Book: Смерть лицедея



Смерть лицедея

КЭРОЛАЙН ГРЭМ

СМЕРТЬ ЛИЦЕДЕЯ

Детектив, которым гордилась бы Агата Кристи… Превосходно написанный криминальный роман.

The Times


Трудно перехвалить.

The Sunday Times


Чтение, от которого получаешь удовольствие: написано достойно и умело, со вспышками настоящего юмора.

Evening Standard


Просто наслаждение… оторваться невозможно.

Woman’s Realm


Такое стоит отведать.

Вэл Макдермид, шотландская писательница,

автор детективных романов


Необычайно интересный детективный роман… поистине удачная книга.

Publisher’s Weekly


Постоянно возрастающее напряжение… множество живых сцен, колоритных персонажей и увлекательных сюжетных поворотов.

Mailon Sunday


Кэролайн Грэм обладает талантом изображать своих самобытных героев как живых и вместе с тем нагнетать страх и перемежать его юмором, и все это кружится в умопомрачительной пляске смерти.

The Sunday Times


Каждый найдет в этом первоклассном детективном романе что-нибудь для себя.

Sunday Telegraph


Книги Кэролайн Грэм не только отличные детективы, но и просто отличная литература.

Джули Бёрчилл, британская писательница


Мастерское описание характеров и построение сюжета… Написано необычайно вкусно. Превосходнейший детектив.

LiteraryReview


Динамично, напряженно и крайне захватывающе.

TLS


Классическая английская детективная история, перенесенная в недавнее прошлое.

SundayTelegraph


Благодаря живому и остроумному слогу повествование движется без малейшей запинки… очень впечатляющий сюжет.

BirminghamPost


Вам предстоит до самого конца теряться в догадках.

Woman


Смерть лицедея

ДЕТЕКТИВЫ КЭРОЛАЙН ГРЭМ

Расследования старшего инспектора Барнаби

Убийства в Бэджерс-Дрифте

Смерть лицедея

Смерть под маской

Написано кровью

Пока смерть не разлучит нас

Там, где нет места злу

Призрак из машины


Другие романы

Убийство в Мэдингли-Грэндж

Зависть незнакомца

КЭРОЛАЙН ГРЭМ

СМЕРТЬ ЛИЦЕДЕЯ

Берил Арнолд, с любовью

Питер Шеффер

АМАДЕЙ

Действующие лица и исполнители:

Вентичелли — Клайв Эверард, Дональд Эверард

Лакей Сальери — Дэвид Смай

Кухарка Сальери — Джойс Барнаби

Антонио Сальери — Эсслин Кармайкл

Тереза Сальери — Роза Кроули

Иоганн-Килиан фон Штрак — Виктор Лейси

Граф Орсини-Розенберг — Джеймс Бейкер

Барон ван Свитен — Билл Ласт

Констанция Вебер — Китти Кармайкл

Вольфганг Амадей Моцарт — Николас Брэдли

Мажордом — Энтони Чаллис

Иосиф Второй, император Австрийский — Борис Кент

Катерина Кавальери — Сара Питт-Кейли

Жители Вены — Кенни Бэдел, Кевин Лэтимер, Ноэл Армстронг, Алан Хьюз, Люси Митчелл, Гай Кэтчпоул, Фиби Гловер

Сценография — Эйвери Филиппс

Освещение — Тим Янг

Костюмы — Джойс Барнаби

Заведующий постановочной частью — Колин Смай

Помощник режиссера — Дирдре Тиббс

Режиссер-постановщик — Гарольд Уинстенли

Занавес поднимается

— Нельзя перерезать горло и обойтись без крови.

— Разумеется. Публика жаждет крови.

— Не соглашусь. В лондонской постановке никакой крови не было.

— А, со Скофилдом[1], — пренебрежительно буркнул Эсслин. — Слишком манерно.

В ЛТОК — Любительском театральном обществе Каустона — ставили «Амадея». Репетиции шли полным ходом. Оба Вентичелли знали свои роли почти наизусть, к выходным ожидался камин для Шенбруннского дворца, а Констанция наконец-то совсем уже собралась приступить к заучиванию пары-тройки своих реплик, хотя по-прежнему смутно представляла себе, в каком порядке они следуют. Кроме того, предстояло решить нелегкий вопрос, каким образом Сальери должен будет перерезать себе горло, чтобы вышло наиболее эффектно. Тим Янг, единственный член общества, брившийся по старинке, обещал сегодня принести опасную бритву. Но он еще не появлялся.

— Но ведь кровь не проблема… эм-м… В смысле, ингредиенты, из которых ее делают, легко достать. Помню, в Королевском Шекспировском театре…

— Разумеется, Дирдре, ингредиенты, из которых делают кровь, легко достать, — огрызнулся Гарольд Уинстенли, которого раздражало любое упоминание о Королевском Шекспировском театре. — Полагаю, никто из присутствующих не сомневается, что их легко достать. Я просто пытаюсь быть чуточку оригинальнее… отойти от привычных стереотипов. Comprenez?[2] — Он внимательно оглядел собравшихся, явно ожидая восторгов по поводу нечеловеческого терпения, с которым он выслушивает такую откровенную чушь. — Кстати, если речь зашла о привычках, то не пора ли нам выпить кофе?

— Да, извините. — Дирдре Тиббс, сидевшая на сцене, по-девичьи обхватив руками колени, вскочила на ноги.

— Тогда поживее.

— Если, по-вашему, Скофилд манерен, — сказал Дональд Эверард, возвращаясь к уничижительному замечанию Эсслина, — то как насчет Саймона Кэллоу?[3]

— Да, как насчет Саймона Кэллоу? — выкрикнул его брат-близнец.

Дирдре оставила их поносить выдающихся актеров сколько душе угодно и направилась из зала в буфет. Дирдре считалась помощником режиссера. На предыдущих постановках она выполняла всякие мелкие поручения, но несколько недель назад, пропустив для храбрости пару стаканчиков мартини, робко попросила у правления общества обсудить возможность ее повышения. К ее радости, они проголосовали в ее пользу, пусть и не единодушно. Но радость была недолгой, поскольку ее теперешние обязанности, как оказалось, ничем не отличались от тех, которые она выполняла в театре Лэтимера и раньше. Гарольд (как он сам говорил) не терпел никаких возражений, когда дело касалось постановочных вопросов, и ее немногочисленные робкие суждения либо пропускал мимо ушей, либо разносил в пух и прах.

В буфете она сняла кружки с крючков и крайне осторожно, чтобы чего доброго не звякнуть, расставила их на подносе, потом тонкой струйкой пустила воду из крана и наполнила чайник. Гарольд, считавший, будто он один стоит доброго десятка умных голов, при малейшем шуме мгновенно терял весь творческий настрой.

Конечно, с грустью признавала Дирдре, в режиссуре он знает толк. Двадцать лет назад он выступал на сцене в Файли, на протяжении одного летнего сезона ставил спектакли в Майнхеде и участвовал в премьерных гастрольных представлениях «Паутины»[4] (с первоначальным лондонским составом). Такому опытному человеку не возразишь. Хотя кое-кто и пытался. Особенно новички, которые еще имели собственное мнение и не сразу разбирались в исторически сложившейся иерархии. Впрочем, их было немного. Отбор в ЛТОК был жестким. Николас, игравший Моцарта, тревожно ожидал результатов прослушивания в Центральную школу сценической речи и актерского мастерства. Он изредка возражал. Эсслин не возражал никогда. Он внимательно выслушивал все, что говорил Гарольд, а потом играл в своей обычной пресной манере. Гарольд мирился с неуступчивостью одного человека и утешался тем, что все остальные ходили у него по струнке.

Дирдре всыпала в кружки дешевого растворимого кофе и сухого молока, потом налила кипятку. Кое-где на поверхность всплыли один-два белых комочка, и она принялась судорожно давить их ложечкой, попутно пытаясь вспомнить, кому класть сахар, а кому — нет. Лучше взять с собой пачку и спросить. Она тихонько вернулась в зал, с трудом удерживая в равновесии тяжелый поднос. Эсслин завел разговор об Иэне Маккеллене[5]:

— Совершенно вопреки здравому смыслу, меня увлекли его актерские потуги. А ведь он от начала до конца только и делал, что выставлял себя напоказ и пытался вызвать всеобщее восхищение.

— Но я думал, — сказал Николас, невинно округлив серые глаза, — что в этом и есть смысл игры.

Братья Эверарды, которые всегда беззастенчиво поддакивали исполнителю главной роли, один за другим воскликнули:

— Я точно знаю, что имеет в виду Эсслин.

— Я тоже. Маккеллен всегда оставлял меня равнодушным.

Дирдре встряла со своим вопросом насчет сахара.

— Милочка, пора бы уже запомнить, — сказала Роза Кроули, — мне самую малость. — Она говорила с хрипотцой, растягивая слова. Играла она госпожу Сальери, свою самую скромную роль по сравнению с предыдущими, но в «Амадее» других возрастных женских ролей не было. Понятное дело, служанки и престарелые жительницы города во внимание не принимались. — Ты уже столько репетиций подкрепляешь наши силы, — продолжала она. — Не знаю, как тебе это удается. — Роза слегка вздохнула. К Дирдре она по определению благоволила, поскольку знала, что великодушие к статистам и помощникам режиссера — признак настоящей звезды. Она просто хотела, чтобы Дирдре была немного порасторопнее. Роза с лучезарной улыбкой взяла у нее свою кружку с отбитыми краями. — Спасибо, дорогая.

Дирдре едва заметно скривила губы. «И правда, — подумала она, — если у тебя талия, как у белого кита, то и самой малости будет слишком много». К ее пущей досаде, Роза была одета в длинную шубу, которую она (Дирдре) купила в магазине Оксфэма для постановки «Вишневого сада». После заключительного спектакля эта шуба так и не вернулась обратно в гардеробную.

— О господи! — Гарольд посмотрел в свою голубую, покрытую глазурью кружку, на которой сбоку красным лаком для ногтей было выведено «Г. У. (реж.)». — Опять этот крысиный помет! Кто-нибудь может раздобыть настоящего молока? Пожалуйста! Разве это так сложно?

Дирдре раздала оставшиеся кружки, поочередно протягивая пачку сахара и избегая взгляда Гарольда. Если нужно настоящее молоко, пусть кто-нибудь привезет его на машине. Она и без того таскает на репетиции кучу всякого барахла.

— Мне не очень нравится вся эта затея с опасной бритвой, — сказала сидящая на полу Констанция Вебер, возвращаясь к основному предмету спора. — Не хочу, чтобы ребенок родился без отца. — Она с кислой миной заглянула в кружку и прислонилась к мужниному колену.

Эсслин улыбнулся и оглядел присутствующих, как будто извиняясь за глупость своей жены. Потом нежно провел ногтем указательного пальца по ее шее и пробормотал:

— Чик-чик — и готово!

— С этой кровью еще одна проблема, — сказала Джойс, ответственная за костюмы, шумовые эффекты, а в самом спектакле игравшая роль кухарки. — Каждый вечер к следующему спектаклю сорочку Эсслина придется стирать и утюжить. Надеюсь, сорочек будет несколько.

— Molto costoso[6], дорогуша! — вскричал Гарольд. — Я, знаешь ли, денег не печатаю. Брать напрокат костюмы для главных героев — и так сплошное разорение. А Питеру Шефферу заблагорассудилось всех десятерых слуг нарядить в костюмы восемнадцатого века…

Джойс невозмутимо села на место, взяла украшенную тесьмой юбку Катерины Кавальери и принялась подшивать подол. Во время репетиций любого спектакля Гарольд рано или поздно заговаривает, какие большие у них траты, но если та или иная вещь нужна позарез, то деньги всегда находятся. Джойс не раз задумывалась, не из собственного ли кармана он их берет. Богачом он явно не был (владел небольшим бизнесом по импорту-экспорту), но полностью вкладывался в театральное искусство телом, душой, умом и сердцем, так что никто из них не удивился бы, что и все свои средства он вкладывает туда же.

— Не завидую Саре, ведь ей придется ходить в такой тяжелой юбке, — проскрипела Роза, глядя на Джойс. — Помню, когда я играла Раневскую…

— Скоро будет готов мой набрюшник, Джойс? — спросила вторая миссис Кармайкл, заслужив множество благодарных взглядов.

Все были готовы разбегаться по углам, стоило Розе заговорить о том, как она играла Раневскую. Или фру Альвинг. Или фею Карабос.

— А музыка? — спросил Николас. — Когда у нас будет музыка?

— Когда в сутках будет сорок восемь часов, — выпалил Гарольд. — Если, конечно, — он насмешливо подмигнул при такой нелепой мысли, — вы сами этим не займетесь.

— Запросто.

— Что?

— Я не против. Все музыкальные фрагменты я знаю. Вопрос только за…

— Не в вопросах дело, Николас. Любой уважающий себя режиссер должен самолично обдумывать каждую мелочь в своей постановке. А если позволишь всякому встречному-поперечному поступать по собственному усмотрению, то можно сразу отказываться от должности. — За все время, пока Гарольд был режиссером, никто ни разу не усомнился в его праве командовать всеми. — А на твоем месте, Китти, я бы лучше волновался не о набрюшнике, а о роли. Чтобы ко вторнику она у тебя от зубов отскакивала. Понятно?

— Я постараюсь, Гарольд. — Китти немного шепелявила. Звук «с» выходил у нее похожим на «ш». Это милое жеманство, а также светлые кудри, ровный персиковый цвет лица и пухлые губки бантиком придавали ее облику такое детское обаяние, что никто не замечал, насколько не согласуется все это с колючим взглядом голубых глаз. Когда она говорила, ее красивая грудь поднималась и опускалась чуть быстрее, как будто Китти страстно желала угодить своим собеседникам.

Гарольд строго посмотрел на нее. У него просто в полове не укладывалось, когда кто-нибудь, имеющий отношение к ЛТОК, каждую минуту бодрствования не посвящал текущей постановке. Сам присутствовал в театре, а мыслями был далеко. Эйвери однажды сказал, что, будь это в силах Гарольда, он всем велел бы видеть во сне театр Лэтимера. «А уж у Китти, — подумал Гарольд, — свободного времени предостаточно». Он спросил про себя, что она делает целыми днями, а потом понял, что задал этот вопрос вслух. Китти стыдливо потупилась, как будто у нее спросили что-то неприличное.

Дирдре принялась собирать кружки. В нескольких еще был кофе, но никто не отстаивал своего священного права допить его. Она глядела в сторону, когда брала кружку у Китти, потому что Эсслин, оставив шею жены в покое, запустил пальцы ей под блузку и принялся рассеянно там шарить. Роза Кроули, возмущенная поведением бывшего мужа, тоже глядела в сторону, заливаясь гневным румянцем. Гарольд, по своему обыкновению не замечавший драм, которые разыгрывались за пределами сцены, обратился к художнику-декоратору:

— Куда запропастился Тим?

— Не знаю.

— Но тебе не помешало бы знать. Ты с ним живешь.

— Если живешь с человеком, — возразил Эйвери, — от этого у тебя не появляются экстрасенсорные способности. Когда я уходил, он возился со своими бумагами и сказал, что будет в течение часа. Так что ваши предположения на этот счет ничуть не уступят моим.

Эйвери говорил совершенно невозмутимо, но на самом деле его снедало страшное беспокойство. Он места себе не находил, когда не знал, где сейчас Тим, чем он занят и с кем. Каждая секунда, проведенная в неведении, казалась ему целым годом.

— А я сегодня долго не останусь, — добавил он. — У меня в духовке мясное рагу.

— Мясное рагу надо готовить на медленном огне, — вмешалась костюмерша.

По счастью, среди присутствующих не было Тома Барнаби, иначе он был бы безмерно потрясен, услышав, в каком панибратском тоне его жена, чьи кулинарные провалы с каждым разом становились все грандиознее, обращается к человеку, знаменитому своим умением готовить. Члены ЛТОК всеми правдами и неправдами пытались напроситься на обед к Эйвери. Те, кому это удавалось, по целым неделям, сидя за гораздо более скромным столом, воскрешали в памяти испытанное ими наслаждение и гастрономическими воспоминаниями делились чрезвычайно скупо.

Эйвери решительно ответил:

— Медленный огонь, дорогая Джойси, нужно вовремя погасить. Слишком уж тонкая грань между превосходным мясным рагу, каждый кусочек которого существует сам по себе и при этом неотделим от единого целого, и слипшимся месивом.

— Почти как в театральной постановке, — пробормотал Николас и язвительно улыбнулся режиссеру.

Гарольд не заметил язвительности и важно кивнул в ответ.

— Ладно… — Колин Смай поднялся на ноги и принял деловую позу, как будто желая подчеркнуть свою значимость и в то же время отличие от прочих актеров. — Кое-кому из нас есть чем заняться.

Отпустив эту колкость, он немного подождал, чтобы окружающие оценили ее в полной мере. Он был одет в джинсы и клетчатую рубашку, его коротко подстриженные жесткие волосы торчали клочками в разные стороны и в сочетании с энергичной стойкой на чуть согнутых ногах делали его, как кто-то когда-то выразился, похожим на разъяренного фокстерьера, почуявшего добычу. Он направился за кулисы и многозначительно бросил через плечо:

— Если понадоблюсь, найдете меня на складе декораций. Там работы выше крыши, если кому-нибудь интересно.

Интересно никому не было, и вскоре до их ушей донесся одинокий и неприкаянный стук молотка. Над головой у них Дирдре включила горячую воду и с сердитым звяканьем принялась намывать кружки — после каждой такой помывки у кружек прибавлялось отколотых краев. Никто никогда ей не помогал, за исключением Дэвида Смая, который таким образом убивал время, дожидаясь, пока его отец доделает свою работу. Она понимала, что в своем положении виновата сама, и это злило ее сильнее обыкновенного.

— Ладно, подождем Тима еще минут пять, — сказал император Иосиф, сидевший в заднем ряду партера, — а потом продолжим без него.



— Как знаете, — ответил Эсслин. — А я не намерен продолжать, пока мы не решим эту практическую задачу. Вы скажете, что таким вопросом можно заняться в последнюю минуту…

— Ничего себе в последнюю, — пробормотала Роза.

— …но я считаю, что к его решению мы должны подойти сплоченными рядами. («Можно подумать, — заметил про себя Николас, — будто мы собираемся штурмовать Барбикан[7]».) Видит бог, страшновато играть такую большую роль. («Зачем же вы тогда за нее взялись?») Но, в конце концов, неудавшееся самоубийство Сальери — ключевая сцена всей пьесы. Поэтому мы должны провести ее не просто хорошо, но блестяще.

Николас, ключевой сценой всей пьесы считавший смерть Моцарта, сказал:

— Придумал — возьмите электробритву!

— Господи! Если это такая…

— Ладно, Эсслин. Не кипятитесь, — удержал Гарольд своего вспыльчивого премьера. — А ты, Николас…

— Извините. — Николас ухмыльнулся. — Я просто пошутил.

