Холодной Горы обжёг её кожу…

Ежи почти не слушал монаха, теряясь в сомнениях.

– Тогда я решил, что послужу Создателю иначе. Пусть он не одобряет путь насилия, но кто-то же должен бороться с его врагами, покуда не явится Сын Света.

Берт вернулся к ним и неуклюже присел. Доспехи Охотников были легче, чем у остальных лойтурцев, и всё же Берт двигался в них медленно и с явным трудом.

– Для всех нас, – монах обвёл взглядом тихий лагерь, – это больше, чем просто слова. Охота на ведьм – это призвание. Например, посмотри на юного Берта.

Ежи перевёл взгляд на Охотника, тот выглядел смущённым. Берт был некрасив, как и все остальные лойтурцы в глазах рдзенцев. Впалые щёки, большой нос и бледная кожа. Говорили, что император восхвалял тонкую, подобную звёздам внешность северян, но Ежи все лойтурцы напоминали мертвецов.

– Берт – сын известного Охотника Радгарда, который выследил и казнил ведьму из Тихого Лога. Ты, верно, слышал о ней?

Ежи кивнул. О Ведьме-волчице из Тихого Лога рассказывали страшные сказки почти так же часто, как о княгине Злате. Шептались, что она нападала на деревни в округе Бездонного озера, и за ней следовала стая волков, все они были похищенными детьми, обращёнными насильно в зверей.

– Будешь себя плохо вести – из леса придёт Ведьма-волчица и утащит в свою стаю, – пугала порой мать.

Ежи утёр нос ладонью.

Берт явно чувствовал себя неловко, пока Анджей возносил хвалу его отцу.

– Да, Радгард погиб страшной смертью, но его жертвенность и мужество вдохновили многих людей присоединиться к Охотникам. А сын Радгарда продолжает благородное дело отца, и значит, его смерть не оказалась напрасной. Я, – монах вытянул руку и зачем-то коснулся плеча Ежи, – и ты, мальчик, можем только мечтать о том, чтобы совершить нечто похожее. Но всю нашу жизнь стоит положить на то, чтобы достичь хоть толики той жертвенности и благородства…

Ежи кивал, напрягая слух. В мыслях была одна только Веся, он видел только её: заплаканную, раненую, привязанную к дереву.

Но Анджей будто и не слышал стонов девушки. Размеренно и медленно он продолжил:

– Ты оступился, доверившись ведьме, но тем самым Создатель, возможно, указал тебе дальнейший путь. Если бы мы не встретились сегодня, эта ведьма погубила бы тебя. Создатель очень вовремя послал нас навстречу друг другу. Теперь в твоих силах спасти остальных от коварства чародеев.

Ежи испугался его слов не меньше, чем грядущей казни. На что намекал Анджей?

Чтобы Ежи стал Охотником? Одна только мысль об этом заставила вздрогнуть. Посвятить свою жизнь охоте на ведьм и, скорее всего, погибнуть молодым – нет, вовсе не этого желал Ежи. Да и как бы он посмотрел в глаза Милошу или Стжежимиру, взяв в руки Охотничий меч?

В темноте лагеря послышались тихие хрипы. Веся больше не плакала, голос её сорвался.

Бывший монах испытующе, совсем не по-доброму посмотрел на Ежи и налил из остывшего котла похлёбку в деревянную миску.

– Берт, пожалуйста, перевяжи руки мальчику. Он не сможет есть с руками за спиной.

Охотник неодобрительно покачал головой, но выполнил просьбу. Ежи облегчённо повёл плечами, разминая спину. Мышцы его затекли. Он взял миску у монаха и чуть не пролил всю похлёбку на землю.

– Что скажешь, мальчик? Тебе претит служба Создателю? – не отставал Анджей.

– Э-э-э, нет, конечно нет, – сбивчиво ответил Ежи. – Я часто хожу в храм с матерью, – зачем-то добавил он.

У него дрожали руки, и похлёбка плескалась, норовя перелиться через края. Он поставил миску на землю и уставился на неё, избегая взгляда Анджея.

– Отчего тогда я чувствую в тебе сомнение?

– Я не воин, – проговорил Ежи. – Куда мне охотиться на ведьм?

Он совершенно ни на что не годен. Милош бы что-нибудь придумал. О Создатель! Даже его матушка, наверное, оказалась бы здесь полезнее, чем он. Что мог сделать Ежи? Только молчать и соглашаться со всем, что скажет этот дотошный монах!

Он всё глядел и глядел на похлёбку, опасаясь посмотреть на Анджея. И Ежи не сразу заметил, что хоть он и не трогал больше миску, жидкость продолжала тревожно плескаться до самых краёв.

Берт был первым, кто почуял неладное. Он поднялся, оглядываясь по сторонам.

– Что-то не так? – спросил монах.

– Не уверен, – между бровей Охотника пролегла морщина.

Ежи встревоженно огляделся, и взгляд его зацепился за один из кустов, из-под которого валил клубами серый туман. В полумраке он походил на огромного пушистого зверя, крадущегося из-за деревьев. Он быстро полз по поляне, разрастался и скрывал всё, что попадалось ему на пути.

– Ведьмы! – выкрикнул Берт.

Охотники живо вскочили на ноги, держа наготове мечи.

– Создатель, помоги, – пробормотал Анджей.

Все замерли в тревожном ожидании.

Веся сидела ближе всех к тому месту, откуда крался серый туман. Она задёргалась, попыталась вырваться, но верёвки удержали её. И девушка, уже не сдерживая себя, закричала:

– Отпустите! Отпустите меня!

Никто из Охотников не обратил на неё внимания.

Ежи сделал шаг вперёд, но Берт остановил его:

– Не смей.

– Она же… она погибнет, – невнятно пробубнил Ежи.

– Пусть.

Берт удержал его на месте, и Ежи повиновался.

Туман замедлился, клубясь, разрастаясь, становясь всё гуще и больше, он походил на облако, что спустилось с грозового неба. В отчаянии Ежи наблюдал, как он подполз к Весняне и проглотил её вместе с осиной, лишь верхушка дерева выглянула сверху. Юноша всё ждал, что оборвётся плач, замолкнет жалобный голосок, но сквозь плотное облако по-прежнему слышны были рыдания, и от этого становилось чуть спокойнее. Чем бы ни был этот туман, он не тронул Весю.

Командир звучно отдал команду на лойтурском, и Охотники поспешили к середине поляны. Берт недобро глянул на Ежи через плечо и тоже направился к своим. Они встали спина к спине, образуя круг.

Но командир не успел, он ближе остальных находился к туману. Серый морок всколыхнулся, напрыгнул точно огромный пушистый зверь, и лойтурец пропал из виду за густой дымкой. Звенящая тишина упала на рощу. Даже Веся вдруг замолчала. Время стало тягучим, как смола.

Вновь раздался тихий плач, а за ним и гулкий голос командира. Он что-то сказал по-лойтурски, и ему тут же откликнулся один из Охотников. Ежи понял значение лишь последних слов.

– Иди сюда, – произнёс Охотник, стоявший в кругу своих товарищей. – Командир, иди сюда.

Все забыли про Ежи. Он вгрызся зубами в верёвку, пытаясь освободить связанные руки. Верёвка была крепкой, а узел – надёжным. Спотыкаясь, Ежи попятился назад, подальше от тумана. Никто не заметил его.

И вдруг что-то сверкнуло в темноте.

Из марева шатаясь вышел командир. Рваные лоскуты тумана вились следом за ним. Мужчина сделал несколько шагов и рухнул на землю. Его лысый затылок обуглился, будто кто-то поджарил его на сковороде.

– Проклятье!

Анджей кинулся к мешку, брошенному в стороне, но Ежи даже не посмотрел, что искал монах. Он перестал пятиться и не скрываясь побежал в сторону, огибая туман.

Марево не поглотило всю рощу, как казалось на поляне. Оно редело дальше, за деревьями, и рассеивалось, обращаясь в лёгкую дымку.

Залязгал металл, закричали разъярённые голоса, заклокотало всё вокруг, и земля задрожала.

Опавшие ветки и трава шумели под ногами. Ежи бежал, спотыкаясь о кочки и перепрыгивая через поваленные деревья. Колючие еловые лапы цеплялись за одежду и царапали щёки. Бежать со связанными руками было сложно, и несколько раз Ежи чуть не упал. Задирая голову к верхушкам деревьев, он искал знакомую осину, и каждый раз вздрагивал, когда земля содрогалась от раскатов грома. Гроза спустилась в рощу, к самой земле. Молнии сверкали между деревьями, и люди кричали от пронзающей боли.

Осина потерялась из виду.

– Веся! – позвал в отчаянии Ежи. – Веся, где ты?

Он не сразу расслышал её голос. Он затерялся среди лойтурских ругательств, звучных молитв монаха и шипящих, грохочущих взрывов. Сквозь туман Ежи увидел, как сверкнула ярко-синяя змея. Она расколола туман напополам, ударила в землю и пропала. И снова задрожал мир вокруг.

– Веся!

– Я здесь! – услышал он знакомый голосок. – Ежи, я здесь!

Он вскинул голову вверх и узнал наконец дерево, к которому привязали девушку. Оно стояло совсем рядом, в шагах двадцати от него, скрытое за туманом.

Ежи собрался с духом и ступил в дымку. Кожу обдало холодом и влагой, и всё тело будто закололи острые костяные иглы.

– Ежи, Ежи, я здесь! – позвала Веся.

И он пошёл на звук. Навстречу ему из непроглядного тумана надвинулась огромная чёрная тень. Будто медведь, она, раскинув руки, шагнула и повалилась у самых его ног. Ежи отпрянул в сторону и с недоумением понял, что перед ним лежит один из Охотников. Его лицо почернело, обуглилось, лойтурец ещё дышал. Хрипло, тяжело.

Ежи нагнулся, чтобы разглядеть обожжённое лицо, и в следующий миг из тумана выпрыгнул кто-то, повалил его на землю. Опалило щёку, брызнула кровь. Ежи перекатился на бок, но сильная рука вцепилась ему в локоть. Острый нож впился в плечо. Ежи закричал, пнул ногой наугад. В смешении тумана, боли и шума будто сквозь толщу воды он увидел смуглое лицо с горящими чёрными глазами. Фарадал! Мужчина взмахнул рукой, вновь занося для удара нож, но из марева шагнул некто высокий. Ударом ноги он выбил нож из рук фарадала, взмахом меча чуть было не пронзил его насквозь. Но фарадал ловко увернулся и бросился в сторону. Меж пальцев полыхнула сияющим ужом молния.

Берт рухнул на землю. Молочные волосы рассыпались, закрывая искажённое от боли лицо.

И только тогда Ежи пришёл в себя. Дрожащими связанными руками он подобрал выроненный фарадалом нож и пригнулся к земле, побежал вперёд, не разбирая дороги.

Он споткнулся обо что-то и упал, чуть не напоролся на нож, который держал в руках. Раздался испуганный визг. И Ежи, уже готовый вскочить и бежать дальше, обернулся.

В облаках тумана проступили знакомые очертания.

– Веся? – не веря собственным глазам, выкрикнул он.

– Ежи! – отозвалась девушка.

Он поднялся рывком, подбежал к дереву, за спину Веси.

– Не шевелись, я разрежу верёвки.

– Это фарадалы, – пискнула девушка. – Я видела одного из них, это они сотворили туман. Они пришли за своим ларцом, да? Они нас не тронут?

– Не знаю, – пробормотал Ежи, перехватил нож покрепче и быстро разрезал путы.

Лезвие со скрежетом царапнуло по дереву. Верёвки упали на землю.

– Идём скорее, – поторопил Ежи.

Веся тяжело поднялась, пытаясь устоять на ослабевших ногах. Руки, всё ещё заключённые в наручи, безвольно повисли. Лицо её было всё в крови и слезах.

– Оно жжётся.

Ежи кивнул, озираясь вокруг и видя перед собой лишь непроглядный туман.

– Нужно найти ключ, – потерянно проговорил он. – И ларец.

Нельзя было оставлять фарадальское чудо ни Охотникам, ни самим фарадалам. Иначе им не спасти Милоша.

В тумане продолжалась битва и не затихали удары молний и голоса лойтурцев.

Ежи оглянулся на Весю.

– Разрежь мне верёвки, – он вытянул перед собой руки с ножом.

Она закивала, забирая оружие дрожащими руками. Ежи испугался, что она от волнения порежет его, но Веся действовала осторожно. Когда он наконец был свободен от пут, то забрал нож обратно.

– Беги отсюда, мне нужно найти ключ от оков, – пробормотал он.

Веся молча кивнула. У неё дрожали губы. Бледная, заплаканная, растрёпанная. Она вдруг приникла к нему, прижалась губами к щеке. От неё пахло потом, травой и кровью. В холодном тумане кожа её показалась горячее раскалённой печи. Губы прочертили влажную дорожку по грязной коже. Веся отстранилась, глядя на него огромными перепуганными глазами, и Ежи подумал, что он заслужил большего, настоящего поцелуя, он был почти готов сам поцеловать её, но вместо этого произнёс:

– Беги скорее.

И кинулся в противоположную сторону, туда, где, как ему казалось, остались вещи командира.

Туман ослепил всех на поляне. Ежи не мог разглядеть ничего дальше вытянутой руки и чуть не столкнулся с одним из Охотников. Тот заметил его и взмахнул мечом, но лишь черкнул самым остриём по рубахе.

Неловко размахивая руками и пытаясь удержаться на ногах, Ежи пролетел чуть вперёд и распластался на земле. Кто-то, не разглядев, наступил на него тяжёлой ногой и пробежал дальше. Его проволокло по сырой траве, и Ежи врезался раненым плечом в поваленный ствол дерева. Перед глазами потемнело.

Он лежал, едва соображая, где оказался и что делать. Перед глазами расплывалось мутное пятно, и Ежи не сразу понял, что это был мешок командира. Ежи приподнялся на непослушных руках, перегнулся через ствол и придвинул мешок к себе.

Позади громыхали раскаты, но Ежи даже не обернулся посмотреть, не заметил ли кто его.

Дрожащими пальцами он нащупал ключ от оков Веси, толстый потрёпанный молитвенник и бурдюк, но ларца… ларца в мешке не было!

– Стоять, мальчишка! – раздался позади знакомый голос.

Ежи обернулся, крепко сжимая в одной ладони ключ, а в другой нож.

Напротив стоял монах Анджей. Мужчина держал перед собой глиняный горшок. И делал он это с таким грозным и уверенным видом, будто горшок являлся страшным оружием. Ежи насторожился.

– Я не хочу ранить тебя, мальчик, но не позволю помогать слугам Аберу-Окиа. Положи на землю то, что пытался украсть и отойди в сторону. Или, клянусь Создателем, я разобью этот горшок.

Ежи замотал головой.

– Не надо, пожалуйста.

Он не знал, какую опасность заключал в себе горшок в руках монаха, но поверил, что тот опасен.

– Пожалуйста, отпусти меня.

– Положи ключ и нож на землю.

Нужно было что-то сделать. Нужно срочно было что-то придумать.

Анджей заметил его смятение. Он, кажется, почти решился разбить горшок. Руки его поднялись для броска. В этот миг из-за его спины выскочили двое: Охотник и фарадал. Они сцепились в схватке, случайно повалили монаха на землю, и тот упал на живот. Горшок выпал из его рук.

Ежи вскочил и бросился прочь. Ему вслед вспыхнула алая дымка, горячо дохнул огонь. Анджей закричал исступлённо, а Ежи побежал, не смея оглянуться.

Он вырвался из тумана и понёсся по лесу. Позвал в отчаянии:

– Веся! Веся!

Она выскочила откуда-то из-за деревьев, нагнала его. Ежи снял с девушки наручи, бросил на землю. Веся схватила его за руку, и они, не сговариваясь, побежали. Шумно, не таясь и не пытаясь замести следы.

Ежи не различал направления, он думал только о том, как бы убраться подальше от рощи, от Охотников и фарадалов. Он не чувствовал боли, усталости, только страх гнал вперёд, заставлял бежать быстрее и дальше.

Роща осталась позади. Они пересекли дорогу. Справа показалась деревня.

– Туда нельзя, – выдохнул Ежи.

Веся кивнула молча. Глаза её были расширены от ужаса, по шее стекала кровь. Они скрылись в перелеске с другой стороны, но и там не остановились для отдыха. Вниз по пологому холму, спотыкаясь о корни деревьев, скользя по опавшей листве. И дальше по устью ручья вперёд, дальше.

Под сапогами захлюпала вода.

– Не могу больше, – первым выдохся Ежи.

Ноги подкосились. Он упал на траву, положил руки под лоб, уткнулся вниз носом.

– Не могу.

Веся остановилась, тяжело дыша. Медленно подошла, села рядом.

– Тише, – попросила она. – Вдруг не услышим, – она произносила слово через вздох. – Как они идут.

Медленно Ежи поднял голову. Руки девушки лежали на её коленях. Дрожали пальцы. Окровавленные ожоги пузырились на запястьях.

– Скажи… что у меня… с лицом?

Она посмотрела на него сверху вниз. Волосы растрепались, рот скривился от боли. На всю щёку остался ожог от клинка. Ровный уродливый ожог. Ежи нахмурился.

– Там след.

Осторожно Веся подняла руку, коснулась пальцами повреждённой кожи. И отдёрнула, снова коснулась, зашипела от боли.

– Он большой, да? Очень большой?

Из глаз её брызнули слёзы. Она закрылась руками, согнулась, уткнулась носом в колени.

– Я урод, я теперь такой урод.

Ежи не знал что сказать. Он не умел утешать.

Спина Веси содрогалась от рыданий, и Ежи сжался под весом вины. Зачем он позвал её? Зачем повёл с собой, если не мог защитить?

– Тише, – Ежи обнял Весю за плечи и повторил её слова. – Тише, нас могут услышать.

Он должен был её защитить, он же мужчина, а он…

Веся зубами вцепилась в подол своей одежды, захныкала тихо, заскулила. Испарились травы и мёд, которыми всегда пахли её волосы. Потянуло холодом, солью, железом.

– Тише, – повторял Ежи потерянно. – Не плачь.

– Я урод.

– Ты красивая.

– Разве? – Она вырвалась, вскинула голову, посмотрела ему с вызовом в глаза. – Взгляни на меня. Красивая? Я?! Со шрамом на пол-лица?

Ежи едва сдержался, чтобы не отпрянуть прочь. Щека и рот её сморщились от боли и горя. Красная, заплаканная, опухшая, обожжённая. Никто не смог бы назвать Весняну теперь хорошенькой. Вся прелесть её утекла со слезами и кровью.

Но нужно было что-то сказать, как-то соврать. Язык у Ежи начал заплетаться:

– Стжежимир тебя вылечит. Нам только нужно добраться до Совина. Он целитель, он многое может.

Веся подняла руку, коснулась своей щеки.

– Не трогай, – Ежи схватил её за запястье. – Только хуже сделаешь. Нельзя тревожить раны зря.

Она вырвалась из его рук, оттолкнула и заплакала, зажмурившись.

Ежи больше не пытался её утешить, он не знал, какие слова могли её успокоить. Он просто ждал и слушал всхлипы, вздрагивал от каждого как от удара.

Лес вокруг роптал возмущённо, и вода в ручье звенела, будто тоже плакала.

Наконец Веся замерла, открыла глаза и уставилась в пустоту. Взгляд стал упрямым, яростным, совсем как у её старшей сестры.

– Обещаешь?

– Что?

– Этот твой целитель сделает меня снова красивой?

– Конечно.

Губы девушки всё ещё дрожали. Она огляделась по сторонам, пригладила взъерошенные волосы грязными руками, придирчиво осмотрела свою одежду. Что-то переменилось в её речи, в поведении, во всей Весняне точно по щелчку пальцев.

– Так в город идти нельзя. Там же Охотники, да? Они будут искать нас. Так нельзя.

Голос по-прежнему дрожал, но действовала Веся решительно. Она вырвалась из рук Ежи, поднялась и направилась к ручью.

– Отвернись! – велела она сердито.

Даже спросить ни о чём Ежи не решился, послушно повернулся спиной. Он услышал, как заплескала вода в ручье.

– Нужно отмыть кровь с одежды, – произнесла Веся. – И тебе тоже. Охотники наверняка будут искать кого-нибудь вроде нас. Всё, я одета. Теперь ты отстирай пятна.

Он послушно стащил через голову рубаху, подошёл к ручью и принялся тереть успевшие засохнуть пятна. Веся села в стороне на голой земле, заплела влажные волосы в косу.

– Скажи, Ежи, – голос её прозвучал безучастно. – Как выглядит ожог?

– Что?

– Как он выглядит?

Неохотно он пригляделся к её щеке, всё ещё красной, вспухшей.

– Как след от раскалённого меча.

Она кивнула, кусая губы. Перебросила косу за плечо, обняла себя за колени.

– Ты должен вырезать его.

– Что?

– Под платком всё лицо не спрячешь, а Охотники будут искать ведьму, которую пометили своим мечом. Они будут знать, что я прячу щёку. Ты должен сделать так, чтобы этот ожог невозможно было узнать.

Сталью и льдом отдавал голос. Веся хлюпнула носом, поджала искусанные губы, сжалась, предчувствуя новую боль, но произнесла всё пугающе решительно. Ежи не сразу придумал, что ответить.

– Как тебе вообще в голову это пришло?

Она стрельнула в него глазами.

– Сделай, что я прошу, пока не передумала. Если не хочешь, чтобы Охотники снова нас поймали…

Ежи замотал головой.

– Нет-нет, я не могу. Я никак. Чтобы я тебя? Ни за что!

– Сделай, Ежи, умоляю! – воскликнула она в отчаянии. – Иначе они убьют нас точно. Может, на поляне никто и не выжил, но если хотя бы один из них доберётся до Совина, он расскажет всё остальным, и другие Охотники будут искать нас. Они будут искать ведьму с отметинами меча, а не просто уродливую кметку.

Нож лежал на земле рядом с остальными вещами. Ежи посмотрел на него, вжимая голову в плечи, не чувствуя пальцев рук.

– Веся…

– Пожалуйста…

Медленно он натянул мокрую рубаху. Ткань прилипла к телу, но Ежи не почувствовал холода. Он поднял нож. Веся положила голову себе на колени, откинула косу назад и вцепилась зубами в подол своей понёвы.

Ежи хотелось бы забыть, как он неумело действовал ножом, как Веся всхлипывала и дёргалась, порывалась вырваться, но сама подставляла щёку. Он прокусил себе губу, пока сдирал кожу с девичьего лица.

– Прости, – повторял он. – Пожалуйста, прости.

После они долго держались за руки, не глядя друг другу в глаза.

– Всё хорошо, – плакала Веся. – Всё хорошо.

И снова пришлось смывать кровь в ледяном ручье. Снова приводить себя в порядок. На этот раз никто не произнёс ни слова. Только когда пришло время продолжать путь, Ежи зачем-то спросил:

– Что теперь делать? Ларец мы потеряли.

– Стжежимир что-нибудь придумает, – тихо сказала Веся. – Ты же говорил, что он могущественный чародей, он обязательно придумает, как спасти Милоша. И как залечить мой шрам.

Ежи кивнул молча, стараясь не расплакаться. И всё-таки разрыдался, уткнулся носом Весе в плечо.

– А что, если Милош умрёт? И всё из-за меня… и ты тоже из-за меня.

Весняна отодвинулась, посмотрела ему в лицо, а он с трудом выдержал, чтобы не отвести взгляд.

– Не стоит гадать, нужно спешить к Стжежимиру.

Она первой поднялась, перекинула мешок с вещами через плечо.

– Далеко ещё до Совина?

Ежи пожал плечами, оглядываясь.

– Не знаю, – признался он. – Надеюсь, что не очень.

Всю оставшуюся дорогу Веся не плакала. Молчала. Ежи не решался с ней заговорить.

* * *

Они пришли в столицу незадолго до заката того же дня, когда тени уже гуляли по улицам города.

Стражники сначала не хотели их пропускать, видимо, посчитали за попрошаек, тогда Ежи отдал им последние монеты, вшитые в потайной карман портов.

Каменные дома окружили их серым лабиринтом. Из окон доносились запахи мяса и хлеба, а от канав долетала вонь гнили и сырости.

Веся морщила носик, крутила головой по сторонам и крепко держала Ежи за руку. Стоило ему хоть на шаг отойти в сторону, она тут же нагоняла его и ещё крепче хватала за ладонь. Ежи попытался скрыть довольную улыбку, но не смог. Он шёл быстро, уверенно и, кажется, даже сделался шире в плечах.

То, что пугало и, кажется, даже отвращало Весю, было для него родным и дорогим. Мрачные в часы заката улицы Совина, далёкий замок и пыль под ногами, каждый дом, каждый закоулок в городе были ему знакомы. Он мог свернуть и пойти узкими переулками, чтобы быстрее оказаться дома, но намеренно повёл Весю по главной улице. Не такой широкой, как в Старгороде или Златоборске, но настолько иной, настолько непохожей на те, что встречались в Ратиславии, что девушка поражённо охнула и ближе прильнула к Ежи.

– Всё из камня, – повторила она несколько раз с нескрываемым удивлением. – Все дома из камня. И дорога тоже.

Сердце забилось чуть чаще, когда они повернули на улицу Королевских мастеров.

– Ой, – чуть слышно взвизгнула Веся, повиснув на нём. – Смотри, голова…

Ежи не сдержал смешка. Дом золотых дел мастера Пшемыслава Толстяка был хорошо известен благодаря украшениям: тяжёлым массивным колоннам у высокого крыльца, вычурным наличникам окон и грозному лику, вырезанному из цельного камня. Камень этот стоял на углу дома и никакой пользы не приносил, лишь мешал порой разъехаться двум повозкам на узкой улице. Но Пшемыслав Толстяк гордился каменной мордой. Может, оттого, что она походила на него самого и была так же неприятна, уродлива и громоздка. Может, потому что верил, что камень привезли из-за моря, из бескрайней пустыни, где некогда возвышался великий дворец Змеиных царей, а ныне остались лишь пыль да камни. А этот – с мордой – якобы прежде стоял на входе во дворец, и если пытался проникнуть вор или разбойник, то морда распахивала веки и одним лишь взглядом обращала людей в камень.

Конечно, никто в эту сказку не верил, но Ежи не преминул пересказать её Весе, и девушка только сильнее вцепилась в его руку, задела случайно раненое плечо. Он стерпел. Боль была не такой сильной, как счастье, распиравшее грудь.

– Не думаю, что это правда, – под конец заключил Ежи. – За всё время, что эта морда тут стоит, ничего такого не произошло. Пойдём, – он потянул девушку за собой. – Вот наш дом.

– С зелёной дверью? – всё ещё тесно прижимаясь к нему, спросила Веся.

Она неуверенно плелась за Ежи, боязливо оглядываясь через плечо на каменную морду.

– Следующий, где табличка над входом. Там написано: «Стжежимир, королевский целитель».

Веся насупилась.

– Я умею немного читать, не держи меня совсем за дурочку.

Ежи виновато улыбнулся. Стоя на пороге родного дома, он вдруг почувствовал неожиданную робость и даже страх. Никогда прежде он не уходил так надолго и так далеко от Совина, никогда не разлучался с матерью и Милошем.

«Стжежимир придумает, как его спасти», – с надеждой подумал Ежи и постучал в дверь.

Он знал, что в это время мать обычно убирала со стола и наводила в доме порядок, готовясь ко сну. Ежи представил, как Горица повесила влажный рушник сушиться в небольшом садике позади дома и вдруг обернулась, заслышав стук. Стжежимир, наверное, рассердился, что кто-то пришёл так поздно, и спрятался в своей ложнице, а может, выбежал на лестницу и шёпотом велел Горице соврать, будто он уже спал и не мог принять посетителей.

Ежи почувствовал, как ещё крепче сжала его ладонь горячими пальцами Веся. Другой рукой она беспокойно теребила длинную косу, подвязанную ремешком от мешка. Послышались шаги.

– Кто там? – раздался голос матери из-за двери.

– Это я, Ежи, – отозвался он.

Мигом распахнулась дверь, и он увидел взволнованное лицо матери. Она кинулась к сыну, обвила шею полными руками, расцеловала в обе щёки. Веся выпустила его ладонь и спряталась за спиной, а Ежи крепко обнял мать, прижимая к себе. Горица всё целовала сына в нос, в щёки, в глаза и лоб, и он чувствовал себя неловко оттого, что Веся всё это видела.

– Ма-ть, хватит, – пробурчал он, неохотно отстраняясь.

Горица сделала шаг назад, не выпуская его лицо из ладоней.

– Ох, что с тобой стряслось? – ахнула она. – Кто тебя ранил?

– Ма-ам, прекрати, – протянул Ежи, весь пунцовый от смущения.

Только тогда Горица заметила жмущуюся позади Весю и помрачнела.

– Да озарит Создатель твой путь, – пролепетала Весняна, теребя косу.

Она поклонилась низко, до самой земли, как и положено было когда-то давно в Рдзении, но как осталось принято делать в Ратиславии. И это заставило Горицу ещё сильнее нахмуриться.

– Мам, это Весняна, она… даже не знаю, с чего начать, – растерялся Ежи.

Радость от встречи с матерью заставила его на короткое время позабыть, зачем он так торопился домой всё это время. Но вспомнив о цели своего пути, Ежи вновь заволновался и заговорил:

– Мне нужно поговорить со Стжежимиром. Милош, он…

– Знаю-знаю, – торопливо перебила его мать. – Идите скорее в дом, там поговорим.

Она положила руку ему на спину, подталкивая ко входу. Веся неуверенно топталась на пороге, и Горице пришлось сказать ей:

– Давай скорее, нечего ворон считать.

Веся нырнула внутрь, и Горица поспешила захлопнуть за ними дверь.

Глава 9

Ona biedna tam została,

Przepiо́reczka moja mała,

A ja tutaj, w obcej stronie,

Dniem i nocą tęsknię do niej[2].

«Гей, соколы!», Фома Падура

Рдзения, Совин

Ежи крепко обнял мать, прижался губами к её щеке, закрыл глаза, вдыхая запах. Её руки дрожали, когда она гладила сына по волосам. Время замерло на мгновение, и всё, кроме одного, потеряло значение. Он дома. Дома.

Постепенно мир вокруг ожил. Заскрипела вывеска над входной дверью, залаяла собака где-то во дворах, и Веся громко засопела прямо за спиной Ежи. Горица чуть отстранилась, оглядела девушку с недоверием.

– Это Веся, – пробормотал потерянно Ежи. – Мы ищем Милоша… он…

Горица кивнула, кусая губы.

– Тебе раны надо обработать, пойдём на кухню. Кто тебя так? – она будто хотела добавить что-то ещё, но промолчала, оглянулась. – И ты, как тебя?

– Веся, – девушка теребила в руках растрёпанную косу.

Горица никак не выпускала сына из объятий. Она обеспокоенно осмотрела ссадины на его лице, охнула, заметив багровые разводы на одежде.

– Ежи, это ты?! – раздался крик прямо над их головами. – Быстро ко мне.

Юноша ещё раз поцеловал мать и поспешил вверх по лестнице, на верхней ступени обернулся и увидел растерянную Весю. Она едва стояла на ногах и цеплялась за дверной косяк.

– Мам…

– Иди, разберусь, – Горица махнула рукой, поторапливая.

Ежи минул следующий пролёт по лестнице и остановился перед первой дверью, постучал негромко.

– Заходи! – крикнули нетерпеливо с той стороны.

Стжежимир, обложенный мягкими подушками, сидел в большом деревянном кресле. Он по своему обычаю облачился в длинную ночную рубашку и накинул выцветший, некогда жёлтый бидьярский халат, который упрямо отказывался сменить на новый. Королевский целитель не любил перемен.

– Наконец-то, – вместо приветствия произнёс Стжежимир, как только за Ежи закрылась дверь. – А теперь рассказывай, что случилось? Почему Милош не может обернуться человеком?

Ежи застыл на месте и не сразу смог заговорить.

– Что молчишь? – Стжежимир наклонился вперёд, сердито сверля его взглядом. – Не стой столбом!

От крика Ежи чуть не подпрыгнул на месте, оцепенение спало.

– Ты видел его, господин? Где он?

Стжежимир недовольно скривился.

– Его нашёл один из Воронов и забрал Милоша с собой в Гняздец. Ты мне, наконец, расскажешь, что случилось?

Вороны из Гняздеца. От одного упоминания Ежи почувствовал, как руки покрылись гусиной кожей. Он собрался с мыслями, прежде чем ответить:

– Милоша прокляла ведьма.

– Как это случилось?

– Она наложила какое-то заклятие, когда мы спали…

– Я не о том, – сердито перебил целитель. – С чего эта ведьма вообще прокляла Милоша и почему тогда не тронула тебя? Ты убежал?

– Что ты, господин?! – оскорбившись до глубины души, воскликнул Ежи. – Я пытался её остановить.

Его слова только больше смутили Стжежимира, и тогда Ежи пришлось рассказать всё с самого начала, подробно описать случившееся в фарадальском лагере, побег из Златоборска, события на мельнице и свой непростой путь обратно. Целитель слушал, нахмурившись, и с каждым словом становился всё больше похожим на сморчок…

– Значит, вот как…

Он сложил руки под подбородком и уставился прямо перед собой. Стжежимир долго молчал, а Ежи с трудом стоял на ногах. Рану на руке дёргало от боли, ноги подгибались от усталости. Несколько раз голова будто сама падала вниз, и Ежи вздрагивал, вырываясь из темноты. Ему хотелось скорее прилечь, может, прямо там, на полу, но он не смел выказать слабость в присутствии господина.

– Я видел его седмицу назад, – наконец произнёс целитель.

– У Воронов?

– У них.

Ежи сглотнул.

Когда он был ещё ребёнком, Совиную башню сожгли Охотники, но беглые чародеи ещё долго мстили за это простым людям по всей Рдзении. Вести об их преступлениях переходили из уст в уста. Среди всех немыслимых слухов был один об оборотнях-воронах, что разносили болезни и проклятия, насылали саранчу на посевы и отравляли реки. В тот год всех птиц в столице перебили. Прошло время, новые птицы свили гнёзда в рощах вокруг Совина, и Ежи почти позабыл страшную сказку об оборотнях, пока Милош однажды не признался ему, что чародеи-оборотни и правда жили недалеко от рдзенской границы. Одна из Воронов однажды приходила в дом Стжежимира. Ежи видел её украдкой, из-за угла, так боялся попасться ведьме на глаза.

И теперь Милош оказался у них.