— Ты пошутил неудачно, Нико, — высокомерно промолвил Эсслин, — впрочем, как и всегда. Не говоря о твоем…

Он уткнулся губами в золотистые локоны, нежно вьющиеся вокруг шеи Китти, и окончание его фразы никто не расслышал. Но все догадались, о чем речь…

Николас побледнел. Несколько мгновений он молчал, а потом заговорил чрезвычайно сдержанно, тщательно подбирая слова.

— Может быть, со стороны и не заметно, но меня эта проблема очень волнует. В конце концов, если Эсслину не хватит времени, чтобы научиться управляться с этим реквизитом, то и вся постановка будет выглядеть совершенно любительской.

Среди собравшихся пробежал недовольный ропот. Гарольд вскочил на ноги и в бешенстве уставился на своего Моцарта.

— Постарайся не произносить этого слова в моем присутствии — ладно, Николас? В моих постановках никогда не бывает ничего любительского.

Произнося столь решительную отповедь, Гарольд немного погрешил против истины. Все члены общества гордились своим, как наивно полагали, высоким профессионализмом, но если бы они прислушались к голосу недоброжелательной критики, то оказались бы обычными любителями, которые большую часть времени заняты на работе и каким-то чудом успевают заучивать слова, не говоря уже об обдумывании роли. Своим неловким замечанием Николас вызвал всеобщее недовольство и теперь явно сгорал от стыда. Но не успел он раскрыть рта, чтобы исправить оплошность, как двери распахнулись и вошел Тим Янг. Он стремительно подошел к ним — высокий мужчина в темном пальто-кромби и шляпе-борсалино, с небольшим свертком в руке.

— Извините, я задержался.

— Где ты был?

— Сначала заканчивал писанину… А потом начал трезвонить телефон. Знаете, как это бывает.

Тим обращался скорее ко всем присутствующим, а не к Эйвери, который тотчас же задал новый вопрос:

— Кто? Кто звонил?

Тим скинул пальто и принялся разворачивать сверток. Все столпились вокруг. Упаковано было очень тщательно. Два слоя блестящей оберточной бумаги и еще два — мягкой ткани. Наконец взорам предстала бритва. Тим раскрыл ее и положил себе на ладонь.

Бритва была очень красива. На изящно изогнутой ручке из слоновой кости виднелась гравировка: «Э. В. Байерс. Мастер-ножовщик», а вокруг нее перламутром выложен венок из акантовых листьев и маленьких цветочков. Обратная сторона была гладкой, с тремя маленькими заклепками. Смертоносно отточенное лезвие сверкало и поблескивало.

Эсслин, памятуя о причине появления этой бритвы, сказал:

— На вид чертовски острая.

— Такая и должна быть! — воскликнул Гарольд. — Правдоподобие превыше всего.

— Безусловно, — подтвердила Роза, как показалось некоторым, слишком поспешно.

— Плевать я хотел на правдоподобие, — заявил Эсслин, протянув руку и осторожно взяв бритву. — Если ты думаешь, что я собираюсь размахивать этой штуковиной рядом с собственным горлом, тебе стоит подумать получше.

— Ты когда-нибудь слыхал об искусстве имитации? — спросил Гарольд.

— Да, я слыхал об искусстве имитации, — ответил Эсслин. — А еще я слыхал о Джеке Потрошителе, Суини Тодде и смерти от несчастного случая.

— К следующей репетиции я что-нибудь придумаю, — обнадеживающе сказал Гарольд. — Не волнуйся. Покамест запакуй ее обратно, Тим. Я хочу разобраться со вторым действием. Дирдре?

Молчание.

— Где она на сей раз?

— Думаю, еще моет посуду, — сказала Роза.

— Хорошенькое дельце! Я бы успел перемыть всю посуду, оставшуюся после обеда из четырех блюд на двадцать персон, за то время, пока она возится с полудюжиной кружек. Ладно… Вернемся к нашим баранам. Фиби, подай сюда мой режиссерский экземпляр.

Все скрылись за кулисами и разошлись по гримеркам, за исключением Эсслина, который стоял неподвижно и задумчиво разглядывал бритву. Гарольд подошел к нему.

— Pas de problème![8] — сказал он. — Научишься с ней управляться, только и всего. Гляди, я тебе покажу.

Он забрал бритву у Эсслина и попытался аккуратно ее закрыть. Вдруг лезвие с резким щелчком выскочило обратно. Гарольд присвистнул от неожиданности, а Эсслин издал долгий и удовлетворенный вздох.

— Что-то она у тебя капризничает, Тим! — крикнул Гарольд и весьма натянуто улыбнулся Эсслину. Потом закрыл бритву и дружески взял его за руку.

— Ну разве бывало, чтобы во время постановки возникла какая-нибудь трудность, а я бы с ней не справился? А? За все эти годы, что мы провели бок о бок?

Эсслин ответил настороженным взглядом, в котором проступало явное недоверие.

— Поверь мне, ты в надежных руках, — небрежно и вместе с тем значительно произнес Гарольд, стремясь тем самым подчеркнуть свою уверенность. — Беспокоиться не о чем.

Он говорил совершенно искренне, но его уверенность была, увы, совсем не к месту. Колеса уже завертелись. А о том, что еще только должно было случиться, он даже и не догадывался.

Действующие лица

В своей комнате над книжным магазином «Дрозд» Николас лежал на полу и выполнял упражнения для голоса по системе Сисели Берри[9]. Он исправно выполнял их утром и вечером, вне зависимости от того, рано ли вставал и поздно ли возвращался. Он добрался до упражнений для губ и языка, и комната наполнилась щелканьем и цоканьем. По счастью, слева и справа от него располагались похоронное бюро Брауна и мясная лавка, а таких соседей шум заботил в последнюю очередь.

Николас появился на свет девятнадцать лет назад и вырос в деревне на полдороге между Каустоном и Слау. В школе он считался способным учеником. Он довольно неплохо проявлял себя и в играх, и в учебе, а поскольку от природы обладал приятным нравом, то и друзей заводил без всяких сложностей. Он уже заканчивал среднюю школу и подумывал связать будущее с банковским делом или руководящей работой в промышленной области, когда произошло событие, навсегда изменившее его жизнь.

Одним из текстов к выпускному экзамену по английскому языку был «Сон в летнюю ночь». В просторном спортивном зале школы, где учился Николас, Королевская Шекспировская компания давала спектакль по этой пьесе. Билеты раскупили за два дня. Пошли на спектакль и несколько старшеклассников, в том числе Николас, которым двигало скорее любопытство, нежели что-то иное. Он никогда раньше не был в театре и в драматическом искусстве смыслил не больше, чем в фермерстве, добыче каменного угля или глубоководном рыболовстве. Оно существовало само по себе и не имело к нему никакого отношения.

Когда он пришел, спортзал полностью преобразился, и в нем толклось множество людей. Появилась сцена с ведущей на нее лесенкой, а на сцене — длинные столы, искусственная трава и металлическое дерево с золотыми яблоками. По полу были раскиданы большие подушки из ковровой ткани. На гимнастическом коне сидели пятеро музыкантов. Под потолком виднелась затейливая металлическая решетка с десятком осветительных ламп. Потом Николас заметил на возвышении в противоположном конце зала приземистого мужчину в вечернем костюме, с широкой красной лентой через плечо, с усыпанной драгоценностями звездой и медалями на груди. Он разговаривал с женщиной в темно-зеленом платье с турнюром, с бриллиантовыми серьгами в ушах и маленькой диадемой на голове. Вдруг он протянул ей руку, она положила свою руку в перчатке ему на запястье, и оба спустились с возвышения. Свет убавили, и начался спектакль.

Николас был очарован с первой минуты. Когда актеры внезапно появились на сцене, совсем близко, у него перехватило дыхание. Роскошные костюмы, цвета и очертания которых расплывались во время движений и танцев, ослепляли его своим блеском. Его захлестнули сильные, не поддающиеся анализу эмоции. И менялись они просто стремительно. Не успевал он проникнуться сочувствием к Елене, как поневоле смеялся над ее бестолковым гневом, а сцены между Титанией и Основой были столь чувственными, что его лицо заливала краска.

Он все время перемещался по залу. Сцену окружало красное веревочное ограждение, и он, встав к нему вплотную, словно бы очутился при дворе Тезея. Потом он вскарабкался на возвышение, чтобы посмотреть, как ликующая толпа эльфов и фей, подхватив Основу на руки, несет его к месту бракосочетания. Ослиная голова повернулась в его сторону, желтые глаза сверкнули, актер сладострастно взревел и приветственно вскинул мускулистую руку. Но этот безостановочный сверкающий поток танцев и движений, энергии и ритма иногда замирал. Оберон и Титания беспечно раскачивались на свисающих с потолка канатах и обменивались взглядами, исполненными жгучей ненависти, а потом неожиданно остановились и поцеловались целомудренно и иронично. Пирам с такой простотой, но и с такой болью выражал печаль об умершей Тисбе, что придворные на сцене и зрители в зале совершенно затихли.

Затем последовало брачное пиршество. Под звуки фанфар придворные и слуги бросали зрителям пластиковые стаканы, а потом торопились в зал и наполняли их из больших кувшинов. Все пили за здоровье Тезея и Ипполиты. С решетки под потолком спускались ленты и воздушные шарики. Эльфы и люди танцевали, и зал превратился в многоцветную, сверкающую, шумную круговерть. Николас взбежал по ступенькам на сцену и остановился, глядя по сторонам. В горле у него пересохло от волнения, а потом, как будто внезапно наступила полночь, все движения прекратились, и Николас понял, что рядом с ним стоит Пэк. Так близко, что их руки соприкасаются. Актер произнес: «Коль я не смог вас позабавить…»[10]

И тогда Николас понял, что близится конец. Что всему этому блистательному зрелищу предстоит рассеяться и исчезнуть, «как бы пустому сновиденью». И он подумал, что его сердце вот-вот разорвется. Пэк продолжал свою речь. Николас разглядывал его в профиль. Он ощущал внутреннее напряжение, которое охватывало актера, видел, как сурово сжимаются его челюсти и ходят ходуном мышцы гортани. Декламировал исполнитель с большим воодушевлением, и на заключительных строках изо рта у него серебристыми брызгами вылетала слюна. А на словах: «Давайте руку мне на том» — он дружелюбно простер левую руку в сторону зрителей, а правой сжал руку Николаса. Так и стояли они на протяжении последних строк — актер и мальчик, чья жизнь никогда уже не будет прежней. А потом все закончилось.

Когда грянули аплодисменты, Николас сел. А когда актеры наконец удалились и зрители разошлись, он все еще сидел, сжимая в руке стакан и оцепенев от волнения. Рабочий сцены унес лесенку. Николас допил последние капли черносмородинного напитка, остававшиеся на дне его стакана, а потом заметил на полу красную ленточку и бумажную розу. Он подобрал их и бережно положил себе в карман. Решетка с осветительными лампами была опущена, и, проходя мимо, он почувствовал, что покидать этот зал ему совсем не хочется.

На дороге стояло два автофургона. В один погрузили металлическое дерево с золотыми яблоками. Из школы вышли несколько актеров. Они направились по дороге, и Николас последовал за ними — о том, чтобы прямиком вернуться домой, и речи не было. Актеры зашли в паб. На мгновение он замешкался перед дверью, но потом прокрался внутрь, спрятался за автоматом для продажи сигарет и принялся восторженно наблюдать.

Актеры стояли кружком в нескольких шагах от него. Одеты они были совсем не элегантно. Джинсы, потрепанные шарфы, свитера. Они пили пиво и не привлекали к себе внимания ни громкими разговорами, ни громким смехом… Они просто были не такими, как все. Отмеченные какой-то едва различимой печатью, чем-то неуловимым. Он увидел Пэка, мужчину средних лет в старой черной кожаной куртке и джинсовой кепке. Тот курил, выпускал струйки дыма и улыбался.

Николас наблюдал за ними с таким неистовым восхищением, что у него заболела голова. Он безуспешно пытался подслушать их разговор и готов был подобраться поближе, когда дверь открылась и в паб вошли двое учителей. Юноша незаметно проскользнул у них за спиной и выбрался на улицу. Николас чувствовал, как невыносим был бы для него банальный повседневный разговор, в котором ему пришлось бы участвовать, он не сомневался, что недавно пережитый восторг сказался даже на его внешности. И поэтому боялся грубых и бестактных расспросов.

По счастью, когда он пришел домой, все уже легли спать. Он посмотрелся в зеркало на кухне и, к своему удивлению и некоторой досаде, не разглядел в своем облике особых перемен. Его лицо было бледным, а глаза сияли, но в остальном он выглядел по-прежнему.

Однако сам Николас уже не был прежним. Он сел за стол и достал стакан, бумажную розу, ленточку и бесплатную программку. Он расправил бумагу и пробежал взглядом список действующих лиц и исполнителей. Пэка играл Рой Смит. Николас аккуратно обвел его имя карандашом, тщательно вымыл и протер стакан, положил в него розу, программку и ленточку, а потом ушел к себе в комнату. Он лег в постель и до самого рассвета воскрешал в памяти каждое мгновение минувшего вечера. На другой день он пошел в библиотеку, спросил, нет ли где поблизости постоянной труппы, и получил подробные сведения о театре Лэтимера. В тот же вечер он явился в театр, сказал, что хочет быть актером, и ему сразу поручили помогать с бутафорией для спектакля «Французский без слез»[11].

Николас быстро понял, что театр снаружи и театр изнутри — совсем разные вещи, и воспринял это открытие философски. Ему приходилось многому учиться. Он сожалел, что никто из членов ЛТОК, за исключением Дирдре, не видел «Сна в летнюю ночь», но очень быстро уяснил, что не стоит и пытаться рассказывать об этом спектакле, а тем более описывать свои впечатления. Поэтому он изготовлял и раздобывал бутафорию, и сделался таким важным лицом, что его постоянно привлекали к работе над спектаклями. Во время следующей постановки, «Один раз в жизни»[12], он записывал режиссерские замечания. Сначала он понаделал множество беспорядочных помет, тем самым вызвав насмешки Эсслина и холодное презрение Гарольда, но взял пьесу домой, перечитал несколько раз, освоился с резкими сюжетными поворотами, уяснил значение пауз, запомнил, в какой последовательности действующие лица входят и уходят, и в дальнейшем исполнял свои обязанности гораздо лучше. Он помогал сооружать декорации для «Чайного домика августовской луны»[13], а Тим учил его основам обращения с осветительными приборами, брал в свою ложу и время от времени похлопывал по мягкому месту. В «Снежной королеве» Николас занимался шумовыми эффектами и музыкальным оформлением, а в «Суровом испытании»[14] получил свою первую роль, состоявшую из нескольких фраз.

Николас быстро разучил свою роль, всегда приходил на репетиции первым и уходил последним. Он купил дешевый магнитофон и вырабатывал у себя американский акцент, не обращая внимания на недоуменные взгляды остальных участников постановки. Он придумал своему персонажу подробную биографию, внимательно прислушивался к происходящему вокруг него на сцене и живо на все реагировал. Задолго до первого представления он не мог думать ни о чем другом. Настал долгожданный вечер; в битком набитой артистической уборной Николас дрожащими руками накладывал себе на лицо чересчур толстый слой грима и вдруг понял, что позабыл свою роль. Он лихорадочно перелистал пьесу, выписал свои реплики на клочок бумаги и заткнул его за пояс домотканых штанов. Пока он стоял за кулисами в ожидании своего выхода, на него накатила тошнота. Хорошо еще, что рядом оказалось пожарное ведро.

Когда он вышел на сцену, его с ураганной силой захлестнул страх. Перед глазами у него колыхались бесконечные ряды человеческих лиц. Он один раз посмотрел в зал и сразу отвел взгляд. Потом произнес свою первую фразу. Несмотря на жар прожекторов, его зазнобило от радостного волнения, когда остальные его фразы одна за другой, в необходимой последовательности, начали выплывать на передний план его сознания, и он впервые изведал то странное двойственное ощущение реальности, которое знакомо каждому актеру. Одна его часть находилась в Салеме, на кухне у Проктора, среди горшков и чугунных котлов, грубой мебели и перепуганных людей, а другая вполне сознавала, что табурет поставлен не на том месте, что Джон Проктор заслоняет свою жену, а Мэри Уоррен забыла надеть чепец. После спектакля, в буфете, он впервые погрузился в ту атмосферу близкого и теплого товарищества («давайте руку мне на том»), которая заставляет актеров ненадолго забывать все личные симпатии и антипатии.



Потом Николас играл задние ноги лошади в какой-то пантомиме, и наконец ему предложили роль Дэнни в «Ночь должна наступить»[15]. Репетиции начались за полтора месяца до выпускных экзаменов, и он понимал, что неизбежно провалится. Постоянное брюзжание домашних, длившееся все месяцы его карьеры в театре Лэтимера, в конце концов вылилось в шумную ссору, после которой он демонстративно ушел из дома. Почти сразу Эйвери предоставил ему крохотную комнатку над книжным магазином «Дрозд». В уплату Николас должен был каждое утро вытирать пыль в магазине и раз в неделю прибираться дома у Эйвери.

Он прожил там уже почти год, кормясь в основном консервированной фасолью, украденной из супермаркета, в котором он работал (иногда, правда, ему доводилось поживиться остатками со стола Эйвери). Почти все его средства уходили на оплату уроков сценического мастерства (он нашел в Слау хорошего преподавателя) и театральные билеты. Раз в месяц он выбирался в Лондон на какой-нибудь спектакль, чтобы постоянно подпитываться живительным воздействием настоящего, как он полагал, искусства. Именно после превосходного спектакля по «Виндзорским насмешницам» в Барбикане он выбрал для прослушивания в Центральную школу монолог Форда из второго акта.

Он до сих пор не знал, хороший ли из него получается актер. Бренда Леггат, двоюродная сестра Смаев, писала для местной газеты рецензии на спектакли ЛТОК, и содержание этих статеек было таким же оригинальным, как и форма. Любая комедия была искрометной, любая трагедия — душераздирающей. Что же касается исполнения, то все — от актеров, игравших главные роли, до шкафа, стоявшего в глубине сцены, — неизменно оправдывали ожидания зрителей. Вскоре Николас узнал членов группы достаточно близко и понял, что напрямую спрашивать о своей игре смысла нет — ответом будет либо сдержанное одобрение, либо бурные восторги. Во время посиделок в буфете отсутствующих склоняли на все лады, но в лицо правды никому не говорили. Все, кроме Эсслина и братьев Эверардов (и конечно, Гарольда), уверяли Николаса, что играет он чудесно. Гарольд редко кого-нибудь хвалил (чтобы никто не позволил себе расслабиться), хотя после каждой премьеры вел себя, будто бродвейский импресарио, — истерично подпрыгивал на месте, целовал всех подряд, дарил цветы и даже проливал притворную слезу.