– Господин, ты же знаешь, как обратить его обратно в человека?

Стжежимир передёрнул плечами.

– Придумаю, – пообещал он. – Для начала нужно вылечить его от этой фарадальской заразы, – он поднял глаза, пошевелил лохматыми бровями. – А ты почему его не остановил? Я для чего тебя с ним отправил? Чтобы ты мешки с вещами тащил?

– Эээ… я…

– Что ты? Бестолковый ты пень. Пошёл отсюда.

Он замахнулся, чтобы кинуться в него чем-нибудь, но на столике рядом лежали только книги, и целитель их пожалел. Взмахнул рукой в бессильной злобе.

– Прочь! – прикрикнул он громче.

– Там, – Ежи пригнулся, прикрыв голову руками, – там со мной девушка… она ранена.

– Пошёл, я сказал!

Больше ему повторять не пришлось. Ежи выскочил за дверь и даже осенил себя священным знамением. В ушах стоял шум, он упёрся руками в стену, закрыл глаза.

Всё могло быть значительно хуже. Ежи снова дома, а Милош среди чародеев, они не выдадут его Охотникам. Отныне делом займётся Стжежимир, значит, и беспокоиться ни о чём не стоило. Впервые за много дней Ежи почувствовал облегчение, и на лице сама собой расплылась улыбка. Он остановился на верхней ступени, прислушался к звукам внизу.

По вечерам на кухне обычно царили тишина, влажность и лёгкий запах мыльного корня. Мать становилась молчалива. Уставшая, она сидела за столом, вытирала вымытую посуду и медленно отходила от забот рабочего дня, остывая словно разгорячённая печь. Ежи любил это редкое время, когда они с матерью оставались одни. Он желал найти покой и утешение в ласковых объятиях, помолчать вместе, но от переживаний совсем забыл про Весю. Она сидела за отскобленным до блеска деревянным столом и с жадностью ела тушёные овощи с мясом прямо из котелка. Прядь волос выбилась из косы, прикрыла алый ожог на щеке. Заметив Ежи, девушка кривовато улыбнулась ему, сморщилась от боли, но продолжила жевать.

Напротив неё сидела Горица, облокотившись локтями на стол. Когда Ежи зашёл, она подскочила с места, хотела, видимо, то ли обнять, то ли усадить за стол и накормить, но в итоге растерялась и застыла на месте, беспокойно сжимая пальцами серый от стирок передник.

– Сынок, – только и вымолвила она. – Ты голоден?

Ежи кивнул, улыбнулся матери и сел за стол рядом с Весей. Девушка подвинула котелок к нему, на что Горица глянула недовольно, с презрением.

– Мы в Совине не нищие. Уж миску для единственного сына найду.

Веся удивлённо вскинула брови.

– Так зачем? Ни к чему это. Мы ж не враги, чтобы из разных мисок есть, нам делить нечего.

Ежи поспешил вмешаться:

– В Ратиславии принято из одного блюда есть.

– Мы не в Ратиславии, – возразила мать.

Несмотря на радость от встречи, она была в дурном настроении. Ежи заметил, как она поджимала губы, как бросала недовольные взгляды на Весняну. Он поспешил выхватить у неё из рук миску и сесть за стол, наложил из котелка овощей и побольше мяса.

Горица взяла его за подбородок, взволнованно осмотрела лицо в ссадинах. Она привыкла лечить Ежи и Милоша после драк, синяки её не пугали. Но на этот раз мать побледнела.

– А с плечом что? Это что же, тебя ножом? Кто?

– Потом расскажу, – Ежи старался держать ложку в левой руке, это оказалось куда сложнее, чем он ожидал.

Горица убежала в кладовку, где Стжежимир хранил свои мази и отвары, вернулась с двумя маленькими горшками и чистыми тряпицами для перевязки.

– Не вырывайся, – велела она, промывая рану.

Ежи попытался жевать, но от боли не смог проглотить ни кусочка.

– Ты же пил лекарство? Не забывал? – негромко спросила мать.

– Нет, – соврал Ежи. В конце концов, хуже ему не стало, значит, ничего дурного не случилось, а Горица и без того всегда сильно переживала.

– Подними-ка голову, сына, я синяк обработаю.

Ежи едва не пронёс ложку мимо рта.

– Давай потом? Я ужасно голодный, – проговорил он с набитым ртом. – Так соскучился по твоей стряпне. Лучше помоги Весе…

– А наречённая готовить не умеет? – сердито спросила Горица и развернула сына к себе, чтобы лучше видеть его лицо.

Ежи чуть не подавился. Откашлявшись, он скосил глаза на Весю.

– Готовить я, конечно, умею, – ответила она. – Да только в дороге разве особо развернёшься? Ежи сам сказал, что идти нужно быстро, вещей с собой особо не брать, – чуть возмущённо произнесла она, поглядывая на Ежи. – А я пыталась ему втолковать, что мне и платье с собой нужно запасное, и обручья, и кольца височные, да только он и слушать не желал. Говорит: «Мы тайно пойдём, ночью, чтобы матушка с батюшкой твои ничего не приметили и нас не остановили».

Горица бледнела сильнее с каждым словом.

– Это как так? – прошептала она с шипением, настолько усердно втирая мазь под глазом у Ежи, что он чуть не запищал от боли. – Ты мне сказала, что сюда за женихом пришла, а получается, что мать с отцом твои благословения вам не дали?

Веся облизнула ложку и беззаботно сказала:

– Матушка всё понимает, она сама сказала, что мне в городе лучше будет, чем на мельнице, а батюшка, конечно, не знает. Да только смирится всё равно со временем, когда я к нему с внуками приеду да городскою госпожой.

– Не бывать этому, – выдохнула Горица. Собралась с духом, стукнула горшочком с мазью об стол и сказала твёрдо: – Ежи, так и знай, я своего благословения на этот брак не дам. И если ты осмелишься пойти против материнской воли, то на глаза мне больше не показывайся. И выродков своих ратиславских в мой дом не смей приводить! Я ни их, ни невесту твою видеть не желаю.

И уже тише, путаясь в словах от переживаний, запричитала:

– Ох, Создатель, что же это делается? Ради всех богов, неужто для того я сыночка единственного воспитывала, кровиночку родимую лелеяла?

Ежи, который всё время сидел в недоумении, вытащил ложку изо рта и проговорил:

– Мать, ты что?

Но Горица лишь отмахнулась от него рукой и тут же утёрла широкой ладонью слёзы с бледного лица.

– И не говори теперь со мной, – всхлипнула она. – Чуяло моё сердце, что к беде приведёт это всё. Видел бы тебя твой отец. Разве для того он пал на Трёх Холмах? Чтобы ты теперь с ратиславкой якшался? Это они, они его убили.

– Мать, ты что? – повторил Ежи, не зная как её успокоить.

– Не мать я тебе больше, – в сердцах воскликнула Горица. – Доедай что есть и иди подобру-поздорову. Если только Стжежимир сам не велит остаться, а я так бы и вовсе никогда тебя не видела.

Дочка мельника неожиданно резко встала, с грохотом бросила ложку на стол. Та подпрыгнула, прокатилась до самого края и упала на каменный пол. А Веся гордо вскинула голову, откидывая за спину медовую косу.

– Не нужно мне твоих угощений! – воскликнула она. – Раз брезгуешь мной оттого, что я ратиславка. В нашем доме твоего сына приняли как дорогого гостя и ни словом его не обидели, а ты…

Её пухлые губы сердито задрожали, и Ежи понял, что она готова разрыдаться.

– И всё ты неправильно поняла: не нужен мне Ежи, я вовсе и не люблю его и замуж не хочу. Я невеста Милоша, а ты мои слова неверно истолковала. Только я этому даже рада, а то ты бы притворилась и свою подлую душу от меня скрыла, а теперь я тебя насквозь вижу.

И она всё-таки разразилась слезами. Плакать Веся умела навзрыд так, что слёзы крупные, как горох, полились у неё по щекам.

– Может, я и должна с почётом относиться к тебе, раз ты старше и в матери мне годишься, да только нет у меня ни капли к тебе уважения, Горица, коль ты… такая. И в этом доме мне места больше нет!

Она выбежала прочь из кухни. Ежи подскочил на ноги, с осуждением глянув на мать. Лицо Горицы покрылось пунцовыми пятнами.

– Вот же пигалица, – прошипела она. – И ты эту нахалку под родную крышу привёл?

– Хватит, – взмолился Ежи и кинулся следом за Весей.

Он догнал её у самого порога. Девушка уже открыла дверь, когда Ежи схватил её за локоть.

– Подожди! – взмолился он. – Не уходи.

Он посмотрел с таким отчаянием, будто умер бы на месте, если бы Весняна перешагнула через порог.

Девушка отвернулась. Ежи от волнения не мог связать и двух слов. Он едва касался её, боясь упустить и боясь ещё больше испугать. За порогом стояли сумерки, и по улице поднимался туман, почти такой же плотный, что наслали фарадалы. Туман снова пытался отнять Весю у Ежи, и он понял, что если бы она ушла, то уже никогда не обняла бы его, как там, в роще. Она бы никогда не поцеловала его по-настоящему.

– Прости, – прошептал он. – Не знаю, что ты рассказала моей матери, но она неверно всё истолковала. Не вини её, – сбивчиво проговорил Ежи. – Она просто перепугалась, что вот так неожиданно у меня появилась невеста.

– Не поэтому она перепугалась, а потому что я ратиславка, – холодно и отстранённо сказала Веся.

– Просто…

– Она ненавидит меня потому, что я ратиславка, – сердито повторила девушка.

Ежи понуро опустил голову, лихорадочно думая, как же уговорить Весю позабыть обиду. Он запамятовал, что не так давно сам ненавидел ратиславцев всей душой. Да и до сих пор он презирал, но Веся была совсем другой.

– Мой отец погиб в битве при Трёх Холмах.

Она обернулась. От слёз глаза девушки покраснели. На краткое мгновение в них отразилось сострадание, но вот она чуть нахмурила лоб и сказала:

– Три Холма ведь у Старгорода? Там, где начинается река Горькая, верно? Я это всё знаю, потому что брат Лаврентий рассказывал нам о монастыре, его воздвигли там, где была битва.

Ежи кивнул.

– Теперь ты понимаешь? – с надеждой спросил он. – Мать ненавидит ратиславцев, потому что они убили моего отца на этих Трёх Холмах.

– Эти Три Холма, – продолжила Веся холодно, – стоят недалеко от Старгорода, в Ратиславии. И ваши люди хотели пересечь реку, чтобы к нам попасть, правильно? Так скажи мне, Ежи, что рдзенцы забыли у нас? Зачем пришёл твой отец?

Ежи растерялся.

– Была война, они защищали Рдзению…

– Они пришли убивать нас на нашу землю, – отрезала Веся, морщась от каждого слова. Свежий, кровавый ожог мешал ей говорить. Во взгляде появилось что-то новое, чуждое. Она вдруг до ужаса напомнила свою сестру.

– Была война, – повторил, оправдываясь, Ежи.

– Твой отец пришёл убивать нас на нашу землю, за это и поплатился. Мне его не жалко.

Ежи отшатнулся от девушки.

Ему очень хотелось сказать что-нибудь обидное, ранить Весю сильнее, чем это сделала она. Но он весь одеревенел и не мог пошевелить губами.

Дочка мельника выдернула руку и вышла на улицу. В стремительно сужающейся щели между дверью и стеной темнел Совин. Куда пойдёт Весняна в столь позднее время? Как защитит себя от бесчестных людей? Ежи знал, как опасно бывало в Совине после заката. Он и сам порой гулял среди тех, кого стоило теперь опасаться Весе.

И он должен был пойти за ней, остановить и вернуть домой. Но как и тогда, на дороге из Старгорода, Ежи боролся с собственной гордостью.

«Сгинет, – подумал он. – Как пить дать пропадёт».

Некоторых жителей столицы Ежи опасался не меньше, чем полуночниц и водяных. От духов деревенская девушка умела себя защитить, но от насильников и грабителей…

– Что стоишь? Веди обратно дурную девку, – послышался позади ворчливый голос Горицы.

Ежи обернулся на мать. Она насупила брови, выглядывая с кухни.

– Нечего по улицам ночью шататься, давай за ней, – велела Горица.

Ежи кивнул и поторопился прочь из дома. С ратиславской невестой Милоша Горица, видимо, была готова смириться, а это значило, что Веся могла остаться.

Уйти она успела недалеко. Веся брела по узкой улице Королевских мастеров, обняв себя руками, жалась к стенам домов, будто желала вовсе стать невидимкой.

– Подожди, – негромко окликнул её Ежи.

Веся не остановилась, но пошла ещё медленнее, позволяя себя догнать.

Ежи надул губы и наконец догадался: девушка на то и рассчитывала – что он побежит за ней как последний дурак. Но кому-то из них нужно было повести себя разумно. И Ежи решил, что это будет он. Он мужчина, он мудрее.

– Если ты хочешь найти Милоша, тебе всё равно нужно остаться в доме Стжежимира, – произнёс он, остановившись в паре шагов от Веси.

Девушка неохотно повернула голову, высокомерно посмотрев на Ежи.

– И тебе нужно залечить ожоги, а лучший целитель в городе – Стжежимир, – улыбнулся Ежи, пытаясь говорить непринуждённо.

Она обиженно сопела носом.

– Мы обязательно должны держаться вместе, если хотим помочь Милошу. Я, кстати, узнал, где он. Стжежимир его нашёл.

Веся встрепенулась, словно пташка, взволнованно облизнула губы. И, так и не сказав ни слова, развернулась и пошла обратно.

* * *

Из-за тонкой стены Ежи долго слышал, как всхлипывала Веся. Он не решался пойти её утешить и не понимал, отчего она плакала. Может, болели свежие раны. Может, виной тому был враждебный приём Горицы. Может, она тосковала по дому. Но что бы ни мучило дочку мельника, Ежи чувствовал чужую боль как свою.

Тело его ныло после перенесённых побоев, раны тянули, чесались. Мать заботливо приложила примочки к его синякам и ссадинам, перевязала раны и дала сонного отвара, но Ежи не мог задремать и всё вслушивался в звуки, доносившиеся из соседней комнаты. Его тянуло к Весе всем его существом, но горькие, злые мысли заставляли остаться в постели.

«А вдруг прогонит?»

Долго он не мог решить, как лучше поступить, и всё думал, думал, пока веки тяжелели. Усталость взяла своё, и Ежи не заметил, когда плач за стеной стих, а он сам погрузился в крепкий сон.


Поутру Стжежимир был в дурном расположении духа, что с ним случалось нередко.

Горица в такие дни ходила тише воды. Веся, почуяв настроение хозяина дома, и вовсе повела себя скромно и даже боязливо. При встрече она поклонилась целителю, поблагодарила за крышу над головой и хлеб на столе.

– Надеюсь, у нас есть что получше хлеба, – вместо приветствия ответил целитель. – Горица, яйца были недоваренные. Кисель какой-то, а не желток.

Он глянул на гостью и со смешком добавил:

– Кисель ратиславцам предлагай, а мне что посущественнее.

Веся на этот раз стойко снесла насмешку.

Ежи молча ел за кухонным столом. Стжежимир, который по обыкновению завтракал у себя в ложнице, а спускался лишь для того, чтобы навести ужас на обитателей дома и напомнить им кто хозяин, цепким взглядом осмотрел Весняну с головы до ног и кивнул ей.

– Пойдём, голубушка, – с насмешкой сказал он. – Поболтаем у меня, подальше от лишних ушей.

Весняна покорно поклонилась ещё раз, скрывая волосами ожог, улыбнулась почти весело и пошла за целителем.

Ежи с замиранием сердца проводил их взглядом.

– Ну, – нетерпеливо произнесла Горица, присаживаясь поближе к сыну, когда Стжежимир и Весняна скрылись в коридоре. – Рассказывай, что да как. С чего эта девица за тобой увязалась от самого Великого леса? Она, случаем, не ведьма?

И Ежи вновь пришлось пересказать, как они с Милошем отправились из Совина в Ратиславию. Но на этот раз он опустил ещё больше подробностей, чтобы не расстраивать мать. Горица и без того охала и ахала, пока родной сын описывал, как Милоша обратила в сокола злая деревенская ведьма и как Охотники взяли их в плен, а после сами пали от рук фарадалов.

– Что ж, так все и погибли? – удивилась кухарка.

Ежи пожал плечами, прихлёбывая из кружки горячий травяной отвар, который Горица научилась заваривать у Милоша, а тот у торговца специями из Деникиюса.

Вскоре Веся спустилась обратно на кухню. Тихая, робкая, она еле слышно ступала по каменному полу.

– Целитель зовёт тебя к себе, Ежи, – негромко вымолвила она. – Но обожди лучину. К нему пришёл некий господин, у них важный разговор.

Горица упорно не замечала гостьи. Она забрала пустую миску у Ежи и нарочито громко загремела посудой, принявшись оттирать её в медном тазу.

Ежи нерешительно поднялся, опасаясь оставлять наедине Весю и Горицу. Но Весняна неожиданно мягко и тепло улыбнулась ему.

– Я нанесу воды, – сказала она. – Покажешь, где ведро и колодец?

Только тогда Ежи взглянул на неё и обмер: лицо у Веси вновь было мокрое от слёз.

– Что случилось? – испугался он.

– Ничего, – хлюпая носом, ответила девушка. – Стжер… Стреж… Господин лекарь полечил мои ожоги, – и она показала свои запястья, обмотанные белой тканью, и щёку, покрытую серой мазью. – Он сказал, что шрамы всё равно останутся… слишком поздно…

И она вновь всхлипнула. Горица обернулась, озабоченно посматривая на девушку, будто размышляя, жалеть ли чужачку или вовсе притвориться, что не слышала об её горе.

– Ну, так это всего лишь шрамы, – растерянно произнёс Ежи.

– Всего лишь?! – возмутилась Веся, вскинув голову, и Ежи наконец смог разглядеть, насколько широким был ожог на её лице. – Да кто ж меня замуж возьмёт такую?

И она разрыдалась в голос.

Горица не выдержала её завываний:

– Кто-кто? Милош твой пусть и женится, а нет, так другого дурака найдём. Хватит тут болото разводить, чай не в Ратиславии. Иди и вправду делом займись, ради Создателя. Ежи, дай девке ведро, пусть воды натаскает.

Веся обиженно хлюпала носом, но плакать перестала, вытерла рукавом глаза.

Хлопнула входная дверь: дом покинул неизвестный гость Стжежимира, о котором говорила Веся. Значит, целитель ждал к себе Ежи.

Он протянул девушке ведро и пояснил, как дойти до колодца в конце улицы.

– Не заблудишься? – с беспокойством спросил он.

Веся будто совсем позабыла вчерашние обиды.

– Не заблужусь, я мигом – туда и обратно, – заверила она.

– Только воды из колодца неси, а не слезами ведро заливай, – ворчливо предупредила Горица.

Веся кивнула, перекинула косу за спину и решительно вышла из кухни.

Ежи нагнал её у выхода и шепнул:

– Ты всё равно самая красивая.

Веся покосилась на него в недоумении, как на дурачка, но губы всё же дрогнули в улыбке. Она кивнула, прошептала что-то неразборчиво и поспешила на улицу.

Ежи неохотно отпустил её одну, но посчитал, что это лучше, чем оставлять Весняну наедине с матерью.

– Ежи, – уже смягчившись, но всё ещё немного сердито, сказала Горица, – иди к Стжежимиру, нечего заставлять его ждать.

Целитель к этому времени уже спустился в комнату, где всегда принимал посетителей. Он был личным лекарем самого короля и потому не торговал лечебными порошками и отварами, как другие целители в Совине. Но между тем к нему порой приходили знатные господа и богатые вельможи, которые нуждались в его услугах. В этой комнате, чьи окна, покрытые мутным бычьим пузырём, выходили на шумную улицу Королевских Мастеров, Стжежимир проводил большую часть дня, когда его не вызывали во дворец.

Вот и теперь он стоял у огня, помешивал что-то в котелке.

– Подай раствор крапивы, – произнёс он, не оборачиваясь.

Ежи открыл дверцу одной из полок и растерянно оглядел ряд разноцветных сосудов. Милош мог с лёгкостью определить по одному только запаху, что где налито, для Ежи задача казалась невыполнимой. Прежде ему редко приходилось бывать в этой комнате, что уж говорить о том, чтобы помогать целителю.

– На ней так и написано: раствор крапивы, – нетерпеливо сказал Стжежимир.

До этого момента Ежи даже не замечал, что к каждой бутылочке на полке привязан кусочек бересты. Юноша умел читать, его обучил тот же учитель, который занимался с Милошем. Стжежимир не доплачивал ему за уроки для Ежи. Писарь Кирилл в те годы только прибыл с небольшого острова Империи в Совин и был полон надежд и благородных убеждений. С радостью и воодушевлением он взялся за обучение сына кухарки.

– В Империи грамоту знает любой вольный человек, – говорил Кирилл. – Ты вольный человек, Ежи, значит, Создатель желает видеть тебя грамотным.

Ежи никогда не читал тех же учёных книг, что и Милош. Ему вообще мало приходилось читать после того, как Кирилл покинул их дом. Но встречая раба, Ежи часто вспоминал слова имперского писаря, и в душе его разгоралась гордость от того, что он – вольный и грамотный человек.

Но он всё равно едва мог разобрать почерк Стжежимира. Милош писал совсем не так: чётко и плавно, он выводил каждую букву, щедро украшая завитушками. Стжежимир писал небрежно и неразборчиво, точно перо держал не человеческой рукой, а куриной лапой.

Наконец Ежи нашёл нужный сосуд и, не смея заговорить первым, принялся наблюдать за работой целителя. Подобная удача ни разу ему прежде не выпадала, хотя он и видел пару раз, как смешивал травы и порошки Милош.

Королевский целитель работал быстро и так же неряшливо, как и писал. По сторонам летали брызги, пыль и веточки трав. Он что-то бормотал себе под нос, пронзительно громко стучал ножом по разделочной доске и чуть не поджёг бороду, когда разжёг огонь в печи. Погрузившись в работу, он совсем позабыл, что был не один.

Ежи уже отчаялся дождаться, чтобы Стжежимир с ним заговорил. Он решил, что про него вовсе позабыли – с целителем такое порой бывало, – когда тот наконец вылил из котла зелёную жидкость в большую бутыль и закупорил её пробкой.

Принюхавшись, Ежи попытался понять, что за отвар налил Стжежимир. Нос почуял нечто пряное, юноша не раз чувствовал этот запах, он навевал приятные мысли и чувство покоя.

– Что это такое?

Целитель оглянулся на него в недоумении, будто вовсе забыл о его присутствии.

– Что надо.

Ежи надулся, но промолчал.

Стжежимир снисходительно посмотрел на него, седые лохматые брови над глазами насмешливо выгнулись.

– Это отвар для мытья, женщины пользуются им, чтобы осветлить волосы.

И тогда Ежи припомнил, как год назад на именины матери Милош вручил ей похожую бутыль, и после волосы Горицы и вправду заметно посветлели и сделались ещё пышнее. Жаль только, что большую часть дня она прятала своё богатство под платком.

Ежи поставил бутыль на стол, хмурясь. Отчего Стжежимиру взбрело в голову делать отвар для волос, когда его ученик был обращён в сокола и не мог вернуть человеческий облик? Разве нет дел важнее?

– Господин целитель, – нерешительно вымолвил Ежи. – Вчера ты сказал, что знаешь, где искать Милоша…

– Именно так я и сказал. И поверь мне, он в надёжных руках. Там ему будет лучше, чем в Совине, пока я не придумаю, как обратить его обратно.

Ежи хотел задать с десяток вопросов, но побоялся разозлить господина.

– Ох уж эти деревенские ведьмы, – ворчливо произнёс Стжежимир, вновь принимаясь рыться на полках. – От них всегда одна суета и проблемы. Дюжину лет тратишь, чтобы обучить себе достойного помощника, а потом он обращается в сокола.

Ежи слушал, и внутри него разрасталось недовольство. Ему стало казаться, что Стжежимир вовсе не спешил снять с Милоша проклятие.

– Но ещё хуже, когда и сам ученик балбес и недоросль. Тягаться с фарадалами и их древней магией?! И это когда даже мне, ученику самого Виссариона Акинского, не известно, какими силами обладают эти курвьи вольные, мать их за ногу, дети!

Стжежимир с рывком выдернул откуда-то из угла лоскут ярко-червонной бархатной ткани, и с дребезгом по полке покатились пустые бутыльки.

– Приберись, – нетерпеливо велел господин.

Ежи кинулся исполнять приказ, краем глаза подглядывая за целителем.

Бутылку Стжежимир обернул в лоскут ткани и обвязал лентой.

– И как ты спасёшь Милоша, господин? – робко поинтересовался Ежи, расставляя по местам бутыльки.

– Как-как… Сядь да…

Стжежимир замолчал, присматриваясь к сыну кухарки.

– Оденься во что поприличнее. Мы идём в замок, – неожиданно заявил он.

– К королю?! – воскликнул Ежи.

Целитель взглянул на него с лёгким презрением.

– Не дай бог, чтобы я явился к королю с таким помощником. Мы идём к господице Венцеславе.

Ежи распахнул рот от удивления.

– Я быстро, – проговорил он и вылетел стрелой из комнаты, кинулся наверх по лестнице.

У сына кухарки было всего три наряда. Тот, что он носил с середины весны по середину осени, второй, который надевал в холодное время года, и третий, выходной. Его пришлось надеть всего несколько раз, когда Милош звал с собой не в корчму и не в весёлый дом, а на праздники, в шумные и лихие компании совинской знатной молодёжи. Но даже этот наряд не был достаточно хорош, чтобы показаться на глаза самой Венцеславе Белозерской.

Даже Милош одевался в лучшие свои одежды, когда шёл к ней на встречу. И никогда, никогда он не звал с собой Ежи.

* * *

– Господица Венцеслава примет вас у себя, – недовольно поджимая губы, сообщила седовласая служанка.

Стжежимир поднялся резко, роняя шапку, лежавшую у него на коленях.

– Мне кажется или ты не рада мне, Щенсна?

– Чтоб ты в вечной пустоши замёрз, – скривилась служанка.

Ежи поспешил поднять головной убор и вернуть целителю, но тот даже не обратил внимания и стремительно прошёл к двери. Ежи поторопился вслед за ним, сжимая в руках шапку.

Служанка не отставала. На её бледном лице застыла неизменная маска недовольства, и в любое другое время такая открытая неприязнь смутила бы Ежи, но не теперь. Он шёл к Белой Лебёдушке. К Венцеславе.

Дочь князя Рогволода Белозерского, советника Старшей Совы, жила в западном крыле королевского замка. Так было заведено издавна, что четыре самых знатных рода Рдзении оставались подле короля. Пусть остальные строили особняки на улице Тихой Стражи, соревновались друг с другом в богатстве внутренних убранств и сложности внешней отделки, те, кто по-настоящему правил страной, оставались отрезаны от остального города высокими стенами замка.

Роды советников были богаты, знатны и вечно соревновались друг с другом и в том, и в другом. Но ни одна из знатных девиц не могла равняться с Венцеславой ни в красоте, ни в уме, ни в обаянии.

Все при дворе короля Властимира только и говорили, что о Белой Лебёдушке. Среди её поклонников были и сыновья других советников, и знатные вельможи, и заморские послы, и, как шептались сплетники, сам принц Карл. Венцеслава была старшим ребёнком в семье князя Белозерского и единственной его дочерью, известной на всю Рдзению красавицей. Белой Лебёдушкой звали её в столице. Она была богата, знатна, образованна и красива. Стоило ей вступить в возраст, подходящий невесте, к князю Рогволоду потянулись сваты.

Конечно, ученик королевского целителя не мог не заметить Венцеславу. Милош знал её с детства, когда она была ещё серьёзной не по годам, заносчивой маленькой девчонкой с белобрысой косичкой. Тогда он потешался над ней вместе с Ежи. Спустя годы Венцеслава расцвела, и не узнать в ней было прежней девочки. Стала она статной, грациозной и на диво прелестной. Но она была дочерью королевского советника, князя, а Милош всего лишь учеником целителя.

Пожалуй, только о Венцеславе Милош ни разу не обмолвился, хотя любил обсудить всех придворных девиц. Ежи немного знал о том, что случилось между ними двоими. И хотя ни Милош, ни Венцеслава даже не упоминали друг друга при остальных, всем было известно, что когда-то что-то между ними произошло. Слухи ходили самые разные. Одни говорили, что молодой целитель пытался опоить дочку советника любовным зельем, но ту спас Стжежимир. Другие утверждали, что всё было в точности наоборот, и это Венцеслава хотела соблазнить известного своими любовными похождениями Милоша, а тот отверг её, посчитав слишком доступной. Некоторые клялись, будто своими глазами видели, как Милош дрался на мечах за сердце Венцеславы с самим принцем Карлом, и наследник, конечно, победил, но дочь советника попросила пощадить жизнь своего неудачливого поклонника.

Ежи считал, что всё это была ерунда. И если первые две истории он мог ещё допустить, то в третью наотрез отказывался верить. И не только потому, что любой, посмевший выступить против принца, был обречён на верную смерть, но и оттого, что Милош ни разу в жизни своей не держал в руках меч.

Если кто-то и знал правду, то только сами Милош и Венцеслава.

В тот день Ежи выяснил, что был и третий человек, посвящённый в их тайну.

* * *

Княжна сидела в кресле у большого камина. Стжежимир поклонился ей при встрече.

– Да не опалит тебя Создатель, господица Венцеслава.

Она ответила нежной улыбкой:

– Да озарит он твой путь, Стжежимир. Тебе и твоим друзьям всегда рады в нашем доме.

Старик оглянулся на Ежи.

– Да какие друзья? Так, прислуга, – пренебрежительно ответил он.

Ежи не обиделся, он знал своё место.

Огонь отбрасывал на золотые волосы Венцеславы яркие отблески, на её коралловых губах застыла улыбка, и когда княжна взглянула на Ежи, он забыл, как дышать.

Она оглядела его и вдруг произнесла:

– Я помню тебя, – речь у неё была плавной, неспешной, будто она складывала песню. – Ты друг Милоша, он рассказывал мне о тебе.

Ежи распахнул рот, поражённый услышанным.

– Я… спасибо, – выговорил он, краснея словно рак, запинаясь, стыдясь глупого своего ответа и оттого становясь ещё пунцовее.

Венцеслава сделала вид, что вовсе не заметила его нелепого поведения. Она хотела заговорить и, видимо, предложить гостям присесть, но Стжежимир не стал дожидаться приглашения и сам опустился на лавку у стены, поправляя свой рдзенский расшитый кафтан.

Стжежимир поставил рядом с собой на скамью бутыль, обёрнутую бархатом.

– Признаюсь честно, что не ждала сегодня гостей, но рада, что ты посетил меня, Стжежимир, – с вежливой улыбкой произнесла Венцеслава.

– Я слышал о готовящейся свадьбе, – начал старик. Ежи перевёл удивлённый взгляд на княжну. Он ничего не слышал о помолвке, видимо, о ней объявили совсем недавно.

– Я и мой жених будем рады видеть тебя на праздничном пиру, но до этого ещё немало времени. Мы поженимся осенью, в пору свадеб, когда Создатель смягчается и небеса плачут по всем влюблённым.

Стжежимир хмурился и кивал с важным видом.

– Ну да, как же, когда ещё жениться? – пробормотал он и добавил уже громче: – Только свадеб я не люблю. Нагулялся на них на Благословенных островах, с тех пор все гулянья в Рдзении кажутся мне скучными.

Венцеслава изобразила обиду. Лёгкую и незначительную, чтобы в свою очередь не оскорбить гостя.

– У тебя, господица Венцеслава, уверен, будет совсем иная свадьба, не чета всем остальным, но не злись на меня, я всё же не приду, – добавил целитель, сердито шевеля лохматыми бровями. – Я стал слишком стар для празднеств.

Прежде чем Венцеслава смогла возразить, Стжежимир продолжил:

– Поэтому заранее принёс тебе подарок. Пусть не принято отдавать их раньше срока, но ты затмишь всех невест прошлых и будущих, и я буду тебе в том помощник.

С этими словами он вытянул перед собой бутыль с отваром. Венцеславе пришлось бы встать, чтобы забрать подарок, поэтому Ежи поспешил взять бутыль и передать княжне. Руки его чуть задрожали, когда Венцеслава встретилась с ним глазами. Ежи робко улыбнулся и поспешил вернуться к дальней стене, где было положено стоять слуге.

– Это отвар для волос, меня научили его делать мастерицы из Деникиюса. Сами они темноволосы и смуглы, но они делают такой отвар для наложниц ханов, они, как известно, держат у себя немало золотоволосых дев, и нигде не умеют ухаживать за их волосами лучше, чем в Вольных городах.

Разговор о наложницах смутил Венцеславу. Она растерялась, не зная, что ответить целителю, и только молвила:

– Благодарю.

А Стжежимир уже следующими своими словами застал девушку врасплох:

– И, увы, я вынужден просить у тебя помощи, потому что только в твоих силах спасти моего ученика.

Венцеслава едва заметно вздрогнула и широко распахнула лазурные очи.

– Что с ним?

– Он умирает.

К Венцеславе быстро вернулось самообладание. Она слушала с каменным лицом, но Ежи, внимательно наблюдавший за ней всё время, отметил, что в глазах княжны читалось беспокойство. Значит, слухи не врали. Милош и вправду добился расположения Венцеславы. Самой Белой Лебёдушки, которая оказалась недоступной даже для принца Карла!

Дочь советника сидела прямо, вытянувшись как струна и сцепив побелевшие пальцы.

– Как я могу помочь с этой бедой? Мне ничего не известно о проклятиях.

– Знающие люди подсказали, что есть способ спасти Милоша. Нужно достать лекарство, которое есть только у фарадалов, – Стжежимир говорил вкрадчиво, но бледные глаза старика лукаво блестели под кустистыми седыми бровями.

Венцеслава молчала, ожидая, когда Стжежимир договорит.

– И ещё мудрые люди подсказали мне, что такое лекарство недавно привезли твоему жениху.

– Понимаю, – кивнула девушка. – Думаю, он не откажет своей невесте в подарке.

– Боюсь, княжна, твой жених пожелает оставить его себе. Фарадалы редко расстаются со своими секретами, и даже для Охотников Холодной Горы большая удача узнать их тайны. А времени у Милоша осталось совсем мало.

– Чего ты хочешь от меня, Стжежимир? – нетерпеливо перебила Венцеслава.