Николас закончил упражнения, несколько раз потянулся и глубоко вдохнул, разделся, почистил зубы, забрался в постель и тотчас же погрузился в глубокий сон.

Ему снилось, будто во время первого представления «Амадея» он стоит за кулисами, одетый во все черное, в измятом трико и с черепом в руке, и повторяет про себя роль Гамлета.


Муж Розы Кроули дожидался супругу, недавно вернувшись домой из «Колпака с бубенчиками», где провел вечер в обществе своих приятелей-бизнесменов и их облаченных в кримплен благоверных. Он обычно старался прийти раньше жены не только потому, что она не любила входить в пустой дом, но и потому, что ему всегда не терпелось услышать продолжение саги о театральном народе, которое следовало сразу после того, как Роза переступала порог. Разумеется, она никогда не составляла ему компанию во время походов в паб, и Эрнест этому даже немного радовался, поскольку знал, что рассказы жены перетянули бы на себя все внимание его товарищей. Сегодня он вернулся домой всего на несколько минут раньше нее и едва успел приготовить себе какао, как вошла Роза. Эрнест взбил диванные подушки, налил для жены двойного виски со льдом, и, когда она откинулась на диване со стаканом в руке, он весь горел от нетерпения.

Роза отпила виски и с некоторой завистью взглянула на мужа, сдвигавшего в сторону пенку на какао. Иногда, особенно вечерами вроде этого, она прямо-таки жаждала выпить кружку какао, хотя и считала его (за исключением напитка из вязовой коры) самым простецким питьем на свете. Если начнешь пить его по вечерам, это будет первым шагом к тому, чтобы постепенно скатиться в дешевый уют и открыто признать собственное старение. Не успеешь оглянуться, как облачишься в теплый домашний халат и фуфайку. Она скинула туфли с высокими, в четыре дюйма, каблуками-шпильками и размяла ступни.

Роза Кроули была невысокого роста, чуть выше пяти футов, и внешностью походила на цыганку, причем сама довела это сходство до крайней степени. Она постоянно чернила свои и без того темные волосы, подкрашивала карандашом и обрамляла густыми накладными ресницами красивые темные глаза, а ее смуглое лицо дышало зноем и сияло, словно путеводная звезда. Нос у нее был крупнее, чем ей хотелось, но и это обстоятельство она обращала в свою пользу, вскользь намекая на собственное происхождение от еврейских эмигрантов с трагической судьбой. Подобные намеки привели бы в ужас ее деда и бабку, крепких англосаксов, простых наемных работников из Линкольншира. Чтобы еще сильнее подчеркнуть эти довольно неясные семитско-цыганские черты, она носила темные платья и ослепительные украшения, сверкавшие, словно праздничные фейерверки, но хорошим вкусом отнюдь не блиставшие.

Глядя, как Эрнест безмятежно попивает свое вечернее какао, она вновь подивилась такому непостижимому явлению действительности, как их брак. Конечно, после развода с Эсслином не могло быть и речи, чтобы она осталась одна. При всей своей гордости она не могла пробыть в одиночестве дольше пяти минут. Она полагала, будто при такой внешности и таких личных качествах у нее отбою не будет от мужчин, едва разнесется весть, что она свободна, но на деле вышло иначе. Единственным серьезным претендентом на ее руку оказался Эрнест Кроули, местный строительный подрядчик и зажиточный вдовец.

Во время ухаживаний он проявил себя вполне пристойно, и его предложение о браке она приняла незамедлительно. Исправно посещая первые и последние представления спектаклей, в которых участвовала Роза, он предпочитал держаться в стороне от ЛТОК — видимо, понимал, что жене это придется по нраву больше. Иногда Роза приглашала на ланч своих самых именитых товарищей по сцене, и тогда Эрнест разыгрывал из себя трактирщика, вставал за импровизированную стойку и разливал белое вино. Остальные пили как лошади, и он радовался, когда все заканчивалось и накаленная атмосфера понемногу остывала.

Он спросил, как все прошло.

— Совершенно чудовищно, — со страдальческим видом ответила Роза, приложив ко лбу тыльную сторону ладони. — Джойс так ничего и не сделала с моим платьем, Дэвид Смай топчется по сцене, будто слон, а оба Вентичелли просто безнадежны.

Эрнест допил какао, взял трубку и с видом удовлетворенного любопытства принялся набивать ее табаком. Конечно, и у него на работе разыгрывались свои драмы. Жалобы, ссоры, иногда серьезные происшествия. Но в театральных делах было что-то особенное. Роза рассказывала о них с таким упоением, что в его глазах они поднимались на недосягаемую высоту по сравнению с повседневными мелочами его рабочей жизни.

— Гарольд говорит, что готов их задушить. — Роза всегда открывала свои монологи какой-нибудь пышной гиперболой. — По очереди и очень медленно, если они не выучат свои реплики.

— Ничего себе! — Эрнест намеренно отвечал ни к чему не обязывающими фразами. Отношение Розы к своему режиссеру было изменчивым. Иногда ее ненависть и презрение к его дурацким выходкам не знали границ; иногда — особенно когда Гарольду случалось повздорить с какой-нибудь актрисой второго плана — она всецело ему сочувствовала. Тогда она и он становились равными — блистательными талантами, бок о бок плывущими через море посредственностей. Этим вечером ее мнение было именно таковым.

— Вентичелли открывают спектакль, понимаешь? Они вдвоем… быстро-быстро перекидываются репликами. Как Розенкранц и Гильденстерн у Стоппарда…

Эрнест глубокомысленно кивнул.

— Ведь они загубят весь спектакль. Загубят на корню.

Эрнест снова кивнул и опять набил трубку. Он понятия не имел, кто такие Вентичелли, но этим бедолагам явно стоило подсуетиться, чтобы дожить до премьеры. Роза переключилась на Бориса, который, по ее словам, размалевал лицо самым неподобающим образом и играл императора Иосифа, будто сумасшедшую баварскую домохозяйку.

Если Эрнесту и случалось подумать, что за последние два года, в течение которых было поставлено двенадцать пьес, Роза, подвергавшая каждый спектакль беспощадному разбору, всегда забывала упомянуть своего первого мужа, он мудро оставлял это наблюдение при себе.

__________

— Все погибло, все погибло!

Эйвери ринулся через прихожую, на ходу срывая с себя кашемировое кашне. Перчатки полетели на обюссонский ковер, пальто — на малиновый атласный диван. Тим спокойно прошел по следам всего этого буйства, со словами: «Вот незадача!» подбирая раскиданные вещи. Потом засунул перчатки в карманы пальто — по одной в каждый — и повесил его в тесной прихожей, рядом со своим, подивившись, насколько контрастируют пальто в цветную клетку, бирюзовое кашемировое кашне и темно-рыжие перчатки, пальцы которых умоляюще выглядывали из карманов, с его темно-серым пальто «в елочку» и темно-синим шарфом.

Эйвери, уже облачившись в фартук и надев кухонные рукавицы, вытащил из духовки чугунный сотейник. Потом водрузил его на деревянную подставку и медленно, миллиметр за миллиметром, поднял крышку. Торопясь домой, Эйвери заключил сделку с Провидением: он не будет спрашивать у Тима, кто звонил и о чем был разговор, а оно взамен проследит, чтобы рагу не перестояло. Эйвери сознавал, что ему потребуются сверхчеловеческие усилия, чтобы соблюсти условия сделки со своей стороны, а потому ощущал почти магическую уверенность, что другая сторона как минимум позаботится о сохранении своего доброго имени. Но, торопясь к дому по садовой дорожке, он почувствовал запах горелого, и вся его уверенность улетучилась. А когда он со страшными предчувствиями промчался через гостиную, то окончательно уверился, что все снова пошло прахом. Так оно и оказалось.

— На нем корка!

— Подумаешь. — Тим неторопливо вошел на кухню и взял штопор. — Перемешай все, да и дело с концом.

— Получилась какая-то запеканка. О господи…

— Ради всего святого, перестань заламывать руки. Это всего-навсего рагу.

— Рагу! Рагу!

— По крайней мере, теперь нельзя сказать, что во всем доме нет ни корки.

— Тебе только бы шутки шутить!

— Отнюдь нет. Я чрезвычайно голоден. А если ты так беспокоился, мог бы раньше уйти домой.

— А ты мог бы раньше прийти в театр.

— Я занимался бумажными делами. — Тим подавил раздражение в голосе и улыбнулся. Пока Эйвери в таком состоянии, сесть за стол не удастся до самой полуночи. — А звонили из антикварной лавки по поводу твоей скамеечки для ног, и еще Дерек Бэрфут напрашивался к нам на ланч в воскресенье.

— А-а-а… Спасибо. — Эйвери выглядел растерянным, успокоенным, благодарным и воодушевленным одновременно.

— Послушай. Почему бы не взять эту ложку с дырочками?..

— Нет! Ни в коем случае! — Эйвери заслонил собой сотейник, словно мать, обороняющая свое дитя от голодного зверя. — Я придумал кое-что получше. — Он достал коробку с салфетками и аккуратно разложил полдюжины по многострадальной корке. — Корка к ним прилипнет, и я сниму ее лопаточкой целиком.

— По-моему, наверху самое вкусное, — пробурчал Тим и направился в кладовку за вином.

Кладовка была владением Эйвери. Там имелась выложенная плиткой ниша с выходившим наружу зарешеченным окошком, благодаря чему в ней всегда было прохладно — превосходное место для хранения вина. Тесная кладовка, в которую было даже проведено электричество, ломилась от съестных припасов. Ореховое и кунжутное масло. Оливки, специи и пралине из Прованса. Анчоусы и проволоне; трюфели в маленьких баночках. Консервированные мидии и сычуаньский перец. Картофельная мука и горчица различных сортов. Вяленые окорока, водяные орехи и ветчина с морщинистой кожицей лакричного цвета, висевшая на потолке рядом с благоуханной салями. Миндальные бисквиты и булочки с корицей. Томатная паста и каштановое пюре, копченая рыба, чаячьи и чибисовые яйца, соус чили — такой острый, что о него можно было порезаться. Тим отодвинул горшок с персиками в бренди, достал бутылку и вернулся на кухню.

— Что ты открываешь?

— «Шато д’Иссан».

Покусывая свою пухлую нижнюю губу (капелька облегчения уже растворилась в море беспокойства), Эйвери наблюдал, как Тим вкручивает штопор, надавливает на хромированные рычажки и с негромким хлопком вытаскивает пробку. Эйвери считал этот хлопок вторым по красоте звуком (после звука расстегивающейся молнии), но с горечью подозревал, что Тим считает наоборот. Теперь, когда Эйвери любовался поблескивающими при свете лампы гладкими и шелковистыми волосками на запястьях своего возлюбленного и его изящными руками, которые наклоняли бутылку и наливали в бокал ароматное вино, у него в животе екало от знакомого смешанного чувства страха и восхищения. Тим сбросил пиджак, явив взорам оливкового цвета жилет и белоснежную рубашку, рукава которой по-старомодному поддерживали резиночки. Потом наклонил свой прямой тонкий нос к бокалу и понюхал вино.

Эйвери никогда не понимал, как человек, который настолько серьезно озабочен тем, что он пьет, не столь же привередливо относится к тому, что он ест. Тим был совершенно всеяден — и это еще мягко сказано. Однажды, когда ему пришлось час ожидать поезда Рэгби, он слопал чизбургер с жареной картошкой, несколько кусков белого, похожего на губку хлеба, какое-то отвратительное пирожное с разноцветным джемом, два шоколадных батончика «Кит-Кат», запил все это крепким, цвета ржавчины чаем и остался весьма доволен. «Ладно, если бы он был из рабочей семьи», — подумал тогда Эйвери, с мрачным видом вертя в руках апельсин и бокал тепловатого «Либфраумильх». (Тим отвергал «Либфраумильх» на том основании, что его не только производят в разных областях, но вдобавок щедро разбавляют незамерзающей жидкостью.)

Иногда, перелистывая какую-нибудь из своих многочисленных кулинарных книг, Эйвери спрашивал самого себя, зачем он так подолгу и усердно трудится на кухне. Ответ являлся незамедлительно, всегда один и тот же. Эйвери готовил лесного голубя à la paysanne, truites à la crème и fraises Romanoff[16] просто из благодарности. Он подавал Тиму эти блюда с каким-то горделивым смирением, ибо они были его высшими достижениями, лучшим, что могло предложить его любящее сердце. С таким же упоением он утюжил Тиму рубашки, выбирал свежие цветы для его комнаты, придумывал всякие маленькие подарки. В магазинах его взгляд почти неосознанно высматривал что-нибудь, чем он мог бы порадовать своего друга.

Он не переставал удивляться, что они с Тимом вместе уже семь лет, особенно когда узнал о своем друге всю правду. Эйвери всегда был гомосексуален и наивно полагал, что Тим тоже. Лишь потом он узнал, что свою истинную природу Тим постигал постепенно и мучительно. Что в подростковом возрасте он считал себя гетеросексуалом, а несколько лет спустя — бисексуалом. (В двадцать с чем-то он даже был полтора года помолвлен.)

Это открытие страшно перепугало Эйвери. Сколько бы ни уверял его Тим, сколько бы ни напоминал, что все это происходило двенадцать лет назад, Эйвери невозможно было успокоить. Даже сейчас он продолжал наблюдать за Тимом, выискивая признаки того, что его былые склонности по-прежнему напоминают о себе, подобно деревьям, которые сбрасывают пышную листву и являются в своей первозданной голизне.

Эйвери рассуждал так потому, что он никогда не понимал и за сто тысяч миллиардов лет не понял бы, что Тим в нем нашел. Для начала, внешностью они разительно отличались. Тим был высоким и худощавым, с впалыми щеками и такой суровой линией рта, что улыбка у него всегда выходила неожиданной и на удивление приятной. Эйвери считал его похожим на какого-нибудь персонажа с картины Караваджо. Или даже (когда его профиль выглядел особенно строгим) на средневекового монаха. Николас как-то сказал, что считает Тима, хоть и напрочь лишенного эмоциональности, духовно богатым человеком. Эйвери не очень-то хотел это знать. Ему было совершенно наплевать на духовное богатство. Для него не было ничего важнее хорошего filet mignon[17] и любовных объятий.

Эйвери знал, что в сравнении с Тимом он выглядит смехотворно. Пузатый и коротконогий, неряшливый и неуклюжий. Губы у него были мягкие и чересчур полные, глаза — бледно-голубые, слегка навыкате, с почти бесцветными ресницами, а прямой и тонкий нос терялся на широком бледно-розовом лице. Голова у него была круглая, окруженная ореолом курчавых волос, желтых и мягких, точно пух утенка. Он всегда мучительно переживал из-за своей лысины и, пока не встретил Тима, носил парик. Наутро после их первой ночи парик оказался в мусорном ведре. Об этом случае между ними никогда не заходило разговора, а Эйвери набрался смелости и жил с тех пор без парика, раз в неделю подставляя свой голый череп под гелиолампу.

Кроме того, различались они и характером. Тим почти всегда был спокоен, а Эйвери переходил от буйного веселья к страшному унынию, попутно успевая побывать во всех промежуточных эмоциональных состояниях. И реагировал на все очень театрально. Раньше это забавляло Тима, но в последнее время Эйвери замечал, как его плотно сжатые губы недовольно подергиваются. Теперь, допивая бокал бордо, Эйвери произносил про себя очередную клятву. Он научится воспринимать все спокойнее. Он будет сначала думать, а потом говорить. Делать несколько глубоких вдохов. Или даже считать до десяти. Он заглянул в сотейник. Салфетки бесследно исчезли. Эйвери издал вопль, который, наверное, услышала половина улицы.

— Черт побери! — Тим звякнул бокалом о стол. — Что на этот раз?

— Салфетки насквозь впитались.

— И все? Я подумал, что тебя по меньшей мере кастрируют.

— Корка должна была к ним прилипнуть, — всхлипнул Эйвери.

— Теперь ты знаешь, что она этого не сделала. А знание никогда не бывает лишним. Мы просто отдадим все это Николасу.

— Нельзя, там же полно бумаги.

— Тогда Райли.

— Райли! Там полбутылки бонского вина.

— Значит, он подумает, что наступило Рождество.

— К тому же Райли больше любит рыбу, чем мясо. Что ты делаешь?

— Тосты. — Тим нарезал хлеб на мраморной доске для теста, потом включил гриль и наполнил оба бокала. — Выпей, мой милый. И перестань метаться из угла в угол.

— Извини… — Эйвери шмыгнул носом и пригубил вина. — Ты… ты не сердишься на меня, Тим?

— Нет, я не сержусь на тебя, Эйвери. Просто я умираю от голода.

— Да. А все из-за того…

— Не надо больше извиняться. Успокойся и дай мне руку. У нас еще оставался утиный паштет. А еще можно доесть манговое мороженое.

— Ладно. — С печальной физиономией Эйвери подошел к холодильнику. — Не знаю, почему ты меня терпишь.

— Хватит заискивать, это тебя не красит.

— Изви…

— Если не я, то кто еще будет тебя терпеть?

Этот заданный мимоходом вопрос показался Эйвери абсолютной истиной. На него нахлынула грусть, он повесил голову и задумался, разглядывая свое круглое пузо и маленькие пухлые ступни. Потом поднял взгляд и неожиданно увидел лучезарную улыбку Тима. «Какой чудный день!» — подумал Эйвери и тоже расплылся в широкой улыбке. К тому же тосты подгорели, так что справедливость восторжествовала, и они с Тимом в конечном итоге оказались одинаковыми ротозеями.

— Можем вообразить, будто это ржаное печенье, — сказал Эйвери, допивая вино. А потом, совершенно позабыв недавнее замечание по поводу его заискиваний, добавил: — Я хочу быть больше похожим на тебя. Таким же спокойным.

— Ну уж нет! Черта с два я бы стал жить с кем-нибудь вроде меня. Я бы за неделю помер от скуки.

— Правда, Тим? — Сердце Эйвери чудесным образом забилось быстрее. — Ты серьезно?

— Драма ввечеру разгоняет хандру.

— Вот как! — Эйвери подлил себе еще вина. — Пожалуй, соглашусь.

— Но на сегодня нам уже хватит одной драмы. Давай жить дальше.

— Да, Тим. — Эйвери, радостно суетясь, принялся доставать сливочное масло, сельдерей, паштет и помидоры в белой фарфоровой миске.

Разумеется, Тим прав. Всем известно, что противоположности сходятся. Вот почему в целом все складывается так хорошо. Вот почему они так счастливы вместе. С его стороны было бы глупостью бороться с теми чертами своего характера, которые его друг считает привлекательными.

Эйвери взял ручную кофемолку и всыпал кофейные зерна в деревянный выдвижной ящичек. Электрические кофемолки он не признавал, полагая, что из-за слишком высокой скорости вращения зерновой кофе, который присылают им по почте из Алжира, перегревается и теряет аромат. В воздухе смешались запахи кофе, вина и свежеподжаренных тостов — последний аромат при всей своей привычности особенно нравился Эйвери. Он в предвкушении уселся за чисто протертый сосновый стол. Наступало его самое любимое время. (Ну почти самое любимое.) Время еды и вина, сплетен и шуток.

Даже если весь их день протекал за прилавком в книжном магазине или за бумагами, всегда находился хотя бы один покупатель, над которым они могли вдоволь посмеяться вечерком, передразнивая его манеры или выдвигая какие-нибудь забавные предположения на его счет. Но конечно, самые оживленные и веселые вечера выдавались после возвращения из театра Латимера. Тогда они разбирали по косточкам игру своих товарищей и взаимоотношения между ними, а также обменивались мнениями по различным насущным вопросам, вроде состояния душевного здоровья Гарольда (а этот вопрос всегда оставался открытым).

Но иногда, если дома разыгрывалась какая-нибудь драма, Тим немного замыкался в себе и делал вид, будто театральные дела ему неинтересны. Эйвери, для которого сплетничать было все равно что дышать, переживал такие моменты мучительно. Вот и сейчас, обильно намазывая тост маслом, он с некоторым беспокойством поглядывал на Тима. Но все было хорошо. Тим взглянул на Эйвери, и в его серых глазах, которые смотрели порой так холодно, вспыхнул ехидный огонек.

— Но в остальном, миссис Линкольн, — сказал он и взял стебель сельдерея, — вам понравился спектакль?[18]


Когда Джойс Барнаби вошла в гостиную, ее муж дремал в кресле возле камина. Перед этим он рисовал веточку жимолости, и карандаш по-прежнему был у него в руке, хотя альбом упал на пол. Джойс встала позади кресла, крепко обняла мужа, и он проснулся. Она подняла упавший альбом.

— Ты дорисовал?

— Я случайно уснул.

— Ты ел лазанью?

Том Барнаби пробормотал в ответ что-то невнятное. Когда после распределения ролей в «Амадее» Джойс пришла домой и сказала, что ей досталась роль кухарки, только приступ невыносимой изжоги помешал ему расхохотаться в голос. Он никак не мог понять, каким образом жена ест приготовленные ею самой блюда если не с удовольствием, то по крайней мере без видимого отвращения. Иногда он задумывался: что, если неподдельный ужас, который он долгие годы испытывает во время еды, превратился в некий ритуал или привычку, и Джойс решила, будто это своего рода фирменная шутка? Он смотрел, как она наклоняется к веточке с розовато-белыми цветками и вдыхает аромат.

— Как все прошло, дорогая?

— Напоминало выступление братьев Маркс[19]. Не знала, что абсолютно все может идти наперекосяк. К счастью, во время перерыва пришел Тим с опасной бритвой, и у Гарольда поднялось настроение. До тех пор он целый вечер ворчал. «Molto disastro[20], милые мои!»

— Для чего нужна опасная бритва?

— Потом увидишь. Если я скажу сейчас, это испортит первый спектакль.

— Невозможно испортить спектакль, если в нем участвуешь ты. — Барнаби взял жену за руку. — Что в этой большой сумке?

— Костюмы. Нужно поменять молнии на штанах, нашить тесьму.

— Немалая работа.

— Ну Том. — Она легким толчком заставила его убрать ноги с низенькой скамеечки и села на нее сама, протянув руки к камину. — Не говори так. Ты знаешь, что я это люблю.

Он это знал. Недавно, еще до того, как он услышал запись, Джойс исполнила для него арии, которые по пьесе поет Катерина Кавальери. У нее было красивое высокое сопрано. Немного стертое в верхнем регистре, но еще сохранившее богатый и насыщенный тембр. «Martern Aller Arten»[21] тронула его до слез.

Его жена училась в Гилдхоллской школе музыки, когда они встретились и полюбили друг друга. В последний год ее учебы Том побывал на концерте с участием Джойс, удивленно и испуганно внимая чудесным звукам. Еще долго он не мог поверить, что она и впрямь может полюбить такого обычного человека, каким он считал себя. И что она вправду будет принадлежать ему.

Но они поженились, и она пропела еще четыре года, сначала в маленьких, скромно посещаемых концертах, потом поступила в хор Королевской оперы. Все это закончилось после рождения Калли. «Только на время», — решили они. На время. Но он продвигался по службе медленно, денег не хватало, и, когда Капли было два года, Джойс устроилась дублершей в мюзикл «Годспелл». Но Том часто выходил на ночные дежурства, а из попыток оставить дочку с няней ничего хорошего не получилось, и из-за этого Джойс чувствовала такую вину и тревогу, что, находясь в театре, никак не могла сосредоточиться. Поэтому, чтобы сохранить подвижность голоса, она временно поступила в Опереточное общество Каустона, а когда оно закрылось, в ЛТОК. Не сказать, что ей там нравилось, но это было лучше, чем ничего. Они с Томом решили, что продлится это только до тех пор, покуда Капли не подрастет и не сможет оставаться дома одна.

Но, когда это время настало, Джойс обнаружила, что музыкальный мир изменился и в него пришло множество талантливых и настырных молодых певиц. А годы более или менее спокойной семейной жизни притупили лезвие ее амбиций. Она поняла, что не хочет ездить в Лондон, выходить на огромную и мрачную сцену и петь какую-нибудь крошечную безымянную партию. Особенно когда из-за кулис глазеет толпа двадцатилетних девиц и юношей, которых так и переполняют решимость, энергия и надежды. Поэтому постепенно, без всякой суеты или видимого огорчения, Джойс отказалась от своих планов сделать музыкальную карьеру.

Но, когда она так искренне исполняла свои скромные роли (более крупных ей не поручали) или с таким увлечением пела на рождественском детском утреннике, ее муж всегда ощущал мучительную жалость. За годы их счастливой совместной жизни эта боль приутихла, но теперь, когда «Martern Aller Arten» еще звучала у него в ушах, а краем глаза он видел огромный куль с одеждой, которую предстояло перешивать и чинить, внезапная грусть и сожаление об утраченных возможностях пронзили его, словно кинжалом.

— Том… — Джойс взяла его за руку и пристально взглянула ему в лицо. — Не надо. Это все не имеет значения. Никакого. Есть только ты и я. И у нас есть Калли. Дорогой?.. — она внимательно и нежно посмотрела ему в глаза. — Все хорошо?

Барнаби кивнул и постарался изобразить спокойствие. Что он может поделать? Так уж сложились обстоятельства. Главное, что у них есть Калли.

Их дочь бредила театром с четырех лет, впервые побывав на рождественском утреннике. Когда детей позвали высматривать злого волка, она первой выскочила на сцену, а потом упорно, с криками и брыканием, отказывалась уходить. В начальной школе она с большой уверенностью исполняла роли дубового листа или маленького кролика и ни о чем не жалела. В настоящее время она доучивалась в Нью-Холле на отделении английской литературы и исполняла самые заметные роли в спектаклях Кембриджского любительского театрального общества.

— Ты все это прекрасно знаешь, — продолжала Джойс. — Глупый старый медведь.

Барнаби улыбнулся:

— Давненько меня так не называли.

— Помнишь, как Калли тебя так называла? Ей нравилась та передача по телевизору. «Зовусь я Барнаби-медведь», — пропела она. — Забыла, что там дальше.

— О да. В семь лет она была та еще непоседа.

Их беседа на минутку приостановилась, потом Джойс заговорила снова:

— Колин спрашивал.

Барнаби тяжело вздохнул.

— Ты можешь разрисовать камин? Пожалуйста.

— Джойси, я в отпуске.

Когда его просили поучаствовать в оформлении декораций, он сначала всегда отказывался, но потом все-таки помогал, если не был занят работой.

— Я бы к тебе не приставала, если бы ты не был в отпуске, — не моргнув глазом солгала Джойс. — Конечно, каждый из нас вполне способен размалевать по кирпичику, но этот камин Колин складывал собственноручно… И вышло прекрасно, Том, — настоящее произведение искусства. Нельзя подпускать к нему неизвестно кого. А у тебя такие вещи получаются чудо как хорошо.

— Ты мне просто льстишь.

— Я говорю правду. Ты художник. Помнишь, какую статую ты сделал? Для «Кружись, кружись по саду»?[22]

— Слишком хорошо помню. И письма в местные газеты тоже помню.

— Можешь заняться этим в субботу днем. Прихвати с собой фляжку и сандвичи. — Джойс немного помолчала. — Я не стала бы тебя просить, если бы погода подходила для работы в саду.

— Я и не стал бы этим заниматься, если бы погода подходила для работы в саду.

— Спасибо, Том. — Она прижалась щекой к его руке. — Ты такой милый.

Старший инспектор Барнаби вздохнул, понимая, что последние деньки его ежегодного отпуска уйдут на бессмысленные хлопоты.

— Расскажи об этом в отделении полиции, — ответил он.


Гарольд загнал свой «морган» в ворота дома номер семнадцать по Веллингтон-Клоуз, столбы которых увенчивали пенопластовые львы, и въехал в гараж. Он заставил мотор издать последнее громогласное рычание, потом заглушил его и стал готовиться к предстоящему трудному делу. Залезать в «морган» и вылезать из него было нелегко. С другой стороны, сидеть за его рулем и представлять себя со стороны было величайшим наслаждением. Прохожие поворачивали головы, когда автомобиль алой вспышкой пролетал мимо них, и это позволяло Гарольду на время утолить ненасытную жажду всеобщего восхищения. То обстоятельство, что его жене этот автомобиль не нравился, доставляло ему еще большее удовольствие. Он вынул ключи и почтительно погладил приборную доску. «Когда все идет хорошо, человек понимает это инстинктивно», — подумал Гарольд, давным-давно принявший эту хитрую рекламную выдумку за чистую монету.

Рядом с ним на кожаном сиденье лежала связка афиш, которые миссис Уинстенли распространит в Гильдии горожанок, на своих курсах флористики и в местных магазинах. Не считая интервью, которые он раздавал при первой же возможности, Гарольд не поддерживал с общественностью никаких отношений. Он всегда говорил, что невозможно представить, как Тревор Нанн[23] бегает по местным газетчикам, рекламируя свой новый спектакль. Упоминая такое известное имя, Гарольд захлебывался от желчи и досады. Он давно считал, что, если бы он в ранней молодости сдуру не женился и не произвел на свет троих совершенно бездарных детей, — которые теперь, к счастью, уже выросли и обитают со своими благоверными где-то очень далеко, — он уже был бы одним из ведущих режиссеров страны. Если не всего мира (Гарольд был не из тех людей, которые избегают горькой правды).

Человеку нужны только удача, талант и правильная жена. Гарольд считал, что удача зависит от самого человека, а талантом он не обделен. Видит бог, талант из него прямо-таки выпирает. Но что касается правильной жены… да, вот в чем трудность[24]. Дорис была обыкновенной мещанкой. Филистершей. Когда они только поженились (она еще была худенькой и застенчивой миловидной девушкой), ее всецело занимали дети, и у нее не было свободного времени, чтобы интересоваться происходящим в театре Лэтимера. Позже, когда дети выросли и покинули родительский дом, попытки Дорис высказать свое мнение о постановках были настолько беспомощны, что Гарольд запретил ей вообще ходить в театр, за исключением премьерных спектаклей.

Он какое-то время подумывал отделаться от жены, когда в театре объявилась Роза, которая показалась ему более подходящей парой для режиссера-постановщика. (Иногда он размышлял, благодарна ли ему Дорис за высокий статус, который она имеет, будучи женой единственного в городе театрального деятеля, и знает ли она вообще об этом статусе.) Однако, рассмотрев эту мимолетную фантазию при холодном свете рассудка, Гарольд признал ее совершенно несостоятельной. Роза свыклась — нет, сжилась — со своей ролью первой актрисы и, уж конечно, не будет добровольно подавлять собственную личность, чтобы оттенить его величие. Тогда как Дорис, хотя и увлекалась всякими странными вещами — мариновала яйца, засушивала цветы и вязала мягкие игрушки, которые набивала разноцветным поролоном, — но при этом обладала такой выдающейся добродетелью, как непроходимая тупость. Гарольду было приятно осознавать, что, когда он входит в комнату, его жена практически сливается с мебелью, словно melanchra persicariae[25]. И, что особенно важно, она не была требовательной. Он выделял детям и жене довольно скромные средства, гораздо более скромные, чем мог себе позволить. Более половины выручки, которую приносил его бизнес (как и предполагала Джойс), уходило на постановки, и, если их можно было сурово раскритиковать во всех остальных отношениях, с точки зрения костюмов они были безупречны.

На лобовое стекло упал янтарный прямоугольник света.

— Гарольд?

Гарольд вздохнул, напоследок протер спидометр носовым платком и ответил:

— Разреши мне самому.

Он выкарабкался из машины. Для него это был своего рода барьер. Момент, когда он покидает полный жизни, звуков и суеты разноцветный мир театральных подмостков и вступает в туманный, серый, расплывчатый и совершенно нереальный мир повседневности.

— Ужин стынет.

— Обед, Дорис. — Снедаемый раздражением, он протолкнулся мимо нее в кухню. — Сколько раз я тебе говорил?


— Как он, миссис Хиггинс? — Дирдре неслышно вошла в кухню через заднюю дверь, и дремавшая у камина пожилая женщина вздрогнула. — Извините. Я не хотела вас напугать.

— Хорошо, — ответила миссис Хиггинс. — В общем и целом.

Дирдре подумала, что это уточнение неуместно. Они обе знали, что с мистером Тиббсом отнюдь не все хорошо, и понимали почему. Дирдре взглянула на каминную доску. Конверт исчез, и Дирдре краем глаза увидела, как он высунулся из кармана перепачканного передника миссис Хиггинс, когда та тяжело поднялась на ноги.

— Ох-хо-хо!

— Он еще спит?

— Нет. Болтает сам с собой. Я разогрела ему тарелочку супцу.

Дирдре заметила в раковине консервную банку и со словами: «Вы очень добры» помогла миссис Хиггинс надеть пальто. Ее благодарность и признательность были совершенно искренними. Если бы не миссис Хиггинс, Дирдре совсем не было бы жизни. Все ограничивалось бы домом и химической станцией. Ибо кто еще стал бы за два фунта обихаживать выжившего из ума старика? Впрочем, о деньгах разговора не заходило. Когда Дирдре предложила их в первый раз, миссис Хиггинс сказала: «Не беспокойтесь, милочка, я просто буду сидеть себе в соседней комнате и смотреть телевизор». Но монеты, которые Дирдре оставила под чайником, исчезли, поэтому с тех пор она всегда оставляла их в конверте из оберточной бумаги.

Когда миссис Хиггинс ушла, Дирдре заперла дверь на засов, поставила на медленный огонь молоко и поднялась по лестнице. Ее отец, неестественно выпрямившись, сидел в пижаме под блеклой репродукцией «Светоча мира»[26]. Его тронутые сединой рыжие усы были влажными от слез, а глаза сияли.

— Он грядет! — воскликнул он, когда Дирдре вошла в комнату. — Господь грядет!

— Да, папа. — Она присела на кровать и взяла его за руку, которая на ощупь напоминала тонкие кости в кожаном чехле. — Тебе принести еще попить?

— Он выведет нас отсюда. К свету.

Она знала, что нечего и пытаться его уложить. Он всегда спит сидя, прислонившись спиной к груде подушек. Она погладила его по руке и поцеловала в мокрую от слез щеку. Он уже несколько месяцев был малость не в себе. Первые признаки того, что с ним не все в порядке, проявились, когда однажды вечером, после установки декораций, она вернулась из театра и обнаружила, как ее отец ходит по улице от дома к дому, стучится в двери и сует испуганным жильцам полный совок раскаленных углей.

Со страхом и недоумением она отвела его домой, высыпала угли обратно в камин и обратилась к отцу с осторожными расспросами в надежде услышать разумное объяснение. Конечно, такового не последовало. С тех пор у него частенько мутился разум. (Дирдре предпочитала использовать подобные обтекаемые выражения, избегая употреблять официальное название его недуга. Когда работница медицинского центра, где мистер Тиббс находился днем, произнесла это страшное слово, Дирдре в испуге и гневе накричала на нее.)

У него порой еще бывали длительные периоды просветления. Невозможно было предугадать, когда они начнутся и как долго продлятся. Прошлое воскресенье выдалось просто чудесным. Днем они гуляли, и она рассказала ему об «Амадее», по обыкновению преувеличив собственную роль в постановке, чтобы отец мог гордиться своей дочерью. Вечером они выпили по бокалу портвейна и съели по куску комковатого домашнего кекса, и он спел несколько песен, которые помнил с детства. Ему было за сорок, когда родилась Дирдре, поэтому песни были очень старые. «Красные паруса на закате», «Валенсия» и «О, Антонио». Он надел шляпу-котелок, постукивал и поигрывал тростью, пытаясь воспроизводить те привычные движения, которые много лет назад так восхищали Дирдре и ее мать. Тогда его волосы были рыжевато-золотистыми, а усы блестели, словно конский каштан. В прошлое воскресенье они оба плакали, прежде чем пойти спать.

Дирдре подошла к окну, чтобы задернуть занавески, и с минуту постояла, глядя в небо, где сияла луна и стремительно проплывали облака. Там, в вышине, жил Гавриил, ее ангел-хранитель. Порой он бессмертным дуновением нисходил на землю, светлый и сияющий, и любящим взором присматривал за мирскими заботами семейства Тиббсов. В далеком детстве Дирдре иногда резко оборачивалась, словно во время игры в «Море волнуется раз», надеясь хоть одним глазком увидеть его крылья в двенадцать футов шириной, пока он не спрятал их под невидимым плащом. Она была уверена, что однажды видела золотистый отпечаток исполинской ступни, а потом слышала шумное хлопанье крыльев, как будто над головой у нее пролетала тысяча лебедей.

Кроме ангела-хранителя каждому человеку покровительствует какая-нибудь звезда. Когда Дирдре спросила отца, какая звезда покровительствует ей, он ответил: «Та, которая светит ярче всех».

«Сегодня все они выглядят одинаково, — подумала Дирдре, задергивая шторы, — одинаково холодными». Она вспомнила про молоко и поспешила вниз на кухню, но было поздно — молоко уже убежало.

Она снова наполнила кастрюльку и поставила ее на огонь, потом достала из кухонного шкафа свой экземпляр пьесы, которую они собирались ставить следующей («Дядя Ваня»), с вплетенными в него чистыми листами. С тех пор как Дирдре стала помощником режиссера, она еще до первой репетиции долго и увлеченно прорабатывала каждую пьесу, многократно ее перечитывая и стараясь познакомиться с героями поближе, как будто они были живыми людьми. Пыталась уяснить подтекст и прочувствовать ритм. В голове у нее роились сценические решения, а на больших листах тонкого картона она зарисовывала собственные проекты декораций. Ее покорили «Дядя Ваня» и «Вишневый сад», она упивалась несравненной чеховской способностью создавать правдоподобный мир, населенный настоящими людьми, органично сочетая его с театральными условностями.