– Чтобы ты сохранила тайну моего ученика и помогла сохранить его жизнь. Он долгое время делал то же для тебя.

Светлые брови Венцеславы дрогнули.

– Хорошо, – неожиданно сухо сказала она. – Я понимаю тебя и обещаю сделать всё возможное.

Королевский целитель усмехнулся в усы.

Они скоро распрощались. Служанка Щенсна нарочито громко закрыла дверь за их спинами, и тогда Ежи не смог больше молчать:

– Господица Венцеслава выходит за Идульфа Снежного?!

– Ага, – целитель даже не посмотрел на него, быстро вышагивая по длинному коридору.

– За ландмейстера Охотников?

– Ты плохо слышишь? – рассердился Стжежимир. – Иначе чего переспрашиваешь?

– Неужели она – она – не смогла найти жениха лучше? Он же лойтурец. Чудовище! Его все боятся.

Вдруг Стжежимир остановился и схватил его за воротник. Ежи согнулся, замер от испуга, заглядывая в лицо господину.

– Держи язык за зубами, дурак, здесь каждое твоё слово слушают чьи-то уши. Для дочери советника Идульф мечта, а не жених. Он ландмейстер Охотников в Рдзении, он второй по власти после короля. Лучше него для Венцеславы может быть только сам король.

Или принц Карл.

Ежи оглянулся, точно за закрытыми дверями мог разглядеть ответ на немой вопрос.

Венцеслава могла выйти замуж за принца, но предпочла Идульфа Снежного, Охотника. Того, кто убивал духов и людей, если им не повезло родиться чародеями.

Глава 10

Великий лес

Месяц червень

В Великом лесу Дара осталась совсем одна. И избушка лесной ведьмы, и поляна вокруг, и берег реки, и все лесные тропинки были безлюдны. Только звери и духи бродили по владениям лешего.

Дара не нашла свою мать, не нашла другой лесной ведьмы. Никого. Это ранило больнее, чем она ожидала. Так пронзительно, так глубоко, что всю ночь она металась в холодном поту. Тело ломило, кожа зудела от ран и ожогов. Ей снилось, как лес затягивал её, оплетал корнями, а земля заполняла рот, как на груди расцветали белые лесные цветы, как мох покрывал ноги, как всё тело срослось с лесом, а над головой кричал с пронзительной болью заколдованный сокол.

Наступил рассвет, но в землянке было почти так же темно, только лучик света проник через дыру в крыше. На потемневшем от времени столе сидела сова. Она встрепенулась, повела крыльями и взлетела вверх. Дара вздрогнула, от испуга прикрылась руками. Сова вылетела наружу, и в землянке стало совсем тихо.

Девушка присела, сипя от боли. Тело сводило от любого движения. Её кожа покрылась пузырями, они лопались, кровоточили. Обгорела одежда, свисала с плеч, оголяя красную от ожогов грудь. Дрожащей рукой Дара подтянула рубаху, пытаясь прикрыть нагое тело.

В голове было пусто, ни одной мысли. Ни страха, ни гнева, ни печали. Она чувствовала только боль и усталость. Дара слушала своё тело, каждый нарыв на коже, каждую рану. Согнувшись пополам, она обнимала себя руками, баюкала, погружаясь в забытьё.

По крыше кто-то прошёлся, царапая когтями прогнившие перекрытия. Сова ухнула гулко, нетерпеливо. Дара вскинула голову, прислушиваясь к звукам. Может, птицы облюбовали землянку и теперь были недовольны её вторжением?

В жилище лесной ведьмы царило запустение. Пыль лежала толстым слоем на лавках и столе, пахло сыростью. Крыша прогнулась под тяжестью лет так низко, что Дара почти задевала её макушкой. Но ни перьев, ни следов помёта заметно не было.

Сова сверху заухала громче, и Дара неловко поднялась, проковыляла до двери.

Рассвет затопил поляну медовым цветом. Он шептал в кронах деревьях, пел птичьей трелью и далёким журчанием реки. Зелень и золото сверкали так ярко, как это бывает только в начале лета, когда ночь коротка и слаба, а день ярок и долог.

На самом краю зелёной, покрытой мхом крыши сидела сова. Она крутила круглыми жёлтыми глазами, недовольно разглядывая Дару.

– Так ты за мной?

Птица взлетела, сделала круг и исчезла за верхушками древних елей. Дара долго смотрела в небо, и мысли улетали вслед за совой, позабылись на время боль и слабость.

Ветер подул, шумя в кронах деревьев. На другом конце поляны, прямо напротив двери в землянку между высоких елей пролегла тропа. Дара могла поклясться, что её не было прежде. В сумраке мелькнул огонёк, замерцал и снова погас. Вдруг вспыхнул ещё дальше, зазывая за собой. Лучи солнца переплелись и вдруг рассыпались точно мучная пыль. Дара прищурилась, ослепнув от их яркого света, как вдруг голос донёсся издалека:

– Ау!

Она вытянулась, как тетива, приготовилась бежать со всех ног, невзирая на истерзанное тело.

А голос позвал снова:

– Ау!

И что-то в душе отозвалось:

– Ау-у! – прокричала Дара.

Ярче мелькнул огонёк на тропе.

Трава под ногами стелилась мягким ковром, но Дара прикусывала губу до крови от каждого шага. Заглянула недоверчиво за деревья. Лесные тропы не бывают столь ровными и чистыми. Вдали снова ухнула сова, и Дара пошла за ней. Босыми ступнями она чувствовала, как земля отзывалась, как билась она горячо, точно сердце в груди. Она слышала, как переговаривались травы и деревья, краем глаза, за самой кромкой сознания замечала тени, что бродили в стороне. На тропу они не ступали. Тропа была для людей.

Что-то звало Дару, тянуло. Она слышала звон воды, её журчащее пение из самых глубин. Она слышала его всегда, но только однажды так же ярко. Тогда свет слепил, тогда огонь одновременно обжигал и согревал. Тогда он тоже был сильнее её разума.

Ноги утонули в горячем песке, и тут же ледяная вода обожгла ступни. Дара зашла глубже, ощущая, как озеро ласкало икры, бёдра, живот. Она зажмурилась, нырнула, и свет заполнил её всю, проник в самую глубину, согрел сердце и заставил кровь бежать быстрее. Он был как счастье на вкус, как солнце, лето и нежность.

Дара распахнула глаза. Над головой повисло яркое небо. Чистое, без единого облачка. Ушли боль и печаль, ушли сомнения. Она стала безмятежна, спокойна, счастлива. Прежде это казалось невозможным.

Голос пел ей, баюкал, как родная мать баюкает дитя в колыбели. У песни не было слов, только чувство волнительное, восхитительное, как сама жизнь.

Небо прочертила белая точка. Дара проследила за ней, и морок спал. Она перевернулась со спины, огляделась и поняла, что находилась посреди большого озера, но не смогла вспомнить, как оказалась там.

Сова полетела к берегу, снова указывая путь, и Дара поплыла за ней. Лес со всех сторон окружал озеро. Оно было таким большим, что стало страшно. Дара плавала хорошо, и руки у неё были крепкими, но никогда она не удалялась так далеко от берега. Её тело вдруг налилось невиданной силой, она гребла без всякого усилия. Она задыхалась не от усталости, а от изумления и пугающего осознания: леший лишил её разума как по щелчку пальцев.

Она сосредоточилась на движениях рук и постаралась грести быстрее. Ей не терпелось ступить на твёрдую землю, снова ощутить себя самой собой. Дара смотрела прямо, на берег и на сову, что летала над лесом. И вдруг что-то медью и золотом блеснуло среди пальцев. Она отдёрнула руку, чуть не ухнула вниз, на глубину, с трудом удержалась на плаву.

А солнечный змей в воде проплыл уже дальше, распадаясь на тысячу ярких песчинок. Золотая богиня, та, о которой рассказывал Тавруй, жила в озере.

Лес играл с Дарой, дурманил разум. Он заставил её забыться, заплыть на середину озера и только тогда отпустил. От волнения сбилось дыхание. В отчаянии она принялась искать пальцами ног дно, но находила только пустоту и водоросли, что норовили обвиться вокруг лодыжек. Наконец ступни коснулись мягкого дна. До берега Дара уже шла пешком. Она села у самой воды на горячем песке, вытянула перед собой ноги так, что озеро кусало пятки.

Раны и ожоги зажили. Тело налилось силой, а в груди разгоралось незнакомое жгучее чувство. Золотая богиня исцелила Дару. Но как же легко она помутила её разум.

Одежда лежала недалеко от берега, но Дара не могла вспомнить, когда успела раздеться. Рассеянно она провела рукой по голове, ощупывая короткие волосы. Жыж спалил её девичью гордость, забрал длинные косы. Но, верно, теперь некому было её за это осудить.

Дара обернулась назад. Если лес желал, чтобы она пришла, значит, у него должны были быть на то причины. Если он столкнул её с жыжем, а после залечил раны, то сделал это не просто так.

У неё были сотни вопросов, но ни одного ответа. Если бы хоть одна лесная ведьма оставалась в живых, она смогла бы обучить Дару чародейскому мастерству, она смогла бы объяснить, зачем призвал её лес и чего он ждал. Но Великий лес молчал.

Мёртвые болота, месяц серпень

Вдалеке закричала выпь. Вячко почувствовал, как волосы встали дыбом на руках.

Олоко продолжил чинить стрелы и больше не смотрел на него, прятал глаза то ли из стыда, то ли из страха.

– Кто она? – спросил Вячко.

Охотник молчал, ещё больше согнулся над оперением стрелы, пальцы его стали неловкими и никак не могли справиться с работой.

– Олоко, ответь, кто она?

Пелена спала с глаз. От одного слова всё переменилось. Вячко оглянулся на дом на высоких сваях. Никого не было видно.

– Она не увидит и не услышит нас. Расскажи мне всё, – он придвинулся ближе к Олоко, попытался заглянуть ему в глаза. – Что она сделала со мной?

Вячко не хотел оставаться на болотах. Он должен был найти рдзенского чародея, он должен был привести его к отцу. Но Создатель, зачем он задержался на седмицы, на месяцы? Что его удержало? Что лишило памяти, разума, воли?

– Она всегда слушать. Болото говорит, она слушать, – Олоко бросил на дом быстрый взгляд из-под длинных чёрных ресниц. – И лес тоже к ней говорит. Это он…

Что-то напугало его, заставило снова замолчать.

– Что? Лес ей что-то рассказал? Но как? И почему ты называешь её Югрой, если Югра мертва?

Охотник молчал, перья выпали из его рук на землю, и он даже не подумал их собрать.

– Лес сказать, что ты приходить. Она ждать.

– Почему ты зовёшь её Югрой? Югра это твоя сестра?

Вопль выпи раздался совсем близко. Утка вылетела из зарослей и пронеслась так низко, что Вячко пригнул голову. Скрипнула дверь в доме. Никого по-прежнему не было видно, но по спине пробежал холодок, и затылок зачесался. Вячко опять оглянулся, никого не увидел. Он готов был поклясться, что за ними наблюдали.

– Кто она такая?

– У неё лицо Югра, – Олоко всхлипнул и утёр нос кулаком. Стрела в его руках переломилась, и он бросил её к своим ногам, туда, где уже лежали перья. – Югра умереть, а она её забрать. Она сказать, что помочь мне. Я убить тех, кто обидел Югру. Их семья меня искать, мстить. А она сказала: теперь я твоя сестра. Я спасать тебя, а ты спасать меня. И мы уйти сюда. А Югра, моя Югра я не спасать. Её тело в земле. А у неё, – он вскинул голову, тёмные глаза были полны слёз. – У неё только кожа, лицо. А внутри другая.

С самого начала Олоко оставался в стороне. Когда Вячко спасся из трясины, когда Югра провела его по болотам в свой дом, когда одурманила разум и опутала заклятиями, Олоко не перечил ей, только наблюдал со стороны.

– Почему ты помогаешь мне? – спросил Вячко. – Почему только сейчас?

– Огоньки.

– Югра сказала, что это души мёртвых. Ты увидел кого-то знакомого?

Олоко рассматривал свои руки и головы не поднимал.

– Ты увидел свою сестру? Югру? Настоящую Югру?

Ни кивка, ни согласия. Охотник промолчал.

Вячко огляделся по сторонам. Трясина тысячью глаз наблюдала за ними.

На болотах ночь наступала быстро. Туман жадно пожирал свет, затоплял всё вокруг серой хмарью. Когда Вячко поднялся в дом, было уже темно. Олоко взобрался следом за ним по приставной лестнице, вместе они подняли её наверх, как делали всегда перед сном.

Ики сидел у огня, поддерживал его горение.

– Час собаки, – произнёс Ики на своём языке, хотя никто не спрашивал его.

Луч закатного солнца и вправду осветил столб, на котором вырезана была псиная морда. Но слепой старик не мог этого видеть.

Как и не могла простая девушка спасти человека от болотных духов.

Югра сидела в углу. Она почти всегда была чем-то занята: штопала одежду, ремонтировала оружие, готовила, расставляла силки на зверей, рыбачила. И только вечером, когда солнечный свет угасал, она позволяла себе отдых.

Она встретилась глазами с Вячко, улыбнулась ему:

– Как ты, огонёк?

Для девушки, что выросла в глухой деревне и редко видела ратиславцев, она удивительно хорошо знала язык. Этого Вячко тоже раньше отчего-то не замечал. Он был слеп и глух, и в отличие от Ики действительно не видел, что происходило вокруг.

Что имело над ним власть? Духи болот или эта девушка? Как её звали на самом деле? Зачем он ей был нужен?

Всё это время она расспрашивала о Ратиславии, о княжествах и их правителях, о законах и устоях народов. Она изучала его земли, его обычаи. Точно готовилась к чему-то.

Вячко присел к огню. Югра и Олоко опустились на подстилки по бокам от него. Девушка разлила похлёбку на всех. Что, если она травила его всё это время? Может, в еде были дурманящие травы? Он не мог больше есть её стряпню. Он не мог ей доверять. Конечно, Югра заметила, что он не притронулся к ужину.

– Что-то не так, огонёк?

– Я не голоден, – он поморщился, отставил миску в сторону и коснулся пальцами своего лба. – Голова опять разболелась, я лучше лягу.

Югра, кажется, поверила. Она и сама уговаривала его больше спать после нападения болотных духов.

Вячко отвернулся к стене, но глаза не закрыл. Слушал, как остальные скребли ложками по дну деревянных мисок и громко хлебали горячую похлёбку.

Он должен был бежать как можно скорее. Ему стоило уйти налегке, чтобы ничто его не задерживало. Вячко научился охотиться на болотах и понимать, как выбрать тропу, как найти верное направление и как усмирить плутоватых духов. Всё, что было ему нужно, это оружие. Лук с колчаном стояли прямо у двери, но меч княжича забрала себе Югра.

Великий лес, лето

По вечерам совы летали над Великим лесом. Их глухие протяжные голоса доносились со всех сторон, будоражили зверей и духов, что наблюдали за ними с земли. Это напоминало разговор.

Дара в это время сидела во дворе на поваленном бревне и слушала птиц. Порой она замечала кого-то из лесных духов, выглядывавших из-за деревьев. Они в свою очередь приходили посмотреть на новую лесную ведьму.

У землянки остались следы костра. Верно, не ошибся охотник Жито: кто-то действительно приходил в начале лета к жилищу лесной ведьмы. Значит, Хозяин пропустил его, посчитал достойным. Дара осмотрела всю землянку, всю поляну, но так и не нашла ответов. Даже если её мать возвращалась сюда, то не оставила никаких зацепок.

Когда солнце клонилось к закату, тоска чувствовалась особенно сильно. Она подкрадывалась к землянке, прячась в вытянутых тенях деревьев, тянулась длинными лапами к Даре, и она ёжилась от их холодных прикосновений.

Вокруг было безлюдно, и не с кем было поговорить. Дара смотрела на запад вслед солнечному свету и представляла, чем занимались родные дома. Старый Барсук, как обычно, сидел на завалинке, Веся прибиралась в доме после ужина, отец отдыхал на полатях, а мачеха уже заготавливала тесто для следующего дня.

Верно, их жизнь без Дары совсем не изменилась. Быть может, они даже стали счастливее? Ждана больше не жила в страхе, не боялась собственной падчерицы. Некого стало винить за случайно разбитую крынку, за рассыпанную соль, за болезнь и дурной сон. Но если она снова понесёт ребёнка и опять родит мертвеца, то не сможет больше обвинить в этом Дару.

И Весе, скорее всего, стало легче. Подружки из Заречья только обрадовались, что мрачная недружелюбная сестра её пропала. Нахальных распутных парней тоже некому стало отгонять. Дара могла поспорить, что следующей осенью Весняна уже сыграет свадьбу.

Совы запели дружно в унисон, закружили над поляной. Дара наблюдала за их хороводом и тонула в собственных мыслях.

Жизнь её отца вряд ли сильно изменилась, но, верно, Молчан вздохнул с облегчением. Нежданная дочь наконец ушла из его жизни. Пропала так же неожиданно, как и появилась.

Дед рассказал один раз по секрету, что Чернава появилась в Заречье в лето после Хмельной ночи. Совиную башню тогда уже сожгли, и Охотники были повсюду, даже в Ратиславии. То тут, тот там загорались костры, и чародеев казнили одного за другим. Чернава пришла к Великому лесу, владениям Нави. Никто в деревне не пустил её на постой, а Старый Барсук сжалился над несчастной.

– Она остановилась всего-то на одну ночь, спала в хлеву на сеновале, – Барсук говорил, опустив виноватый взгляд. Точно он всё это совершил, точно он оставил нелюбимого ребёнка случайному отцу. – Уже наступила весна, погода стояла тёплая. Я не знал, где Молчан пропадал по ночам. Он тогда к Ждане сватался, все ждали, что он сватов пошлёт. Да и Чернава ушла ещё до рассвета, даже не попрощалась. Я не знал ничего. А потом зимой она вернулась с тобой. Ты крохотная была, у меня в двух руках помещалась.

Нет, отец не был рад непрошеному ребёнку от случайной любовницы. Он не стал бы скучать по старшей дочери. Быть может, и с женой у него теперь всё наладилось.

Но всем сердцем Дара чувствовала, как Старый Барсук смотрел на опушку леса по вечерам, как вопрошал безмолвно, жива ли его внучка, здорова ли. Не погубили ли её навьи духи? Не тронули ли? Дара сидела на бревне у землянки и так же смотрела на запад, в сторону родной мельницы, так же пыталась разглядеть деда через стволы высоких деревьев, через бурелом, через сотни вёрст, что разделяли их.

– Я в порядке, дед, – шептала она порой в пустоту. – Я в порядке. А ты?

Золотые вспышки мелькали в листве. Вокруг бродили только духи, но даже они сторонились Дары.

* * *

В первое время жизнь в Великом лесу была скучной и обыденной. Леший как будто совсем потерял к ней интерес, а то и вовсе забыл, зачем призвал Дару.

Она была предоставлена самой себе. Девушка привела в порядок землянку, насколько у неё хватало сил и мастерства. Она начисто вымела пол, отскоблила лавку и стол, высушила в солнечный день старую поеденную молью шубу, что висела на лосиных рогах, прибитых к стене.

В лесу она собирала ягоды и первые грибы, травы и кору. Силки на диких животных Дара ставить не умела, плести сети было не из чего, и потому она постоянно оставалась голодной, живот её часто вздувался и болел. Она стёрла босые ноги до крови, и тело её, прикрытое дырявыми одеждами, кусали мошки и комары, и она расчёсывала эти укусы до кровавых болячек.

Но это не стало большой бедой. Дара почти и не замечала телесных страданий, так глубоко погрузилась в свои мысли. Совы пели над её головой, и с каждым днём голоса их становились громче. Даже во сне они преследовали девушку, заводили всё глубже в лес.

Первое видение пришло на третью ночь, что Дара провела в лесу. Во сне тропа пролегла по непроходимому бурелому, но девушка ступала легко и не встречала преград на своём пути. Ярко, точно наяву, она ощущала холодную влажную землю босыми ногами, чувствовала, как кололи ступни опавшие хвойные иглы.

Было темно, но глаза видели ясно пылающий огонь впереди. Он манил Дару, как манит костёр беспечных мотыльков, и она шла на свет, отвечая на зов леса. Совы порой опускались низко к самой земле, торопили вперёд.

Лес расступался, пропуская всё глубже и глубже в свои владения. Ночь вспыхивала ярким светом впереди. Дара шла на этот свет не одну ночь, а когда наконец достигла его, то увидела, как тёмные стволы вековых сосен раскалялись докрасна. Они все были покрыты письменами и знаками, те горели золотом, и освещая лес, мигали, как угли в потухающем костре.

Весь лес был испещрён этими знаками. Они вспыхивали, отражаясь в глазах Дары, проникая вглубь под кожу, в кровь и кости.

Она проснулась на рассвете, сидя за столом. В руках её был острый костяной нож. С лезвия капала кровь, а на руках остались вырезанные знаки. Те же, что Дара увидела во сне.

Мёртвые болота, месяц серпень

В другое время Вячко дождался бы рассвета, глупо было уходить на болота ночью. Но днём Югра попыталась бы его остановить, и он решился бежать, пока все спали.

Ночь выдалась подходящей для побега: безоблачной и светлой. Болотные духи были не властны над небесами, им не дотянуться до звёзд, не поменять их местами, значит, Вячко мог определить направление по луне и созвездиям.

Лёжа на мехах в углу комнаты, он беззвучно молился Перуну – покровителю всех воинов, чтобы тот не оставил без своего благословения, Моране – пряхе человеческих судеб, чтобы не перерезала его нить, болотнику – духу этих мёртвых земель, чтобы тот остался в стороне и не мешал в пути, Создателю – голосу добра и милосердия, который завещал жить в любви и мире. Вячко коснулся указательным пальцем лба, давая обещание не помышлять зла, рта, клянясь возносить хвалу Создателю, и груди в знак того, что в душе его жила любовь.

Но молитвы не принесли покоя.

Кем была девушка, что скрывалась под кожей Югры? Кем приходился ей белоглазый Ики? Духи вряд ли могли так сильно походить на людей. Мертвецы не могли гулять среди белого дня. Умели ли чародеи принимать чужой облик? Для чего Югре понадобился Вячко? Она часто расспрашивала о делах княжества, о правителях и простых людях. Может, в этом и было дело? В том, что Вячеслав приходился сыном Великому князю? Он вспомнил об отце и вдруг с ужасом осознал, что забыл его имя. А как звали старших братьев? Яровид? Ярослав? И девушка. Дома его ждала девушка. Любимая.

– Добрава, – он прошептал имя еле слышно.

Вячко испугался, что забудет и её имя.

– Добрава, – повторил он как заклятие, как если бы простое имя могло разбить чужие чары.

Нужно было уходить. И всего-то стоило подняться и выйти за дверь так тихо, чтобы не разбудить никого, но рядом с тюфяком Югры лежал княжеский меч. Вячко не боялся остаться без еды и питья, но не мог оставить отцовский подарок.

* * *

Когда минула четырнадцатая зима Вячеслава, умерла его мать, и сразу после этого Горыня взял племянника с собой в дозор. Впервые Вячко пролил кровь врага. По возвращении сына в столицу Великий князь вручил ему дар.

– Этим мечом твой дед поборол Змеиного царя, Вячеслав, – сказал он. – Теперь я вижу, что ты достоин зваться мужчиной и княжичем, достоин носить меч под стать внуку Ярополка Змееборца.

Вячко был не горд, но растерян. Он не чувствовал, что стал мужчиной, не считал себя достойным зваться сыном князя. Если бы только отец видел его в бою, если бы знал, как Горыня за шкирку словно кутёнка вытащил Вячко из зарослей и вытолкал к берегу, где шёл бой.

Но когда отец вручал Вячко меч, Горыня молчал. И когда Мстислав восхвалял сына, Горыня тоже не сказал ни слова, только кивал, соглашаясь со всем сказанным. А Вячко хотелось расплакаться от обиды и собственного унижения. Он же недостоин! Недостоин! Он был трусом и не имел права зваться воином. Мачеха говорила о том же, она предупреждала, что байстрюк опозорит род Вышеславичей. Может, оттого он так жалок, что сын не княгини, а служанки? Может, его доля чистить конюшни, а он обманывал собственную судьбу и богов, вырядившись в княжеские одежды?

Но Горыня молчал. Вячеслав принял из рук отца меч.

Он был старый, лёгкий, куда легче, чем те, что ковали теперь кузнецы. На рукоятке его была голова медведя, на крестовине – два расправленных крыла совы в полёте. Меч передавался из поколения в поколение и, верно, помнил ещё многих Вышеславичей, что жили до Ярополка Змееборца. Может, даже сам Вышеслав держал его в руках. Медведь и сова являлись древними знаками его рода, и потому Вячко ещё больше дивился подарку. Как мог он носить этот меч, когда у Великого князя были старшие сыновья, куда более достойные?

– Злата тоже не родилась княгиней, – сказал после дядька. – А я не родился воеводой. Мой отец пахарь, моя сестра служанка. Но я стал лучшим воином твоего отца, а ты, Вячко, станешь со временем князем.

* * *

Меч был больше, чем просто оружием. Он являлся напоминанием о том, что Вячеслав обязан заслужить честь зваться Вышеславичем. Он был частью самого Вячеслава. Уйти без него было невозможно.

Сердце билось в груди отчаянно. Казалось, от ударов этих можно оглохнуть.

Охотница не пошевелилась, когда Вячко подкрался к ней. Осторожно он поднял меч с пола, вгляделся в девичье лицо. В полутьме трудно было разглядеть черты, но, кажется, девушка крепко спала. Бесшумно Вячко вышел из дома, спустил приставную лестницу вниз.

Ноги его коснулись земли, и княжич вздохнул с облегчением. Никто его не заметил.

Ночь полнилась звуками. Луна освещала землю. Вячко хорошо изучил топкие земли болот и быстро пошёл вперёд на северо-запад. Он не оборачивался, торопился уйти как можно дальше до наступления рассвета. Шаг его был лёгким, стремительным. Дорога под ногами убегала назад, и с каждым шагом голова становилась легче, разум прояснялся, и даже влажный дух болот ощущался свежее. Избушка на высоких сваях совсем исчезла из виду, когда позади раздался голос:

– Куда-то собрался, огонёк?

Вячко замер на месте. По позвоночнику пробежал холодок.

Охотница стояла неподвижно, спокойно. Она подкралась незаметно, догнала его без всякого труда и даже не выглядела запыхавшейся. Но оружия у неё с собой не было. На мгновение Вячко этому обрадовался. Только на мгновение. В первый раз ей не понадобился ни нож, ни лук, чтобы лишить его воли.

Он облизал пересохшие губы.

– Я хочу прогуляться.

– Тогда зачем тебе меч?

– Чтобы поупражняться. Боюсь растерять навыки…

Она не шевелилась, стояла всего в трёх шагах. Одно движение, и меч проткнёт её насквозь. Она ничего не успеет сделать.

Вячко не боялся убить, если нужно. Не важно, кто она – мертвец ли, дух ли, ведьма – всё одно – враг. Она удерживала Вячко на болотах, когда он должен был исполнить наказ отца. Нельзя позволить ей снова одержать верх.

– Что же ты ночью упражняться вздумал? Да и на болотах не с кем на мечах биться, – охотница наклонила голову к левому плечу.

Щёки обожгло жаром.

– Кто ты такая, Югра? Или как тебя звать на самом деле?

Девушка прищурила раскосые глаза.

– Вот оно что… Болтлив сделался мой дорогой братец.

– Он действительно твой брат?

– Он брат Югры. Я теперь она.

Вячко нахмурился, сжимая рукоять меча. Охотница проследила за его движением.

– Не спеши уходить, огонёк. Ложись спать. Утро вечера мудренее. Так говорят у тебя на родине?

– Не заговаривай мне зубы, – процедил Вячко, доставая меч из ножен. – Отвечай мне, кто ты такая и зачем удерживала меня на болотах?

Перед глазами мельтешили мошки, лезли в лицо, кусались.

– Я уберегла тебя от смерти, огонёк. Ты не пришёлся по нраву болотнику, он утопить тебя хотел. Я тебя спасла и взамен немного взяла, лишь то, что ты сам был рад отдать.

– О чём ты?

– Твоё время.

– Это ты была в Орехове? Ты преследовала меня на дороге?

– Я следила, чтобы ты добрался в целости и невредимости. Я никогда не желала тебе зла.

Она сделала шаг навстречу, и Вячко с трудом сдержался, чтобы не зарубить её на месте.

– Стоять!

За шею вдруг укусил комар, и Вячко вскинул рассеянно руку, чуть не выронил оружие.

– Не бойся, огонёк, – ласково прошептала охотница.

Золотые всполохи играли на её желтоватом лице.

– Пойдём со мной, – протянула руки, взгляд её был полон мольбы.

Мошки лезли в глаза и ноздри, кусали щёки и лоб. Вячко раздражённо отмахнулся и увидел, как расплылась, раздвоилась собственная ладонь.

– Что ты делаешь со мной?

– Тебе будет лучше здесь, на болотах, огонёк, – прошептала Югра. – Лес тебя обещал. Мне обещал…

В ушах стояло жужжание мошкары, кожу пробирал зуд от их укусов.

– Прекрати, – проговорил Вячко.

– Идём…

– Прекрати.

– Не нужно бороться, – охотница ласково дотронулась до его руки, вцепившейся в рукоять меча.

И её лёгкое прикосновение ужалило точно змея. Вячко зарычал, выхватил меч. Взмахнул, ударил. В удивлении распахнулись тёмные глаза. Побелели, будто дождём смыло всю краску.

Вячко отпрянул прочь, опустил окровавленный меч. Пропали назойливые мошки, и зрение прояснилось.

Девушка отступила назад. Руками она схватилась за живот, сквозь пальцы её потекла кровь. Охотница скривилась от боли, лицо её перекосило, и вдруг потекло точно воск со свечи. Она закричала, упала, схватилась за голову. Кожа сползала с её лба. Кусками, гнилью она опадала вниз. Волосы вросли в череп, она облысела, и вдруг снова голова покрылась волосами. Они росли быстро, стремительно и вот уже короткие белые как снег обрамили круглое лицо.

Вячко не мог пошевелиться.

Охотница подняла на него взгляд. Из раны на животе текла кровь. Губы скривились, задрожали. Югра исчезла навсегда, вместо неё была другая, незнакомая и белоглазая, как Ики. Она раскрыла рот, оскалилась диким зверем и завизжала пронзительно.

Вместе с яростным визгом завыл ветер. Взвился плащ за плечами Вячко, и он, не теряя больше времени, бросился наутёк. Вслед за ним долго ещё гнался вой, но только трепал огненные кудри княжича.

Раненая ведьма осталась истекать кровью среди высокой травы. А болотный дух больше не вредил Вячеславу. Он принял кровавую жертву.

Глава 11

Тогда меня найдёшь, когда трое башмаков железных износишь, трое посохов железных, изломаешь, трое колпаков железных порвёшь.

«Финист – Ясный сокол», русская народная сказка

Рдзения, Совин

Месяц липень

– Жуть какая, – прижимая руки к груди, выдохнула Веся. – Это ж какое чудище…

Огромный ящер в клетке будто нарочно высунул длинный язык из клыкастой пасти и угрожающе зашипел на них. Ежи улыбнулся, стараясь ни в коем случае не выдать собственного страха. Веся вцепилась в его руку. Он переплёл их пальцы, погладил её по ладони.

– Нэ бойся, господица, – сверкая белоснежной улыбкой, произнёс чернокожий эпьёс, стоявший у клетки. – Это зовётся уфартиль, – он рукой коснулся железных прутьев, и ящер яростно зашипел уже на него. – Он надожно запэрт и нэ выбэрется на свободу. Но ты всё равно осторожно, нэ зли его. Раньше Змэиные цари отправляли их в бой вперод своэй конницы, и уфартили разрывали всэх врагов царей на мэлкие куски. Но этот не опасэн, пока я не скажу.

Эпьёс зловеще улыбался во весь рот, белые зубы на чёрном лице сверкали пугающе ярко. Веся ещё сильнее сжала руку Ежи, но не сдвинулась с места.

– Если боишься, то давай пойдём дальше, – заботливо предложил Ежи.

Веся не отвела расширенных глаз от ящера, но кивнула. Ежи с облегчением вздохнул и хотел уже увести девушку прочь, но эпьёс остановил:

– Но эта красавица ничто в сравнэнии с чудовищэм, которого я покажу завтра вэчером. Приходите и приводите своих друзэй, если хотите увидеть зверя, на котором Змеиные цари прэжде летали в нэбесах подобно птицам. А сегодня я прийти с мой уфартиль на помолвку госпожа Венцеслава.

Веся застыла на месте, уставившись на эпьёса.

– Пойдём, – поторопил её Ежи, дёрнул за руку и повёл поспешно прочь с торговой площади. Девушка поплелась за ним, оборачиваясь на ящера.

– Мы же придём завтра посмотреть, правда? – с надеждой спросила она. – Мне дома никто не поверит, что эдакие чудовища есть на белом свете…

– Если у меня сегодня вечером ничего не выйдет, то мы завтра никуда не пойдём, – проворчал Ежи. – А если выйдет, то уедем в Гняздец.

– Ой, и вправду, прости.

– Тебе не обязательно езжать со мной. Ты могла бы остаться в Совине.

– Нет. Я должна быть с Милошем, понимаешь?

Она произнесла это с лёгкой грустью, точно не желала покидать Совин.

За седмицу Весняна привыкла к столице и уже не дичилась чужой речи и рдзенского платья. Её манила шумная торговая площадь, уличные певцы, заморские купцы и их диковинные товары, пусть она и жаловалась на запахи и бездомных.

– Не верится, что у этих людей совсем нет родни, – сказала она, когда им в очередной раз повстречался попрошайка. – Как можно остаться совсем без дому? Только рдзенцы могут своих бросить.

– А то в ратиславских городах нет бездомных.

– Я не видела, – насупилась Веся. – Если человек остаётся совсем один без дома и родных, то его родня к себе берёт.

– Ты просто никогда не была в городе.

– Была! С тобой в Старгороде.

– Мы там даже не ночевали и в сам город не заходили, а предместья это тебе не город.

Веся вырвала руку.

– Ты всё придумываешь, потому что тебе завидно, что у нас люди друг за друга горой, а вы все грызётесь меж собой.

Она любила говорить гадости о рдзенских обычаях, а когда Ежи её за это упрекал, то с хитрой улыбочкой напоминала, что он сам ругал всё ратиславское.