Почувствовав голод, она закрыла книгу и отложила в сторону. Она почти никогда не успевала перекусить перед репетицией, потому что не хотела опаздывать. В холодильнике Дирдре обнаружила немного салатной заправки, жесткий кусочек лежалой говядины и два ломтика свеклы. Намазывая маргарин на мягкий белый хлеб — единственное, что было по зубам ее отцу, — впала в приятное забытье, мысленно исправляя свои оплошности, допущенные во время последней репетиции, и проговаривая про себя воображаемые диалоги между ее участниками.


Дирдре. По-моему, в начальной сцене Вентичелли находятся слишком близко к Сальери. Им лучше держаться чуть поодаль. И ни в коем случае не прикасаться к нему.

Эсслин. Она совершенно права, Гарольд. Они ведут себя чересчур развязно. Если бы никто не сказал этого, мне бы пришлось сказать самому.

Гарольд. Верно. Вы двое, отойдите в сторону. Спасибо, Дирдре. Жаль, что я раньше не назначил тебя своей помощницей.


Или:

Гарольд. Принеси кофе, Дирдре.

Дирдре. Помощник режиссера не должен готовить кофе. Как вы считаете?

(Дружелюбный смех.)

Гарольд. Извини. Мы уже привыкли, что ты за нами ухаживаешь.

Роза. Мы слишком недооценивали тебя, милочка.

Эсслин. А ты всегда скрывала от нас свои блестящие идеи.

Гарольд. Осторожнее, я уже зеленею от зависти.

(Еще более дружелюбный смех. Китти идет готовить кофе.)


Или:

Гарольд (садится на стул в буфете). Теперь, когда все разошлись, я без колебаний скажу тебе, Дирдре, что твое участие в этой постановке для меня неоценимо. Все, что ты говоришь, так свежо и оригинально. (Тяжелый вздох.) А я уже выдыхаюсь.

Дирдре. Нет. Гарольд. Не надо…

Гарольд. Пожалуйста, послушай меня. Я думаю о нашей летней постановке. С «Дядей Ваней» предстоит мною работы…

Дирдре. Я буду рада помочь.

Гарольд. Нет, Дирдре. Помогать буду я. Я бы хотел — мы бы все хотели, — чтобы пьесу поставила ты.


Даже изнывающей по настоящей работе душе Дирдре последний диалог показался слегка неправдоподобным. Выскребая из банки остатки густой и лоснящейся желтой салатной заправки и распределяя ее по рыхлому хлебу, она предалась фантазиям попроще. Гарольд разбивается на своей машине. Или у Гарольда происходит сердечный приступ. «Последнее более вероятно», — подумала она, вспомнив выпирающее брюхо под узорчатым жилетом. Она оглядела свой бутерброд, ловко подхватила упавшую с него свеклу, положила ее обратно и откусила кусочек. Получилось так себе. А молоко опять убежало.


— Как, по-твоему, все прошло, Констанция?

Китти сидела возле туалетного столика. Она стянула с себя колготки и поставила свои молочно-белые ноги на затейливо украшенную скамеечку. Хотя она объявила о своей беременности всего три месяца назад, но уже нарочито выгибала поясницу и улыбалась вызывающе болезненной улыбкой. Иногда она внезапно вздрагивала, как будто у нее уже начинались родовые схватки. Она аккуратно нанесла на лицо очищающий крем и лишь после этого соблаговолила ответить.

— Дорогой, ты был великолепен. По-моему, все проходит блистательно.

— Почти все, ты хочешь сказать?

— Ну да. И ведь многие против тебя.

— Это точно. Бог знает, что Николас думает о себе. Удивляюсь, как Гарольд позволяет ему все эти выходки.

— Я знаю. Только Дональд и Клайв говорят дело. И то потому, что знают, о чем ты думаешь.

— О да. Эти двое во многих отношениях весьма полезны.

Эсслин почистил зубы, облачился в свою пижаму, похожую на костюм дзюдоиста, и теперь сидел на кровати, делая упражнения для лицевых мышц. Открыть рот, запрокинуть голову, закрыть рот, выпятив нижнюю губу по направлению к носу. Овал лица у него был, как у двадцатипятилетнего молодого человека, что в сорок пять лет отнюдь не плохо. Он надул щеки и медленно выпустил воздух. (Губы выпячены параллельно носу.) Потом оглядел свою миловидную жену, которая заканчивала снимать макияж.

Он всегда был немножко влюблен в самую привлекательную женщину из актерского состава (и всем это было известно), а во время постановки «Скалистой бухты»[27] поддался порыву страсти в реквизиторской с молодой резвушкой-инженю, которая теперь именовалась миссис Кармайкл. Тогда она играла красотку Дикки. К несчастью, когда ее беременность открылась, Эсслин был не женат, поэтому счел своим долгом сделать Китти предложение. Но сделал он это весьма неохотно. Ему хотелось пожить несколько лет в свое удовольствие, прежде чем искать себе спутницу, которая будет заботиться о нем в старости. Но она была весьма покладистой малюткой, и он не отрицал, что запоздавшее отцовство значительно повысило его статус в глазах окружающих. А для Розы оно оказалось страшным ударом.

Эсслин считал, что она это заслужила своим безобразным поведением. Когда он попросил у нее развода, Роза рыдала, вопила и причитала. Кричала, что он забрал у нее лучшие годы жизни. Эсслин вполне резонно заметил, что если бы не он, то это сделал бы кто-нибудь другой. Навряд ли ей удалось бы провести эти годы, запершись в несгораемом сейфе, и при этом сохранить молодость. Тогда она сквозь слезы проговорила, что всегда хотела детей, а теперь уже слишком поздно, и в этом его вина. Эсслину это заявление показалось просто смехотворным.

Они иногда подумывали обзавестись потомством, особенно когда им поручали играть в спектакле родительскую пару, но Эсслин всегда справедливо замечал, что если их сценические дети исчезнут после финального представления, то настоящие будут рядом с ними гораздо дольше. И что если его жизнь не слишком изменится, то жизнь Розы никогда не будет прежней, поскольку он не намерен тратить деньги на няньку. Он полагал, что убедил супругу своей логикой, но та припомнила ему все это во время бракоразводного процесса и не соглашалась на расторжение брака, пока Эсслин не выплатит ей компенсацию за «потерянных детей». Сумма оказалась довольно внушительной. Впрочем, потом он отыгрался. Когда Китти забеременела, он объявил об их бракосочетании после одной из репетиций «Магазина в Слай-Корнере»[28]. Нежно держа Китти за руку и глядя в лицо Розе, Эсслин чувствовал, что с лихвой возместил свой убыток.

Конечно, тогда она уже была замужем за своим маленьким скучным подрядчиком. «Однако, если честно, — думал Эсслин, заканчивая упражнения для щек и принимаясь вращать головой, чтобы снять напряжение с шеи, — некоторые считают бухгалтерский учет такой же скучной работой, как строительство. Или еще скучнее». Эсслин не мог с этим согласиться. Изучение и проверка исков и встречных исков, превращение огромных расходных счетов в столбики здравых и приемлемых цифр и выискивание в законах темных мест и лазеек, которые позволяли ему сократить сумму налогов, выплачиваемых его клиентом, были для него ежедневным вызовом, почти что творчеством.

Эсслин предпочитал работать с индивидуальными счетами. Его партнер, специалист по акционерному праву, работал с крупными предприятиями, а также с благотворительным фондом, который оказывал поддержку театру Лэтимера. Будучи членом театрального общества и хорошо разбираясь в его делах, Эсслин автоматически взял на себя его отчетность, а также отчетность принадлежавшего Гарольду бизнеса по импорту-экспорту, довольно скромного, но небезынтересного. С Гарольда он брал за услуги гораздо меньше, чем с других клиентов, и частенько задавался вопросом, признателен ли ему за это режиссер.

Закончив предаваться воспоминаниям и описав головой полный круг, Эсслин вновь переключил внимание на Китти. Она ощутила на себе его взгляд и кокетливо встряхнула своими золотистыми кудрями; менее самодовольный муж посчитал бы этот жест несколько расчетливым. Потом она полюбовалась отражением своей шеи в зеркале. Эсслин тоже полюбовался ее шеей, очертания которой казались ему безупречными. Ее личико было прелестным. Оно имело не слишком вытянутую форму, однако было в нем что-то лисье и, в сочетании со слегка косившими глазами, очень привлекательное. Она встала, разгладила розовую ткань ночной сорочки на своем животе, который еще не округлился с тех пор, как они забавлялись тогда в реквизиторской, и улыбнулась, глядя в зеркало.

Эсслин не улыбнулся в ответ, ограничившись простым кивком. Он расходовал свою улыбку очень бережливо, только в особых случаях. Он давно знал, что она не только озаряет и преображает его лицо, но также углубляет носогубные складки.

— Дорогая, — скорее повелительно, чем ласково, позвал он.

Китти покорно подошла к кровати и встала рядом с мужем. Эсслин повел рукой, и его жена сняла через голову ночную сорочку, которая упала к ее ногам прохладной розовой атласной волной. Эсслин окинул взглядом ее худые, почти мальчишеские бедра и маленькие груди, и его губы удовлетворенно сжались. (Роза в последние годы их брака позволила себе безобразно растолстеть.) Эсслин одной рукой расстегнул пижаму, а другой взбил подушку для жены.

— Быстрее, котенок.

Она выглядела поистине прелестно. Молодая, стройная, полная сил. От нее пахло жимолостью и скверным белым вином, которое продают в буфете. Она была скорее податливой, нежели активной, но Эсслину это и нравилось. И в придачу ко всему актрисой она была чрезвычайно плохой.

Эта последняя мысль напомнила Эсслину о репетициях «Амадея», и, торопливо исполняя супружеский долг, он думал о своей нынешней роли, которую играл в театре Лэтимера. Роль весьма ответственная (ведь Сальери постоянно находится на сцене), однако он чувствовал, что одной игры ему уже недостаточно. Эсслин хотел попробовать свои силы в режиссуре и не мог отделаться от этой мысли. Однажды он прочел биографию Генри Ирвинга[29] и теперь часто представлял себя в длинном темном пальто с каракулевым воротником и в цилиндре. Он бы даже отпустил бакенбарды…

— Дорогой, тебе нравится?

— Что «нравится»? А… — Он поглядел в лицо Китти. Ее губы приоткрылись от удовольствия, а веки сомкнулись в приятном забытьи. — Извини. Я опять где-то далеко. Прекрасно… прекрасно. — Он чмокнул ее в щеку, как будто положил вишенку на торт, и отвалился на свою половину кровати. — Постарайся выучить свои реплики ко вторнику. По крайней мере, из наших с тобой общих сцен. Не хочу, чтобы выходили заминки. — И неосознанно повторил за Гарольдом: — Не знаю, что ты делаешь целыми днями.

— Как это? — Китти приподнялась на локте и устремила в сторону мужа светлый и чистый взгляд своих лазурных глаз. — Я думаю о своем мурзике.

— Я тоже думаю о своей кошечке, — совершенно искренне ответил Эсслин. И добавил: — Не забудь, ко вторнику.

Потом поправил подушку и через две минуты заснул.


Братья Эверарды, всегда поддакивавшие исполнителю главной роли, жили в неряшливом и обветшалом типовом доме возле железной дороги.

Для всех своих соседей они были предметом неиссякаемого любопытства. Работы у них, по всей видимости, не было (шторы у них раздвигались не раньше полудня), но перед самым вечерним чаем они частенько куда-то уходили, прихватив с собой хозяйственные сумки.

Денег у них, очевидно, было мало. Они никогда не ходили в места, где нужно было платить за вход. Иногда их видели на рынке, где они быстро и ловко выбирали что получше из оставленных продавцами подгнивших фруктов и овощей. Многократные тактичные и не очень тактичные попытки соседей напроситься к ним в дом оборачивались провалом. Никому не удавалось ступить даже на дешевый линолеум, настланный у них в прихожей. А окна покрывал такой толстый слой грязи, что, даже когда драные шторы были отдернуты, внутреннее убранство комнат разглядеть не удавалось.

Клочок земли за домом порос крапивой, чертополохом и высокой травой, которая порой качалась и шелестела, потревоженная шнырявшими грызунами. На асфальте перед входной дверью доживал свой век их автомобиль. Это был пятнадцатилетней давности «фольксваген», не развалившийся на куски лишь благодаря хорошей сварке и железной воле, с этикеткой от пива «Гиннесс» поверх наклейки об уплате транспортного налога. Миссис Григгс из газетного киоска на углу заявила об этом в полицию, и этикетка исчезла, но потом появилась снова. Миссис Григгс любила повторять, что Эверарды вгоняют ее в дрожь. Ее воротило от передних зубов Клайва, очень острых и слегка выступающих вперед, и от привычки Дональда щуриться и моргать. За глаза она звала их мистер Крыс и мистер Крот[30].

Их редко видели по отдельности, а если и видели, то выглядели они какими-то особенно бесцветными. Как будто лишь реальная близость могла высечь искру, из которой в полную силу разгоралась их злобная энергия. Они словно бы подпитывали друг друга, словно бы кормились сплетнями и пересудами. Ничто не радовало братьев больше, чем чужие неудачи, хотя у них никогда не хватило бы честности в этом сознаться. Лицемерие было их основополагающей чертой. Никто не удивлялся искреннее, чем они, когда кто-нибудь превратно истолковывал сказанную ими фразу. Или когда их козни приносили большие неприятности ничего не подозревающим жертвам. «Кто бы мог подумать?» — восклицали они и удалялись на свою мерзкую кухню строить новые козни.

Прохожие посматривали на серые окна дома номер тринадцать по Эксон-стрит, что-то бормотали под нос и удивленно поднимали брови. Или стучали себя по лбу. Частенько у них возникал вопрос: «Что они там делают?» Обитателей этого жилища можно было заподозрить в какой угодно подрывной деятельности, от печатания запрещенной литературы до изготовления бомб для ирландских сепаратистов. Но все это было бы далеко от истины. Лучи злобы, исходившие от Эверардов, были хотя и резкими, но тонкими, и, если братьям удавалось сделать пакость кому-нибудь из круга ближайших знакомых, они оставались вполне довольны.

Репетиции

Театр располагался на углу двух самых оживленных улиц в самом центре Каустона. Раньше было два отдельных здания: булочная (последний дом по Хай-стрит) и мастерская по ремонту галантерейных изделий и швейных машин (первый дом по Кэррадайн-роуд). И булочная, и мастерская просуществовали довольно долго (при булочной была также пекарня), и над каждой было по несколько тесных комнаток. При содействии муниципального советника (а впоследствии мэра) Лэтимера Любительское театральное общество Каустона арендовало это здание, а благодаря финансовой поддержке муниципального совета, привлечению иных ресурсов и безвозмездной помощи профессиональных строителей приспособило его для представлений.

Была построена сцена с простенькой портальной аркой, в зале соорудили наклонный пол и расставили сто темно-серых пластиковых кресел, а также установили нехитрую осветительную аппаратуру. Войти в театр можно было со служебного входа или через две стеклянные двери, которые вели в крошечное фойе, по совместительству служившее канцелярией. Там находились письменный стол, кресло, старый архивный шкаф и телефон. На стенде были развешаны цветные фотографии сцен из текущей постановки. Большое складское помещение между двумя зданиями приспособили под склад декораций и гардеробные. Однако для рождественских утренников и постановок, требовавших многочисленного актерского состава, вроде «Амадея», этого помещения не хватало. Артистические уборные располагались в коридоре, соединявшем кулисы и фойе.

Три четверти верхнего этажа занимал буфет, во время спектаклей открытый для зрителей, которые могли выпить чашку кофе или бокал вина. Помимо пластиковых столов и стульев там стояло несколько диванчиков, которые в слегка замаскированном виде участвовали в спектаклях — не реже иных актеров и, надо сказать, зачастую гораздо убедительнее. Остальную часть верхнего этажа занимали туалеты для зрителей и осветительная ложа с табличкой на двери: «Служебное помещение. Не входить». Полы в театре Лэтимера были покрыты темно-серыми коврами, а стены — белой штукатуркой.

Многие члены ЛТОК с легкой грустью вспоминали, как пятнадцать лет назад, в грохоте и шуме, окруженные досками и проводами, задыхаясь от кирпичной пыли, они создавали из хаоса свой собственный театр. Тогда все было другим. Например, Гарольд. Безбородый и худой, в старых вельветовых штанах, он не считал ниже своего достоинства выполнять самую грязную работу, подбадривал своих товарищей, когда они уставали, и напоминал им о мечте, к которой они все стремились, когда у них падало настроение, а глаза слезились от пыли.

В те славные дни все они были равны. Каждый исполнял свою роль, и ничья роль не была важнее других. Но после официального открытия театра, когда Лэтимер, тогда уже мэр, произнес длинную скучную речь, а потом напился и упал под стол, все начало меняться, и вскоре стало ясно, что теперь некоторые равнее други[31]. Постепенно, извилистыми путями, Гарольд пробрался на самый верх, решительно шагая по головам, а все прочие оказались чересчур робкими, чересчур бестолковыми или просто чересчур ленивыми, чтобы выразить недовольство, пока (никто не смог бы указать, когда точно произошло необратимое) у них не появился царь. А теперь в общество порой вступали люди, понятия не имевшие о славных былых временах, когда каждый мог высказывать свои мысли и рассчитывать на уважительное отношение. Этим ренегатам-новичкам не было дела до прошлого.

Одним из таких был Николас, который как раз подходил к служебному входу театра Лэтимера. Николас воображал, будто Любительское театральное общество Каустона появилось на свет во время репетиций «Французского без слез» и прекратит свое существование после «Амадея» — если ему удастся поступить в Центральную школу сценической речи и актерского мастерства (а он был уверен, что удастся). Он нашарил в кармане ключ. У него появился собственный ключ, когда Колин узнал о его желании приходить пораньше, задерживаться подольше и выполнять всякую полезную работу. Даже теперь, когда он занял в театре видное положение и сам Эсслин нехотя признал его одним из ведущих актеров, Николас являлся за добрые полчаса до рабочих сцены.

Было всего шесть часов, когда он вошел в здание, поэтому не удивился тишине, которая сразу его поглотила. С минуту он стоял и жадно втягивал в себя воздух, и хотя не пахло ничем экзотическим, кроме апельсиновой кожуры в мусорной корзине, ему этот запах показался редкостным и восхитительным. Николас бесшумно и радостно спустился по каменным ступеням в гримерку.

Он сбросил с себя спортивную куртку, надел моцартовский парчовый камзол и привесил шпагу. Николас был небольшого роста, всего пять футов шесть дюймов, и это обстоятельство его сильно огорчало — несмотря на пример Иэна Хольма, Энтони Шера и Боба Хоскинса[32]. Даже в те дни, когда ветер был с юга[33], шпага причиняла ему большие неудобства, особенно когда он садился за рояль. Он подумывал взять ее с собой и походить с ней дома, но имел глупость попросить разрешения у Гарольда, который наотрез ему отказал. «Еще потеряешь, и что нам потом делать?»

Николас нацепил шпагу и направился к сцене, повторяя про себя последние реплики перед его выходом. Он представил себе, как во время премьеры вдруг спотыкается и падает, но решительно отогнал эту мысль. Николас был обут в кроссовки, поэтому на сцену вышел бесшумно. Мгновение он простоял неподвижно, переживая то волнующее чувство — наполовину ужас, наполовину восторг, — которое охватывало его всякий раз, когда он выходил на сцену, даже если театр был пуст.

Но театр не был пуст. Внезапно откуда-то донесся какой-то звук. Николас вздрогнул от неожиданности и испуганно посмотрел по сторонам. В зале никто не сидел. Он оглянулся назад, но и за кулисами никого не было. Тогда он нагнулся и посмотрел в проход между сиденьями, ожидая увидеть кота Райли, с аппетитом уплетающего какую-нибудь гадость. Никого. Звук повторился. Как будто кто-то со скрипом водил пальцем по оконному стеклу. Что это за звук? И откуда он раздается? Николас терялся в догадках, ведь ни на сцене, ни за кулисами, ни в зрительном зале никого не было. А потом он поднял голову.

Его взгляду предстало весьма неожиданное зрелище, и понадобилось несколько секунд, пока он понял, на что́ смотрит. В осветительной ложе кто-то был. Девушка. Николас с трудом проглотил комок в горле. Девушка была обнаженная. Обнаженная по крайней мере до талии, потому что ниже он ее не видел. У девушки были вьющиеся светлые волосы и узкие плечи, а спиной она прижималась к стеклу. Когда она выгибала спину, как сейчас, ее кожа отпечатывалась на стекле неясными кругами, похожими на жемчужные цветы. Ее руки были раскинуты, а пальцы сжимались и разжимались, задевая по стеклу и производя этот странный звук. Он знал, кто эта девушка. Еще до того, как она повернулась боком, открыв взгляду маленькую заостренную грудь и половину млеющего от удовольствия лица. Ее глаза, к счастью, были закрыты. Николас словно прирос к полу и все смотрел и смотрел, не в силах оторвать взгляд, а Китти улыбалась загадочной и сладострастной улыбкой.

Тот, кто находился вместе с ней в ложе, стоял перед ней или на коленях, или на корточках. Яркие картины того, что вытворяет этот везунчик, обрушились на Николаса, и его захлестнула такая мощная волна возбуждения, что в горле у него пересохло. Когда эта волна несколько отхлынула, он несколько раз глубоко вдохнул и осознал всю неловкость своего положения. Звук возобновился, Китти медленно сползла по стеклу, и ее плечи оставили за собой два влажных следа. Она снова отвернула лицо и исчезла из виду с хриплым сдавленным хихиканьем, совершенно не похожим на ее обычный звонкий смех.

Николас с облегчением выдохнул — по возможности бесшумно, хотя рассудок говорил ему, что этот звук едва ли кто-нибудь услышит (он удивлялся, как они не услышали биение его сердца), потом на цыпочках удалился за кулисы и поспешил в туалет. Там он пробыл гораздо дольше необходимого, размышляя, как лучше поступить, и молясь, чтобы дружку Китти не захотелось сходить по нужде. Николас решил наконец выскользнуть на улицу и с громким шумом зайти обратно, когда услышал, как ниже этажом хлопнули дверью. Он подождал еще пять минут, а потом спустился в коридор.

Проходя мимо женской гримерной, он услышал постукивание, как будто кто-то перекатывал бутылку или банку. Николас открыл дверь. Китти, одетая в застегнутую на все пуговицы скромную абрикосовую блузку и целомудренную длинную юбку, встревоженно пискнула и сказала:

— Ты меня напугал.

— Извини… Привет.

— И тебе привет. — Китти насупилась. — В чем дело?

— А?

— У тебя болит горло?

— Вроде нет.

— Ты сипишь.

— Ничего я не сиплю. — Николас два или три раза откашлялся. Потом сглотнул. Но при виде Китти у него в горле снова пересохло. — Теперь лучше.

— По-моему, не лучше. У тебя какой-то нервный вид, Нико… Ты сегодня какой-то странный. — Она посмотрела на себя в зеркало. — Что случилось?

— Ничего. — Он попытался усмехнуться, но вдруг закашлялся. — Ты пришла сюда первой? Ты с Эсслином?

Он машинально связал эти два имени и, поняв, что Китти ни в чем его не подозревает, поздравил себя с собственным хитроумием. Но его мысли сразу приняли иное направление. Что, если Китти и впрямь была в ложе с Эсслином? Порой случаются странные вещи. Семейные пары для разнообразия иногда нуждаются в необычной обстановке или причудливых играх. Как в той пьесе Пинтера[34]. Он «неожиданно» возвращается домой днем; она встречает его на пятидюймовых каблуках. Но ведь для этого должны пройти десятилетия скучной семейной жизни? А Кармайклы вместе без году неделя.

Китти заговорила снова:

— Нет, Эсслин работает до половины шестого. Поэтому я приехала пораньше на своем маленьком «судзуки». Мне нужна уйма времени, чтобы подготовиться. Вообще-то, — она улыбнулась, и ее прелестные губы приоткрылись, словно лепестки розы, — я была уверена, что к моему приходу ты уже будешь здесь.

— Да… Нет… — с запинкой ответил Николас. — Я хотел пораньше уйти с работы, но сегодня менеджер был особенно бдительным.

— Какая досада! — Китти снова улыбнулась, с теплой симпатией. — Мы могли бы вместе повторить наши реплики.

От ее улыбки Николас почувствовал мягкий, почти невесомый толчок в солнечное сплетение, и его колени подкосились. Он судорожно схватился за дверную ручку. Впервые в жизни он проклял энтузиазм, который приводил его в театр Лэтимера задолго до всех остальных. А потом подумал, как ему теперь, в таком состоянии, сосредоточиться на игре. Он буквально заставил себя вспомнить, что рядом всего-навсего Китти. Миленькая, глупенькая, простенькая Китти. Ее глупости и того факта, что актриса она была весьма посредственная, оказалось вполне достаточно, чтобы у Николаса не возникло к ней никакого интереса. Но, если его рассудок это осознает, почему внутри у него все восторженно вскипает и не поддается столь же строгому контролю? Пока он сопротивлялся этому натиску чувственности, Китти взяла расческу и занялась своими волосами. Она откинула волосы с лица, которое без ореола золотистых кудряшек казалось еще более пикантно узким.

Николас отметил про себя, что лицо у нее вытянутое и острое. Как мордочка у хорька. Китти приоткрыла рот, зажала в своих розовых влажных губах заколки и начала собирать волосы у себя на макушке. От этого движения ее грудь выпятилась и пуговицы на ее блузке разом расстегнулись. Николас увидел маленькие прелестные груди, которые отражение в зеркале делало вдвойне привлекательными. Китти поднялась и легким, волнующе сладострастным движением сбросила с себя все, что на ней еще оставалось, за исключением шелковых кружевных чулок и высоких сапог на высоких каблуках. Потом поставила ногу на стул и обернулась к Николасу.

— Нико? Что с тобой сегодня происходит?

— Ну… Думаю, это нервы.

— Наверное. И у тебя, и у меня. О черт… — Прядь волос упала на лицо Китти. — Сегодня волосы никак не хотят укладываться.

Николас, которого занимали совершенно иные проблемы, заслышал какой-то шум на складе декораций, который находился в соседнем помещении.

— Ага, — пробормотал он, — не мы одни пришли пораньше.

— Я бы их остригла, — Китти перешпилила заколки, — но тогда Эсслин сойдет с ума. Он считает длинные волосы признаком настоящей женственности.

— Интересно, кто там?

— Где?

— На складе декораций.

— Наверное, Колин. Он недавно жаловался, сколько у него работы.

— И неудивительно.

— Угу. Нико… — Китти отложила расческу и повернулась к нему. — Ты ведь… ну… не провалишься на премьере, дорогой? Я этого не перенесу.

— Конечно, нет! — с негодованием воскликнул Николас. Это оскорбление потушило его пыл, так что все недавние разумные объяснения оказались бессильными. Тупая корова. — Тебе следовало бы узнать меня получше.

— Только у тебя так много реплик…

— Не больше, чем в «Ночь должна наступить».

— …и Эсслин сказал… что с твоей неопытностью… ты можешь забыть слова и поставить меня в неловкое положение…

— Да пошел он к черту, твой Эсслин!

— Ого! — В ее лице промелькнуло что-то лисье. Потом она заговорщически склонила голову набок. — Не беспокойся. Я никому этого не передам.

— Можешь передать это кому угодно.

Николас вышел, хлопнув дверью. Набитая дура. «Если кто и провалится на первом спектакле, то уж точно не я», — пробормотал он.

В мужской гримерной он сбросил с себя камзол и шпагу, посмотрел на часы и с удивлением обнаружил, что после его прихода в театр прошло всего двадцать минут. Он решил пройтись и заглянуть на склад декораций.

Когда Николас вошел, какой-то мужчина стоял спиной к дверям и осматривал изящно выгнутую спинку позолоченного стульчика, а с кисточки в его руке на заляпанный всевозможными красками пол падали сверкающие золотистые капли. Николас ожидал увидеть кого-нибудь другого, однако ощутил к человеку, который с таким серьезным видом осматривал свою работу, внезапную теплоту, почти что родственное чувство. «Всякий, кто способен наставить рога Кармайклу, — подумал Николас, — достоин самого искреннего уважения».

— Здорово, — сказал он. — Начальник еще не пришел?

Дэвид Смай обернулся, и его красивое глуповатое лицо медленно расплылось в улыбке:

— Нет, только я. И ты, конечно. И мебель.

Кисточка описала широкую дугу, и Николас, не желая, чтобы и его позолотили, отскочил в сторону.

— В-верно, — кивнул Николас. — Все понятно.

Он сделал движение, которое часто можно увидеть в посредственных исторических фильмах и никогда — в реальной жизни: постучал пальцем по носу и подмигнул.

— Только вы, я и мебель, Дэйв, — повторил он и направился обратно в гримерную.


Примерно пятнадцать минут Николас садился за рояль и вставал из-за него, расхаживал по сцене из угла в угол, привыкая носить шпагу, а потом поднялся в буфет, посмотреть, кто еще пришел. Тим и Эйвери сидели за столиком, склонившись друг к другу.

Когда Николас вошел, они замолчали, а Тим улыбнулся.

— Не беспокойся, — сказал он. — Мы говорили не о тебе.

— Я такого и не думал.

— Правда? — спросил Эйвери, который всегда считал, будто за спиной у него все только и говорили, что о нем, и отнюдь не лицеприятные вещи. — А я бы подумал.

— Только не надо вспоминать о своих детских комплексах, Эйвери, — сказал Тим. — По крайней мере, на пустой желудок.

— А чья здесь вина? Если бы ты не задержался на почте…

— Нико… — Тим указал на изящную бутылку, стоявшую на столике. — Стаканчик «Де Бортоли»?

— Спасибо, попозже.

— Попозже может и не быть, сынок.

— Ну и о чем вы шептались?

— Мы ссорились, — ответил Эйвери.

— Шепотом?

— Громко ссориться неприлично.

— Что касается нашего спора, — сказал Тим, — к сожалению, я не могу рассказать тебе о его предмете.

— Мы сжигаем свои корабли.

— Эйвери!

— Но кому мы можем об этом рассказать, если не Нико?

— Никому.

— В конце концов, он наш ближайший друг.

Николас тактично утаил удивление, которое вызвало у него это открытие, и молчание затянулось. Эйвери в волнении покусывал нижнюю губу, бросал на Тима умоляющие взгляды и страдальчески сжимал и разжимал кулаки. Он напоминал ребенка на рождественском утреннике, которому не разрешают открыть свой подарок. Тряслись даже его редкие курчавые волосы.

Николас наклонился к уху Эйвери:

— У меня тоже есть тайна. Предлагаю обмен.

— Ого… Давай, Тим, а?

— Угомонись. Тебе как будто два года. — Тим спокойно взглянул на Николаса. — Что за тайна?

— Удивительная тайна.

— Гм. И больше никто не знает?

— Еще только два человека.

— Тогда это уже не тайна.

— Тайна связана с двумя этими людьми.

— Вот как!

— Ну, Тим, решайся, — подзуживал Николас. — Честный обмен — не грабеж.

— Где ты нахватался таких сентенций?

— Пожалуйста…

Тим заколебался.

— Обещай, что до премьеры ни словом не обмолвишься.

— Обещаю.

— Ты как-то слишком быстро согласился, — подхватил Эйвери. — Но если ты не сдержишь слово, то никуда не поступишь.

— О господи.

— Он побледнел.

— Что ты несешь? С каких пор у тебя завелся магический кристалл?

— А почему до премьеры? — спросил Николас, восстановив самообладание.

— Потому что после нее об этом будут знать все. Ты обещаешь?

— Не сойти мне с этого места.

— Но сначала твоя очередь.

Николас рассказал им свою тайну, поглядывая то на одного, то на другого. Эйвери разинул рот от удивления и удовольствия. Тим побагровел, потом побелел, потом побагровел снова и сказал:

— В моей ложе.

Николас утвердительно кивнул.

— Вытворяли все эти пакости.

— Как всегда, mot juste[35], — хихикнул Эйвери и удовлетворенно качнулся на стуле. Николас подумал, что он похож на Даруму, японскую куклу-неваляшку, которую как ни наклоняй, она всегда возвращается в первоначальное положение. — Но… если ты не видел мужчину, откуда ты знаешь, что это был Дэвид?

— В театре больше никого не было. Только я, Китти, которая минут десять спустя оказалась в гримерной, и Дэвид на складе декораций. Я знаю, что они с отцом частенько рано приходят. Но ведь не настолько рано.

— Я думал, ты всегда запираешь свою ложу, — сказал Эйвери.

— Я и запираю. Но в кабинке у помощника режиссера есть запасной ключ, — ответил Тим, а потом добавил: — Теперь я буду брать его домой. Надо сказать, — продолжил он, — он немного… простоват… Дэвид. В смысле, для Китти.

— Констанции подошел бы любовник из простонародья, — хихикнул Эйвери. — У тебя, Нико, наверное, дух захватило. Если ты любитель подобных вещей.

— Ну, — Николас слегка покраснел, — не сказал бы.

— Ладно, он славный малый, — подытожил Тим, — и, по-моему, почти любой покажется приятным разнообразием после Эсслина. Ложиться с ним в постель все равно, что с памятником принцу Альберту. — Он одернул манжеты на своей рубашке. — Уже почти без четверти семь. Пора пойти проверить пульт.

Он взял бутылку и быстро направился к двери. Эйвери засеменил следом. Николас устремился за ними.

— А ваша тайна?

— Потом.

— У нас есть еще двадцать минут.

— А у меня еще больше, — отозвался Эйвери. — Я могу ему рассказать.

— Расскажем вместе. — Тим дернул дверь осветительной ложи, потом достал ключ. — По крайней мере, Дэвид запер за собой дверь.

Он открыл дверь, и все трое на мгновение задержались у входа, а Эйвери подрагивал, словно ищущий добычу зверь. Он вытянул свой маленький носик (насколько было возможно) и принюхался, как будто надеялся учуять в спертом воздухе легкий аромат порочности.

— Ради всего святого, Эйвери.

— Извини.

Образ Китти вновь живо представился Николасу, и казалось невозможным, чтобы в этом тесном помещении не осталось никаких следов ее присутствия. Он увидел на стекле едва различимые полосы, оставленные ее лопатками.

— Интересно, почему они выбрали это место? — подивился вслух Эйвери.

— Извращенное воображение. Ладно… Увидимся позже, Николас.

Николас развернулся и собрался уйти, когда его поразила внезапная мысль.

— Эйвери… Ты ведь никому не передашь то, что я вам рассказал?

— Я?! — возмутился Эйвери. — Мне нравится, что ты спрашиваешь об этом меня. Почему не его?

Николас ухмыльнулся:

— Спасибо.

Спускаясь по лестнице, он столкнулся с Гарольдом, который явился в театр, как обычно, по-наполеоновски. Войдя в фойе, он принялся кричать и успокоился, лишь когда каждый уголок театра пришел в совершенно ненужное суматошное движение. Гарольд считал, что все постоянно должны быть чем-нибудь заняты.

— Ну, все готовы? — воскликнул он, уселся в третьем ряду, закурил сигарету «Давидофф» и снял шапку. У Гарольда была целая коллекция меховых шапок. Эта, сшитая из меха нескольких разных животных, была трех цветов: черного, бежевого и желтовато-серого; в придачу к ней был приделан короткий хвост. На голове у Гарольда она выглядела, будто свернувшийся лемур, и члены труппы называли ее «Гарольдов суккуб».

— Эй, Дирдре! — взревел Гарольд. — Поживее!

Пьеса началась. Вентичелли, сидевшие у рампы, внезапно вскочили, неотделимые друг от друга, будто назойливые комары. Они представляли собой мерзкую парочку, с одутловатыми лицами и лохматыми волосами непонятного цвета — грязно-бежевого, с розоватым оттенком; театральные парикмахеры называют его «цветом шампанского». Их веки были, словно у ящериц, по-старчески полуопущены, хотя обоим было чуть за тридцать. Они всегда говорили на сцене мерзким шепотом, как будто намеревались сообщить зрителям какую-то отвратительную тайну. Гарольд постоянно делал им замечания, чтобы они говорили громче. Чувствуя себя в безопасности под покровительством Эсслина, они ядовито обсуждали всех и вся, и дыхание их было сырым и зловонным, словно только что разрытая могила. Окончив свой открывающий пьесу диалог, они плотно завернулись в плащи и с важным видом удалились за кулисы.

На подмостки вышел Эсслин, и Николас с завистью взглянул из-за кулис на его высокую фигуру. Он не мог отрицать, что на сцене его соперник выглядит великолепно. Начать хотя бы с его лица. Высокие скулы, довольно полные, но красивые губы и, что бывает особенно редко, совершенно черные глаза, пронзительные и блестящие. Его выбритые щеки всегда отливали синевой, как у злодеев в мультфильмах про бандитов.