– А вообще здесь ничего так, – деловито заключила Веся, поправляя складки своего старого, но чистого платья. – Думаю, со временем я совсем привыкну. Жаль только, что всё такое…

Она оглядела печальным взглядом длинную серую улицу, по которой, мешая под ногами пыль и грязь, торопились посыльные и торговцы, скрипели колёсами повозки и стучали копытами лошади.

– Холодное, унылое, – закончила она.

– Что это у нас унылое? – надулся Ежи.

– Да хоть ты, – весело улыбнулась Веся, и личико её сделалось таким хорошеньким, что юноша невольно залюбовался.

Она повернулась чуть в сторону, и его глазам открылся заживающий ожог на щеке. Он зарубцевался и побледнел, но страшный шрам навсегда лишил красоту совершенства.

Веся поймала на себе его взгляд. Улыбка стёрлась с пухлых губ. Девушка отвернулась, одёрнула длинные рукава.

– Ну ты что? – всполошился Ежи. – Я же ничего не сказал…

– Зато подумал. Я и без тебя всё знаю.

Она поспешила вперёд, а Ежи обогнал девушку и пошёл спиной вперёд, заглядывая ей в лицо:

– Это непривычно, только и всего. Да Милош тебя только сильнее полюбит, когда узнает, какая ты смелая и как легко разделалась с полуночницей, – он зашептал, опасаясь быть услышанным случайными прохожими. – И как ты не испугалась Охотников.

– Я их очень испугалась, – хмуро призналась Веся. – Особенно когда их главный меч вытащил. Я думала, он мне голову с плеч…

– Уйди с дороги! – кто-то толкнул Ежи в спину, и он едва не сбил с ног Весю. Она схватила его за руки, помогая устоять.

– Юродивый ты, что ли? – прикрикнули сзади. – Мешаешься всем.

Мужик с большим мешком за плечом согнулся под весом своей ноши. Ежи отошёл в сторону, пропуская его.

– Ходят тут, – мужик покосился на них с неодобрением и прошёл мимо. Ежи опустил взгляд, разглядывая сбитые носы своих башмаков.

Веся сбавила шаг, и Ежи смог снова пойти рядом, чуть придерживая её за руку. Ради этого он терпел боль в плече, которая всё ещё мучила при каждом неловком движении. Но ему нравилось находиться так близко к девушке, чувствовать пальцами тёплую кожу. Ради этого можно было вытерпеть многое.

– Как думаешь, почему тебя всё-таки обожгло это лезвие? Стжежимир говорит…

– Я не ведьма, да, – с каким-то деланым любопытством глядя по сторонам, сказала Веся. – И я тоже не знаю.

Они прошли немного по дороге в сторону улицы Тихой Стражи. Из-за угла, за которым скрывался Огненный переулок, дохнуло жаром работающих печей. Веся сморщила носик и добавила:

– Но у нас в Заречье всегда странности творились.

– Не то слово, – невесело усмехнулся Ежи.

– Да я не о том, не о Даре, – чуть раздражённо перебила Веся. – Ворожей, конечно, среди нас мало. Ну, бабка Муха раньше жила, Дара, Злата опять же из наших мест. Но всё же у нас каждая девка так наворожит на суженого, что обязательно сбудется.

– И как, ты кого себе наворожила? – чуть высокомерно спросил Ежи. Как и любой рдзенец он не только боялся чародейства, но и презирал его. А девичьи гадания и вовсе не воспринимал всерьёз.

– Наворожила, – надула губки Веся, но больше ничего не сказала, и Ежи пришлось допытываться.

– И кого?

– Не знаю, ещё не встречала.

– Как? Это был не Милош? – он не сдержал смеха.

– Всё бы тебе только пошутить надо мной, – обиделась Веся. – И нет, не Милош. Курносый какой-то, и щель между зубами. Мне он не понравился. Лихой, на разбойника похож.

Ежи всё же расхохотался в голос, но на душе стало неприятно. У него щели между зубами не было, и он впервые в жизни об этом пожалел.

Веся притворилась обиженной, надула сердито губы, но в голубых глазах сверкали искры. И она не выдержала, рассмеялась звонко вместе с ним.

– Щель между зубов, представляешь? Хоть не хромой! Ой, это что ж у нас за дети получатся?

В груди стало легко, ноги сами понесли вперёд по улице. Ежи не мог перестать улыбаться, не мог наглядеться на Весняну. И дышалось легко, сладко, точно ранней весной, хотя камень раскалился от летнего жара и пахло на улице помоями, а в ушах гудело от человеческих голосов.

– Я покажу тебе самую красивую улицу в городе, – гордо пообещал Ежи.

На улице Тихой Стражи давно, ещё во времена, когда Совин был полностью построен из дерева, жил глава тайной княжеской службы, прозванной Тихой Стражей. С тех пор многое изменилось: столицу заново отстроили из камня, князя стали величать королём, а тайная служба стала размещаться в замке, но название прижилось и сохранилось. А улица стала самой красивой во всём городе, селились на ней не только важные рдзенские вельможи, но и заморские послы, каждый из которых старался перещеголять другого в изысканности и красоте своего особняка.

Ежи любил бывать там вечерами, когда из окон домов лился тусклый свет, а он в компании приятелей Милоша вызывающе громко хохотал и горланил песни. Знатные девицы украдкой выглядывали из окон, желая посмотреть, кто так заразительно смеялся, а Милош кричал им всякие бесстыдства, заставляя смущённо хихикать и краснеть.

Но теперь стоял ясный день. Ежи шёл по улице Тихой Стражи вместе с Весей и ловил на себе любопытные взгляды прохожих. Одни удивлялись девушке с уродливым шрамом, другие ратиславке под руку с рдзенцем. Их двоих, наверное, принимали за жениха и невесту, отчего Ежи гордо задирал нос.

Наконец они добрались до дома Идульфа Снежного, ландмейстера Охотников Холодной Горы в Рдзении. Это было большое здание с яркими пурпурными дверьми и ставнями в цвет лойтурского стяга.

Они замедлили шаг, Ежи даже шею вытянул, желая лучше рассмотреть дом. Веся беспокойно накрутила на палец кончик косы. Она смотрела во все глаза, будто видела самую диковинную вещицу во всей Рдзении, будто дом был страшнее ящера в клетке эпьёса.

– Значит, тут живёт этот мастер…

– Ландмейстер, – поправил Ежи.

– Что это значит?

– На лойтурском вроде как владыка.

– Наверное, Охотники хорошо сторожат дом своего владыки. И как ты тогда?..

– Понятия не имею, – признался Ежи. – Стжежимир предлагает что-нибудь поджечь. На пожар-то все сбегутся.

– А вдруг тебя поймают? – испугалась Веся.

Ежи лишь громко сглотнул.

Венцеслава Белозерская выходила замуж за ландмейстера Идульфа, но даже она, его невеста, вряд ли могла легко выкрасть фарадальское чудо из его дома, и потому Ежи должен был помочь. Но что он мог придумать? Он был всего лишь сыном кухарки.

– Сегодня ландмейстер празднует именины, и, как всегда, соберётся толпа всяких торговцев и музыкантов, желающих подзаработать.

– И ты переоденешься скоморохом?! – обрадовалась своей догадке Веся.

– Да нет, меня точно кто-нибудь узнает, – махнул рукой Ежи. – Я возьму зелье у Стжежимира, опою им какого-нибудь певца и подговорю его сочинить стишки про Охотников, ругательные лучше всего. Уж это точно выманит всех гостей Идульфа из дома.

– А хочешь я буду изображать скомороха? – мечтательно улыбнулась Веся. – Я хорошо петь умею и мне будет легче уговорить настоящих певцов сочинить что-нибудь эдакое…

– Нет, – перебил её Ежи. – Ты останешься дома.

– Но я же…

– Нет. Среди гостей будут и Охотники, а что, если кто-нибудь из тех, кто нас поймал, выжил после встречи с фарадалами? Они могут тебя узнать!

– Тебя тоже, – Веся сжала его руку. – Если с тобой что-нибудь случится…

Она запнулась на полуслове, разжала пальцы и одёрнула рукава рубахи, хотя шрамы на запястьях и без того нельзя было разглядеть.

– Останься лучше дома, – попросил ласковее Ежи.

– Я хочу тебе помочь.

– Вот и останься дома. Мне так будет спокойнее.

Веся вдруг обняла его, так же быстро отпрянула и прошептала, глядя в глаза:

– Будь осторожнее, хорошо?

Покраснев от смущения, она пошла дальше по улице. Ежи не сразу смог пошевелиться. Сердце билось в груди оглушительно громко, точно норовило выпрыгнуть. Он хотел пойти следом за Весей, но взгляд его будто сам собой вернулся к дому Идульфа Снежного. На празднование именин ландмейстера соберутся не только богачи, но и другие Охотники. Возможно, фарадальское чудо доставил Идульфу кто-то, кто мог помнить Ежи в лицо.

* * *

После того как сгорела Совиная башня на севере столицы жизнь в городе будто замерла. После наступления сумерек люди торопились разойтись по домам. Позабыты были шумные празднества и гулянья. Боязно было даже выглянуть в окно поздно ночью. Казалось, что ещё долго после Хмельной ночи смерть плутала по узким улочкам Совина и всё искала, кого забрать с собой.

Прошло немало зим, прежде чем столица вернулась к прежнему своему укладу. Но всё вернулось на круги своя. Даже в самое тёмное время улицы оставались многолюдны.

Рдзенцы любили веселиться, а той ночью повод выпал особенный. Пришёл день открытия большой Совинской ярмарки, в город приехали купцы со всей страны и из-за границы, и все спешили окунуться в праздник, что звенел монетами и пах заморскими угощениями. Но если обычно все стремились на торговую площадь, то в эту ночь немало певцов, танцоров и лоточников гуляли по улице Тихой Стражи, поближе к дому Идульфа Снежного, где собралась вся столичная знать.

На улице Королевских Мастеров в тот вечер тоже было шумно. Князь Рогволод Белозерский даровал портнихам из «Шёлкового шлейфа» кроме платы за работу ещё и два бочонка вина в благодарность за платье, которое мастерицы сшили на свадьбу его дочери. Портнихи устроили шумный праздник, и скоро вся улица загудела от песен и криков.

Ежи вышел из дома поздно вечером, когда толпа рядом с «Шёлковым шлейфом» была уже сильно пьяна. Он загляделся на кружащихся в танце людей, залюбовался горящими от вина и смеха лицами, блестящими глазами и переплетёнными руками и поспешил уйти прочь. Ему самому было не до веселья.

В руке он крепко держал глиняную бутыль, в которой плескалось вино, смешанное с дурманящими травами. Он нёс её бережно, боясь выронить из рук.

Все мысли сковал страх. Как может он – обычный сын кухарки – обхитрить самого Идульфа Снежного? Он в жизни своей не делал ничего без чужих указаний, а теперь должен был выкрасть фарадальское чудо из дома самого ландмейстера Охотников. Живот скрутило от страха. Несколько раз он порывался вернуться домой и сказать, что не справился. Стжежимир разозлился бы, может, даже выпорол, но что для Ежи несколько ударов плетью? В детстве ему попадало не раз, он привык. Но Веся верила в него, господица Венцеслава надеялась на его помощь. Судьба Милоша теперь зависела от Ежи.

Лучше бы им с Милошем поменяться местами. Лучше бы Ежи прокляли.

На улице Тихой Стражи тоже позабыли о тишине. Под окнами Идульфа Снежного собрались уличные лицедеи, торговцы и любопытствующие зеваки, что надеялись или получить монетку от знатных гостей ландмейстера, или посмотреть на его красавицу невесту.

Ежи задержал взгляд на светящихся окнах дома. Он попытался представить Идульфа среди гостей, представить, как тот пил и танцевал с остальными, как смеялся над чужими шутками, но вспоминая суровое лицо лойтурца, никак не мог вообразить на нём улыбку. Лишь холод в жестоких глазах, лишь ярость в грубых чертах. Как можно было отдать в жёны такому человеку Белую Лебёдушку?

Недалеко от крыльца Ежи остановился и внимательно огляделся по сторонам. Стжежимир дал ему вино с травами, что должны были одурманить любого и лишить рассудка, сделать яростным и диким. Нужно было только угостить вином нескольких людей, чтобы поднялся беспорядок и гости Идульфа вместе с хозяином вышли из дома. Ежи прижал бутыль к себе, гадая, кого стоило угостить первым и как можно было вообще начать разговор. Он никогда не нравился людям. Если его куда-то и звали с собой, то только из-за дружбы с Милошем. Сам по себе Ежи казался скучным и невзрачным. Он знал это наверняка и понимал, что девушки бывали милы и дружны с ним исключительно потому, что желали разузнать больше о Милоше.

Музыка доносилась из распахнутых окон и быстро терялась на улице, поглощённая гомоном толпы. Ежи заметил знакомого ему эпьёса. Он гордо вёл на цепи чудовищного ящера. На морде уфартиля красовался большой металлический намордник, но народ всё равно в страхе расступался перед ними, а эпьёс, высокомерно ухмыляясь, наслаждался произведённым впечатлением. Ящер мотал хвостом по земле, щурился на яркие огни факелов и шипел на прохожих. Но шёл он покорно, лишь изредка упрямясь и пытаясь потянуть в сторону. Ежи ящер показался таким неповоротливым, что он засомневался, правда ли такое чудовище могло убить воина. Казалось, что уфартиля легко пронзить копьём, – так медлителен был заморский зверь.

Но любопытство оказалось сильнее страха. Многие поспешили поглазеть на ящера, толпа вокруг Ежи поредела, и рядом остался только смуглый южанин с золотыми бусинами в волосах. Он нахмурился, сложив руки на груди.

– Тоже мне, – фыркнули прямо над их головами.

Ежи и южанин задрали головы. На выступе под самыми окнами вельможи Славомира Кабжи сидел худощавый рыжеватый юноша и прижимал к груди лютню. Жена Славомира распахнула ближайшее окно и любовалась юным музыкантом.

– Эка невидаль, – продолжил он.

Ежи зачем-то сказал:

– Этот эпьёс мне сегодня сказал, что у него есть ещё один ящер, он умеет летать.

– Летать? – вдруг спросил южанин с золотыми бусинами.

– Ага, – смутился Ежи. – Но я сам не видел.

Южанин стал ещё мрачнее.

– Как только Охотники всю эту нечисть в город пустили? – возмутился лютнист.

– Это не нечисть, а зверь, – возразил южанин.

– Всё равно какая-то дрянь. Эй, любезнейший! – крикнул музыкант эпьёсу. – Не знаю, каковы обычаи в родных тебе раскалённых песках, но у нас не принято выгуливать нечисть по городу. И уж тем более рядом с домом ландмейстера Охотников.

Эпьёс презрительно посмотрел на музыканта, прищурив глаза совсем как ящер.

– Сиды сэбе и доргай струны, – лениво протянул он. – А ко мне не лэзь.

– Вы посмотрите, каков нахал! – делано возмутился музыкант. – Я сочиню песню про тебя. Про то, как тебя сожрала твоя собственная ящерица!

– Че-эго?! – взревел эпьёс.

– Почему ты злишься, змеиное отродье? Твои мозги так сильно поджарило солнце, что ты не можешь понять смысла моих слов? – кривлялся музыкант, свесив ноги вниз.

Народ загоготал, а встревоженный шумом ящер зашипел, мотая хвостом.

– Спускайся, – грозно приказал эпьёс. – Спускайся и докажи свою смэлость.

Жена Славомира Кабжи испуганно ахнула и схватила музыканта за плечо, но тот и не думал слезать со своего укрытия.

– О, в таком случае я докажу лишь свою глупость, но данным качеством, слава Создателю, не обладаю. Лучше скажи, зачем ты притащил сюда свою каракатицу? Чтобы она покалечила невинных людей?

Эпьёс побагровел, под кожей заходили желваки, и он уже с трудом мог подобрать слова, чтобы ответить музыканту, и со всех сторон посыпались злые шутки, толпа разразилась смехом.

Окна в доме Идульфа распахнулись, и на улицу выглянули разгорячённые вином гости.

– Эй ты, с ящерицей, – позвал эпьёса молодой господин в золочёном кафтане. – Твоё чудовище действительно так опасно?

– Ты можэшь сам оцэнить, благородный господин, – эпьёс моментально преобразился и засиял радушной улыбкой, как если бы предлагал отведать вкусный пирог. – Испытай моего уфартиля.

– Как испытать?

– Вистави своих лучших собак против него. Если он выиграет, ты заплатишь мнэ сто златых, а если проиграет, то отдам тэбе сокровищэ из дворца самого Змэиного царя.

Женщины зашушукались за спинами надменно улыбающихся господ.

– Какое ещё сокровище? – спросил тот, что был в золотом кафтане.

– Маску Змэиного царя.

Южанин встрепенулся, и Ежи удивлённо покосился на него.

– Вызов принят! – воскликнул знатный господин.

– А что за маска? – тихо спросил Ежи у южанина, и тот неохотно перевёл на него взгляд. Кажется, он вовсе о нём забыл.

– Знак власти Змеиных царей.

Ежи всё равно мало понял и хотел задать ещё вопрос, но гости Идульфа Снежного подняли ужасный шум, мало чем отличаясь от простого народа. В окне Ежи разглядел и Венцеславу. Она с загадочной улыбкой наблюдала за эпьёсом. Подле княжны стоял хозяин дома. Ландмейстер был точно таким, каким помнил его Ежи: немолодым, некрасивым и мрачным. Он был одет в серо-голубые одежды, светлые волосы собраны в хвост, блёклые глаза смотрели невидящим взглядом. Казалось, он был совсем бесцветным. Венцеслава рядом с ним походила на горячее солнце. Её улыбка, её глаза, платье – всё в ней горело счастьем и жизнью. Странно и больно было видеть рдзенскую красавицу рядом с Охотником.

Толпа загомонила на разные голоса. Ежи увидел, как южанин с золотыми бусинами подошёл ближе к эпьёсу.

– Ты врать! – выкрикнул он. – Все маски утеряны.

– Я врать?! – возмутился эпьёс. – Да провалиться мне на этом месте.

– Покажи.

Они стали ругаться уже на каком-то другом языке, и Ежи потерял к ним интерес.

Тем временем гость Идульфа послал слугу за собаками. Ежи остался стоять под окнами, наблюдая за гостями. Ландмейстер был недоволен. Он будто хотел остановить намечающийся бой, но Венцеслава взяла жениха под руку и поднесла к его губам кубок. Идульф неохотно кивнул, точно смирившись с развлечениями знати, и махнул рукой. Отпил. Венцеслава положила руку ему на плечо, поправила тонкими пальцами воротник.

Смотреть на них вдвоём было невыносимо, и Ежи сам не понимал, почему он продолжал наблюдать. Неужели Венцеслава правда любила своего жениха? Неужели ей было любопытно посмотреть, как ящер разрывал собак на куски? Неожиданно Ежи поймал на себе её взгляд. Княжна кивнула едва заметно. Она ждала от него помощи? Но какой? Ежи растерялся, оглядываясь по сторонам. Что он мог сделать?

Часть гостей вышла на крыльцо дома. Остальные выглядывали из окон, и среди них была Венцеслава. Она стояла в самом углу рядом с Идульфом, улыбалась умиротворённо и будто не замечала разрастающейся суматохи на улице.

Все заскучали в ожидании, даже южанин отстал от эпьёса и пропал где-то в толпе. Лишь какой-то пьяный дурак осмелился подойти к ящеру и даже попытался просунуть руку за прутья намордника.

– Хорошая собачка, – проговорил он нетрезвым голосом.

Щёлкнула зубастая челюсть, пьяница заорал, отскакивая прочь и падая на спину. К груди он прижимал окровавленную руку. Эпьёс дико захохотал, а народ загудел с неодобрением.

Ежи осмотрелся по сторонам, задумавшись, а не стоило ли ему залезть повыше к музыканту, на случай, если ящер сбежит.

«Сбежит!» – его словно молния ударила. Оказавшись на свободе, уфартиль поднял бы такой переполох, что Венцеслава смогла бы незамеченной проскользнуть в покои Идульфа. Но как освободить ящера от поводка и намордника?

Лютнист спрыгнул с выступа на землю, видимо, расстроенный, что все о нём позабыли. Жена Славомира Кабжи потянулась ему вслед рукой, и юноша послал ей воздушный поцелуй. Лениво перебирая струны, он с надменной улыбкой обошёл эпьёса по кругу. Эпьёс подождал, пока он окажется близко, чуть ослабил натяжение цепи, и зверь рванул к музыканту. Тот отскочил прочь, чуть не выронил лютню, и зеваки вокруг захохотали.

– Идут! – выкрикнули в стороне.

Двое слуг вели четырёх крупных собак. Они оскалились, только завидев ящера, шерсть дыбом встала у них на загривках. Люди с опаской расступились.

– Цэлых чэтыре, – поцокал языком эпьёс. – Нечэстно, но для моей красавицы и этого мало.

– Ты напрасно надеешься на победу, – хмыкнул хозяин собак, выходя вперёд и опасливо поглядывая на ящера. То ли хмель успел развеяться, то ли вблизи лучше получилось разглядеть сильные лапы уфартиля, но самоуверенности в голосе вельможи поубавилось. – У меня лучшие охотничьи собаки во всей Рдзении.

– Моя кра-асавица тоже раньшэ охотилась, только на торговые караваны, прэжде чэм я её поймал, – рассказал эпьёс. – Ну что ж, начинаэм?

Знатный господин обернулся к толпе и с сияющей улыбкой попросил всех отойти подальше. Народ послушно попятился назад. Псы захрипели, предчувствуя драку. Слуги с трудом удерживали их на месте.

– Ты и сам подальшэ отойди, добрый господын, – попросил эпьёс. – Почуяв кровь, уфартиль рэдко довольствуэтся одной жэртвой.

Рдзенский вельможа улыбнулся, но улыбка у него вышла неуверенной и жалкой. Гордость не позволила ему спрятаться вместе с остальными за заборами и дверьми, поэтому он отошёл шагов на десять и остановился.

– Давай! – капризно воскликнул он, чуть не сорвавшись на писк.

Эпьёс наклонился, потянул ремень намордника и сбросил его на землю. Тут же уфартиль сорвался с места, кинулся на собак. Слуги покидали поводки, бросились наутёк. Всё случилось стремительное быстро. Визг, кровь брызнула на дорогу. Ящер разорвал двух собак напополам, третьей откусил хвост, и псина бросилась прочь, а за ней последовала и четвёртая.

Эпьёс не выпустил цепи из рук. Но ящер одурел от крови. Он потянул хозяина следом за убежавшей собакой, цепь натянулась. Лицо эпьёса скривилось от напряжения, люди с криками разлетелись в стороны. Но он всё-таки удержал уфартиля, подхватил намордник с земли.

Ежи заметался на месте. Он должен был сделать хоть что-то! Сейчас!

И вдруг из ниоткуда вылетел южанин. Он ударил эпьёса сзади, попытался сорвать мешок за его плечами. Эпьёс вырвался, закричал, а ящер потянул сильнее вперёд. Его хозяин упёрся ногами в землю, вцепился в цепь двумя руками. Ящер не смог вырваться.

Люди кричали. Ежи застыл в растерянности, прижал бутыль к груди, чтобы не уронить. Что делать? Что делать?

Бутыль эта теперь только мешала. Как она могла помочь? Кого теперь получилось бы опоить?

Ящер шипел, южанин сдирал мешок со спины эпьёса. Стражник бросился их разнимать. Если он их остановит, то ничего не получится…

В глазах потемнело. Ежи сам не понял, как сделал первый шаг. Он выскочил из толпы и ударил ящера бутылкой по голове. Стекло раскололось, вино пролилось, смешиваясь на земле с кровью. Уфартиль зарычал, вино залило ему глаза. Он рванул сильнее прежнего, а Ежи обогнул его и кинулся на эпьёса, сбивая с ног. Цепь упала на землю. Ящер с неожиданным проворством побежал вниз по улице, распугивая людей.

Эпьёс ударил Ежи в бок. Сцепившись, они прокатились по земле, беспощадно раздавая друг друг удары. Вслепую, яростно, неловко. Эпьёс подмял его под себя. Ежи упал на раненое плечо, и тело пронзило от боли так сильно, что он не смог пошевелиться.

– Ты что творишь, курвин сын?! – закричал кто-то рядом.

Его подняли за шиворот на ноги и влепили такую оплеуху, что в голове загудело. С трудом Ежи разглядел перед собой стражника.

– В темницу упеку, гнида! – зарычал он.

– Мои вещи! Мой уфартиль! – заголосил эпьёс.

Южанин растолкал зевак, убегая прочь с украденным мешком. Ящер преследовал собак. Один Ежи не успел скрыться.

– Зладэй! Ах ты песчаная змэя! Гад!

Ежи будто во сне увидел в стороне знакомого лютниста и, не в силах вырваться из цепкой хватки стражника, завопил что есть мочи:

– Он же хотел натравить ящера на музыканта! Вы же видели, он специально его науськивал!

Лютнист тут же подлетел к ним и поддержал Ежи, затараторил, обвиняя эпьёса во всех немыслимых грехах. Но не это было важно, а то, что из дома, оголив меч, выбежал Идульф Снежный.

– Все за ящером! Поймать его.

– Но мальчишка, – стражник растерялся, вцепился крепче в руку Ежи.

– Живо! – крикнул Идульф стражнику, и тот наконец разжал пальцы.

Эпьёс, увидев меч Идульфа, поспешил следом за ним:

– Толко нэ убивай, господин! Не трогай её, она мирная! Никого нэ кусать!

Люди побежали кто куда, они толкались и кричали. Ежи с трудом пробился к дому Идульфа, прикрывая рукой плечо.

Никто не заметил его. Гости ландмейстера выбежали все на улицу: мужчины бросились в погоню, а женщины кричали им вслед, наблюдая с крыльца. Женские визги были слышны даже у чёрного входа, где притаился Ежи.

Переведя дыхание, он поправил одежду, провёл рукой по волосам. Ежи трясло от волнения, как если бы это ему предстояло поймать сбежавшего ящера.

Он вслушался в звуки, доносившиеся из дома. И вот наконец заскрипело окно. Ежи прижался к стене и замер. Он не шевелился, пока не заслышал знакомый голос:

– Ежи, – позвали его.

Тогда он подпрыгнул, ухватился за выступ и ловко взобрался на подоконник.

– Молодец, Ежи, я знала, что ты не подведёшь, – прошептала Венцеслава.

Она ослепительно улыбалась, неописуемо прекрасная в платье, расшитом жемчугом. Ежи распахнул рот от восхищения и не смог ничего сказать.

Венцеслава озорно засмеялась, передавая ему ларец.

– Как здорово ты всё придумал. Никогда в жизни мне не было так страшно и так весело, – глаза её горели от возбуждения. – Жалко только бедных собак и людей. Надеюсь, Идульф быстро поймает это чудище.

Она оглядела юношу с озорным любопытством.

– А теперь беги, милый Ежи. Спаси Милоша, поцелуй его за меня. Вот так.

И она легко коснулась губами щеки Ежи, отчего тот чуть не упал с подоконника.

Венцеслава вновь улыбнулась, сверкая жемчужными зубками.

– Беги, – поторопила она.

Ежи замычал что-то, закивал головой и, свалившись мешком на землю и путаясь в собственных ногах, как если бы их было больше двух, поспешил прочь.

Ветер засвистел в ушах, когда он выскочил на улицу Тихой Стражи и нырнул между домов на Огненный переулок. Щёки горели как от оплеухи, но душа пела соловьём, и Ежи по-дурацки улыбался во весь рот, несясь к родному дому и прижимая к груди ларец. Он вылетел из переулка и чуть не сбил с ног стражника.

– Эй, хлопец, потише!

Сердце пропустило удар. Ежи замер на месте, пальцы свело от напряжения. В любой момент он был готов сорваться на бег. Но стражник оглядел его без особого внимания и неожиданно предупредил:

– Осторожнее на улицах. Какое-то чудище сбежало и нападает на людей.

Ежи промычал что-то невнятное в ответ и прошёл дальше, боясь оглянуться. У него получилось. Он сам не понимал, как это вышло. В его руках было спасение Милоша, невероятная колдовская мощь. Ежи почувствовал себя немыслимо сильным, уверенным. Ноги понесли его вперёд, к дому целителя. От предвкушения в груди разросся горячий ком. Ярко и живо он представил, как посмотрит на него с уважением Стжежимир, как Веся восхитится его смелостью!

Дверь распахнулась, когда Ежи только подходил к дому. Всё это время его ждали. Целитель схватил его за ворот и втащил в дом.

– Принёс? – нетерпеливо спросил он и вырвал ларец из рук, хотел уже приподнять крышку.

– Осторожно! – воскликнул Ежи. – Оно очень ярко светится и шумит.

Стжежимир недовольно передёрнул плечами.

– Горица, открой погреб, помоги мне спуститься.

Мать стояла рядом, но от волнения Ежи её не сразу заметил. Горица отодвинула половик у лестницы, схватилась за кольцо деревянной крышки.

– Дай помогу, – Ежи осторожно оттеснил мать в сторону, сам открыл погреб. Вместе с матерью они помогли Стжежимиру спуститься по приставной лестнице.

– Закройте, – велел Стжежимир.

Горица забормотала слова молитвы. Рядом возникла Веся. Она держала руки у самой груди, словно боялась, что сердце выпрыгнет наружу.

– Это оно? Получилось? – прошептала она.

Ежи опустил крышку погреба, обернулся, но ничего не успел сказать. Дом наполнился голосами, и из погреба через щели между досками пролился свет. Как вспышка молнии поразила их на короткое мгновение. Быстро всё прекратилось.

– Оно, да? – проговорила Веся. – Как тогда ночью в хлеву…

– Оно, – кивнул Ежи.

Он не мог отвести глаз от Весняны. Глаза её лучились счастьем, губы дрожали, растягиваясь в улыбку. Она не смотрела на него, она не думала о нём. Ежи выкрал фарадальское чудо, Ежи принёс его в дом, но Веся всё равно не думала о нём.

– Значит, всё получится, да? Значит, мы спасём Милоша?

– Открой! – раздался скрипучий голос Стжежимира из подпола.

Ежи и Горица помогли ему выбраться наверх. Целитель сел на самом краю, устало упёрся руками в колени. Ларец лежал рядом с ним на полу. Все вокруг молчали, никто не смел заговорить со Стжежимиром, и всё в его внешнем виде – от сведённых на переносице лохматых бровей до длинного острого носа – было мрачным, напряжённым, усталым. Лицо его посерело, седые волосы упали на плечи.

– Ежи, найди повозку.

– А? Когда?

– Сейчас. На рассвете мы отправляемся к Воронам.

Рдзения, Гняздец

Повозка скрипела и тряслась на разбитой сельской дороге. Тени от деревьев тянулись за ними вслед, простирая длинные ветви. Ежи смотрел назад, на поле, исчезающее за поворотом. Дальше путь лежал через лес, и свет закатного солнца скрывали высокие липы.

Правил лошадьми Стжежимир. Он накинул на седую голову шерстяной платок, сгорбился, сидя на козлах, и думал о чём-то своём. Всю дорогу он не разговаривал и даже не оборачивался назад. Ежи и Веся тоже молчали, а если переговаривались, то только шёпотом, чтобы не рассердить целителя. В трясущейся телеге клонило в сон, и глаза слипались от усталости, но никто не решался задремать. В каждой тени на дороге мерещилась беда.

Вороны жили на самой границе, прямо на берегу реки Модры, в деревушке под названием Гняздец. Местечко это было позабыто Создателем, отрезано от мира глухим лесом и широкой рекой. Серые убогие мазанки теснились в ряд на единственной улице. Когда повозка въехала в деревню, из-за шатких плетней тайком выглядывали дети, а старики поспешили захлопнуть ставни.

– А местные знают, что здесь живут Вороны? – шёпотом спросил Ежи.

– А как не знать?

– Тогда почему не доложат Охотникам?

– Потому что боятся их больше, чем Воронов.

Ежи поёжился. Из всех мест, где он успел побывать этим летом, Гняздец казался самым унылым и невзрачным.

Веся сжала его предплечье, прижалась со спины. Ежи заволновался, в груди вспыхнула надежда, но девушка на него даже не посмотрела. Взгляд её был прикован к домам, внимательно она разглядывала каждое окно, видимо, гадая, за которым скрывался её любимый.

Повозка остановилась у крайней мазанки, такой старой и разбитой, что крыша её покосилась в сторону. Ставни на единственном окне висели на одной петле.

Веся первой спрыгнула на землю, но отойти от телеги не решилась.

– Молчите только, – предупредил Стжежимир.

Они послушно кивнули.

Стжежимир открыл хлипкую калитку, подошёл к двери, но не успел постучать, как она чуть приоткрылась, пропуская их внутрь. Целитель поправил кафтан и вошёл. Ежи с Весей переглянулись и взялись за руки.

Пахнуло сыростью и гнилью. В доме было совсем темно.

Ежи ступал осторожно, слушая, как натужно скрипели половицы под ногами. Постепенно глаза его привыкли к сумраку. На столе тускло горела лучина, отбрасывая на лица хозяев зловещие тени. Их было трое. Две женщины и мужчина. Оборотни. Чародеи. Двое стояли у стен, наблюдали, за столом сидела одутловатая старуха в серой шали. Рука Ежи будто сама собой потянулась, чтобы сделать священное знамение, но под внимательными взглядами Воронов он остался недвижим.

– Почему тут темно, как в склепе? – недовольно спросил Стжежимир.

Колдун с длинным крючковатым носом вышел чуть вперёд.

– У тебя вышло задуманное? – спросил он хриплым голосом.

Целитель достал из мешка ларец и поставил его на старый рассохшийся стол. Старуха придвинулась ближе, протянула руку, но не решилась коснуться деревянной крышки. Старческие бледные глаза загорелись в предвкушении.

Из угла раздался шорох. Ежи резко обернулся и заметил в небольшой клетушке, стоявшей на лавке, знакомую птицу. Этого сокола он бы отличил от любого другого. Он кинулся к клетке, присел, заглянул в глаза. Сокол устало отвернулся. Оперение его почти полностью выпало, лысая кожа почернела, покрылась гнилью и рубцами.

Веся выглянула из-за плеча Ежи.

– Милош, – с болью выдохнула она.

Но оборотень не откликнулся на собственное имя. С леностью он ковырял клювом кусок мяса, брошенный на дно клетки. Ежи на миг усомнился, действительно ли это был его друг.

– Зараза подбирается к его сердцу.

Ежи оглянулся на третью из Воронов. Она была немолода, но тёмные волосы ещё не полностью покрылись сединой. Смуглая, мрачная, она была одета во всё чёрное и стояла у стены, скрестив руки на груди.

– Когда проклятие заденет сердце, Милош умрёт, но пока нам удаётся задержать распространение.

– Тогда не будем медлить, – решил Стжежимир.

Он только мельком взглянул на сокола и распахнул ларец. Дом залил яркий свет, и тут же океанской волной накрыл шум тысячи голосов, слившихся воедино и уже неразделимых в общем крике.

Свет запел, закричал истошно, исступлённо и зазвенел пронзительно, ослепляя ярким огнём. Точно тысячи костров запылали в тесной хате. Золотом и медью, солнечным светом и сладким мёдом сила переливалась на стенах, опаляла жаром, Ежи закрыл уши руками. В водовороте он не сразу различил голос старухи:

– Фто это? – прошамкала она и отдёрнула руки от ларца, прижала их к груди, будто боялась обжечься.

– Чародейская сила, – ответила смуглая женщина. Она единственная не испугалась, подошла ближе к столу, склонилась над фарадальским чудом.

Это был хрустальный шар, сияющий изнутри. Он походил на осколок солнца, что упал с небес и завораживал, манил своей совершенной красотой, но одновременно гнал прочь, внушая дикий страх.

Постепенно шум начал затихать и скоро стал походить на далёкий гул толпы.

Стжежимир достал шар из ларца.

– У меня и тебя, у любого чародея лишь искра этой силы, а фарадальское чудо могущественнее сотни и сотни чародеев вместе взятых. Когда-то очень давно фарадалы знали, как заключить силу в сосуде. Они называют это путэра.

– Умник, всё-то снает, – проворчала недовольно старуха.

Носатый с подозрением разглядывал шар:

– Если у вольных детей есть такое сокровище, то я готов поверить, что когда-то они и вправду были могущественным народом. Чародейская сила, надо же…

– Стжежимир, ты знаешь, что делаешь? – с сомнением спросила черноволосая.

– Мой слуга говорит, что близость путэры помогала Милошу задержать проклятие. Быть может, эта же сила исцелит его полностью. К тому же не ты ли говорила, что видела эти чары в действии?

Женщина неохотно кивнула, передёрнув плечами.

– Давно, – процедила она. – И это было в озере, а не в шаре.

Она подошла к целителю, положила руку ему на плечо.

– Думаешь, поможет? Сосуд зачарован, я бы даже не взялась за эту затею, – хмыкнула она.

– Поглядим, – проворчал Стжежимир.

– Глаза боятся, а руки делают, – тоненьким голоском произнесла Веся.

– Вот только ратиславских премудростей нам тут не хватало, – сердито оборвал целитель. – Помолчи, девчонка.

Чародеи рассмеялись насмешливо, надменно.

Ежи был уверен, что в другое время Веся обиделась бы и, гордо вздёрнув нос, ушла дуться и лить слёзы куда-нибудь на улицу, но на этот раз она проглотила оскорбление молча.

– Стжежимир, – черноволосая снова коснулась его плеча. – Прошу, только не трать всё на мальчишку. В путэре столько силы, мы должна её поделить.

– Ты знаешь, как разбить фарадальское проклятие?

Ведьма промолчала, в раздражении дёрнула плечами, отходя в сторону.

– Вот и я нет, в жизни таких сплетений не видел. И я даже не знаю, хватит ли силы всей путэры, чтобы разорвать их.

– Мы помогли твоему ученику, Стжежимир. Мы спасли его от Охотников и не дали умереть. Мы заслужили достойной платы.

– И ты её получишь, Чернава, – сердито произнёс целитель.

Он положил путэру на стол перед собой. Сокол в клетке запищал жалобно, встревоженный шумом. У Ежи язык зачесался от желания расспросить обо всём, но он догадался, что не стоило зря тревожить Стжежимира. Целитель долго стоял неподвижно, только кончики пальцев подрагивали, касаясь хрустального шара. Огонь под его ладонями горел тихо, мирно.

Все молчали, только сокол шуршал в клетке, когтями разгребая кучу из сгнившего мяса, перьев и птичьего дерьма. Он пытался улечься и заснуть, но то ли от боли, то ли от беспокойства никак не мог.

Шло время, и Ежи настолько наскучило ожидание, что он принялся разглядывать чародеев. Мужчина был смуглый и ещё молодой, младше Чернавы. Он встал рядом с ней, приобнял за плечи, прошептал что-то на ухо, успокаивая. Женщина коснулась его руки, но лицо её оставалось мрачным, а взгляд решительным. Чёрные глаза горели точно два уголька. Она следила за Стжежимиром, как кот за мышью. Почти не моргая, хищно, жадно. Готовая наброситься.

Старуха забилась в дальний угол, лицо её исказили страх и недоверие. Она щурилась на яркий свет своими подслеповатыми глазами, куталась в серую шаль, ища защиты от жгучей силы путэры.

Медленно, ласково, точно малое дитя Стжежимир взял шар в руки. Губы его едва заметно шевелились, он бормотал что-то тихо, невозможно было расслышать ни слова. Но чем дальше он читал заклятие, тем чаще грудь его вздымалась. Даже в сумраке заметно стало, как побледнело его лицо, как вздулись вены на сухих костлявых руках. Он выдохнул громко, хрипло, закашлялся и продолжил читать.

Чернава и Ворон сцепили руки, замерли в напряжении, не шевелясь. Кажется, даже их чёрные распущенные волосы заколыхались точно на ветру. Ежи не чувствовал чародейской силы, но даже он ощутил, как зазвенел воздух. В доме стало душно, жарко. Кожа покрылась испариной, и в то же время тело пробил озноб.

Стжежимир сжал путэру двумя руками, пальцами сдавил хрусталь и вдруг закричал на незнакомом языке, задыхаясь. Он согнулся пополам, щёки его побагровели, глаза округлились в ужасе, отчаянии.

– Когти, – пискнула Веся и пальцем показала на руки Стжежимира.

Путэра мигала ярко, сверкала вспышками, и Ежи прищурился, пытаясь хоть что-то разглядеть. Свет вспыхивал и гас, тени кружили по дому, и нельзя было сказать, происходило ли это на самом деле или только чудилось, но пальцы Стжежимира вытянулись, изогнулись, ороговели. Руки покрылись серой шерстью. Острыми изогнутыми когтями он раздавил путэру, и хрусталь треснул.

Ветер вырвался наружу. Он пронёсся по дому, расшвырял лавки, разбил крынки, сбил людей с ног. Распахнулась дверь, сорвалась с одной петли, повисла.

Яркий свет вспыхнул, как тысяча костров. Ежи отпустил Весю, закрылся руками. Жар обволок его, проник под одежду, опалил волосы и руки. Звуки смешались, слились в единый гул.

Ежи пролежал так долго, дрожа от страха. Он сгорал заживо, задыхался. И наконец свет стал потухать. С трудом Ежи открыл глаза, заморгал слепо. Стжежимир стоял посреди дома, озарённый ярким светом расколотой путэры. В одной руке он держал трепыхающегося сокола, в другой хрустальный шар и поил птицу. Расплавленное золото текло из хрусталя в птичий клюв. Сила наполняла Милоша, расправляла перья на его крыльях, заживляла раны на измученном теле.

Ежи врос в пол, не в силах даже убежать прочь. Он не заметил перекошенных от страха лиц Воронов, не почувствовал, как впилась в его руку Веся. Он не увидел ничего вокруг, кроме ослепительного солнца в руках Стжежимира, которое медленно, но верно угасало.

Сокол уже больше не бился в руках чародея, безвольно повисла его голова, опали сильные крылья.

«Оно убьёт Милоша, – в оцепенении подумал Ежи. – Оно точно его убьёт».

– Это слишком много для одного, – воскликнула Чернава, её голос потонул в буре, рождённой золотым шаром. – Стжежимир! Оставь нам, не отдавай всё мальчишке! Он не выдержит!

Но целитель не услышал её, не захотел услышать. Твёрдой рукой он удерживал фарадальское чудо и всю его чародейскую силу, всё расплавленное золото древних стихий без остатка вливал в клюв сокола.

– Перестань, Стжежимир! – заревела ведьма, пытаясь перекричать безумие воплей и плача. – Оставь нам, мы столько времени защищали мальчишку. Мы заслужили это!

Но целитель молчал.

Чернава сорвалась с места.

– Отдай! – она зарычала, руки её потянулись к путэре.

Ежи сам не понял, как успел подскочить на ноги. Он бросился ведьме наперерез, оттолкнул её в сторону. Чернава вырвалась, с яростью ударила его в грудь, змеёй прошипела:

– Прочь, сучёныш!

Старуха шустро проковыляла к ним, схватила Чернаву за руки.

– Милая, ну фто ты как, фдалась тебе эта фила?

– А тебе нет?! Не хочется стать сильнее?

– Это не та фила, фто угодна госпофе. Не та.

Ежи тяжело дышал. Его трясло, и в затихающем шуме, обратившемся уже в шёпот, он не различал ничего. Страх сковал его тело, и только одна мысль колотилась в висках: ведьма могла убить его. Легко, одним взмахом руки.

«Создатель, сохрани!»

– Драган, возьми! – выкрикнул Стжежимир. Он покачнулся, едва не упав.

Черноволосый чародей забрал сокола и запер в клетке. Стжежимир осторожно положил опустошённый шар обратно в ларец и присел прямо на пол, закрыл обессиленно глаза. Пальцы его дрожали, он дышал тяжело и хрипло. Наконец он открыл глаза и посмотрел на Милоша.

Сокол повалился на бок. Птичье тело задрожало, редкие перья зашуршали по грязному дну. Он запищал жалобно, испуганно и ударил клювом по решётке, пытаясь выбраться из клетки.

– Стжежимир! – воскликнула Веся. – Он умирает, помоги…

– Тише, дура, а то прогоню.

Веся прикрыла рот ладошкой, на глазах у неё выступили слёзы.

Ежи прошёл вперёд на негнущихся ногах, пытаясь разглядеть в свете лучины, что случилось с Милошем. Разум его помутился, вокруг стоял туман. Он разглядывал сокола, но ничего не видел. Пахло гарью, потом и дерьмом. Было зябко и душно. Было страшно и больно. В клетке среди грязи трепыхался сокол, но Ежи не мог ничего понять, он только видел беспорядочный комок из перьев и грязи.

Вся чародейская сила путэры ушла на Милоша, но он так и остался птицей. Неужели не помогло? Ежи прищурился, присел, чтобы лучше рассмотреть.

Стжежимир оттолкнул его нетерпеливо и вздохнул с облегчением:

– Действует.

Огнём горели глаза сокола, а чёрная гниль слезала, и на её месте тут же росла новая кожа, сквозь которую стремительно пробивался пух.

– Сколько силы, – в отчаянии выдохнула Чернава. – Всё сгинуло ради одного…

– Он этот сосуд достал – его и сила, – оборвал ведьму Стжежимир. – А ты и без путэры можешь дел натворить, грех жаловаться.

Ведьма стрельнула в целителя злыми глазами.

– Я припомню это тебе, Стжежимир.

– Буду ждать, – почти равнодушно ответил чародей. – Вытащите Милоша из этой клетки, в конце концов! Он не соловей, чтобы держать его взаперти.

– Улететь пыталфя голубфик, – пояснила старуха, поторопившись открыть клетку. Она небрежно достала сокола и бросила его на грязный стол, придержала за голову, чтобы не вырвался. – Понафалу узнавал наф, а потом одифал…

Веся пискнула от жалости.

– Осторожно, – попросила она, но никто её не услышал.

– Милош слишком долго оставался соколом, – хмуро пояснил носатый чародей, названный Драганом. – И его тянет куда-то другое проклятие. Не такое тёмное и сложное, но мощное. Оно точно рыбья кость проникло глубоко в тело. Так сразу его не вытащить.

Все замолчали, думая каждый о своём. Стжежимир сел за стол напротив старухи, протянул руку к соколу, осторожно приподнял его крыло, рассматривая. Оборотень не вырывался.

Ежи приблизился, опустился на колени так, что глаза его оказались напротив жёлтых хищных глаз сокола. Зрачки бегали из стороны в сторону. Злой напуганный взгляд дикого зверя, пойманного в ловушку. Он смотрел на Ежи как на врага, как на чужака.

Ежи прежде всегда мог распознать друга среди остальных птиц, но теперь в соколе ничего не осталось от Милоша. Всё, что было, затерялось за путами заклятий. И значит, всё было напрасно? Значит, не осталось человека? Только сокол?

Глаза защипало. Ежи утёрся рукавом и поднялся, подошёл к распахнутой двери, желая уйти подальше.

– Почему он не обращается человеком? – тихо спросила Веся.

Потому что проклятие её сестры оказалось сильнее фарадальского чуда.

Стжежимир подумал о том же:

– Хотелось бы спросить об этом у ведьмы, наложившей проклятие. Кто такая эта Дара с мельницы?

– Моя сестра, – пожала плечами Весняна. – Дочка мельника.

– Простого мельника?

Стжежимир смотрел испытующе, с недоверием, и девушка поёжилась под его взглядом.

– Её мать чародейка из Совиной башни. Она родила Дару в Великом лесу.

Глава 12

Великий лес

Лето

Порой нелегко получалось вспомнить саму себя. Вокруг был лес, и она стала его частью. Он бился в сердце, прорастал через грудь, тёк в жилах и кровью стекал на земляной пол, когда по ночам Дара костяным ножом вырезала знаки на своей коже.

Нож появился будто сам по себе из ниоткуда. Некто пришёл ночью, вложил его в руку и направил лезвие. Раны раскрывались на коже, как цветы под солнечными лучами, и зарастали уже к обеду, чтобы новые появились следующей ночью. Дара, может, и хотела бы остановиться, но собственные желания стали слишком незначительны для неё.

В лесу всё чувствовалось иначе. Тени играли с ней, водили хороводы на поляне, пели песни по ночам, когда совы летали над бескрайним хвойным морем. Звери приняли девушку за свою и больше не убегали, завидев на тропе. Дара редко стала чувствовать голод и усталость. Кажется, даже запах её изменился.

Время текло незаметно. Дара не замечала, как дни сменяли друг друга. Они отмечались только новыми знаками на коже. Нож выводил их каждую ночь, и каждую ночь кто-то ходил по землянке, бормотал неразборчиво и порой вздыхал так тоскливо, что даже сквозь дремотный морок Дара чувствовала цепенеющий ужас.

При свете дня она плохо помнила свои странные видения, а ещё хуже их понимала. Она попыталась начертить круг вокруг постели в надежде, что он не пропустит к ней никого, но это не помогло. Однажды Дара заночевала во дворе у костра, но всё равно проснулась в землянке, сидя за столом, и в руках её снова оказался костяной нож. Тот, кто вложил его в ладонь Дары, стоял прямо за её спиной, и она не посмела оглянуться.

Уйти из Великого леса было невозможно. После каменных домовин землёй управляли духи, они прокладывали тропы, они решали, где ляжет камень и где встанет дерево. Леший не пускал Дару дальше, чем желал. Порой он прокладывал тропу в отдалённые уголки своих угодий, но никогда не выпускал девушку за границу. Стоило же сойти с дороги, и лес водил кругами, возвращая назад.

Оставалось только подчиниться законам Нави, и Дара с этим смирилась. Противиться воле лешего было сложно, а разум её дремал, она наблюдала за всем со стороны.

Учить новую ведьму чародейству было некому, но леший всё равно давал ей задания и наблюдал молчаливо, как она справлялась. Дара опиралась на свои чувства, действовала по догадке точно так же, как при встрече с жыжем. Но больше лес не отправлял её на смерть, не стравливал с опасными духами. Чаще он приводил её на границу, туда, где стояли каменные домовины. Теперь Дара видела то, что не замечала раньше: от одной домовины к другой тянулись невидимые сети заклятий. Лёгкие, как паутина, они колыхались в воздухе, порой пропадали из виду, снова появлялись, ярко сверкая золотом. У заклятий не было чёткого плетения и рисунка, даже разглядеть их можно было не всегда, но словно крепостная стена они оберегали лес от непрошеных гостей. Время от времени сети рвались, и Дара училась чинить их.

Плести заклятия выходило непросто: чтобы поймать нить, стоило приложить немало усилий. Они были лёгкими, точно солнечный свет, и такими же бесплотными. Каждый узел тянул силу из Дары, и не сразу она догадалась, что не стоило отдавать свой огонь заклятиям, можно было тянуть его из света и воды, из растений и огня, пропускать через себя и вкладывать в новый узел. Сразу работа пошла легче и быстрее.

Леший стал отправлять её на границу чаще, и скоро плести заклятия для Дары сделалось привычным делом. Она научилась быстро находить изъян в защите и творить чары так ловко, точно штопала одежду иголкой с ниткой.

Она привыкла работать в тишине, сосредоточившись на деле. Лес не беспокоил её, оберегал от случайных встреч и звуков. Кажется, мир вокруг прекращал существовать, когда творились чары. На переломе лета леший часто посылал Дару в южные земли недалеко от Мёртвых болот. Там пахло сыростью, а мох был такой глубокий, что проваливались ноги. Вблизи от болот даже летом ощущалась осень. От долгого пребывания там становилось тошно, и Дара всегда торопилась поскорее закончить работу.

В тот день она справилась быстрее обычного и обрадовалась, что могла уйти обратно к землянке, когда со стороны раздался кашель:

– Кхех…

Дара схватила костяной нож с земли и вскинула голову, но увидела только еловые лапы, что деревья тянули друг к другу.

– Кхех, – закашляли с другой стороны.

Сплетя пальцы в кукиш, Дара ещё раз оглянулась. Старый Барсук научил её, что так можно разогнать наведённый морок. Она повернулась на пятках и вскрикнула от неожиданности.

С дерева вниз головой свисал мужичок. Усы его топорщились в стороны, длинные с проседью волосы касались земли. Мужичок улыбался с пугающей радостью, пожирая глазами Дару.

– Кто ты?

– О, ты меня видишь.

Нельзя было назвать его удивлённым. Напротив, он ещё больше обрадовался.

– Значит, не совсем бестолковая.

Дара сделала шаг назад, крепче перехватила нож. Мужичок усмехнулся, почесал грязными пальцами голую грудь.

– Эх, – вздохнул он. – Что мне сделает твой нож?

Он говорил пренебрежительно, без всякого страха, и это, наоборот, заставило Дару выставить перед собой нож, направить лезвие прямо ему в лицо. Мужичок прищурился, хмуря брови.

– Ах, вот оно что.

Резко он подтянулся, схватился руками за ветку, на которой висел, и ловко спрыгнул вниз. Дара отпрянула, но нож не опустила.

– Как хочешь, лесная ведьма, – мужичок повернулся, поднял руки, и льняные порты чуть сползли с его бёдер. – Ой! – он поспешно подтянул порты повыше. – Я не обижу. Хотел только посмотреть. Давно твоих сестёр здесь не было.

– Моих сестёр?

– Лесных ведьм.

– Ты встречал других? Тех, что были до меня?

– Их всех. И тех, что помнили меня, и тех, что помнили меня до меня.

Дух, не человек. Но кто именно? Неужто сам Хозяин решил встретиться с ней?

– Кто ты? – повторила в который раз Дара и наконец опустила нож. Она разглядела в глубине его глаз нечто, что пробудило доверие.

– Я Голос. Ты иногда слушала меня, но никогда не отвечала.

Его улыбка была такой широкой, что остальное лицо не запоминалось, только растянутый желтозубый рот.

– А что ты мне говорил?

– А о чём обычно говорит лес?

Сверху закричали совы, и Дара вскинула голову вверх, успела заметить серую птицу в небе. Лес вокруг заволновался и начал меняться, открывая новый путь.

Так же неожиданно, как и появился, мужичок пропал. Но, кажется, Дара ещё слышала его голос, когда шла по тропинке к избушке лесной ведьмы.

Рдзения, Гняздец

Месяц липень

Он снова осознал себя, когда лежал на полу, накрытый шерстяным одеялом. Голый, скрюченный, он впивался поломанными ногтями в чёрные доски и полз к выходу.

– Милош, милый, тебе нельзя уходить.

Голос не давал ему покоя. Он был тихий, ласковый, но не замолкал ни на мгновение.

– Останься, прошу, успокойся.

Как можно было успокоиться? Как можно было остаться здесь, в этом тёмном месте? Его звал дом, звала родная земля, и он полз к ней, вгрызаясь ногтями в пол. Тело слушалось плохо. Оно было странным, неповоротливым, слишком большим. Вместо крыльев у него появились длинные лысые отростки, вместо острых когтей бесполезные пластины на пальцах.

– Ты себе только вредишь. Пожалуйста, послушай меня. Милош. Милош, послушай, ты должен остаться.

Голос всё повторял имя. Шипящее, нежное, любимое. Любимое кем? Он не помнил.

– Я очень тебя прошу, Милош, ты так мне нужен. И Ежи тоже, и Горице, и Стжежимиру. Ты всем нам очень нужен, Милош, правда-правда.

Спины кто-то коснулся через одеяло. Он изогнулся всем телом, закричал.

– Милош, пожалуйста.

Он замер, испуганный. Его бил озноб. Долго он лежал, не шевелился, хотя бездействие это казалось мучительным, оно изматывало хуже всего. Нельзя было оставаться на месте. Он должен был двигаться дальше.

А голос всё говорил с ним, не давая покоя.

Зарывшись глубоко под одеяло, спрятавшись в темноте, он остался наедине с собой, и тогда снова появилась она. Бледная, уродливая. Её прикосновения опаляли, нити туго оплетали грудь, сжимали рёбра. Её глаза были тёмными тлеющими углями, они смотрели вглубь и сжигали дотла. Он зарычал от бессильной ненависти и бросился на неё, желая прогнать, сломить, уничтожить.

Кто-то взвизгнул испуганно, схватил его за плечи.

– Милош, это я…

Глаза светлые, голубые, как весеннее небо. Он испугался, упал обратно на пол, пристыженный, уставился на свои уродливые руки.

Пальцы были человеческими. И всё в нём тоже было человеческим. Костлявое обнажённое тело, лишённое оперения. Это казалось неправильным.

Он поднял голову. Девушка стояла в стороне, прижавшись испуганно к стене. Лицо её выглядело знакомым.

Вдруг он и самому себе показался знакомым, а тело не чужим.

– Милош? – робко спросила девушка. – Милош, ты узнаёшь меня?

Он кивнул неуверенно.

– Я Веся, ты помнишь?

Милош помнил. Теперь да.

* * *

Стжежимир приехал через два дня, когда стало ясно, что оборачиваться человеком у Милоша выходило только ночью. При свете солнца он по-прежнему оставался соколом и сидел в клетке, но сознание его постепенно крепло.

Он легче стал узнавать Ежи и Весю, хотя каждый раз после обращения смотрел на них как будто в первый раз. И всё-таки память возвращалась, а человеческое тело становилось сильнее соколиного духа.

– Будешь свежее мясо? – Стжежимир протянул ему кусок курицы, он сочился кровью.

Милош с трудом сдержался, чтобы не облизнуться.

– Нет.

Старуха Здислава негромко усмехнулась и вырвала из рук целителя мясо, продолжая нарезать его для ужина.

Стжежимир испытывал Милоша, проверял, чей разум был сильнее: человеческий или соколиный.

– Я предупреждал тебя, что такое может случиться, – покачал он головой. – С оборотнями вечно что-то не то. Но ты не слушал.

– Я не слушал, – согласился Милош.

Стжежимир скосил на него недовольный взгляд. Он привык к вечным спорам и почти никогда не видел ученика таким смирным.

– Расскажи побольше о ведьме с мельницы. Я хочу понять, что за чары она на тебя наложила.

Ежи беззвучно ругнулся из своего угла. От одного упоминания Дары у него кривилось лицо.

Веся, хлопотавшая у печи, чуть не выронила ухват из рук. Она оглянулась на них пугливо, пристыженно и притворившись, будто не слышала ничего, поставила ухват в угол и принялась ворошить угли. Огонь зафырчал, разгораясь ярче, но девушка продолжила орудовать кочергой, не зная, куда ещё деть себя от волнения.

– Она сказала мне, что не колдовала ни разу, – осторожно ответил Милош. – У неё был дар, но слабый, неразвитый. Не думаю, что она врала.

Врала. Каждым словом, каждым жестом. Она обманула его, как мальчишку. Провела, прокляла, заперла в собственном теле. В глупом птичьем теле. Милош так гордился своими крыльями, так любил парить над землёй, быть лёгким, свободным. А Дара всё это вывернула наизнанку, изуродовала и поломала.

– Успокойся, – Стжежимир положил ладонь на его руку.

Из-под кожи пробились соколиные перья. Милош стиснул зубы, останавливая превращение. Тело свела судорога, и он изогнулся, выдохнув тяжело.

– Кто мог научить её такому проклятию?

Привести мысли в порядок получилось непросто. Они путались между собой, как нитки клубка, с которым играл котёнок. Долгая дорога из Совина. Ративские земли. Фарадалы. Наконец, деревни Заречье и Мирная, что стояли на краю Великого леса. Дочка мельника на берегу реки. Нагая, яркая. Огонёк в её груди сверкал для Милоша издалека. Он смотрел, заворожённый светом. Он так давно не видел чародейского пламени ни в ком, кроме своего учителя. И это было прекрасно.

А после ярмарка, та же девушка с длинными косами. И человек с нездешними чертами.

– В Заречье жил колдун, но он пришёл издалека, поэтому леший бы его не пропустил, он был ему чужой, ещё хуже меня. Веся, как его звали?

– Тавруй, – она уже не притворялась, что занята готовкой. – Он из Вольных городов давно пришёл, ещё до моего рождения.

– Значит, этот Тавруй научил твою сестру заклятиям? – Стжежимир постучал пальцами по столу. – Вот спасибо ему, – он поднялся из-за стола. – Пожалуй, поищу что-нибудь о чародеях Вольных городов. Может, будет толк.

Он накинул свой кафтан и уже собрался уйти, но задержался на пороге.

– Будь осторожнее.

Ничего заботливее и добрее Стжежимир в жизни не говорил своему ученику.

Милош долго ещё сидел за столом. Он почти не слышал, что происходило вокруг, звуки долетали до него приглушённые слишком громкими мыслями. Он мечтал подняться и выйти из дома, пойти прочь от Гняздеца по дороге к Совину, пойти домой. Повозка Стжежимира, верно, была уже далеко от деревни. Если бы Милош мог, то побежал бы следом. Но сил едва хватало, чтобы сидеть прямо.

– Поешь, – Веся поставила рядом горшок. Сколько времени прошло, если она успела приготовить ужин?

От горшка шёл пар и тошнотворно пахло варёным мясом. Милош отвернулся, сдерживая позывы.

– Тебе нужно поесть, – настойчивее произнесла Весняна.

– Я ел.

– Вчера. Милош, тебе нужно набираться сил, – она села рядом, сама зачерпнула ложкой кусочки курицы и овощей. – Попробуй хоть чуток.

Она была так мила, когда умоляла его быть послушным. Милош засмотрелся на её веснушчатый нос, на распахнутые пухлые губы. Невольно взгляд зацепился за шрам на щеке, и Веся сразу переменилась в лице, погрустнела.

– Только немного, – виновато согласился Милош. Он не хотел её расстраивать.

Позже он подумал, что лучше бы совсем слёг в постель от недоедания. Потому что когда у него появились силы ходить, проклятие тоже стало могущественнее.

Великий лес

Лето

– Не боишься?

Голос появился неожиданно, Дара даже не поняла, откуда он пришёл. Она чуть не выпустила из рук плетение и бросила на него сердитый взгляд.

– Не подкрадывайся так.

В ответ ей прозвучал раскатистый смех.

Некоторое время они молчали, мужичок наблюдал за её работой.

– Я знаю, кто ты, – произнесла Дара.

– Да? – с сомнением спросил мужичок.

– В лесу не много болтливых духов.

– Меньше болтливых духов только лесных ведьм.

– Что ты знаешь о них?

– О вас? – поправил Голос.

– О нас, – согласилась неохотно Дара. Она завязала последний узел, затягивая прореху в сети, и заглянула по ту сторону границы. Сквозь золотые подрагивающие нити проглядывал лес людского мира. Первые капли меди уже упали на листву и траву, предвещая осень. Лето всегда пролетало слишком быстро.

Мир по ту сторону был нечётким, точно Дара смотрела сквозь толщу воды на речное дно. Деревья двоились, расплывались, менялись местами между собой. Ничто не оставалось постоянным.

По привычке Дара оглянулась, ожидая, что Хозяин проложит для неё тропу назад к дому. Вокруг было спокойно.

Голос поднялся на ноги. Он ничего не сказал, но Дара поняла его без слов. Они пошли вдоль границы, порой задевая сеть пальцами, заглядывая по другую сторону, откуда доносились девичьи голоса. Пару раз Дара видела, как вдалеке мелькали люди, слышала, как они переговаривались между собой. Будь она сейчас в Заречье, тоже пошла бы за грибами с сестрой.

В задумчивости Дара убрала прядь волос за ухо.

– Что ты хочешь знать? – спросил Голос.

Стоило хорошо подумать, прежде чем задавать духу свои вопросы. Он мог обмануть просто ради развлечения, мог потребовать что-то взамен. Не ясно было даже, почему он изначально заговорил с Дарой.

– Где другие лесные ведьмы?

– Где и должны быть.

Птицы в чаще защебетали, точно насмехаясь.

– Почему я здесь одна?

Голос улыбнулся и едва заметно кивнул. Этот вопрос ему понравился больше.

– Потому что больше никого не осталось.

– Кто был последней лесной ведьмой?

– Злата.

– Почему лес не учит меня, как быть лесной ведьмой?

Голос остановился, сел на землю прямо там, где стоял. Дара потопталась нерешительно на месте и опустилась рядом, вытянула перед собой босые ноги, пошевелила грязными пальцами. Дух повторил за ней, так они сидели, смотрели на человеческие земли по ту сторону границы, молчали и слушали чужие неразборчивые голоса.

Ладонями Дара касалась земли под собой, кончики пальцев подрагивали, когда она ощущала, как вздыхал душный летний лес. Анчутки ныряли в высокой траве, точно рыбки в речных водах.

– Белый! – раздался девичий голос вдалеке. – Малуша, я белый гриб нашла! И ещё один.

Лес довольно зашуршал листвой, протяжный вздох его разнёсся тёплым ветерком, чуть шевеля волосы на макушке.

– Меня некому учить, потому что Злата была последней лесной ведьмой, так?

Голос кивнул.

– Так было заведено. Старая учит молодую, готовит к службе.

– Но Злата сбежала, и некому стало наставлять новую лесную ведьму, – Дара прикусила щёку. – Поэтому Хозяин потребовал от моей матери ребёнка, но разрешил ей уйти? Потому что некому было учить меня?

Голос молчал, позволяя ей продолжать рассуждать.

– Но почему Хозяин не заставил её остаться? Моя мать чародейка, она могла меня обучить.

– Обучить? Обучить? – переспросил он, и эхо полетело вперёд, дразня грибников. – Разве можно обучить камень быть деревом? Лесной ведьмой нужно родиться.

А Дара родилась в Великом лесу. Она впитала его воды, звуки, суть. У старых богов были свои порядки, их трудно получалось понять и потому стоило просто принять.

– И что теперь? Я буду жить здесь, воспитывать следующую лесную ведьму?

Голос промолчал, и трудно было сказать почему. То ли ему не понравился вопрос, то ли он не знал ответа, то ли не желал отвечать.

Они снова замолчали. Дара уткнулась подбородком в свои колени, прикрыла глаза. Время текло неспешно, переливалось, как берёзовый сок в туесок по капельке, наполняло день солнечным светом и теплом.

Было безмятежно, спокойно. Дара попыталась подумать о родных, но не смогла. Печаль и тоску выдавили из неё, как гной из нарыва.

– Ай! Змея!

Дара распахнула глаза, напряглась, готовая бежать.

Крик донёсся с той стороны границы, за золотой сеткой чар. Девушки раскричались, зовя на помощь. Видно было, как мельтешили они где-то за деревьями, пытались помочь подружке.

– Сюда! Змея Малушу ужалила! Сюда!

Дара посмотрела в волнении на Голос.

– Умрёт? – она спросила его так, будто он мог знать наперёд.

Вдруг показалось, что Голос это и вправду знал. Он сидел спокойно, не шелохнувшись. На лице его застыла улыбка, глаза сощурились. Голову он положил себе на колени и сидел точно так же, как Дара.

– Ты за этим меня привёл? Это хотел показать? Аука, за этим? – она назвала его по имени наугад, надеясь, что это заставит его отвечать.

– Смотри, – прошептал он, черты его обострились, по коже пробежала рябь, точно он был змеёй и готовился сбросить шкуру. – Смотри.

И Дара увидела.

В этом месте сеть тоже оказалась порвана. У самой земли один-единственный узелок развязался, и под ним проползла гадюка. Она выбралась из Великого леса на сторону людей, и тут же крупный ворон подхватил её и унёс прочь. Он появился из ниоткуда и так же стремительно исчез в никуда.

– Малуша! Малуша! – девушки визжали наперебой, голоса их становились всё отчаяннее, всё пронзительнее.

Вдалеке, за сумраком подлеска, за переплетением серых усохших ветвей, тень задрожала и вдруг сделала шаг навстречу.

По спине пробежал холодок.

– Кто это?

Аука не ответил.

Тень двигалась к границе. Она кралась между деревьев, припадая то к одному стволу, то к другому, пряталась от случайных солнечных лучей.

Эхом, долгой беспрерывной трелью девичий вопль стоял в ушах. Малуша умирала.

Дара почувствовала, как ноги её онемели и она на руках подползла к границе. От земли шёл холод, трава покрылась изморосью. Пальцы свело, и с трудом получилось ухватить концы нитей, подтянуть их друг к другу. Скрылось солнце, всё вокруг остыло. Изо рта вылетел пар. Дара хотела потянуть силу из мира вокруг, но он оттолкнул её, цепляясь за собственную жизнь.

Она старалась не смотреть за границу, только на нити заклятий. Но глаза поднялись сами собой. Тень стояла в нескольких шагах от неё. Наблюдала, приглядывалась. Она выглядела чёрной, пустой, голодной. В ней не было огня, в ней не было жизни. Она не была ни духом, ни человеком. Ничем.

– Нет, – прошептала Дара.

Тень сделала шаг, и трава вокруг заледенела.