Лицо Николаса было самое что ни на есть обыкновенное. Его волосы с некоторой натяжкой можно было бы назвать каштановыми, глаза были с зеленоватым оттенком, а нос — относительно прямым. Интерес его лицо представляло разве что своей неправильностью. Нос находился слишком далеко от верхней губы, что делало Николаса слегка похожим на обезьяну — так он сам считал, хотя кассирша Хейзл находила это «очень сексуальным». Расстояние между его глазами было слишком широким, расстояние между бровями — еще шире, а линия роста волос пролегала чересчур высоко. Низкорослый, неуклюжий, с неправильными чертами лица, Николас к тому же с горечью осознавал, что к двадцати одному году, вероятно, полностью облысеет. Он оскорбленно смотрел на курчавые, черные как смоль волосы Эсслина. Безупречные, даже без единой чешуйки перхоти.

— Не унывай, — шепнул Дэвид Смай, готовясь к своему первому выходу. — Этого может никогда и не случиться.

Николас не успел улыбнуться в ответ, как Дэвид исчез. «Бедолага Дэвид», — подумал Николас, наблюдая, как лакей Сальери бочком проходит по сцене с неестественным и страдальческим видом, как будто человек, который ненавидит сцену и в спектакле участвует только потому, что его заставили. К счастью, лакей — немая роль. Однажды Дэвиду поручили произнести одну реплику из семи слов, но он умудрился во время каждого спектакля произносить их в разном порядке, ни разу не повторившись.

— Дэвид, — донеслось до Николаса из партера. — Постарайся ходить не так, будто у тебя в штанах свила гнездо утка. Вернись и выйди заново.

Покраснев, юноша повиновался. Широким мужским шагом он вышел на сцену и услышал, как Вентичелли насмехаются над ним.

— Боже мой, вылитый лакей-французишка.

— Нет, это Дандини[36].

— Вы оба неправы. — Эсслин напыщенно, как в пьесе эпохи Реставрации, бросил реплику в сторону. — Это настоящий Квазимодо.

— Ради всего святого, прекратите! — вскричал Гарольд. — Я ставлю спектакль, а вы тут балаган устроили.

Он снова сел в кресло, и репетиция продолжилась. «Амадей» был непростой пьесой, но Гарольд никогда не боялся испытывать свои режиссерские умения, и его не останавливал тот факт, что в пьесе много персонажей и тридцать одна сцена. В качестве рабочих сцены привлекли шестерых старшеклассников из местной средней школы, и Гарольд с недовольным видом наблюдал, как они лениво перетаскивают декорации. Вольно было автору требовать, чтобы их занятие не бросалось в глаза. Ему никто не навязывал толпу спящих на ходу зомби, которые не могут отличить сцену от девяносто седьмого автобуса. А Эсслин, который находится на сцене весь спектакль и мог бы им пособить, совершенно бесполезен. Много лет назад Гарольд допустил ошибку, сказав, что пока он ставит спектакли, ни один актер, вне зависимости от положения, не унизится до того, чтобы во время представления перенести с места на место хотя бы дощечку или кирпичик. Все это обязанности рабочих сцены. С тех пор ведущий актер труппы упрямо откатывался дотрагиваться до чего-либо, кроме реквизита, принадлежавшего его персонажу.

— Дирдре! — крикнул Гарольд. — Поторопи их! Перемена декораций занимает в два раза больше времени, чем вся эта чертова пьеса.

— Если бы он читал ремарки самого Шеффера, то знал бы, что во время перемены декораций действие не должно прерываться, — шепнул Николас Дирдре, которая только что проверяла на прочность новую мебель, нагроможденную в кулисах, после чего вернулась в свою кабинку.

— Думаешь, Гарольд будет заморачиваться со скукотой вроде авторских ремарок? — с неожиданным ехидством ответила Дирдре. — У него свои идеи. Ненавижу эту сцену. А ты?

Николас кивнул и приготовился к выходу. Оба они не любили сцену «Похищения из сераля» по причине освещения. Когда Гарольд потребовал включить красный прожектор, Тим попытался ему возразить. В ответ на это Гарольд неторопливо, как будто разговаривая со слабоумным ребенком, объяснил свой замысел.

— Все это про сераль. Правильно?

— Ну да.

— Иначе говоря, про бордель. Правильно?

Тим пробормотал: «Неправильно», но спорить не стал.

— Иначе говоря, про заведение с красным фонарем. Следовательно… Надеюсь, мне не придется дальше распинаться. Знаю, Тим, это кажется слишком театральным, но такой уж я режиссер. У меня пристрастие к смелым эффектам. Если хотите бледного натурализма, сидите дома и смотрите телевизор.

Николас всегда радовался, когда эта сцена заканчивалась. Он чувствовал себя, как будто плавает в крови. В этот раз он ушел за кулисы, недовольный своей игрой и раздраженный на самого себя. Ему вдруг вспомнилась тайна Эйвери и Тима. Он задумался, в чем она могла заключаться. Скорее всего, какой-нибудь пустяк. Ничего скандального по сравнению с его собственным секретом. Лучше бы они сразу ему все рассказали или вовсе не заводили этого разговора. Пожалуй, в перерыве он попробует прижать их к стенке.

Николас заговорщицки подмигнул Дэвиду Смаю, ткнул его в ребра кулаком и направился в гримерную. Когда Колин вернулся из мастерской, Дэвид подскочил к отцу с вопросом, не кажется ли ему, что Николас голубой.


После еще трех репетиций разногласия по поводу опасной бритвы так и не разрешились. Когда настало время пустить ее в ход, и Дэвид с почтительным видом держал в руках поднос, на котором находились вода, деревянная мисочка с пеной, бритва и полотенце, действие приостановилось. Эсслин вышел на авансцену и вызывающе оглядел третий ряд. Эверарды, моргая глазами, словно ящерицы, вскочили со своих мест. Тим и Эйвери, предчувствуя близкий скандал, вышли из осветительной ложи, и все сценические рабочие собрались вокруг. Гарольд поднялся и с угрожающим видом направился к сцене.

— Ладно, мои дорогие! — воскликнул он, всходя по ступеням. — У нас сложилась спорная ситуация, и я предлагаю обсудить ее вместе, прежде чем я предложу одно из собственных решений, которых у меня, как известно, несметное множество.

Тишина.

— Ведь никто не скажет, что я не открыт для новых идей, вне зависимости, откуда они исходят.

Тишина стала необычайно глухой и безжизненной, словно ее огрели бейсбольной битой.

— Николас? Кажется, ты готов что-то предложить?

— Он всегда готов, — сказал Эйвери.

— Ну что же… — сказал Николас. — По-моему, сцена выйдет не менее впечатляющей, если Сальери будет стоять спиной к публике. Один экспансивный жест… — Он поднялся на ноги, чтобы показать, как это должно выглядеть. — Примерно так…

— Я не согласен, — взвился Эсслин. — Ты просто хочешь погубить мою роль. Неужели ты думаешь, что я сыграю самый волнующий эпизод за всю мою карьеру, стоя спиной к залу?

— За какую карьеру?

— Конечно, всем известно, что ты завидуешь…

— Я? Завидую? Тебе? — Николас зашипел, словно сало на сковороде, ибо это утверждение было довольно справедливым. — Ха!

— На твоем месте я бы поскорее залез обратно в свое болото, Николас, — хохотнул кто-то из Вентичелли. — И квакал бы уже оттуда.

— Да, — согласился его брат. — В Гримпенскую трясину.

— Идите к черту! — огрызнулся Николас. — Не хватало мне выслушивать, что говорят эти два никчемных прихлебателя.

— Тише, тише! — просиял Гарольд. Он обожал, когда его актеры показывали свой темперамент, ибо по недомыслию полагал, будто в этом признак истинного таланта. — И правда, Эсслин, ведь это будет выглядеть довольно эффектно…

— И слышать об этом не желаю, Гарольд.

Все подскочили от удивления. Столкновений между главным режиссером ЛТОК и ведущим актером еще не происходило. Гарольд давал указания Эсслину. Эсслин поступал по-своему. Гарольд смотрел на его непокладистость сквозь пальцы. Так было всегда. Теперь все взгляды были прикованы к Гарольду в ожидании, что он предпримет. И там было на что посмотреть. По его раскрасневшемуся лицу пробегали самые разнообразные эмоции. Удивление, возмущение, ярость и, наконец (после долгой борьбы), покорность судьбе.

— Очевидно, — начал он, собираясь сказать что-то совершенно невероятное, — я никогда не сумею заставить актера выполнить то, что полностью чуждо его исполнительской манере. Это просто будет выглядеть вымученно и неубедительно. — И быстро закончил: — У кого-нибудь есть еще идеи?

— Так что в итоге с этими штуковинами для поддельной крови? — спросила Роза. — О которых мы говорили раньше.

— Ничего не получается. Вернее, — решил свести счеты Гарольд, — у Эсслина ничего не получается.

— С первого раза и не может получиться, — возразил Эсслин. — Нужно попрактиковаться, а это невозможно, когда вы постоянно орете мне в лицо: «Molto costoso!»

— Тогда тебе надо притвориться, будто ты истекаешь кровью, — сказала Роза, приторно улыбаясь. — Уверена, если это получается у других, получится и у тебя.

— Да уж! — сказала Китти, удрученно переглянувшись с мужем. Этот взгляд выражал не только мнение, что Роза завидует нынешнему счастью бывшего мужа, но и предположение, что у нее не все в порядке с головой.

Помощник режиссера откашлялась.

— Послушаем оракула, — прошептал Клайв Эверард.

— Считайте, проблема уже решена, — поддакнул его брат.

— Может быть, — нерешительно начала Дирдре, — наклеим на лезвие прозрачную ленту? Думаю, заметно не будет.

Последовала пауза, потом Гарольд издал глубокий вздох.

— Наконец-то. — Он насмешливо и укоризненно кивнул. — А я все думал, кто первым это предложит. Лента у тебя при себе, Дирдре?

— Ну да…

Она осторожно взяла бритву, лежавшую на подносе у Дэвида, за ручку и перенесла к себе на стол. Открыла хозяйственную сумку. Оттуда выкатилась клейкая лента, а следом — бутылка молока. Дирдре вовремя подхватила молоко, села у настольной лампы, взяла ленту и принялась на ощупь выискивать ее кончик. Наконец отрезала от ленты полоску и приложила ее к лезвию бритвы. Полоска оказалась слишком короткой (надо было отмерить, прежде чем отрезать) и слишком узкой, чтобы полностью покрыть лезвие. Она замешкалась, раздумывая, отклеить ли эту полоску, прежде чем попробовать снова, и решила лишний раз не дотрагиваться до блестящего лезвия. При одной мысли об этом ее руки начали потеть. Она почувствовала жар и волнение, ей казалось, будто все наблюдают за ней, подняла голову и обнаружила, что так оно и есть.

— Это дело небыстрое, — весело объявила она. Кончик опять приклеился к ленте, и Дирдре снова принялась его выискивать. — Тише едешь, дальше будешь.

— Я давно поняла, — ответила Роза, — что кончик ленты следует загибать.

— Отличная идея, — огрызнулась Дирдре. — Я непременно это запомню.

Твердо взяв бритву, она приклеила ленту к ручке и принялась постепенно обматывать лезвие, пока не обмотала его полностью. Потом обрезала ленту. Результат был ужасающий. Лента покрывала лезвие неровным слоем, который в нескольких местах был в два или три раза толще, чем в других, и все это было прекрасно видно из партера их крошечного театра. «Боже мой, — подумала Дирдре, — что делать?» Мысль о том, что нужно отклеивать ленту, ее ужасала. Даже если предположить, что она сумеет отыскать ее конец.

— В чем проблема, Дирдре? — Дэвид Смай отложил поднос в сторону и плюхнулся на позолоченное креслице.

— Ничего не получается. — Дирдре зажмурилась под толстыми стеклами своих очков. — Я столько провозилась, а теперь боюсь даже прикасаться к ней, чтобы не порезаться.

— Дай посмотреть.

— Будь осторожен. — Дирдре протянула ему бритву.

— Есть ножницы? Нет, поменьше.

Дирдре помотала головой, Дэвид достал швейцарский армейский нож и раскрыл маленькие ножнички. Дирдре наблюдала за его смуглыми пальцами, увенчанными опрятными короткими ногтями с ослепительно-белыми полукружьями. Он обращался с вещами аккуратно, почти грациозно, без всякой суетливости. Пара движений ножницами — и лента была снята. Дирдре отмотала еще. Дэвид приложил ленту к лезвию, отрезал две полоски и при помощи Дирдре, которая держала бритву за ручку, аккуратно приклеил полоски к лезвию, сначала к одной стороне, потом к другой. Затем резко провел бритвой по суфлерскому экземпляру пьесы. И разрезал его надвое.

— Вот как нужно.

— Дэвид. Не говори этого. Даже в шутку. Надо наклеить еще ленты.

— Если ты настаиваешь, — он ободряюще улыбнулся. — Я просто пошутил.

— Надеюсь, что это так, — она нервно улыбнулась ему в ответ.

Дэвид наклеил на лезвие еще ленты и провел им по бумаге, на этот раз оставив лишь неглубокую бороздку.

— Давай, Дирдре, поживее. За это время мы бы уже успели по десять раз перерезать себе горло.

— Извини, Гарольд.

— Ничего, подождут, — сказал Дэвид. — Не позволяй этому сброду собой помыкать. Этому скопищу недоумков. — И торопливо добавил: — Простите мой французский.

— Боюсь, я тебя сейчас не слушала, — извиняющимся тоном прошептала Дирдре. — Ладно, посмотрим, что получилось. — Она подала бритву Эсслину, и тот принял ее с опаской. — Попробуй сначала на своем пальце.

— Я бы лучше попробовал не на своем, — сварливо ответил Эсслин и протянул бритву обратно. Дирдре любезно продемонстрировала на себе, что теперь этой бритвой порезаться невозможно. Эсслин хмыкнул и провел бритвой туда-сюда по костяшкам своих пальцев — сначала несильно, потом более решительно.

— Вроде бы неплохо. Ладно… Гарольд?

Эсслин подождал, пока на нем сосредоточится всеобщее внимание, потом встал посередине сцены в позу мученика: руки сложены на груди, глаза устремлены вдаль, оглядывая весь мир, — как позже заметил Тим, точь-в-точь Эдит Кэвелл[37] перед расстрелом. Громким, трагическим голосом он произнес:

— И из бездны своей печали вы будете молиться мне… И я вас прощу. Vi saluto![38]

А потом, запрокинув голову и взяв бритву в правую руку, он быстро провел ею по горлу. Среди собравшихся пробежал взволнованный шепот. Наступила гнетущая тишина, потом кто-то прошептал:

— Боже мой!

— Ну как?

— Можно было практически увидеть кровь, — взвизгнул Дон Эверард.

— Публика будет в восторге.

Эсслин самодовольно ухмыльнулся. Ему нравилась мысль, что публика будет в восторге. Гарольд обернулся и одарил всех удовлетворенной улыбкой.

— Я знал, что это сработает, — сказал он, — как только мне в голову пришла такая мысль.

— Я абсолютно уверен, — подал голос Николас, — что секрет нашего успеха заключается в идеях нашего руководителя.

— Конечно, не мне это говорить, — скромно потупился Гарольд, который говорил это постоянно.

— А разве не Дирдре это придумала? — во всеуслышание спросил Дэвид Смай.

— Дэвид, не надо, — шепнула Дирдре через стол. — Это не имеет значения.

— Дирдре озвучила мою мысль, — сказал Гарольд. — А я думал об этом уже несколько недель назад, когда постановка была еще на подготовительном этапе. Дирдре просто поймала мою идею, витавшую в воздухе, и озвучила ее. А теперь, если помощник режиссера закончила рисоваться, продолжим…

Но репетиция опять застопорилась, теперь уже из-за Китти, которая с совершенно белым лицом прильнула к мужу, обняла его обеими руками и уронила голову ему на грудь.

— Это выглядело так по-настоящему… — промяукала она. — У меня душа ушла в пятки…

— Ну, ну, котенок. — Эсслин погладил ее, как будто успокаивал испуганное животное. — Бояться совершенно нечего. Я в полной безопасности. Сама видишь.

И бросил самодовольный и извиняющийся взгляд поверх ее головы.

«Если она так же хорошо сыграет свою роль в сценах со мной, — подумал Николас, — я буду счастлив». Он взглянул на любовника Китти, чтобы увидеть его реакцию, но Дэвид продолжал разговаривать с Дирдре и не обращал ни на кого внимания. Николас оглядел остальных членов труппы. Большинство выглядели безразличными, один или двое явно испытывали неловкость, у Бориса вид был насмешливый, у Гарольда — нетерпеливый. Вентичелли, к удивлению Николаса, казались возмущенными. Он был уверен, что это не романтическое негодование. Несмотря на все их жеманство, кривляния и мерзкое подобострастие, Николас не считал, что Эсслин привлекает их сексуально. В сущности, они оба казались ему почти бесполыми. Скучные, холодные и более склонные к тому, чтобы строить пакости, нежели любить. «Нет, — догадался Николас, — они просто обижены, что предмет их низкопоклонства оказался столь неучтивым и неблагодарным, что прилюдно проявляет свою привязанность к кому-то другому».

А потом блуждающему взгляду Николаса предстало зрелище поистине шокирующее. Сидя чуть поодаль от остальных и полагая, будто никто ее не замечает, Роза смотрела на Эсслина и его жену. Ее лицо являло чистейшую ненависть. Оно было настолько неподвижным, что казалось, будто на него надета маска — столь сосредоточенное, столь сильное чувство оно выражало. Роза заметила, что Николас на нее смотрит, опустила свой испепеляющий взгляд и опять сделалась сама собой. Так что, когда полчаса спустя она в своей привычной экзальтированной манере покинула театр (волоча за собой шарф, роняя на ходу свой экземпляр пьесы, с разлетающимися полами шубы, в которой играла Раневскую, и восклицая: «Доброй ночи, ангелочки!»), он почти уверился, что все это сам себе вообразил.


Книгу доставили примерно за неделю до генеральной репетиции. Дирдре обнаружила на полу фойе небольшую бандероль, аккуратно обернутую в грубую бумагу. Бандероль лежала прямо у двери, под прорезью для почты. Дирдре подняла ее и повертела в руках. Спереди маленькими печатными буквами было выведено: «ГАРОЛЬД УИНСТЕНЛИ». Она положила бандероль в свою корзину и направилась в буфет, чтобы отнести туда две бутылки молока, а также пополнить запасы чая и сахара. Когда она вошла, Райли кинулся ей навстречу. Она поставила молоко в кастрюлю с холодной водой, потом нагнулась и почесала кота за ушами. Он позволял это до тех пор, пока не убедился, что гостинцев она не принесла, после чего поднял хвост трубой и удалился. Дирдре проводила его печальным взглядом, огорченная его меркантильностью. Только Эйвери он сполна одаривал своей кошачьей лаской и с довольным мурлыканьем терся об его ноги — впрочем, только Эйвери кормил его по-настоящему. Он покупал для кота рыбные обрезки, которые Райли вытаскивал из миски на пол и уплетал в свое удовольствие. Дирдре постоянно наступала на оставшиеся от кошачьей трапезы голубовато-белые рыбьи кости.