Рядом оказался Аука. Пальцы его превратились в когти, он начертил на земле знак, тот загорелся ярко. Дара узнала его сразу, он являлся в видениях среди тысячи других знаков, что были вырезаны на её коже.

Из воздуха возник человек. Он был вылитый Аука, но в то же время ничем на него не походил. Бледный, холодный, безжизненный. Он прошёл сквозь границу без всяких препятствий и бросился в лес. Тень отвлеклась, потянулась к нему.

– Быстрее, – шепнул Аука.

Дара вернулась к плетению. Из сердца, из крови она вырвала искру, вложила её в заклятие. Тень взмахнула рукой, рванула, но Дара уже завязала узел. Сеть загорелась ярче, разгоняя тьму.

День возродился, ослепляя солнечным светом.

Дару пробил озноб. Она обхватила себя обеими руками. Губы её дрожали, она ощущала себя так, точно в морозный день выбежала из избы совершенно нагой.

– Что это было?

Аука даже не повернулся, взгляд его был по-прежнему устремлён за границу.

– Поэтому ты нам нужна. Поэтому я твой друг.

– Духи не умеют дружить.

– Совсем как люди.

Дара моргнула, и Аука пропал. Лес молчал, и духи тоже.

Рдзения, Гняздец

Месяц серпень

После заката они вышли на дорогу. Ежи задержался на пороге, забирая котомку со съестным у Веси. Он догнал Милоша, когда тот уже был на перекрёстке.

– Подожди, – воскликнул он.

– Не могу.

Тело его окрепло, и больше Милош не мог оставаться по ночам в хате Воронов. Когда не было сил даже подняться на ноги и он едва мог усидеть на лавке, то проклятие не так мучило. Но стоило почувствовать себя немного лучше, и в груди натянулись путы, потянули обратно в Совин.

Вороны хотели отправить его домой на повозке, провезти через городские ворота в мешке или в клетке, вряд ли бы сокол привлёк много внимания, но Стжежимир был против. В его дом часто приходили влиятельные люди, порой даже из Ордена Холодной Горы. Целитель опасался, что они могли заметить оборотня. Милош больше не управлял своим обращением, порой он терялся в беспамятстве и вёл себя неразумно, как дикая птица.

Но что ещё хуже, чародейский дар стал слишком велик для него. Милош впитал всю силу фарадальского чуда, и она оказалась ему неподвластна. Она бурлила под рёбрами, рвалась наружу. Она оказалась такой яркой, неукротимой, что порой брала верх над своим хозяином. Если он сердился, то огонь в печи разгорался сам собой и несколько раз из-за этого сгорал ужин. Духи в округе тянулись к нему, как ночные мотыльки к костру. Милош перестал быть хозяином над собственным телом, и однажды напугал Весю, когда глаза его засветились в вечернем сумраке.

Он не мог вернуться в столицу, проще было сразу пойти к Охотникам и во всём признаться.

Противиться проклятию Дары Милош тоже не мог, поэтому каждый вечер, обратившись человеком, он выходил на дорогу и шёл в направлении Совина. Только тогда боль в его груди чуть затихала, и он начинал мыслить здраво. Стоило остановиться, задержаться хоть на лучину, и тело сводила судорога.

Ежи каждую ночь ходил с ним. Милош рассуждал, как можно было снять заклятие, перечислял разные способы. Друг не отвечал, так как ничего в этом деле не понимал, но Милошу этого и не требовалось. Ему было важно говорить вслух, слышать свой человеческий голос, вспоминать всё, чему его научил Стжежимир. Это помогало сохранить здравый рассудок.

Летом ночи были тёплые, ласковые. Пели птицы в рощах, дорога под ногами ложилась легко, и порой получалось даже насладиться прогулкой и забыть, что шёл Милош не по своей воле.

Иногда с ними отправлялась Веся. Милош полюбил держать её за руку, это тоже помогало помнить, что он человек. В такие ночи, когда к ним присоединялась девушка, разговор становился беззаботным, а время пролетало незаметно.

С Ежи лучше получалось молчать. Он, кажется, боялся расстроить Милоша и мало говорил, а если начинал, то порой трудно было придумать, что ему ответить.

– А что, если убить Дару? – предложил он в ту ночь.

Хорошо, что Веси с ними не было.

– Что? – Милош опешил. Пусть от одного звучания её имени в глазах чернело, но от слов Ежи стало не по себе.

– В сказках колдовство спадает, если убить ведьму, которая его наложила.

– Мы не в сказке, Ежи. В жизни может только хуже стать. Есть такие чародейские плетения, которые может распутать только тот, кто их сотворил.

Но на лице у Милоша сама собой расплылась злая усмешка.

– И всё-таки если она сейчас до сих пор в Великом лесу, то, надеюсь, её сожрал медведь.

– В Великом лесу она быстрее помрёт с голоду или объевшись ядовитых грибов.

Ежи захохотал, будто шутка вышла очень смешной, и Милош тоже засмеялся. Не над шуткой, не над словами, а от отчаяния. Он смеялся так громко и долго, что позабыл, что изначально показалось таким забавным, но ему вдруг и вправду стало смешно.

Они спустились с холма и пошли по берегу Модры. Дорога вела по самому краю границы. Слева лежали рдзенские земли, справа за рекой темнела Ратиславия.

Место было открытым, далеко простирался обзор. На их удачу, ни разу за всё время им никто не повстречался. Только духи бродили по полям и порой останавливались, приветствовали Милоша и долго смотрели ему вслед. Он не различал их между собой и притворялся, что не замечал. Он не желал напугать Ежи. Друг оставался в неведении и даже не подозревал, что вокруг него бродили десятки тварей Нави.

Это было непривычно. Милош вырос в Совине, куда духам проход был закрыт. В Ратиславии он впервые столкнулся с ними, но тогда они держались в стороне. Новый дар, подаренный фарадальским чудом, притягивал духов, манил, и они, кажется, принимали чародея за одного из своих.

Ежи был богобоязнен, он молился Создателю и верил словам Пресветлых Братьев о том, что все бесы и духи – порождения зла. И это была ещё одна причина, по которой Милош притворялся рядом с ним. Друг не любил чародеев, но ради него и Стжежимира делал исключение, считал их особенными. Что бы он подумал, узнав, как переменился Милош?

Не обращать внимания на духов было несложно. Милош смотрел перед собой и не оборачивался, когда с ним пытались поздороваться длинные вытянутые тени с золотыми глазами. Только однажды он не сдержал удивления.

На берегу реки стоял медведь. Здоровый, взъерошенный. Он оставался неподвижен, издалека легко было его не заметить, но Милош увидел огонь в его глазах и споткнулся от неожиданности.

– Что такое? – Ежи проследил за его взглядом. – Это что, медведь?

Он тоже его видел.

– Оборотень.

Милош прищурился, пригляделся особым чародейским взглядом, и последние сомнения отпали. Под ликом зверя скрывался человек, внутри него горел огонь, дикий и пугающий.

Медленно Милош поднял руку в знак приветствия. Он понимал, что не сможет подойти к оборотню и заговорить. Дорога тянула вперёд.

Всё же любопытство оказалось слишком велико. Он так редко встречал других чародеев, так желал узнать их, понять. Случайной ли вышла встреча? Куда шёл оборотень, почему оставался в теле зверя?

Милошу пришлось сделать шаг, ещё один. Он опустил руку, медведь остался стоять на месте.

Ежи ещё некоторое время оборачивался назад.

– Он смотрит. Смотрит? Не видно ничего.

Чародею для того зрение не требовалось. Милош чувствовал огонёк на берегу, чувствовал взгляд золотых глаз. Медведь долго ещё стоял на берегу, безмолвно провожая путников.

Великий лес

Лето

Избушка в Великом лесу стала для Дары домом, и она не ждала уже другой жизни, пока однажды в начале осени не почувствовала зов Хозяина. К тому времени она научилась различать в завывании ветра и скрипе деревьев его голос, настроение и даже отдельные слова. Так и на этот раз она поняла: кто-то прорвался через границу.

Дара отставила в сторону корыто, в котором мыла грибы, обтёрла руки о передник. Она привстала на ступенях крыльца и только тогда заметила, как расступились деревья на краю поляны, а за ними пролегла ровная тропка.

– Там-ам-ам…

Эхо прокатилось по поляне, выскакивая с разных сторон, прячась за каждым стволом.

– Плюх!

Дара покрутила головой.

– Вот ты где.

Аука выудил гриб из корыта, поднёс ко рту, лизнул и бросил обратно.

– Вот я тут.

– Мне некогда сейчас. Хозяин меня ждёт, – она махнула в сторону появившейся тропы.

– Да-да, – проговорил негромко Аука и вмиг оказался рядом.

Он встал позади Дары, его немытые всклоченные волосы коснулись её, и девушка брезгливо отстранилась.

– Смотри, – Аука схватил её за руки, прижал спиной к своей голой груди. – Смотри.

Дара хотела вырваться, обругать его за вольности, но дух держал её руки крепко, он вытянул их вперёд, положил ладони одну на другую.

– В тебе жизнь. Вот тут, в груди, чувствуешь?

Жар распалился. Лёгкий кивок.

– Не бойся. Это ты тоже, как я, как свет. Ты можешь его отпустить, направить. Через сердце, через душу… смотри!

Из ладоней плевком выпрыгнул огонь, попал на куст малины. Вспыхнуло пламя. Дара вскрикнула, схватила корыто и вылила его целиком, затоптала босыми ногами тлеющие ветви.

– Ох уж я тебя…

Аука пропал. Дара поставила тяжёлое корыто на землю, поглядела на разбросанные по земле грибы. Всю работу придётся проделать заново.

Она пообещала себе отомстить Ауке при следующей встрече и шагнула на тропу. Быстро та привела её к юго-восточной границе леса, туда, где начинались болота.

Беспокойно мерцала раскинутая меж деревьев колдовская сеть. Была она порвана в нескольких местах, и Дара подошла ближе, наклонилась, чтобы лучше разглядеть рваные края заклинаний. Она помнила, как уже однажды чинила эту ловушку. Тогда она только училась плести чары, и весь день у неё ушёл на одну-единственную нить.

Вокруг стояла тишина. Места эти обычно были безлюдные. Дальше начинались Мёртвые болота.

Дара присела, осторожно взялась за край сети. Тонкие бесплотные нити выскальзывали из пальцев, и раз за разом она безуспешно пыталась завязать узелок. Беспокойно заухала сова где-то в лесу. Дара начала сердиться, когда заметила, что нить истончилась и побледнела.

В конце лета солнце едва грело, и брать у него силу, как и у засыпающих растений, выходило непросто. Благо что у самой Дары чародейского огня было много, даже слишком. Она научилась использовать его без вреда для себя, брала понемногу и вплетала в заклятия.

Работа была долгой, кропотливой. Дара просидела почти лучину, штопая одну прореху за другой. Ей бы стоило задуматься, кто мог разорвать заклятия, но лес оставался спокоен, а девушка всё чаще чувствовала то же, что и её Хозяин. Если не волновался леший, то и ей не стоило.

Дара не замечала ничего вокруг, она сосредоточилась на своей работе. И когда разогнула уставшую спину, то успела только услышать тихий шорох позади и тут же упала без чувств.

Глава 13

Ратиславия, нижинское княжество

Середина месяца серпеня

Тёмная сырая земля плыла перед глазами. Тошнило. Дара застонала и попыталась опереться на руки, но те её не послушались. Она дёрнулась и поняла, что не может пошевелиться. Что-то крепко стягивало её руки за спиной.

– Даже не пробуй убежать, ведьма, – послышался голос в стороне.

Дара перевернулась. Между лопаток врезался камень, вывернулись руки. Серое небо, испещрённое паутиной белых ветвей берёз, покачивалось высоко над головой. Дара чуть повернулась, чтобы разглядеть своего похитителя. Размытое тёмное пятно полыхнуло огнём.

– Кто ты? – пробормотала она невнятно, но её поняли.

– Меня зовут Вячко, – ответили недружелюбно. – А тебя?

– Дарина.

– Хм… ты лесная ведьма?

– Да, – сказала и сама засомневалась. Если она действительно лесная ведьма, почему леший не защитил её?

Вячко помолчал. Дара тоже не спешила заговаривать. Ни страха, ни ужаса она не испытывала. Все чувства были припорошены снегом. Безвольно она откинула голову на холодную землю, прикрыла глаза. Ей овладели слабость и странное равнодушие. Не была она готова бороться даже за собственную жизнь. Хотелось лежать неподвижно и дремать, слушая шелест листвы.

– Ты встречала в лесу рдзенского колдуна? – прервал тишину Вячко.

– В лесу? Нет, – лениво ответила Дара. Губы её едва шевелились.

Послышался шорох, и Вячко навис над ней, с недоверием разглядывая. Она в свою очередь изучала его. Рыжие кудри огненной шапкой обрамляли бледное веснушчатое лицо. Юноша был очень молод, но выглядел измотанным и изнеможённым. Изношенная одежда висела мешком. Под глазами залегли глубокие тени, щёки впали. Вячко был таким же потерянным в лесу, как и она, и Дара неожиданно испытала к нему жалость.

– Я ищу рдзенского колдуна, который прошёл в Великий лес вместе со своим слугой и девушкой, дочкой мельника из Заречья. Она тоже ведьма.

Дара не смогла скрыть удивления, и Вячко это заметил.

– Ты их знаешь.

– Знаю, – она задумалась, что стоило рассказать, а о чём умолчать. – Рдзенец не прошёл в лес, я его не пропустила. Ищи его в Рдзении.

Вячко выглядел удивлённым, и Дара не сдержала смешка. Ей вдруг понравилось играть в лесную ведьму, позабавило, как юноша смотрел на неё со смесью восхищения и страха.

– Я же лесная ведьма. Я прокляла рдзенца, как только он попал в мои владения. Здесь его искать бесполезно.

– Вот, значит, как? Это хорошо.

Он отодвинулся, присел недалеко от Дары. Она растерялась.

– Почему?

– Мне было велено остановить рдзенцев, прежде чем они войдут в Великий лес, но ты сделала всё за меня.

– Теперь ты меня отпустишь? – это прозвучало жалобно, не достойно лесной ведьмы. Связанную девушку, что не может сама освободиться, сложно бояться.

Вячко помолчал недолго. Кажется, он думал о том же.

– Откуда мне знать, что ты не нападёшь, как только я развяжу тебе руки?

– Ниоткуда, – раздражённо процедила Дара. – Но вряд ли я смогу что-то с тобой сделать. У меня слишком кружится голова.

– Прости, – извинение прозвучало на удивление искренне. – Я не желал тебе зла, но попал в сети у домовины и не решился заговорить с ведьмой. Мне несладко пришлось от вашего племени.

– Как ты вырвался из ловушки? – хмурясь, полюбопытствовала Дара. – Ты не колдун, я же вижу.

– Разрубил мечом, – простодушно ответил Вячко.

Девушка с трудом повернулась к нему, заныла шея.

– Разрубил мечом? – переспросила она, дугой выгнув бровь. – Но как это возможно? Как вышло, что ты вообще её увидел? Ты же…

Она прищурилась, внимательно пригляделась.

– Нет-нет, – растерянно пробормотала она. – Ты не чародей.

Вячко пожал плечами:

– И между тем я увидел твою сеть и разрубил её. К чему мне врать?

– Не знаю.

Берёзы зашумели над их головами, запели птицы. В задумчивости Дара смотрела на небо, слушала лес и собственное тело. Что-то переменилось вокруг. В воздухе, в земле, в самой Даре.

– Развяжи меня, – попросила она. – Клянусь, что не наврежу тебе.

– С чего бы мне тебе верить? Если только поклянёшься… Какому богу ты молишься?

– Создателю, – хмуро ответила Дара, с трудом припоминая самую короткую молитву, которой научил Брат Лаврентий. – И Мокоши. Ещё духам леса и реки. Любому, кто может мне помочь.

– Хитро, – хмыкнул Вячко. – Но не внушает доверия. Если ты так легко отворачиваешься от одного бога ради другого, то так же неверна и своим обещаниям.

– То же можно сказать про всех в Ратиславии, – прорычала Дара.

– Твоя правда. Я и сам…

Он не договорил.

– Что?

– Мне кажется, Создатель не везде властен. Есть места, куда он даже не смотрит.

Вячко наклонился над Дарой, и она встретилась с ним глазами. Он смотрел внимательно, насторожённо. Выдержать этот взгляд оказалось нелегко. Юноша перевернул её на живот и развязал руки.

– Не держи на меня зла, – попросил он. – Когда бежишь от одной ведьмы и попадаешь в ловушку к другой, то становишься осмотрительным.

Дара неловко присела и облокотилась о ствол дерева. Руки бессильно упали по бокам.

– Ты слишком сильно меня ударил, – негромко произнесла она.

– Тебе нехорошо?

Его голос прозвучал на удивление заботливо. Кажется, Вячко успел позабыть, что разговаривал с лесной ведьмой, разжалобился от её несчастного вида. Для Дары это было непривычно. Никто никогда не говорил с ней как с беззащитной девушкой. Никто никогда не забывал, что она дочь чародейки.

Губы дрогнули от улыбки.

– В другое время я бы, пожалуй, тебя убила, но на этот раз пощажу…

Вячко посмотрел на неё ошарашенно, заметил кривую улыбку и не нашёлся что сказать. Дара ещё больше развеселилась.

– От тебя воняет тиной, – заметила она. – Что ты делал на Мёртвых болотах?

Он по-прежнему разглядывал её с недоверием, как дикого невиданного зверя.

– Меня обманом держала там одна ведьма. Она может принимать облик других людей, на самом деле у неё белые глаза и волосы. Не слышала о такой?

Дара слегка мотнула головой.

– Я почти ничего не знаю о других ведьмах, кроме Златы и тех, о которых сложены былины. И я никогда не была на болотах, – голос стал глухим и хриплым.

Снова они замолчали, слушая птиц и тихий ветер. Солнце светило холодно и часто пряталось за рваными тучами, выглядывало на короткое время и вновь скрывалось, отчего земля погружалась в серые сумерки. Лето ещё не оборвалось, но всё вокруг дышало осенью.

– Куда ты теперь пойдёшь? – спросила Дара. – Раз ты не нашёл рдзенца, то в лесу тебе делать нечего.

– Пожалуй, вернусь домой, – признался Вячко. Прозвучало это неуверенно. – А ты… ты сможешь дойти до своего дома? – Каждое слово он произносил неторопливо, осмотрительно, будто ступал по топкой болотной тропинке.

– Ещё немного полежу. Мне скоро станет лучше.

Никогда чужой человек не говорил с ней так заботливо. Это было так же непривычно, как человеческое прикосновение для бездомной кошки.

Дара прикрыла глаза, пытаясь справиться с тупой болью в затылке. С надеждой подумала, что леший, быть может, вновь пропустит её к золотому озеру, позволит излечиться.

– Я не такой тебя представлял.

Дара распахнула глаза, уставившись в недоумении на Вячко. Неужто он догадался, что она и есть дочка мельника?

– Я думал, что лесная ведьма будет старше, – пояснил он. – Хотя Злата была даже моложе тебя, когда встретила Ярополка, но всё же… странно бояться девчонки.

– Ты меня боишься?

Ему неприятно было признавать свою слабость.

– Все боятся лесной ведьмы.

Взгляд Дары сделался сердитым.

– Ты тоже не выглядишь слишком грозным.

Она лукавила. Пусть веснушчатое лицо Вячко и его непослушные кудри придавали ему нелепый вид, но был он высок и широкоплеч. Такому не понадобятся заклятия, он легко убьёт Дару голыми руками.

– Скажи, Вячко, – вдруг вспомнила Дара. – А какой сейчас месяц?

– Не знаю, – он выглядел растерянным. Осмотрелся по сторонам, точно впервые увидев желтеющую листву. – Похоже, что лето на исходе, но вряд ли уже наступила осень.

– Серпень, стало быть.

– Ты тоже не знаешь?

Дара помотала головой, и юноша впервые улыбнулся. Улыбка у него была простая, искренняя и немного сдержанная. Даре она понравилась.

– Зачем ты всё-таки искал этих рдзенцев? Кто тебе велел их остановить? – спросила она.

– Не могу сказать, – его лицо вмиг сделалось строгим.

Дара повела бровью.

Взволнованно зароптал ветер в кронах невысоких берёз. Девушка выпрямилась, прислушиваясь к голосам птиц.

– Чуешь?

Она перевела взгляд на Вячко. Он тоже насторожился.

– Здесь чужак, – пояснила Дара. – Ещё один, другой.

Не сговариваясь, они поднялись с земли. Дару зашатало, и Вячко поддержал её за локоть. Без слов они поняли друг друга и медленно пошли вперёд. Дара прикладывала ладони к стволам деревьев, слушала их возмущённый гул, но Вячко всё равно первым заметил следы. Мох, покрывавший землю, содрали в нескольких местах.

– Здесь волокли что-то тяжёлое, – приглядевшись, сказал Вячко и уточнил: – Человека.

Дара взволнованно посмотрела на него, промолчала.

Дурнота нахлынула на неё с новой силой, она покачнулась и точно бы упала, не удержи её Вячко.

Неторопливо они продвигались дальше по лесу. Чёткие следы остались на земле, и даже Дара смогла представить, как человек вырывался, цеплялся пальцами за мох и листья. Кто бы ни тащил несчастного, он был чудовищно силён.

– Почему никто не кричал? – удивилась Дара. – Мы должны были бы услышать…

– Он не мог, – Вячко показал в сторону. – Гляди.

Среди зелени мха багровел окровавленный ошмёток, и не сразу Дара поняла, что это вырванный язык. Оцепенев, она отвела взгляд.

– И всё же кричать он мог, мычать, как немой, – ком подступил к горлу. – Если только лес не хотел…

Вячко удивлённо на неё покосился.

– Лес хотел это скрыть?

Она раздражённо передёрнула плечами.

– Мне неизвестны желания и мысли лешего.

Навий мир по-прежнему оставался чужим, непонятным. Он опутывал крепко-накрепко, запутывал в свои сети, но к тайнам леса не подпускал.

След привёл их к краю оврага. Пришлось спускаться. Скользя по склону вниз, Дара и Вячко хватались за ветви кустов, чтобы удержаться от падения. Они громко дышали и оба ругались себе под нос. Никто не смотрел по сторонам, только на землю перед собой. Сырая почва, размытая утренним дождём, чавкала, норовила ускользнуть из-под ног.

Дара остановилась неожиданно, опёрлась о ствол дерева, рукой махнула Вячко, привлекая внимание.

– Смотри, – с трепетом проговорила она, пальцем указала вниз.

На дне оврага среди опавшей листвы и луж у подножия трёх сросшихся ольх лежал мужчина в просторных одеждах. Раскинув руки, глядел он на сокрытые за листвой небеса. Тёмные глаза его потухли. Меч так и остался в ножнах, не пригодившись своему хозяину.

Над мужчиной склонилась дева со смоляными волосами. Растрёпанная, одетая лишь в разодранную холщовую рубаху, она водила бледными, зеленоватыми руками по груди мертвеца.

Вячко схватился за рукоять меча, но Дара его остановила.

– Обожди, – прошептала она.

Дева вскинула голову, заслышав голос. Зелёные глаза сияли ярче листвы по весне, окровавленные губы растянулись в оскале, обнажили острые зубы. Она зашипела, яростно зарычала и попятилась, ухватила добычу, потащила назад.

Зашуршала листва, заворчала земля, и корни деревьев разверзлись. Под ними чернел глубокий провал. Дева жадно заурчала, утаскивая с собой тело в убежище. Корни извивались, словно гадюки в змеином гнезде. Сверкнули зелёные глаза из темноты, прежде чем ольхи снова плотно запечатали проход.

Всё стало так, будто ничего и не было. Только кровь на опавшей листве напоминала о случившемся.

Вячко вздрогнул то ли от отвращения, то ли от страха перед навьим духом.

– И ты госпожа над этой тварью?

– Духи никому не подчиняются, разве что другим богам и лешему, – недовольно пояснила Дара. – Не смотри с таким укором. Я сама впервые увидела лесавку.

С детства Ждана пугала Дару сказками о лесных девах, которые похищают малых ребят и вскармливают ядовитым молоком из своих грудей. Якобы тогда обращался ребёнок в нечистого духа и не помнил более человеческой жизни. Невестами лешего звали лесавок в народе.

Лесных ведьм тоже считали жёнами лесного Хозяина. Он был царём в Навьем царстве и в Яви среди людей, вот и невест выбирал из живых и мёртвых девок.

Дару пробрал озноб.

– Кто был этот человек? – Она постаралась увести разговор в сторону, лишь бы не думать о проходе, что скрылся за корнями ольхи, за тварью, спрятавшейся там. – Раньше я не видела никого подобного.

И только произнеся это вслух, она поняла, что ошиблась. Тавруй был так же смугл, черты его лица были так же резки.

– Думаю, он из вольных городов, из степей.

– И как называется народ, который там живёт?

– У них нет единого народа. В вольных городах много племён. Они говорят, что между ними нет родства, хотя все верят, что были рождены луной.

– Луной? – с ехидством переспросила Дара. – Вот уж глупость какая. Они, наверное, совсем дикари, раз не знают ничего о Создателе?

Вячко улыбнулся:

– Слуги Создателя с тобой бы согласились.

Не сразу он добавил:

– В вольных городах поклоняются Аберу-Окиа, сестре-тени.

– Разве можно поклоняться матери всех бесов? – Вопрос её остался без ответа.

Вячко пожал плечами:

– Пойдём.

Дара не стала спорить и пошла за ним.

По следам на земле они нашли место, где лесавка настигла свою жертву. Поляну для ночёвки погибший выбрал удачно: днём её грело солнце, а густые кусты оберегали от ветра. Одну ошибку допустил чужеземец: свою постель он расстелил не на голой земле, а на ровной и сухой крыше каменной домовины. Откуда ему было знать, что он осквернил святилище лесных духов? А быть может, он намеренно так поступил и желал унизить чужих богов, когда заснёт при свете луны, которой поклонялся?

– Он был один, – хмуро заметил Вячко, осмотрев нехитрые пожитки убитого.

Дара сбросила шерстяное покрывало с крыши домовины на землю. Подумала и свернула, решив взять с собой. В лесной землянке с каждым днём становилось прохладнее.

– И что с того? – равнодушно спросила она.

– Купцы и наёмники не путешествуют одни, – рассуждал Вячко. – И не ночуют в лесах, уходя с дороги.

– Он мог опасаться разбойников.

– Или предпочёл скрываться по другим причинам.

Что-то переменилось в Вячко. Худой и грязный оборванец заговорил с удивительной уверенностью. Он расправил плечи и будто даже стал выше. Потрёпанная одежда висела на нём мешком, но двигался Вячко так решительно, что это внушало непривычный трепет.

Дара нахмурилась. В ногах всё ещё сохранялась слабость, и она присела на землю, подложив под себя покрывало.

– И кто он тогда?

– Лазутчик.

Слово было Даре незнакомо, но она не подала виду. Вячко наклонился, поднимая сломанную деревянную клетку.

– Видишь?

– Клетка. И что с того?

– В таких держат птиц. В вольных городах передают сообщения при помощи голубей. Наверно, он посылал вести о том, что видел по пути. Недалеко отсюда должна быть граница Ратиславии.

Что-то во взгляде Дары выдало её, и Вячко объяснил:

– Скорее всего, он докладывал степным государям о защите границ, чтобы знать, в чём наша слабость.

Юноша отбросил клетку в сторону и пошёл вперёд. Дара поколебалась, но последовала за ним, прихватив одеяло.

Вскоре в просветах между деревьями стала видна лесная дорога. Её размыло, и пришлось идти по самому краю, чтобы не перепачкаться в грязи.

– Не знаешь, далеко ли мы от Нижи? – спросил Вячко.

Дара пожала плечами. Она плохо представляла, где стоял город Нижа, слышала только, что недалеко от Мёртвых болот и границы со степями.

Они остановились на перекрёстке.

– Дальше я пойду этой дорогой, – между тем решил её спутник. – Прощай, Дарина.

На мгновение он задержал на ней взгляд, легко кивнул, развернулся и пошёл по дороге прочь из леса. Дара осталась на месте, глядя ему вслед.

В душу прокралось сомнение. Оно пахло надеждой и было тёплым, как свежий хлеб из печи. Лес вокруг оставался спокойным, а дорога вела из него прочь к человеческим поселениям. Дара могла теперь сбежать от Хозяина. Она могла освободиться.

Как велико оказалось искушение! Всё это время Дара не осознавала, как радостно общаться с людьми, и вдруг одиночество снова обрушилось на неё. Опять остаться в лесу? Потеряться среди духов и зверей? Дара хотела вернуться домой, она мечтала обнять сестру и деда. Да просто поговорить с Вячко хоть ещё лучину, даже этому она была бы рада, как величайшему подарку.

Но Вячко не успел уйти далеко.

Ветер донёс запах дыма. Дара принюхалась, пытаясь угадать, не тот ли это дымок, что обычно вьётся из печных труб деревенских домов. Но нет. Пахло гарью и кровью.

Чёрные столбы взмыли над лесом, рассекая молочный туман. Взволнованно замолчали птицы и звери, скрылись среди желтеющей листвы. Тишина, что нависла над землёй, была гулкой, оглушающей.

Вячко обернулся на Дару, точно желая убедиться, что она тоже видела дым.

– Деревня горит, – произнесла она негромко.

– Уверена?

Он не мог видеть то же, что и Дара. Каждое дерево, каждая травинка застонали от боли. Земля вокруг была живой, единой, и вся она корчилась в муках от того, что происходило на опушке леса.

– Идём, – поторопил Вячко.

Точно морок развеялся. Неожиданно колдовство спало с Дары, воля её проснулась. Лес отвернулся, забыл про свою ведьму. Быть может, это была единственная возможность сбежать.

– Так ты со мной? – настойчиво спросил Вячко.

В растерянности Дара замешкалась, и вместо радости нахлынули сомнения.

– Зачем я тебе?

– Ты же лесная ведьма. Твоя помощь пригодится.

Дара не была обучена ничему из того, что умели настоящие чародеи. Могла ли она сравниться со Златой, которая предала огню целый город? Или хотя бы со Златоустом Северным, что повелевал ветром и однажды призвал бурю, которая уничтожила ладьи скренорцев? Лес не обучил её ничему, но Вячко об этом не знал.

Слабость прошла, но ноги будто вросли в землю, отказываясь ступить дальше. И горячее желание бежать из леса уступило страху.

– Там смерть, – проговорила Дара робко. – Не нужно туда ходить.

Вячко не послушал её.

– Если в деревне пожар, то мы должны помочь, – упрямо сказал он. – Ты можешь призвать ливень?

Дара замотала головой.

– Или укротить огонь? Ты же лесная ведьма!

Она не знала что ответить.

Вдруг хрустнула ветка в стороне, и среди кустов мелькнула синева. Смуглое лицо с острыми скулами показалось из-за деревьев. В тёмных глазах плескался страх, васильковый платок съехал на лицо. Девочке было не больше семи зим. Дара углядела на её пояске вышитые обереги: ратиславка, хоть и выглядела чуждо. Вячко нахмурился. Цепляясь за юбку девочки маленькими ручонками, за ней плёлся мальчик, такой же широкоскулый и темноглазый. Чумазое личико было мокрым от слёз, и он размазывал грязь сжатым кулачком.

Дара и Вячко замерли, не решаясь ни подойти, ни заговорить. Сторонясь их, дети нырнули в овраг и скрылись из глаз.

– Идём, – буркнул Вячко.

Больше он не медлил, кинулся вперёд по лесной дороге. Даре ничего не оставалось, как последовать за ним. От желания сбежать ничего не осталось. Напротив, лесная чаща показалась вдруг безопаснее и роднее. Девушка страстно пожелала услышать шорох крыльев, она сама захотела, чтобы сова позвала её назад. Но каменные домовины, что очерчивали границы Великого леса, остались позади. Никто не остановил Дару.

«Лес накажет мою семью, если я сбегу».

– Нет, погоди, – позвала Дара.

Ей вдруг стало страшно уходить, страшно следовать за незнакомцем, страшно оказаться снова среди людей. Да и кто знал, что ждало впереди? Быть может, то был не пожар, а костры Охотников? Дара не смогла сдвинуться с места.

Вячко остановился, обернулся и бросил нетерпеливо:

– Что ещё?

– Я…

Страх и стыд не давали вздохнуть.

Вячко нахмурился и рявкнул так, точно всю жизнь раздавал приказы:

– Идём! Быстро, – и добавил тише, видимо, припомнив, с кем разговаривал: – Или оставайся. Какое и вправду дело лесной ведьме до наших дел?

Он поспешил дальше, а Дара осталась на месте, когда услышала нарастающий гул позади. Медленно, насторожённо она обернулась.

Лес позади ожил. Дорога сворачивалась словно скатерть. Всё, что осталось за спиной – деревья, камни и кустарники, – всё складывалось, скручивалось в непроходимую стену и мчалось прямо на Дару.

Она только охнула, выронила одеяло и бросилась наутёк.

Лес кинулся в погоню, зарычал ей вслед. Он защёлкал огромной пастью, пытаясь проглотить целиком. Дара побежала со всех ног. Земля ускользала из-под пяток. Сердце билось, норовя разорваться. Лес ревел, догонял. Он схватил Дару за косы, она прыгнула, вырвалась, побежала ещё быстрее.

Сильнее стал запах гари. Человеческий вой перемешался с рокотом леса.

Вячко вдруг оглянулся, заслышав шум за спиной, лицо его вытянулось в ужасе. И вдруг он зачем-то остановился.

– Быстрее, быстрее!

Что за дурак? Чего он ждал?

Ветки кололи спину, толкали дальше. У Дары закололо в боку, но она не посмела остановиться. И когда она почти нагнала Вячко, он схватил её за руку, потащил за собой, бросился со всех сил к просвету меж деревьев.

Вместе они вырвались из леса, рухнули на землю. Дара зарыдала от страха, вцепилась пальцами в траву.

Рядом громко дышал Вячко.

– Что это было? – спросил он тяжело. – Создатель, сохрани нас…

В горле у Дары пересохло, и она не смогла сказать ни слова, замотала головой и оглянулась.

Деревья переплелись между собой так тесно, что невозможно стало проскочить даже кошке.

– Чем я так не угодил лешему?

– Не ты, – хмуро ответила Дара.

Лес призвал её, угрожая смертью, овладел разумом, пропитал своими запахами и мыслями и так же жестоко прогнал прочь. За что?

Внутри нечто оборвалось, сломалось. Вокруг стало слишком шумно, слишком чуждо. Воздух, земля, трава – всё было иным за границами Великого леса.

Слёзы сжали горло. На языке крутился вопрос, но Дара не успела его задать.

Вячко заметил что-то впереди и сразу поднялся на ноги.

* * *

Недалеко от опушки виднелось пепелище.

Среди дыма и огня непросто было разглядеть охваченные пожаром избы. Ещё сложнее – угадать, что за деревня стояла на краю Великого леса, прежде чем её сожгли и обратили в золу.

Ужас реял над взрытой конскими копытами землёй. Среди обгоревших, сверкавших алыми искрами домов беспомощно и неподвижно лежали изуродованные тела. А тени выживших стенали на полыхающих улицах.

С севера к сгоревшей деревне мчался конный отряд.

В свете алого заката Вячко разглядел знакомые стяги с кайлом в солнечных лучах.

– Идём! – крикнул он Даре. – Это наши.

В нижинском княжестве правил его старший брат Мечислав, всадники несли его знамёна.

Вячко оглянулся. Лесная ведьма шаталась будто пьяная. Понурив голову и прижимая к груди руки, она прятала взгляд и избегала смотреть вокруг. Княжич её понимал.

Ему не раз приходилось видеть уничтоженные поселения, но сердце не привыкло к смерти.

Насквозь прожигали взгляды выживших. Мутными глазами провожали они с мольбой о защите и с ненавистью одновременно. Немой укор застыл на их губах. Они потеряли всё, кроме собственной жизни, и отныне винили в своём горе любого, кого не постигла та же участь. Обычно люди устремлялись к дружинникам, прося о помощи. На этот раз никто не подошёл. Непросто было, верно, теперь разглядеть в Вячко воина и княжича.

Никто не пытался тушить дома, да и спасать было уже нечего. Не осталось даже скотины, нападавшие забрали всё.

С южной стороны в спалённую деревню въехал нижинский князь со своей дружиной.

Старухи с воплями и причитаниями бросились к всаднику в красном плаще. Его конь медленно прошёл по улице, позади проследовали ещё двое наездников. Остальные осматривали поселение.

Мечислава было легко узнать. Яркие голубые глаза сияли на смуглом лице. Широкий орлиный нос, высокие скулы – всё выдавало в нём истинного троутосца. Всматриваясь в выживших, он задержал взгляд на рыжеволосом оборванце, на поясе которого висел меч. Глаза ниженского князя расширились от удивления.

– Вячко, – пробормотал он с недоверием. – Вячко, ты жив…

Мигом он спешился и кинулся к брату. Старухи облепили князя со всех сторон, но он, сказав им что-то на незнакомом языке, прошёл дальше. Мечислав остановился в шаге от Вячеслава, разглядывая его с головы до ног.

– Ты ли это, брат?

– Я, – губы Вячко расплылись в широкой улыбке. Он не видел Мечислава больше двух лет.

Они крепко обнялись.

– Отец написал, что ты пропал в Великом лесу.

– Так и было. Я всё расскажу потом… Что здесь случилось? Кто это сделал?

Мечислав вздохнул, оглядываясь. Из-за дыма было тяжело дышать.

– Пойдём, – брат повёл его прочь из деревни, подальше от пожара.

Он говорил быстро. Время не терпело.

– Шибан из Дузукалана, сын хана Бахадура, объявил себя каганом после смерти своего отца. Он захватил власть в городе и казнил всех ханов, которые не примкнули к нему. С тех пор между нами нет мира, как нет и войны. Он дал волю своим людям, теперь они совершают набеги на наши поселения и караваны, убивают и грабят, но пока это всё.

– Пока всё?! – возмущённо воскликнул Вячко. – Почему отец не объявит войну?

– Он ждёт решения из Леуполя. Император желает мира с вольными городами, пока они везут ему шелка и рабов.

– Ратиславских рабов?

Он заметил это сразу: в деревне не осталось никого, кроме немощных стариков и малых детей, которым посчастливилось спрятаться.

Мечислав склонил голову.

– Это племя кветов, – объяснил он, отстранённо взирая на чёрных от копоти и запёкшейся крови людей. – Они не нашей крови, но приняли ратиславскую власть. Их мало осталось…

– Угоняют только кветов?

– Нет, вольным городам всё равно, как выглядят рабы. Любой сгодится для работы. Но в некоторых племенах вырезают всех до последнего то ли из-за их веры, то ли ради веселья.

Они вышли из деревни, оставляя позади причитающих детей и стариков. Дружинники князя расспрашивали их о нападавших. Вячко обернулся, только теперь вспомнив про лесную ведьму. Дарина сторонилась деревенских как прокажённых и стояла одна в стороне.

Мечислав взялся за поводья своего коня и успокаивающе погладил его по морде.

– Я бы хотел поговорить с тобой подольше, но времени у меня мало.

– Как ты намерен поступить?

– Я? – Брат поправил подпругу, затянув её потуже. – Буду преследовать тех, кто напал на эту деревню, и, если милостив Создатель, освобожу своих людей.

– Но что с Шибаном? Ты же понимаешь, что без его позволения кочевники не напали бы на нас, побоялись…

– Император не желает войны с вольными городами, – перебил его Мечислав. – Да и мы не в состоянии воевать. Знаешь, сколько у Шибана конников? Тридцать тысяч против наших семнадцати. И не все они придут сюда, в Нижу, потому что на севере скренорцы, и они давно желают поселиться на Большой земле. А на западе рдзенцы, и только дурак поверит, что они смирились с потерей Старграда. Всё, что нам остаётся, – это защищать Нижу своими силами.

– Император мог бы послать нам людей, он, в конце концов, твой дед.

– И у него немало забот, кроме Ратиславии. Он может потерять железные рудники на юге, если ослабит защиту. Худой мир лучше славной войны, Вячко. Нашего отца зовут Мстиславом Мирным, и именно за это и любит его народ. Если мы выступим против Шибана, то потеряем больше, чем если стерпим сейчас его бесчинства.

– Если стерпим, то он решит, что с нами вовсе не стоит считаться, и заберёт всё, – сердито ответил Вячко.

Но у князя не осталось времени на разговоры.

– Мне пора, – он снова крепко обнял Вячко, расцеловал в обе щеки. – Иди в Нижу, даст бог, встретимся там.

Мечислав подозвал своих людей, велел им выписать для брата пропуск в город.

– Без пропуска в Нижу теперь не войти.

Он сел на коня, поднял руку, прощаясь.

– До встречи. Надеюсь, скоро увидимся.

От дыма свербило в носу, от стонов закладывало уши, и небо стало серым от пепла.

– Мечислав, – окликнул брата Вячко. – Быть может, ты не прав и мы можем одолеть Шибана, – он показал рукой в сторону Дары. – Видишь ту девушку? Это новая лесная ведьма.

Глава 14

Ратиславия, Нижа

Месяц серпень

– Я Вячеслав, сын Великого князя Мстислава Мирного и брат вашего князя Мечислава.

Дозорные на воротах оглядели его с головы до ног.

– Ты-то?

Вдвоём с Дариной они и вправду походили на оборванцев: исхудавшие, грязные, в поношенных одеждах. Верно, даже пахли они болотной тиной и лесной гнилью. Сам Вячко не чувствовал, он давно привык.

– Я уже показал вам княжескую грамоту. Этого недостаточно, чтобы вас переубедить, остолопы? – спросил он намеренно грубо, направляя на дозорных меч. Если быть любезными с подобными людьми, они только ещё хуже наглеют.

Но драться он не желал и меч направил остриём к себе, не доставая из ножен так, чтобы дозорным были видны княжеские знаки на рукояти.

– Сова…

– И медведь, – добавил озадаченно второй дозорный.

– И ещё это, – Вячко достал из-под рубашки цепочку с золотым солом и княжеским перстнем.

– Кайло…

– Ага, кайло Константина-каменолома, знак княжеского рода. Я пришёл в Нижу по приглашению своего брата Мечислава. Ещё раз повторяю: пропустите.

Дозорные переглянулись между собой.

– Может, в морду ему? Какой из него княжич? Спёр у кого-нибудь…

– В морду, конечно, можно, – неуверенно согласился его товарищ. – Но лучше сначала воеводу позвать.

– Эт на кой?

– Он княжича должен знать в лицо.

Вячко осторожно сделал шаг назад, готовясь к драке, через плечо оглянулся на лесную ведьму и с удивлением понял, что помощи от неё ждать не стоило. Взъерошенная, оцепеневшая, она походила на огромную испуганную птицу. Неужто и вправду эта перепуганная девчонка была ведьмой?

– Тогда поторопитесь, остолопы! – прикрикнул Вячко. – Живо за Ратмиром.

– Эт ты смотри, он его по имени знает.

– Ничего это не значит, – проворчал второй дозорный. – Давай, сгоняй в детинец.

Верно, не стоило ждать другой встречи. Вячко и вправду мало походил на княжеского сына, а в Ниже народ и без нищих бродяг чувствовал себя неспокойно. Город стоял на границе недалеко от Мёртвых болот и Великого леса, дальше к югу шла дорога в степи. Не было крепости ближе к вольным городам, значит, и люди там больше остальных пострадали от набегов разбойников. Чужаков за ворота не пропускали, только в посад. Мечислав выдал брату особую княжескую грамоту, только и её не хватило, слишком подозрительно выглядели путники.

Ждать пришлось не очень долго. Скоро вернулся дозорный, а с ним и Ратмир. В последний раз они виделись с Вячко зимы четыре назад, с тех пор младший княжеский сын вырос, изменился в лице, стал шире в плечах. Но воевода всё равно сразу его узнал.

– Сколько лет, Вячеслав, – улыбнулся он. – Какими судьбами ты у нас?

– Встретил брата недалеко от города, он позвал меня погостить, – расплывчато ответил Вячко.

– Это хорошо, хорошо. В Ниже тебе всегда рады.

Вячко обнялся с Ратмиром. Дозорные посторонились, желая, видимо, чтобы о них забыли. Княжич даже не посмотрел в их сторону.

– Эта девушка со мной. Она важный гость князя, – он кивнул в сторону Дарины.

Чёрные глаза Ратмира засияли.

– Рад видеть гостью князя, – он похлопал Вячко по плечу. – Как зовут важную гостью?

Точно волчонок девушка посмотрела на воеводу исподлобья.

– Дарина, – ответил за неё Вячко и добавил ещё тише: – Это новая лесная ведьма.

Ратмир переменился в лице, оглянулся, снова посмотрел на Вячко.

– Да-да, – Вячко похлопал его по плечу в ответ. – Но об этом пока никому.

На первый взгляд всё в Ниже показалось серым и мрачным. Даже в центре города избы стояли простые, хоть и крепкие, а мостовые вовсе проложили не везде и под ногами хлюпала грязь. Никогда прежде Вячко представить себе не мог, что в Ратиславии может стоять столь неприглядный город.

Лесная ведьма тоже была разочарована.

– Это-то и есть город? – презрительно хмыкнула она, бредя чуть позади. – Да у нас деревня краше.

– Город как город, – проворчал Ратмир. – Нижа – это в первую очередь пограничная крепость, она предназначена, чтобы защищать ратиславские княжества, а не украшать.

– Ты из деревни? – удивился Вячко. Почему-то он считал, что Дарина всю жизнь провела во владениях навьих духов.

Она не ответила. С тех пор как они вдвоём вышли из Великого леса, девушка почти не разговаривала. Вячко не звал её с собой. Как мог он просить или приказывать лесной ведьме? Она сама последовала за ним. Но что-то переменилось, упрямый взгляд тёмных глаз потускнел. Часто она вздрагивала, оглядывалась назад, на дорогу, на оставшийся позади лес, на тёмное небо, но не находила того, что искала, и становилась ещё печальнее.

Вячко ни о чём её не расспрашивал, а она не говорила. Лесная ведьма была диковатой, немногословной. Точно как и Вячко, она даже не знала, какой шёл месяц.

«Кто знает, может, она впервые за долгие годы видит людей?»

И в город, кажется, Дара попала впервые. Не повезло, первой ей пришлось увидеть Нижу, которую Вячко мог сравнить с небольшими крепостями и острогами. Но стены были куда выше и крепче, и даже рано утром уже шла работа: снаружи расширяли ров и насыпали валы.

– Ждёте гостей, Ратмир? – хмуро спросил Вячко. – Думаешь, придут?

Воевода проследил за его взглядом.

– Уверен. Шибан не просто так посылает своих шавок, он проверяет княжеское терпение и наши слабые места. Я знаю, о чём говорю, сам родом оттуда.

Прав был Ратмир, не для красоты построили Нижу, не ради одних только торговых путей и земледелия. В прежние времена степняки часто совершали набеги, чувствовали себя вольно в этих землях, никого не боялись. Когда заложили город, на южных границах наступил мир на долгие годы. Чародеи и княжеская дружина заставили степняков быть осторожными. Но чародеев в Ратиславии больше не было, а княжеской дружины стало недостаточно.

* * *

Видения сменились обычными кошмарами, и Дара проснулась ещё до рассвета измученной и усталой, как если бы вовсе не смыкала глаз. Некоторое время она ещё отчётливо слышала пронзительный птичий крик и скрипучий голос древних елей. Лес прогнал её, но не уходил из головы.

Из-за стен доносились человеческие голоса и шум, было странно слышать любой звук, кроме ветра и шороха листвы.

Почему лес прогнал её? Чем Дара разозлила лешего?

Мысли опутывали крепко. Тело долго после пробуждения оставалось вялым и непослушным. Дара несколько раз решала, что пора вставать, но не могла оторвать голову от подушки. На душе было тяжело, беспокойно, а когда наконец ей удалось погрузиться в блаженную дрёму, дверь с тихим стуком отворилась и вошли две девушки. Дара хмуро взглянула на них, не желая вылезать из-под одеяла.

Служанки застенчиво опустили глаза к земле и поклонились Даре, словно та была знатного рода.

– Да озарит Создатель твой путь, госпожа лесная ведьма. Княгиня Ирина посылает тебе в подарок платье и украшения и просит не гневаться, что они столь просты. В Ниже нелегко сыскать одежд, достойных могущественной колдуньи.

Дара с перепугу прижала к груди одеяло и закивала. Девушки покорно стояли перед ней и ждали чего-то.

– Спасибо, – хрипло выговорила Дарина.

Она вся вжалась в лавку, надеясь, что служанки оставят её в покое.

– Мы поможем тебе собраться, госпожа, – пояснила одна из девушек. – Княгиня Ирина приглашает тебя пойти с ней на рассветную службу, а после потрапезничать вместе.

Уходить сами они не желали, а приказывать Дара не умела.

Было неловко оттого, что её одевали другие, Дара попыталась завязать пояс и расчесать волосы, но служанки мягко уговорили довериться им. Её облачили в дорогое боярское платье, надели золотые обручи и серьги. Даре стало страшно пошевелиться. Наряд был почти такой же тяжёлый, как отцовская шуба, да и прежде Дара никогда не носила дорогих тканей и украшений.

– Княгиня сказала, что лесную ведьму послала нам судьба, и мы должны обращаться с тобой как с дочерью князя, – объяснила одна из служанок.

Дара почувствовала, как щёки запылали от смущения.

Жена князя Мечислава Ирина была уже на службе. Солнечный свет лился сквозь оконца храма прямо на украшенный самоцветами золотой сол. Он был столь красив, что у Дары перехватило дыхание. В храме, что стоял в деревне Мирной, всё было просто и скромно. Брат Лаврентий не один год собирал пожертвования от заезжих купцов, искавших благословения Создателя, и только на восьмое лето смог заказать у столичных мастеров позолоченное солнце – сол, как называл его Лаврентий. Несколько месяцев дивились прихожане золотому солнцу в храме, целовали и тёрли его на удачу, скоро с него сошла вся позолота и оно стало тускло отливать медью.

В скромном доме нижинского князя драгоценный сол, знаменовавший Золотой Рассвет, смотрелся чуждо. Он был так богато украшен каменьями, так искусно вылит, что, казалось, и вправду спустился с небес. Дара засмотрелась на него и позабыла обо всём на свете.

– Да озарит Создатель твой путь.

В стороне стояла княгиня, улыбаясь, терпеливо ждала ответа.

– Да не опалит он тебя, – пробормотала Дара и добавила с опозданием поклон, – княгиня.

Началась рассветная служба. Дара смотрела во все глаза за Ириной и старалась повторять всё, что делала она. Кланялась, прикладывала руку ко лбу, ко рту и груди. Она прежде всего несколько раз посещала службу, никто на мельнице к этому не был приучен. Даже мачеха ходила в храм только по большим праздникам.

Верно, неопытность Дарины была заметна со стороны. Она дивилась, точно большому чуду, всему, что происходило: десяткам горящих свечей, пению, богатым украшениям на стенах и людям, отбивающим поклоны.

– Тебе понравился наш храм? – спросила с мягкой улыбкой княгиня, когда они вышли на улицу.

Даре стало нехорошо от духоты и дыма свечей, но восхищение увиденным оказалось сильнее.

– Да, – она не хотела много болтать, но нахлынувший восторг оказался слишком силён. – Всё так красиво блестит. А сол из настоящего золота?

Улыбка у княгини была светлой, доброй.

– Да, я привезла его с собой с Ауфовоса, – Ирина слегка махнула рукой служанкам, чтобы они держались позади. – Это единственное, что я решила взять с собой. Оставила наряды и драгоценности, ведь в землях моего мужа не носят таких, оставила книги, чтобы не было искушения читать на троутоском, и я быстрее выучила ратиславскую грамоту, но сол заказала у лучших мастеров. В Ратиславии пока не научились так искусно работать с драгоценными металлами, как в Империи. Но лучше расскажи мне о себе.

– Обо мне? Что обо мне можно рассказать?

– Мне всё о тебе интересно.

Она говорила с Дарой тепло, даже сердечно, уделяя ей куда больше внимания, чем заслуживала дочка мельника из Заречья. Да разве могла прежде Дара вообразить, что с ней вообще заговорит княгиня?

– Скажи, не было ли в твоём роду моих земляков с Благословенных островов?

Дара растерялась и лишь замотала головой. Откуда? Она же дочка ратиславского мельника.

Сама Ирина была статной и высокой, куда выше обычных ратиславок. Она говорила мягко и плавно, и в отличие от брата Лаврентия очень правильно. На чёрные косы был накинут полупрозрачный и лёгкий как ветер платок. Кажется, никогда прежде Дара не встречала женщины прекрасней. И что было удивительно, она говорила с Дарой как с равной.

– Когда я только приехала в Ратиславию, мне много рассказывали о княгине Злате и Великом лесе. Я не всему поверила. Скажи, правда ли, что леший – огромный великан, похожий на дерево?

– Иногда.

Дара рассказала, как легко леший менял обличья, как приходил то в образе медведя, то зайца, как скрывался от глаз, притворяясь простой корягой, и как сверкал жёлтыми глазами с вершины сосны.

Ирина кивала с лёгкой улыбкой на губах, задавала всё новые и новые вопросы, а дочка мельника не знала, как говорить с княгиней, и боялась сказать глупость.

– А правда, что на Мёртвых болотах водятся лягушки, которые на самом деле красные девицы, заколдованные лесной ведьмой? И что если лягушку возьмёт в жёны юноша, она снова обратится девицей?

Дара не сдержалась и прыснула от смеха.

– Таких прибауток даже у нас в Заречье не складывают, – призналась она. – Но это пусть Вячко расскажет, много ли лягушек он успел взять в жёны, пока был на болотах.

Дара прикусила язык, испугавшись, что сказала лишнего про княжича, но Ирина улыбнулась, а разговор продолжился.

Они гуляли по улицам города среди редких домов. Нижа была такой небольшой, что они дважды обошли вокруг стены ко времени обеда. А после Дара провела день с княгиней и её служанками, они вышивали вместе большую скатерть для княжеского стола.

Всё было так правильно, так мирно, точно всегда ей приходилось общаться со знатными людьми, вышивать скатерти для князя и ходить на службу в храм. Всё было так спокойно, пока резко, точно упав в колодец, Дара не очнулась.

Она уколола палец иголкой. Замерла, разглядывая, как проступила капля крови.

И одновременно в один миг вернулось сознание. Точно первый замок упал с двери, когда Дара вышла из леса. Второй наконец раскрылся в Ниже, и дверь распахнулась. Заклятия леса потеряли свою силу.

Всё это время Дара жила точно одурманенная, и вдруг чувства вернулись, все страхи и мысли проснулись. Она прокляла Милоша. Семья прогнала её, а после лес так же изгнал.

И Дара не знала, даже не представляла, что ей теперь делать.

* * *

Дворец нижинского князя был невелик и полон людей. Стоило Мечиславу вернуться, и его окружили слуги, бояре и супруга с детьми. Мечислав поприветствовал всех, поцеловал Ирину, обнял дочерей и единственного сына, помолился перед солом с семьёй и поспешил уединиться ото всех вместе с братом.

– Пошли, – сказал он Вячко. – Здесь нам покоя не дадут. Разговор есть.

Когда на город опускался сумрак, он забрал прямо с кухни хлеб, горшочек с курицей и кувшин с айоским вином и вышел через чёрный ход вместе с Вячко. Они уселись на поваленное дерево в роще у храма. До их ушей доносились молитвенные песнопения: началась закатная служба.

Мечислав ел жадно. Вячко хмурился и пил. Кружек они с собой не взяли и передавали кувшин друг другу.

– Во дворце всегда найдутся лишние уши, – сказал брат. – Болтать там нужно осторожно. Ты должен передать кое-что отцу, я не доверю это ни бересте, ни гонцу.

Вячко кивнул:

– Это касается вольных городов?

– Угадал.

– Как давно люди Шибана стали нападать на наши земли?

Мечислав не торопился с ответом. Он прожевал кусок курицы, запил вином прямо из кувшина и только тогда ответил:

– В начале весны, когда прошли холода. Поначалу мы приняли их за обычных татей, но нападений становилось всё больше, а после мы узнали о перевороте в Дузукалане. Шибан объявил, что он и его люди поклоняются единственной настоящей богине Аберу-Окиа, а значит, все остальные – неверные и должны служить дузукаланцам или принять их веру. С тех пор начались нападения, но страдаем не только мы. Несколько племён, что живут близ Мёртвых болот, были вырезаны целиком. Их даже не забрали в рабство. Шибан считает их диким народом, почти животными.

– Почему ты сразу не сообщил отцу? Как давно он вообще об этом знает?

– Видимо, с тех пор, как ты отправился в Великий лес.

– Отчего так поздно?

– Мы думали, что имеем дело с разбойниками, о них я и сообщал отцу. Об остальном мы сами узнали недавно. Ещё месяц назад люди Шибана появлялись здесь редко, а за две последние седмицы сожгли три деревни.

– А сколько всего?

– Четыре в моих землях и одну в Лисецком княжестве. Отец отправил посла в Дузукалан к Шибану три седмицы назад, но пока ответа не было.

Он вновь отпил вина, но на этот раз не закусил.

– До меня дошли вести, что мы и не дождёмся посла обратно.

Мечислав мрачно посмотрел на брата:

– Говорят, Шибан подчинил себе совет и в Беязехире, втором из трёх вольных городов. Они собирают войско.

Вячко тяжело вздохнул.

– Что ты будешь делать?

– Я напишу завтра деду, попрошу о помощи. Если не даст людей, то пусть хоть прервёт торговлю с Дузукаланом.

– Думаешь, император откажется от рабов?

– Я должен попробовать. Но это не всё. Ты должен рассказать отцу вот что, послушай внимательно.

Мечислав снова отпил вина, поставил кувшин на землю.

– Через Нижу много разных людей проходит, порой среди них встречаются чародеи. Обычно они бегут с севера от Охотников, но бывает и наоборот.

– Не думал, что из Дузукалана можно сбежать.

– Тяжелее, чем от Охотников, это да. Они хорошо стерегут своих рабов. Так вот, появился у нас прошлой осенью один клеймёный чародей. Он был совсем плох, я отправил к нему лекаря. Это не помогло, он всё равно погиб, но перед смертью рассказал, зачем вольные города держат столько чародеев в рабстве. Не только для войны. Рабы защищают их города от навьих духов и чудищ.

– Зачем?

– Говорят, они совсем безжалостные. Такие, что нам и не снились. Да, у нас страдают люди от утопленников и кикимор, но в степях всё хуже в тысячу раз. Если остался за городской стеной после заката, то тебе не выжить. Поэтому ханы держат чародеев в рабах: они заставляют их оберегать города. Я думаю, что в этом всё дело.

– В духах?

– В том, насколько вольные города опасны. Тяжело всегда жить за стенами. Я думаю, что Шибан хочет не наше золото и не наших людей. Ему нужны земли.

– С чего ты взял?

– С того, что наши княжества безопасны. Ими легче управлять, в них проще строить города. Нам не нужны чародеи, чтобы жить спокойно.

Вячко пожал плечами:

– Степняки не привыкли к морозам и не протянут даже одной зимы. К тому же у Дузукалана выход к морю, а это торговля, богатство. Мы продаём им беличьи шкурки за два златых, а они перепродают их на Ауфовосе за шесть. Зачем им селиться здесь, в лесах и болотах?

– Тот чародей всё повторял перед смертью: Шибан идёт в Златины земли, Златины земли. Я тогда не понял, о чём он. Подумал, что, может, он считал Ратиславию безопасной, раз наша бабка была лесной ведьмой. А когда Шибан захватил власть в Беязехире, то понял. Земли нашей бабки – вот что он хочет. Вольные города никогда не были едины, их народы всегда воевали между собой. Они с трудом уживались друг с другом, и только необходимость жить в стенах города заставляла их держаться вместе. Шибан объединяет их, чтобы они пришли сюда.

– Не знаю, Мечислав, – вздохнул Вячко. – Звучит слишком мудрёно.

Некоторое время они молчали.

Стало совсем темно, и в храме потушили свечи. Вячко слушал, как жужжали комары, и убивал их, размазывая кровь по ладоням. Мечислав расспросил о родных и о Златоборске, попросил обнять и крепко расцеловать сестру.

– Она капризная стала, – пожаловался Вячко. – В голове одни женихи да наряды. Я, если честно, совсем теперь не знаю, о чём с ней говорить. Жужжит словно муха.

– Ты и раньше не находил с ней общий язык, – усмехнулся Мечислав. – Из всех девушек всегда общался только с Добравой. Как она теперь? Вышла замуж?

Вячко не сразу нашёлся что сказать, но почувствовал, как тело напряглось, как потяжелели руки.

– С чего бы ей за кого-то выходить, кроме меня?

Брат посмотрел на него с сочувствием, от которого стало тошно.

– Ты же понимаешь, что отец не позволит?

– Отцу ли меня учить? Меня родила такая же служанка…

– Он на ней так и не женился.

– Потому что уже был женат, – проговорил Вячко, набычившись.

– Вячко, – вздохнул Мечислав с жалостью. – Не будем больше об этом, – предложил он. – Расскажи лучше, что знаешь о лесной ведьме. Думаю, сами боги послали её к нам.

– Боги? – переспросил Вячко. – Не Создатель?

– Вряд ли Создателю пришлась бы по душе лесная ведьма. Но мы другое дело.

* * *

Они долго стояли на пороге, невнятно бормотали что-то себе под нос и не смотрели друг другу в глаза. Дара не знала, как заговорить с Вячко теперь, когда узнала, что он княжич, а он, кажется, засмущался такой перемены не меньше неё.

Дело было не только в княжеской одежде, в которую он переоделся. Вячко весь переменился. Был простой юноша в штопаной одежде, а стал статный княжич. После бани оказалось, что волосы у него рыжие, кудрявые. Они обрамляли голову, точно огненный венец. Даже держаться Вячко начал как-то иначе, ходить увереннее, говорить громче. Дара редко встречала знатных бояр, но они всегда говорили так же: зная, что все вокруг им подчиняются.

Не ясно было только, почему перед Дарой княжич вёл себя скромно, почтительно, точно со знатной женщиной.

– Рад, что тебе всё понравилось в Ниже, – проговорил он, отводя глаза.

– Княгиня Ирина очень добра ко мне.

– Ага… Ну, я завтра отправляюсь в Златоборск. Ты… я приглашаю тебя со мной.

Дара растерялась.

– Зачем?

– Ты же не была в столице? Великий князь примет тебя как дорогую гостью. Для нас большая честь, что сама лесная ведьма посетит Златоборск, ведь моя бабка Злата тоже родом из Великого леса. А если ты боишься, что о тебе узнают Охотники, то они не имеют власти в Златоборске. При княжеском дворе живёт чародей Горяй, он советник моего отца. Уверен, вам будет о чём поговорить. А когда ты посмотришь город, то я лично провожу тебя обратно к лесу.

Дара нахмурила брови.

Чары разрушились, и вернулись все мысли, что лес прятал от неё самой. Это было слишком непонятно, слишком запутанно, слишком странно. Всё, как любили твари навьего мира. Леший призвал к себе Дару, чтобы прогнать её. Он сделал её лесной ведьмой, но ничему не научил. Что ей теперь оставалось делать? Могла ли она вернуться на мельницу или должна была навсегда покинуть дом? Дара ничего не понимала.

Но вдруг княжеский чародей мог помочь ей найти ответы? И, может, по дороге удастся заглянуть домой и повидаться с семьёй?

– Скажи, княжич, – нерешительно спросила она. – На пути к Златоборску стоит деревня Мирная. Мне бы очень хотелось там побывать.

Она плохо представляла, как далеко от Нижи находились Заречье и родная мельница, но знала, что купцы, путешествующие в Златоборск из южных земель, часто заходили в Мирную. Значит, она была недалеко от тракта.

– Конечно, если ты того желаешь, – легко согласился Вячко и ликующе улыбнулся. – Я рад, что ты приняла моё приглашение. Тогда собирайся, Дарина, на рассвете уже выходим.

Боги были благосклонны к ним. Стояли последние тёплые летние дни, хорошее время, чтобы отправиться в путь.

Они пошли вместе с отрядом, направляющимся из степей на Скренор. Северяне спешили вернуться домой, пока от дождей не размыло дорогу. Более пяти лет скренорцы служили в вольном городе Деникиюсе и истосковались по своей суровой родине. Поначалу они пытались заговорить с Дарой, да и она была не против их внимания, но Вячко неизменно держался рядом и не давал северянам подойти близко. Все знали, что Вячко княжеский сын, и вскоре заговорили, будто Дара – невеста молодого княжича и родственница княгини Ирины.

– А что, похожа, – донеслись до неё слова бородатого северянина. – Троутосцы обычно смуглые и черноволосые. Эта, конечно, посветлее будет, но всё ж не ратиславка.

В дорогу Дара надела простое платье. Ткани были добротными и приятными к телу, но однотонной серой расцветки. Но даже если бы её обвешали с головы до ног жемчугом, разве стала бы она хоть немного похожа на княгиню Ирину? Она знала, что лицо и руки у неё как у простой кметки.

На второй день скренорцы пожелали зайти в Лисецк. Это означало, что им придётся сделать крюк и уйти с той дороги, которая вела к Мирной. На тракте стало неспокойно, все говорили о бесчинствующих разбойниках из степей. Путешественники старались идти большими караванами с хорошей охраной, и Вячеслав тоже не решался отделиться от скренорцев.

В сам Лисецк они не зашли, минули город, не сворачивая с тракта. Издалека Дара смогла разглядеть только городские стены и посад, что лежал вокруг. Ей было любопытно и ужасно хотелось посмотреть Лисецк, сравнить его с Нижей, но необъяснимый страх заставлял всех спешить дальше на север.

Пять дней они были в пути, когда услышали новость: Шибан прислал Великому князю голову его посла. Дара не сразу поняла, почему это всех взволновало. Она услышала, как нижинские стражники, выделенные для их охраны, обругали степняков грязными словами, заметила, как помрачнел Вячко, но расспрашивать никого не решилась. Верно, они бы подумали, что она совсем глупая.

Приближалась ночь, и решено было разбить стоянку на берегу реки. Быстро распрягли лошадей, разожгли костёр.

– Вовремя мы уходим, – один из скренорцев присел у огня рядом с Дарой. – Скоро у вас неспокойно станет.

– Почему?

– Ты разве не слышала? Вашего посла казнил дузукаланский каган.

– И что с того?

– Коль правители пошли рубить головы чужим послам, то жди войны. Такого оскорбления хороший государь не стерпит.

Значит, вот почему так расстроился Вячеслав.

– Ты боишься войны? – спросила она скренорца.

– Нет, – он усмехнулся высокомерно. – Но я не хочу участвовать в войне, за которую мне не заплатят. У вашего князя не хватит золота, чтобы мы согласились пойти против чародеев, а вольным городам для войны с вами мы не нужны. Поэтому я хочу вернуться домой, пока не началось.

Само слово «война» было пропитано смутным страхом. Он был непонятный, неизведанный. Дара родилась и выросла в мирное время. Она слышала песни о сражениях, встречала калек, что лишились в боях ног или рук, но смутно представляла, отчего война хуже всего, с чем они сталкивались каждый год. Разве люди не мёрзли от холода зимой? Разве они не умирали от голода, когда выпадало несколько неурожайных лет подряд? Разве тати не разоряли людей, не угоняли их в рабство? Так отчего княжич выглядел таким хмурым, точно уже ждал Морану на своём пороге?

Вокруг костра скоро собрались вместе скренорцы и ратиславцы. Поставили котёл, сварили ужин. Мужчины громко обсуждали вести о после, но Дара в разговор больше не влезала. Она взяла свою миску и отошла в сторону, села на берегу реки.

Заросли камышей уже были тронуты осенью, пожухли и начали желтеть. По воде текли опавшие листья. От реки ластился по земле холодный белоснежный туман. Дара сжалась, отпила похлёбки из миски.

Тревога сжимала горло, а в ушах стоял звон. Точно весенняя капель река пела ровно и протяжно серебристым голоском. Дара приняла её сначала за плеск воды, но скоро поняла, что в шуме том различался голос. Тонкий, чистый, как слеза.

Так могла петь только Звеня.

«Значит, мы недалеко от дома».

На Дару нахлынула радость и тут же сменилась тоской. Звеня протекала от Великого леса до самого Златоборска. Стоило пойти вверх по течению, и она оказалась бы в Заречье.

– Дарина…

Позади стоял Вячко. Вытянутое лицо было мрачным, взгляд отрешённым. Даре сразу стало понятно, что случилось нечто ужасное, непоправимое.

– Дарина, та деревня, о которой ты говорила… Мирная, верно? – спросил княжич, будто прочитал её мысли.

С трудом она смогла кивнуть.

– Мы не сможем туда пойти. Пришли вести, что на неё напали, деревня была сожжена дотла. И не только она, – голос прозвучал будто из колодца, и Дара едва поняла значение слов. – Говорят, что два дня назад пала Нижа.

Глава 15

Ратиславия, Златоборское княжество

Месяц серпень

«Мирная сожжена», – било в висках.

Ночью Дара увела лошадь. Та была не осёдлана, но для дочки мельника это даже к лучшему. Отец научил её и Весю держаться на коне, имея при себе лишь уздечку. И, может, Дара не была хорошей наездницей, но в ту ночь она позабыла про страх и погнала лошадь со всей скоростью, на которую животное было способно.

Ветер свистел в ушах, но он не мог прогнать тяжёлых мыслей.

Мирная обратилась в пепел, людей угнали в рабство, так сказал княжич. Их продадут, словно скот на базарах Империи или вольных городов. Брат Лаврентий, родители Жданы, смешливый Рычко, Богдан… она знала всех из Мирной. Всю жизнь знала. Их, наверное, уже не осталось в живых.

Богдан. Она ведь даже не вспоминала о нём всё это время.

Дара старалась не плакать и зло рычала сквозь стиснутые губы, скрипела зубами, сжимала в кулаках лошадиную гриву и била себя по ноге, чтобы отвлечься от более страшной невыносимой боли.

Ей всё представлялся нарочито медлительный Богдан с пронзительными голубыми глазами. Как мог он – столь упрямый и столь добрый – быть рабом? Нет, нет!

Другие имена она безостановочно повторяла в мыслях.

Веся, дед Барсук, отец, Ждана. Живы ли они, уберегли ли боги мельницу на краю Великого леса?

И ветер бил в лицо, и лошадь громко фыркала под всадницей, и ночь тёмным покрывалом окутывала землю. Становилось всё труднее разглядеть дорогу, и Даре пришлось замедлиться. Но ждать было нельзя. Она спрыгнула на землю, ухватила лошадь под уздцы и быстро пошла вперёд.

Всю ночь она держалась правого берега реки. Так вернее всего было не заплутать. Когда небо чуть посветлело на востоке, Дара начала узнавать знакомые места. Она была недалеко от Мирной. Чтобы оказаться в деревне, стоило перейти реку, но Дара торопилась домой, в Заречье и дальше, к мельнице.

Теперь она могла сократить путь и пойти напрямую через поля и рощу. Всё выглядело по-прежнему. Те же деревья, те же тропинки. Тысячу раз она пробегала по этим местам и с закрытыми глазами могла найти дорогу к полям ржи.

Только ржи больше не было. Поля почернели. Остались только зола и земля. Весь урожай сгорел. Дара замерла на краю рощи, не веря своим глазам. Даже пахло теперь иначе. Гарью.

Дара снова вскочила на лошадь, стукнула пятками по бокам. Взлетели комья чёрной земли под копытами. Вперёд, быстрее к Заречью. Лошадь минула поле, снова оказавшись на берегу реки. Дара спешилась.

Из-за дубового бора, душисто пахнувшего наступающей осенью, выглянули знакомые улицы. Сердце замерло, перехватило дыхание.

С высокого берега Звени открывался обзор на деревню, и с каждым мгновением всё яснее прорисовывались в ночи тёмные изуродованные тени домов. В них зияли дыры там, где пожрал дерево огонь.

Заречье сгорело.

Кажется, Дара заплакала. Она плохо запомнила, что случилось. Точно во сне она вновь вскочила на лошадь, но не посмела зайти в деревню. Неизвестно, кто мог таиться среди спалённых изб. Нет, она направилась вдоль берега к мельнице.

Там, где росли кусты калины, всё выглядело по-прежнему. Так же пела река и шептали травы. Так же ухали совы в полях и верещали летучие мыши. Так же стоял Великий лес на востоке, темнел бесконечной чёрной стеной. Казалось, что ничего не изменилось, но Дара один раз уже обманулась.

Лошадь задыхалась под ней, надрывно вздымались бока, но Дара била голыми пятками, подгоняя вперёд. Наконец она вырвалась с лесной дороги в поля и увидела знакомый берег у запруды.

Горло сжало холодной цепью. Дара боялась поверить собственным глазам. Вздохнула. Мельница была цела. И дом тоже. Они стояли на прежнем месте, их не тронул огонь.

Дара, не сдерживая больше слёз, дальше погнала лошадь. Двор становился всё ближе.

Пёс зло залаял, не узнав её в темноте.

Дара спешилась и прямиком кинулась к крыльцу. Но только она приблизилась к двери, как та распахнулась. Девушка еле успела отпрыгнуть в сторону и увернуться от удара. На неё кинулся кто-то, размахивая топором. Дара вскрикнула от испуга и сплела меж собой пальцы, будто толкая невидимую стену. Нападавший пошатнулся, попятился и рухнул оземь. Топор стукнул по деревянному крыльцу.

И только тогда Дара разглядела, что это была женщина. Простоволосая, полная…

– Ждана?

– Дарка? – отозвалась мачеха с недоумением.

Дара кинулась к ней, помогла подняться. Ждана вцепилась ей в плечи, вглядываясь в лицо. В полумраке они рассматривали друг друга с таким недоверием, будто никогда не видели прежде.

– Вы в порядке? – спросила Дара, натянутая, как тетива. – Веся, дед…

– Барсука ранили сильно…

Девушка сорвалась с места, кинулась в дом. Её нагнал голос мачехи:

– А отец мёртв.

Она споткнулась, ухватилась за дверной косяк, впилась в дерево поломанными ногтями. Дара застыла на месте, и шея стала деревянной, когда она попыталась обернуться.

«Отец мёртв».

На языке почувствовалась горечь. Сжав плотно губы, Дара произнесла:

– Где дед?

– На печи.

Она шагнула в сени.

И замерла на пороге, оглядела ставшую незнакомой избу. Там же стояли печь и стол, лавки и сундуки у стен, да только на полу лежали повсюду перины, тюфяки, шубы и тулупы, и все они были заняты людьми. У самого входа, справа от Дары, стоял кто-то, держа наготове нож.

– Дара вернулась, – негромко произнесла Ждана.

Она запалила лучину, и только тогда Дара разглядела, что это Рычко, неудачливый ухажёр Весняны притаился, готовясь к нападению.

Дара хмуро глянула на него и спросила:

– А чего дверь открывать не пошёл, богатырь?

Парень опустил руку с ножом и пробормотал что-то невразумительное, но она его уже не слушала. В тусклом свете лучины Дара разглядела искажённые тенями лица и узнала старых знакомых. Многие собрались в избушке мельника: старые родители Жданы и жена охотника Жито с двумя детьми, дочка старосты со своим грудным братом. Дара смотрела на каждого, и всё яснее представала перед ней та спалённая деревня под Нижей, где точно так же остались одни старики и дети.

Но среди них не было Веси…

– Она ушла, – сказала Ждана, сидя за столом рядом с мерцающей лучиной. – Меньше чем через седмицу после тебя.

Всё было напрасно.

– Этот Ежи сказал, что пойдёт искать Милоша, ну а Веся всё слушала, слушала и вместе с ним ушла.

Все жертвы оказались бессмысленны. Дара сотворила заклятие, чтобы защитить сестру, ушла в Великий лес, чтобы увести беду от семьи, и всё это оказалось совершенно напрасно.

– И ты её отпустила?! Одну с рдзенцем да ещё в Совин!

– Кто ж её отпускал? Сама ушла, никому слова не сказала. Просыпаемся, а её нет, да и Ежи след простыл. Мы сами поняли, что она отправилась Милоша выручать.

– Отправилась выручать? – Дара задохнулась от ярости. – Как ты могла её отпустить? Чем ты думала? Чтоб тебя Навь поглотила, Ждана, как ты могла?

– Ты как выражаешься, бесстыжая?

Дара не услышала её, в ушах стоял гул, кровь бурлила.

– Вот ты бестолковая корова, лишь бы избавиться от дочери, да? Ты отпустила одну незамужнюю девку, курица безмозглая!

– Кто это там вопит? Неужто моя коза-дереза?

Дара оглянулась.

На печи лежал Барсук. В полутьме нелегко было рассмотреть его лицо. Дара прильнула к изголовью.

– Я здесь, дедушка, – ласково прошептала она, поцеловала старика в лоб и щёки, прижалась к его горячей коже. – Я вернулась.

Барсук заплакал, и Дара тоже.

– Что с тобой сделали? Что случилось?

– Меня ж даже не мечом, Дарочка. Я слишком стар, чтоб они на меня силу тратили. Нет, это всё огонь, будь он неладен. Я, старый дурак, полез в хлев к Жито, хотел корову вывести. Да вот…

Дара обернулась к Ждане.

– Посвети, – велела она мачехе.

Женщина поднесла лучину, и тогда Дара смогла разглядеть обожжённые руки Барсука.

– А отец?

Барсук хотел ответить, но не нашёл в себе сил. Он устало закрыл глаза, тяжело дыша.

– Его конь затоптал, – сказала Ждана. – Но это к лучшему… всё ж не в рабстве.

– Мужиков всех, кого поймали, угнали, – пожаловалась плаксивым голосом бабка Малуша.

– И батю тоже, – добавила дочка старосты.

В избе поднялся плач, запричитали на разные голоса, а Дара, злясь всё больше, посмотрела на изувеченные руки Барсука. Она подняла грязную, всю в багровых разводах простыню, и с ужасом увидела, что не только руки, но живот и ноги старика оказались изуродованы огнём.

Не выдержала, прикрыла простынёй обожжённое тело и вдруг заметила, как зашевелились губы Барсука. Сквозь гвалт, поднявшийся в избе, невозможно было расслышать ни слова, и Дара нагнулась ниже.

– Как же ребёнку без матери… один как же я…

– Он бредит, – произнесла Ждана. – Весь день так бормотал, – она положила руку на лоб Барсука. – У него жар.

Мачеха сняла тряпицу со лба Барсука, намочила и положила обратно.

Дара облизнула губы, стало солоно во рту.

Дед затрясся от холода, лёжа на тёплой печи, и Ждана поспешила накрыть его своей шубой.

В доме стоял невыносимый шум, и каждый, причитая, делился своим горем, и для всех оно было общее, кроме Дары.

– Замолчите! – яростно рявкнула она. – Разгалделись, сороки. От вашего воя никакого проку.

Вмиг замолкли все вокруг и со страхом и осуждением уставились на Дару. Ждана тоже молчала, присев обратно за стол.

– Мне нужно, чтобы все вышли. Я… я могу вылечить деда, – сверкая тёмными глазами, Дара оглядела всех в комнате. – Переночуйте сегодня в бане.

– Так там гороху негде упасть, – возразили из темноты.

– Я не пойду туда, пока там Тавруй, – пропищала дочка старосты.

Дара не желала их слушать.

– Идите, я сказала. Мне нужна тишина, да и вообще, нечего вам смотреть, как колдует лесная ведьма.

Гробовая тишина повисла в избе, но её нарушил звук скрипучих шагов в сенях. Дверь приоткрылась, и вошла сухонькая, склонившаяся к земле старушка, укутанная в шерстяной платок.

– Тавруй сказал, чтобы к нему пришла Дарина, – произнесла она, смотря себе под ноги. – Я ему говорила, что нет никакой Дарины, да только он и слушать не желал…

Колдун мог помочь.

– Я здесь, – так громко, что все остальные вздрогнули, отозвалась Дара. – Я схожу к нему. Но потом, – она перевела взгляд на остальных. – Все пойдут в баню или хоть в хлев, мне всё равно. Но чтобы здесь никого не осталось.

Ей всё ещё слышалось невнятное бормотание деда, когда она выходила из дома.


Тавруй лежал на лавке в мыльне. Никто не желал оставаться с ним рядом, и потому остальные ютились в холодном предбаннике. Старуха дала огарок свечи Даре, и она зажгла его, просто коснувшись пальцем, отчего все в бане ахнули. Дара и сама удивилась, как легко у неё вышло сотворить заклятие.

Отстранённо она отметила, что люди смотрели на неё с опаской и расступались. Даже Тавруя боялись меньше.

Дара недолго постояла на пороге, разглядывая лица людей, надеясь найти тех, за кого переживала. Она знала всех, кто прятался в бане, но ни с кем не была близка. Молча она открыла дверь в мыльню.

Воздух дохнул на неё поздней осенью и опавшей листвой.

Тавруй умирал. Не было у него тех же увечий, что у Барсука, тело не тронул ни меч, ни стрела, ни огонь, но жизнь всё равно покидала колдуна.

Было темно, Дара едва смогла различить его лицо, но увидела, как сверкнули белки глаз.

– Я предвидел, что тебе выпадет возможность спасти меня, но не знал, когда это случится.

Дара осталась у самого входа, не желая приближаться к Таврую.

– Что с тобой случилось?

– Среди них был халтэурх, колдун и раб, каким когда-то был я. Он заметил меня и напал. Я пытался защититься…

Тавруй громко и тяжело дышал, собираясь с силами, чтобы закончить свой рассказ.

– Но его ещё не иссушили, а я… я отдал последние капли своего дара и теперь расплачиваюсь за это.

– Что случилось с тем рабом? – зачем-то спросила Дара.

– Я подарил ему свободу.

– Он здесь?!

– Он мёртв.

– Какая же это свобода?

– Свобода от рабства.

Дарина вытянула руку со свечой, пытаясь разглядеть смуглое, казавшееся теперь совсем жёлтым лицо Тавруя.

– Я всё же не понимаю, отчего ты умираешь.

– Потому что я пуст. Неужели ты ничему не научилась в лесу? Творя чары, ты забираешь жизнь. Из света, из огня, из других людей и зверей или даже самого себя. Каждое заклятие – это чьё-то увядание. Так умерла ваша Злата. Она отдала свою жизнь, чтобы обрушить огонь на рдзенский город.

– Тогда почему ты не умер сразу? – спросила Дара нетерпеливо. Её тянуло обратно к печи, где лежал Барсук, чтобы сплести его нить, укрепить его жизнь. Она не желала тратить время на пустые разговоры.

– Не знаю. Быть может, моих сил недостаточно даже на то, чтобы умереть быстрее. Так один яд отравляет кровь медленнее, чем другой. Злата была как ты, дитя поющей богини. Да, я вижу сияние, которое исходит от тебя. Прежде оно было что огонь в печи, теперь словно пожар в сухих степях. Вот увидишь, однажды твоя сила погубит тебя, как погубила Злату.

Дара хмуро выслушала его, ей не терпелось уйти.

– Зачем ты позвал меня?

Она предчувствовала, каков будет ответ.

– Пришло время исполнить клятву. Спаси мою жизнь.

– Нет, – тут же ответила Дара. – Не сейчас. Сначала я помогу деду.

– Ты не выдержишь, – просипел Тавруй, речь давалась ему всё тяжелее.

– Попробую. Я вернусь к тебе, когда вылечу деда.

– Ты поклялась, Дара, – злой голос Тавруя сорвался на хрип. – Поклялась выбрать мою жизнь вместо любой другой, ты должна спасти меня.

– Потом.

Если колдун прав и у неё хватит сил только на одного, то ни в коем случае она не предпочтёт своего деда Таврую.

– Если нарушишь клятву, то умрёшь. Барсук старик, ему всё равно недолго осталось.

– Ты тоже не молод, – прошипела Дара. – Но дед – моя родная кровь, и я сделаю всё, чтобы его спасти. И тебя тоже, если получится. Так что жди и не смей мне угрожать.

– Угрожать? Глупая девчонка. Мы связаны заклятием. Мне и угрожать тебе не нужно, ты умрёшь, если нарушишь своё слово.

– Я не нарушаю его. Я исполню обещание, когда буду готова.

– Стой! – Его лицо перекосилось от ярости. Жёлтое, как у мертвеца.

Дара отвернулась.

– Стой или ты умрёшь! Ты поклялась. Поклялась мне!

Она открыла дверь, не слушая больше злых слов колдуна. Огонёк свечи дрогнул от дуновения ветерка. Из мыльни раздался крик. Дара выбежала прочь из бани, ей казалось, что проклятия Тавруя настигнут её и отпечатаются как клеймо на коже.

Когда Дара вернулась в избу, там уже не было никого, кроме Барсука и Жданы. Девушка подошла к деду, тот по-прежнему бредил, и кожа его была горячей, словно раскалённая печь.

– Мне нужна полынь, – сказала мачехе Дара. – Ещё ромашка и облепиха.

На чердаке сушились травы, собранные Жданой минувшим летом, нашлись среди них и те, что искала Дара.

Закрыли дверь и ставни, зажгли свечи.

– Топи печь пожарче, Ждана.

Поплыл дым по избе. Лесная ведьма начала ворожбу.

Это была долгая ночь. Едко пахло полынью, слышалась тихая молитва. Ждана просила о защите Создателя, поглядывая порой с опаской на падчерицу. Дара её не слушала, она не отрывала глаз от лица деда и щедро делилась с ним той силой, что у неё была.

Она не шептала заклятий, им некому было её обучить. Иначе действовали чары леса: жизнь даровала жизнь. И лесная ведьма делилась своими силами, благо что теперь их у неё было больше, чем у любого другого человека.

Её ломало от боли, Дара мёрзла, прижимаясь к горячей печи и не чувствуя тепла. И когда ведьма почти провалилась в темноту, тело словно само потянулось к огню, забрало его силу. Пламя в печи зашипело, и Ждана подбросила дров, поворошила поленья кочергой, давая пламени снова разгореться.

– Держись, девочка, – пробормотала она рядом, не решаясь дотронуться до падчерицы.

Мачеха следила за огнём до самого утра.

Когда солнце поднялось над мельницей, ожоги на теле Барсука зажили и он погрузился в тихий, мирный сон.

А Дара рухнула без сил на лавку и заснула крепко.

* * *

Бывать на деревенском кладбище Дара никогда не любила, на этот раз и вовсе ей было в тягость ходить среди свежих могил, а их прибавилось почти два десятка. Ждана, наоборот, часто туда приходила и подолгу сидела возле трёх холмов, под которыми лежали её сыновья. Третий холм вырос в начале лета, и вот рядом уже появился четвёртый.

На кладбище было не найти могилы Милы, жены Барсука. Её тело предали огню по старому обычаю, и Даре некого было навещать прежде. Братья… она почти и не помнила их. Только пришли они на этот свет и тут же покинули его, не успев полюбиться сводной сестре. Одному из них даже не успели дать имя.

Ждана оставила хлеба на свежей могиле, чтобы и после смерти мельник мог вкусить плоды своего труда. Дара расплела косу и повязала любимую зелёную ленту на дикую яблоню, росшую невдалеке. Пусть отец вспоминает дочь иногда и не держит на неё зла.

Она не заплакала в отличие от мачехи. Дара почти не знала Молчана, тот всегда её сторонился, пусть и не обижал. Но холодность отца не могла пробудить любви в сердце, и всю свою ласку Дара подарила Барсуку и Весняне. Молчан был ей родным по крови, но чужим по сути. Дара попыталась найти скорбь в своём сердце, но не смогла.

Мачеха стряхнула жёлтую листву с крыш деревянных домовин, которые стояли на могилах её сыновей. Для Молчана домовину возвести ещё не успели.

– Сирота ты теперь, Дарка, – вздохнула Ждана. – Ни отца, ни матери. Мой тебе совет: иди замуж за Богдана. Может, жив он. На мельнице нужен работник.

– Я лесная ведьма, – ответила Дара.

– Какая ещё…

Ждана запнулась на полуслове, не смея больше перечить.

Но и в Великий лес Дара не могла вернуться.

– Я найду Весю и приведу её домой.

Мачеха покосилась с неодобрением, промолчала.

– Иди, если думаешь, что найдёшь. Она тебе сама и скажет чего хочет.

– Так я и думала, – вспылила Дара. – Подловила тебя, теперь не отвертишься. Ты её сама отпустила.

Ждана поджала недовольно губы.

– Ну и что, если отпустила? Милош грамотный, красивый, при деньгах. Коли она его найдёт и получится его расколдовать, то лучше жениха Веське не найти. А если нет, то и Ежи этот сойдёт. Всё же городской, на службе у королевского целителя.

Дара сердито вздохнула. Спорить с мачехой было бесполезно.

– Я найду её, – повторила она. – Как только наберусь сил.

Солнце почти скрылось за перелеском. Дара и Ждана пошли обратно к мельнице.

– Расскажи, что случилось.

Даже издалека было видно чёрные от сажи поля.

– Что тут рассказывать? Дней пять назад это было, я уж и не помню точно. Как дух нечистый нас всех одурманил. Увидели дым, решили, что пожар. Молчан скорее в Заречье засобирался, а я-то дура его подгоняла, просила родителям моим помочь. Да ещё Барсук с ним пошёл, я не остановила.

Дара молчала. Она думала о том, что могла спасти отца, если бы осталась в Заречье. Или нет? Раньше она ничего не умела, да и теперь у неё не оставалось сил даже на то, чтобы вылечить Тавруя.

«Я отдохну и вернусь к нему завтра утром», – решила она.

– Ох, как я теперь без Молчана? – вдруг всхлипнула Ждана.

В недоумении Дара посмотрела на мачеху, на осунувшееся её лицо.

– Не думала, что ты любила отца, – призналась она.

Сколько Дара помнила, Ждана всегда была холодна, даже с Молчаном не говорила толком, будто даже смотреть на него не желала. Пусть деревенские и считали мельников колдунами, Молчан считался завидным женихом, в его доме всегда был достаток, и потому Дара не понимала, зачем Молчан выбрал себе жену, которой был противен и которой он сам сторонился.

– Любила, – вздохнула Ждана. – На Купалу с ним пошла. И после сердце замирало от счастья, когда ждала от него сватов. А пришёл сам Молчан и сказал, что госпожа чародейка родила ему дочь.

Мачеха побрела медленно по дороге, а Дара на мгновение оцепенела, так стало горько от правды. Она никогда не задумывалась о том, что происходило до её рождения.

– Я после год сидела дома, на улицу глянуть боялась, – Ждана смотрела перед собой, на Дару не оглядывалась. – Опозоренная, отвергнутая. Надо мной вся деревня потешалась. Приданое собирала, ждала жениха, а ему полюбовница в подоле младенца притащила… год я просидела, а следующей весной родители уговорили меня всё же пойти за Молчана, ведь всё равно местным парням я уже не нужна была, а так хоть… достаток, свой дом.

– Я не убивала твоих сыновей, – вырвалось вдруг у Дары, по щекам полились слёзы. – Клянусь, не убивала.

Мачеха не ответила, хлюпая носом.

– Я никогда не желала им зла. И тебе тоже, хоть любви особой не испытываю.

Спина Жданы сгорбилась. Она овдовела. Она была немолода. Детей больше у неё никогда не родится, а единственная дочь ушла из дома.

– Даже если Веся не пожелает вернуться, то я постараюсь. Мельница мой дом, – пообещала Дара.

Ждана закрыла лицо руками и кивнула едва заметно. Дара не стала её дожидаться и пошла вперёд по дороге. Она вдруг поняла, что тоже плакала, но даже не могла понять почему.

* * *

С появлением новых жильцов на мельнице прибавилось хлопот и голодных ртов. Всю скотину и запасы в Заречье или отняли, или пожгли. Единственную уцелевшую корову, которая в тот день отбилась от стада, закололи и засолили, заготовить для неё корм на зиму уже не успели бы.

Ждана сердито предупредила всех погорельцев:

– Ромашку мою тронуть не дам.

Остальные молчали, не смея возразить, пока рядом стояла лесная ведьма.

– Теперь ещё этих нахлебников кормить, – проворчала мачеха, когда они снова остались наедине с падчерицей. – А Молчан, как назло, весь излишек зерна продал. Как бы он теперь пригодился, а серебром теперь хоть давись. А эти, – она махнула рукой в сторону, откуда доносились голоса людей. – Все есть хотят. Чем мне их кормить?

Дара в другое время бы с ней согласилась, но слабость на время смягчила её сердце.

– Они всё потеряли, им нужно помочь.

– А то я не знаю, – так же сердито хмыкнула мачеха. – Завтра из ближайших деревень мужики придут, обещали сруб общий на зиму для всех сделать. Говорят, князь приехал, клялся зерна прислать. Главное, чтоб к зиме успел, а то когда мы его молоть будем?

Она присела рядом с Дарой на лавке.

– Слава Создателю, что вас с Веськой здесь не было. Уберёг от беды.

– Как же уберёг, если она ушла неизвестно куда?! – с отчаянием воскликнула Дара.

– Знамо куда – в Рдзению, к чародею своему, – сухо сказала Ждана и неожиданно весело улыбнулась. – Может, сложится у неё всё там. Этот мальчишка Ежи рассказал, что учитель Милоша могучий колдун и сможет снять проклятие. Смешно, прям как в сказках, которые вам всё Барсук рассказывает.

Так же неожиданно как улыбнулась, женщина всхлипнула.

– Не дал мне бог счастья, так, может, хоть дочке моей…

Дара обняла её за плечи.

– Расскажи, что ещё говорил Ежи?

– Так разве ж сразу припомнишь? – растерялась Ждана. – Он целыми днями рыдал ну точно баба, а потом я не выдержала и напоила настойкой своей клюквенной. Его так развезло, что он начал болтать без умолку. Я порой и половины слов не понимала, когда по-рдзенски тараторил. Говорил, что ему нужно какое-то чудо особенное поскорее отнести Милошу, а то он без этого чуда погибнет и что в Совине живёт колдун, учитель Милоша. Веська тоже это всё слышала, а спустя два дня они пропали. Так что точно тебе говорю, в Совин они пошли.

В избу возвращались люди из бани, и Дара, желая одиночества, ушла в хлев, где нашла Ромашку. Застоявшаяся в стойле корова печально посмотрела на девушку. Дара разозлилась. Столько людей собралось на мельнице, а за коровой ухаживать некому, все дела свалились на Ждану. С раздражением Дара принялась за уборку в стойле, а дочку старосты отправила пасти Ромашку на берегу реки. Закончив, Дара взобралась на сеновал, раскинулась на колючем сене.

Легко сказать – пойти в Рдзению искать сестру, но как туда добраться? Дара и представить не могла, что ей придётся странствовать в одиночку. Слышала она, что Старгород стоял недалеко от рдзенской границы. Но как девушке в одиночку добраться туда? Пусть она и лесная ведьма, но в таких делах мало понимала.

Задумавшись, Дара перебирала пальцами сено, как вдруг почувствовала что-то маленькое и холодное, подняла к глазам и с удивлением узнала изумрудную серьгу Милоша. Дара повертела в пальцах драгоценный камень, полюбовалась глубиной цвета, вспоминая глаза чародея.

Жив ли он ещё? Смог ли снять проклятие? Спустя время ярость и обида ослабли, потеряли свой вкус и яркость. И зла чародею Дара уже не желала.

Она долго разглядывала, как свет переливался в гранях камня, как сменялись зелёные оттенки. То яркий, как лес по весне после дождя, то бледный, словно весенний луг.

Дара не знала, куда деть серьгу, и продела в ухо. Ощупала, попыталась представить, как изумруд смотрелся на ней, но невольно вспомнила прикосновение чужих пальцев к своей шее, плечам, груди.

Это было неправильно. Ей стоило ненавидеть Милоша. Если он был жив, то точно ненавидел Дару.

* * *

Ближе к ночи дед очнулся и тут же позвал к себе внучку. Дара взобралась на печь, села рядом с ним, приглядываясь к осунувшемуся бледному лицу, коснулась ладонью лба. Жар спал.

– Что, дедушка? – она взяла Барсука за руку.

Болезнь выпила из него остатки сил. Барсук выглядел дряхлым стариком. Бледное морщинистое лицо исказила лёгкая дрожь. Он плакал.

– Как я рад, что ты вернулась, – вымолвил он слабым голосом.

Дара прижалась губами к холодной щеке.

– Прости, прости, родненький, – пробормотала она.

– За что же, милая?

– Меня не было с вами.

Она прилегла рядом, вжимаясь в худую грудь старика.

– Что ты? – погладил её по волосам Барсук. – Слава Создателю, что ты была далеко отсюда и не видела всего.

Дара только сильнее вцепилась в рукава дедовой рубахи и вдохнула запахи трав, которыми натёрла его раны. Ей стоило теперь пойти к Таврую, но сил не было даже на слёзы. Она сильнее прижалась к деду, он ласково погладил её по волосам. Так они и заснули.

* * *

Наутро умер Тавруй.

В избу влетела бабка Малуша.

– Страх-то какой! Колдун скончался.

Дара подняла голову с подушки, щуря глаза.

– Что?

– Тавруй, говорю, умер!

Дара подскочила на ноги, слезла с печи и в одной рубахе выбежала из избы, будто надеясь ещё успеть, ухватить Тавруя за руку и вытащить обратно из Нави.

Она только ступила босыми ногами на землю, как пёс сердито залаял. Грохот разнёсся по двору, на мельницу в сопровождении четырёх всадников въехал Вячеслав. Народ на улице упал на колени, только завидев княжеские стяги. Дара одна осталась стоять, растерялась, попятилась назад, желая скрыться в доме.

Вячеслав будто с облегчением вздохнул, заметив её.

– Слава Создателю! Мы тебя обыскались, – он спешился и подошёл ближе. – Нам сказали, что лесная ведьма раньше жила на мельнице, и вот ты здесь.

Дара потрепала рукав своей рубахи. С трудом она вспомнила, как стоило приветствовать знатных господ:

– Да озарит твой путь Создатель, княжич, – она не поклонилась, хотя должна была. – Ты прости, я не одета. Мне в дом нужно зайти, а ты… ты можешь не переживать за меня больше, я теперь дома, мне ничто не грозит.

Вячеслав окинул быстрым взором двор, саму Дарину и возразил:

– Степняки могут вернуться. Тебе не стоит здесь оставаться.

Дара недобро прищурилась:

– Я останусь со своей семьёй, им нужна помощь.

– Не беспокойся, я прикажу, чтобы о них позаботились, а ты поезжай со мной.

Его глаза показались удивительно холодными, полными решимости. Дара открыла рот, но не смогла сказать ни слова. Она могла легко возразить парню с болот, назвавшемуся Вячко, но возразить княжичу?

И только тогда она поняла, что с самого начала Вячеслав не хотел отпускать её на мельницу. Он вёз её в Златоборск.

Дара приготовилась к спору, приготовилась лгать, притворяться и даже угрожать. Но не успела ничего сказать.

Кто-то подкрался к ней из-за спины.

– Нарушенное слово, – голос лизнул ухо могильным холодом.

Дара дёрнула головой в сторону, но никого не заметила. В недоумении она глянула на княжича.

– Что ты сказал? – растерянно спросила она.

И к её ужасу, Вячеслав повторил:

– На мельницу или соседнюю деревню могут снова напасть, ты здесь в опасности…

– Нет-нет, я про нарушенное слово, – нетерпеливо перебила Дара, позабыв про уважительный тон, с каким стоило обращаться к княжичу.

– Я не говорил ничего такого, – улыбнулся Вячеслав.

Тень за спиной стала больше.

– Нарушенное слово, Дарина…

Мучительно медленно, страшась посмотреть назад, Дара обернулась. Прямо за её спиной стоял Тавруй, на его странное, будто из воска слеплённое лицо нависали спутанные чёрные пряди. Глаза точно бездонные колодцы прожигали насквозь. Дара хотела вскрикнуть и не смогла издать ни звука.

– Нарушенное слово, – прошептал Тавруй, – карается смертью.

И он сцепил ледяные пальцы на её шее. Дара взмахнула руками, попыталась вырваться, надрывно вздохнула в последний раз, когда ноги её подкосились, а в глазах потемнело.

Глава 16

Ратиславия, Златоборск

Месяц серпень

Мир вокруг проступал рывками. Кто-то крепко прижимал Дару к себе. Изредка ржали лошади, пахло потом. Зрение размылось, и только одно чувствовалось ярко, явно: чьи-то руки сдавливали шею. Холодные как лёд руки. В беспамятстве Дара видела чёрные глаза перед собой – глаза колдуна. Взгляд прожигал насквозь, он был так близко, что она могла разглядеть клеймо на лбу бывшего раба.

Воспоминания путались, смешивались, и нельзя было сказать, что случилось сначала, а что потом. Дара помнила тряску дороги и холодные простыни, чьи-то жёсткие неприятные прикосновения и злые глаза.

Её бил озноб.

Брат Лаврентий говорил, что грешников после смерти ожидали вечный мрак и холод, а души, не заслужившие права войти в чертоги Создателя, вечно скитались среди снегов и морозов под лунным светом. И в бреду Даре мерещились бескрайние снежные степи, где она брела совсем одна.

В помрачённом сознании возникали страшные картины загробного царства. Когда же Дара выныривала из забытья, то снова видела горящие ненавистью глаза, слышала неразборчивый шёпот и чувствовала тепло, разливающееся по телу.

А когда она уже поверила, что больше не вздохнёт свободно, руки на шее ослабили хватку, перед глазами всё побелело, и голова закружилась от неожиданной свободы.

Зрение прояснялось, и Дара увидела над собой высокий светлый потолок, изрезанный знакомыми знаками. Вниз свисали пучки трав, их запахи ударили все разом, смешались. Девушка поморщилась, ощутив вдруг боль в висках.

– Не вставай, – велел тот же голос, что ранее бормотал над ней заклятия.

Глаза у Дары слезились и болели, она прищурилась, косясь в сторону, и увидела мужчину в дорогом кафтане. Тонкие ухоженные руки, каких у самой Дары никогда не было. Драгоценные камни в перстнях и вышивка на поясе, какую носили в Дубравке, деревне к северу от Заречья. Земляк.

– Кто ты?

Пересохшие губы были непослушны, и слова больше походили на вздох, но незнакомец расслышал её.

– Меня зовут Горяй, княжич Вячеслав попросил помочь тебе, – он отошёл в сторону.

Шея не поворачивалась, и Дара не могла больше разглядеть Горяя.

Послышался плеск воды.

Дара зажмурилась, прислушиваясь к собственному телу. Силы покинули её, тяжело стало даже говорить. В груди поселилось что-то новое, странное, пустое…

Она в отчаянии обратилась к каждой частичке самой себя, силясь понять, что же случилось. И с неожиданной болью и горечью осознала: она не чувствовала былого огня в крови, той силы, что появилась в ней летом и загорелась ярче в водах золотого озера. Дара распахнула глаза. Тело охватила дрожь и холод от одной только мысли, что она потеряла чародейскую силу.

– На тебе лежало смертельное про