Он был красивым котом. Белая манишка и чулочки, пышные усы, белый кончик хвоста. Остальная шерсть была черной и блестящей, словно только что добытый уголь, но в последнее время с буроватым оттенком, который придавал ему слегка неряшливый вид. Райли был здоровый и полный жизни кот, и над одним глазом у него виднелась проплешина, оставленная когтями какого-то храброго соперника. Глаза у него были изумрудные, и, когда в театре гасили свет, они словно бы сами по себе блуждали между рядами зрительного зала.

Никто не знал, сколько ему лет. Он появился два года назад, внезапно выйдя из-за декораций во время прогона «Французского без слез». Необычайная, почти волшебная театральность его появления сразу всем приглянулась. Ему достались шквал аплодисментов, кусочек пикши (за которой Дирдре послали в «Аделаиду») и звание театрального кота. Однако изначальные его намерения были совсем иные, хотя объявить о них он не мог. Райли был приверженцем более традиционного жизненного уклада. Его ввело в заблуждение убранство гостиной в одной из сцен «Французского без слез», которое безвозвратно исчезло вскоре после его появления в театре, чтобы вновь появиться несколько недель спустя. Впрочем, это убранство ему не слишком понравилось. Ему хотелось простого, пусть даже скучного, дома, в котором была бы самая обыкновенная мебель и по крайней мере одно человеческое существо, которое относилось бы к нему с должным почтением. Он часто пытался увязаться за Эйвери, когда тот уходил из театра, но всякий раз был принужден возвратиться назад. Дирдре, которая всегда хотела завести домашнего питомца, с радостью взяла бы его себе, но у ее отца была аллергия на шерсть и пух.

Дирдре распаковала чай и сахар, расставила чашки и направилась в зрительный зал размечать мелом сцену для первого действия. Николас был уже там и повторял свой монолог об опере, поэтому она бесшумно проскользнула на задний ряд и стала слушать. Это было сложное место, которое Николас превратил в какую-то мешанину. Монолог начинался на повышенных гневных тонах, в середине переходил в припадочное веселье, а оканчивался с почти безумным воодушевлением.

Всю предыдущую неделю Николас каждый вечер повторял дома этот монолог и мучительно сознавал, что у нею ничего не получается. Сначала он всячески силился изобразить в своем голосе изумление: «Потрясающее изобретение! Вокальный квартет!» Затем нагнетал возбуждение: «Дальше и дальше, шире и шире — звуки множатся и вместе поднимаются ввысь!» И резко заканчивал пустопорожним выкриком: «…и обратить публику к Богу!»

Его охватило отчаяние. Одни громкие слова, и больше ничего. Но что он должен сделать? Если нет нужной эмоции, ее нельзя включить, как водопроводный кран. На первый план выскочила чудовищная мысль, которая всегда мелькала где-то в глубине его сознания. Что, если на премьерном спектакле он окажется таким же выдохшимся и неубедительным? Без достаточного актерского мастерства ему оставалось лишь отчаянно карабкаться через текст, подобно плохо экипированному альпинисту, который взбирается на отвесную скалу. Он почти завидовал многолетнему опыту Эсслина, его способности вести роль автоматически. Хорошо было Эйвери сравнивать игру их ведущего актера с пасхальным яйцом: «Сплошные ленточки да бантики, да сладкая обсыпка, а внутри пусто». Но Николаса его слова не утешили, поскольку он отлично знал, что, если эмоции его подведут, у него про запас нет ни ленточек, ни бантиков, не говоря уже о такой роскоши, как сладкая обсыпка. Дирдре вошла в проход между креслами.

— Привет, — мрачно бросил Николас. — Ты меня слышала?

— Угу, — ответила Дирдре, поставив корзинку на край сцены и взобравшись следом.

— Кажется, у меня ничего не получается.

— Да, не получается. Но ведь ты не испытываешь никаких чувств, правда? А чтобы убедительно сыграть, не испытывая при этом никаких чувств, у тебя просто нет опыта.

Николас, ожидавший в ответ утешения и ободрения, уставился на Дирдре, которая вошла в свою кабинку и начала разбирать принесенные с собой вещи.

— Если бы я могла высказать кое-какие соображения…

— Конечно, высказывай.

Пока она подновляла разметку, размазанную или стертую во время предыдущей репетиции, Николас неотступно следовал за ней по сцене.

— Ну… Во-первых, во время своего монолога ты не должен обращать особого внимания на других. Сальери… Ван Свитен… Они имеют значение в жизни Моцарта лишь постольку, поскольку от них зависит его доход. Как люди они для него ничто. Моцарт — гений, он живет по собственным законам. Ты пытаешься убедить их своей речью, а это губительно. Они сами должны слушать тебя во все уши, усваивать. Возможно, даже немного бояться…

— Да… Да, понимаю… Пожалуй, ты права. А Бог — как, по-твоему, он видит Бога?

— Моцарт? Он, в отличие от Сальери, не «видит» Бога как нечто отдельное. Музыка и Бог для него едины. Твое исполнение неверно с самого начала. Поэтому и получается неубедительно.

— Я знаю! — Николас ударил себя по лбу. — Знаю.

— Перестань думать о словах и слушай музыку…

— Тут нет никакой музыки.

— …которая звучит у тебя в голове, глупенький. Если ты произносишь прочувствованную речь о музыке, ты должен слышать музыку. Все остальные сцены или сопровождаются, или предваряются музыкальными номерами. А эта сцена очень… суха. Поэтому ты должен побольше послушать Моцарта и понять, какая мелодия вызывает у тебя нужную эмоцию, и проигрывать ее у себя в голове во время своего монолога. Конечно, ты ничего не должен. — Дирдре внезапно покраснела. — Только если захочешь сам.

— Да, я этого и хочу! Уверен, что это… Это великолепная идея!

— Ты мне мешаешь.

— Извини.

Николас взглянул на склоненную голову, испачканные мелом джинсы Дирдре. Он, в отличие от остальных членов труппы, по достоинству оценивал ее мастерство сценического работника. Но он никогда не обсуждал с ней постановки и, хотя знал о ее режиссерских амбициях, считал (как и остальные члены труппы), что в этом качестве она будет ничем не лучше Гарольда. Теперь же он смотрел на нее, как в голливудском фильме мужчина смотрит на девушку, которая только что сняла очки и распустила волосы.

— Чудесная пьеса, как ты считаешь? — сказал он.

— Очень впечатляющая. Я смотрела ее в Лондоне. Но буду рада, когда мы ее отыграем. Мне не нравится, как у нас идут дела.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего особенного. Но чувство неприятное. Я смертельно хочу заняться «Дядей Ваней». Я просто обожаю Чехова, а ты? — Она взглянула на него сияющими глазами. — Даже «Вишневый сад» после всего, что сотворил с ним Гарольд… Многое все-таки уцелело.

— Дирдре, — Николас проследовал за кулисы, где она с блокнотом в руке начала проверять реквизит для первого действия, — почему ты… то есть… тебе следовало бы перейти в другую труппу. Где ты смогла бы работать по-настоящему.

— Других здесь нет. Самая близкая — в Слау.

— Не так далеко.

— Для этого нужен свой транспорт. По крайней мере, вечером. А я не могу позволить себе содержать машину. Мой отец… Его нельзя оставлять одного. Мне приходится нанимать сиделку, чтобы присматривала за ним по вечерам, когда я в театре.

— Понимаю.

А видел он зияющую бездну одиночества, творческое воображение, которое тщетно стремилось выразить себя, задушенные, нереализованные мечты — и от всего этого ему сделалось стыдно и неловко. Он чувствовал себя одним из тех жутких типов, которые при посторонних задирают одежду и показывают свои послеоперационные шрамы. Понимая, какой неудачной была эта аналогия и какой банальной будет его следующая реплика, Николас пробормотал: «Не повезло тебе, Дирдре» — и спустился со сцены. Наверное, чтобы преодолеть этот неловкий момент, он взял в руки бандероль.

— Гарольду подослали бомбу?

— Замаскированную под книгу.

Николас чуть сдвинул коричневую обертку, слабо закрепленную клейкой лентой, и попытался заглянуть внутрь.

— Не надо! — крикнула Дирдре. — Он скажет, что кто-то пытался ее открыть. И непременно обвинит меня.

Но Гарольд не заметил в посылке ничего подозрительного. Он приехал немного позже обычного и переобувался в свои украшенные монограммой режиссерские туфли, когда Дирдре подала ему книгу. Было время, когда Гарольд перед репетициями всегда разувался, объясняя, что лишь так он может постичь истинный дух пьесы. Потом он увидел по телевизору интервью с известным американским режиссером, и этот выдающийся человек заявил, что режиссеры, которые разуваются перед репетициями, — всего лишь манерные выскочки. Гарольд, естественно, с этим не согласился, но на всякий случай, если кто-нибудь из членов труппы тоже видел это интервью, начал с тех пор переобуваться. Едва он взял в руки посылку, Роза это заметила и воскликнула:

— Глядите-ка… Гарольду подарочек.

И все столпились вокруг.

«Подарочек» вызвал некоторое разочарование. Ничего необыкновенного или впечатляющего. Ничего связанного с главной страстью Гарольда. Это была кулинарная книга. «Флойд о рыбе»[39]. Гарольд тупо уставился на нее. Кто-то спросил, от кого она. Гарольд перелистал книгу, взял за корешок и потряс. Из нее ничего не выпало.

— Может быть, внутри что-нибудь написано? — предположил кто-то из Эверардов.

Гарольд перевернул первую страницу и покачал головой:

— Как странно.

— С какой стати тебе послали кулинарную книгу? — спросила Роза. — Ты ведь не увлекаешься готовкой?

Гарольд помотал головой.

— Что ж, если ты подумываешь заняться кулинарией, — сказал Эйвери, — то не стоит начинать с этой книги. Ее автор не в своем уме.

— Да ты сноб, — сказал Николас.

— Ладно, юноша. Последний раз ты у меня обедал.

— Я не в том смысле, Эйвери, честно! — не то с отчаянием, не то шутливо воскликнул Николас. — Пожалуйста, извини меня!

— Я думаю, — произнес Гарольд, — что это подарок от неизвестного почитателя. А теперь пора за дело. Поживее!

Он положил посылку в шляпу. Недолгое теплое чувство, которое возникло при ее появлении (ему уже сто лет никто ничего не дарил), исчезло. Его сменило легкое недоумение. Какой странный поступок. Купить на собственные деньги книгу, а потом послать ее тому, кому она будет совершенно неинтересна. «Ладно, — подумал Гарольд, — теперь не время размышлять над этой тайной». Театр — вот что его занимает. Вот что должно его вдохновлять. А пьеса сама себя не поставит.

— Итак, мои дорогие, — воскликнул он, — начнем сначала. И пожалуйста, побольше правдоподобия. Николас, ты помнишь… Где Николас?

Моцарт вышел из-за кулис:

— Я здесь, Гарольд.

— Не забывай, что я говорил тебе в понедельник. Резонанс. Хорошо? Я хочу побольше резонанса. Ты не понимаешь?

— Извини, Гарольд?

— Надеюсь, тебе известно значение слова «резонанс»?

— Э… Так звали лошадь Дон Кихота, да?

— О боже! — вскричал Гарольд. — Меня окружают идиоты.


Прошло несколько дней. На репетициях дело не ладилось, и первые два прогона прошли совершенно ужасно. Но настоящие трудности (как все потом рассказывали Барнаби) начались на генеральной репетиции.

Эсслин, одетый в голубой, шитый серебром камзол, своей пружинистой походкой танцора танго вышел на сцену, и его игра сверкала фальшивым глянцем. Он совсем не взаимодействовал с партнерами, даже почти не смотрел на них, в гордом отстранении расхаживал по сцене и принимал напыщенные позы. Поддерживаемый своими прихлебателями, он продолжал язвить в адрес Николаса и Дэвида.

Николас очень хорошо справлялся со своей ролью. За его первым разговором с Дирдре последовало еще несколько, и теперь он, как ему казалось, нащупывал верный путь к исполнению роли Моцарта. Всю первую половину их совместной сцены с Сальери он видел только затылок своего партнера, но вдруг Эсслин умолк и подошел к краю сцены.

— Гарольд?

Удивленный Гарольд поднялся с кресла и приблизился к нему.

— Надо ли как-то особо подчеркивать слова «che gioia»[40]?

— Что?

— Извини. Честно говоря, дело в том, что… Я не совсем уверен, что означают эти слова.

Молчание.

— Может быть, просветишь меня?

Долгая пауза.

— Какой cattivo[41], — пробормотал Клайв.

— Ты что, не знаешь? — спросил Гарольд.

— Боюсь, что нет.

— Ты хочешь сказать, что полтора месяца раз за разом повторял эту реплику и не знал, что она означает?

— Получается, так.

— И ты считаешь себя актером?

— Я точно так же считаю себя актером, как ты себя — режиссером.

Последовало еще более продолжительное молчание. Потом, как показалось всем присутствующим, в воздухе возникло легкое дрожание, напоминающее отдаленный барабанный бой.

— Пытаешься меня подколоть? — негромко произнес Гарольд.

— Думаю, в этом нет необходимости, — пробормотал Дональд.

— Нет, конечно, Гарольд. Но я думаю…

— Я не собираюсь переводить для тебя эту фразу. Делай свою работу сам.

— Ну, она кажется немного…

— Продолжаем. И никаких перерывов. Мы и так потеряли уйму времени.

Эсслин пожал плечами и неторопливо побрел обратно, и по наступившей тишине было понятно, что ожидания присутствующих не оправдались. Все явно рассчитывали на новое столкновение между Гарольдом и Эсслином, а оно закончилось, едва успев начаться. Но разочарование продлилось недолго, ибо спустя несколько минут Эсслин снова остановился и сказал:

— Думаете, он правда и пальцем не притрагивался к Катерине?

— Конечно, правда! — вскричал Гарольд. — С какой стати он будет лгать самому себе?

Затем последовали уточнения по поводу дворцового этикета, вопросы о том, долго ли должно звучать адажио во время сцены в библиотеке и где должен стоять рояль. Гарольд снова направился к рампе, и веко у него неистово дергалось.

— Если все эти вопросы возникли у тебя раньше, — холодно проговорил он, — позволь полюбопытствовать, почему ты задал их в последний момент?

— Потому что я тут не главный. Я ждал, пока ты сам их затронешь. Но поскольку ты этого делать явно не собираешься, мне показалось, что и пьесе, и нашему театру будет во благо, если я что-нибудь скажу.

— Если ты задумался о благе нашего театра, Эсслин, то скоро свиньи научатся летать.

После этого обмена «любезностями» все пошло наперекосяк. У Китти постоянно сползал набрюшник. Она все время его поправляла и каждый раз все сильнее заливалась смехом. Наконец Гарольд поднялся и накричал на нее, после чего она ударилась в слезы.

— Это не так-то просто, — всхлипывала она, — если на самом деле быть беременной.

— А если не на самом деле, то легче? — спросил Гарольд. — Кто там у нас отвечает за костюмы?

Он топал ногами и скрипел зубами, пока Джойс не перевязала набрюшник собственноручно, тем самым обеспечив будущему ребенку Моцарта полную безопасность. Потом на реквизиторском столе не оказалось нотной бумаги. И гусиного пера. И накидки для Китти. Дирдре извинялась и клялась, что в начале репетиции все было на месте. У инвалидного кресла Сальери заело колесо, а золоченые подлокотники, не до конца высохшие, отпечатались на белом атласном костюме императора Иосифа.

Но больше всего волнения и смеху было, когда рухнул помост со зрителями, собравшимися на первый спектакль «Волшебной флейты». Представители венской черни жевали сосиски, курили трубки, рыгали, перебрасывались шутками, толкались и всячески переигрывали, и все это под аккомпанемент грубых возгласов. Большинство бормотали что-то невнятное, но один сознательный бюргер подошел к делу добросовестно и восклицал: «Gott in Himmel!»[42]

Когда над головами у них зазвучал знаменитый «Heil sei euch Geweihten»[43], помост скрипнул, затрещал и накренился, а простонародье с истерическим визгом повалилось на середину сцены. Все, за исключением Гарольда, сочли это на редкость потешным. Даже Эсслин холодно усмехнулся в кружевную манжету. Гарольд вскочил с кресла.

— Вам смешно?

— Со времен Черной смерти ничего смешнее не было, — ответил Борис.

— Ладно, — сказал режиссер. — Колин!

Кто-то услужливо подхватил его возглас за кулисами, потом в гримерной, и наконец слабое эхо послышалось где-то под сценой.

— Хорошенькое дельце, — пробурчал Гарольд и снова затопал ногами. — Как будто ждешь главного свидетеля в Олд-Бейли[44].

Колин явился со стружкой на плече — своего рода знаком отличия, с молотком в руке и со своим привычным видом человека, которого оторвали от серьезной работы ради прихоти играющих детей.

— Ты знал, сколько человек может выдержать этот помост. И мне кажется, ты собирался его укрепить.

— Я и укрепил. В углах, где сходятся основные опоры, я приколотил деревянные бруски. Сейчас покажу.

Колин прошел среди еще лежавших на сцене актеров, приподнял помост, потом сказал:

— Разрази меня гром. Какой-то придурок их отодрал.

— О боже! — Гарольд уставился на актеров, один или двое из которых по-прежнему чуть слышно всхлипывали от смеха. — Вам нечего делать в театре, никому из вас. Вы не годитесь даже на то, чтобы подметать сцену. Колин, приколоти бруски заново. И пожалуйста, продолжим.

Когда он возвращался на свое место, Клайв Эверард, почти не пытаясь понизить голос, сказал:

— Да у него не получится даже справить нужду в открытый люк, а он спектакли ставит.

Гарольд замер, обернулся и в гнетущей тишине проговорил:

— Ты, конечно, понимаешь, Клайв, что в моей следующей постановке тебе роли не видать.

— Да ладно… А я рассчитывал на роль Телегина.

— Да ладно, — повторил Гарольд. — Отныне можешь рассчитывать на роли разве что в каком-нибудь другом театре. Лучше всего — на какой-нибудь другой планете. А теперь я хочу довести пьесу до конца без каких бы то ни было перерывов.

Остальные хотели того же. Но нервы у всех были уже на пределе. Актеры постоянно обменивались колкостями. Предметы реквизита сбивались с пути, словно заблудшие овцы. Декорации сполна познали мудрость ненадежности, и по крайней мере одна дверь вылетела на сцену так же резво, как вышедший через нее актер. Когда отзвучали заключительные аккорды финального траурного марша, актеры собрались на сцене угрюмой неприкаянной толпой. Гарольд в отчаянии воздел руки над головой и присоединился к ним.

— Высказывать замечания бессмысленно, — сказал он. — Не знаю, с чего начать.

Это признание, никогда еще не слетавшее с его уст, заставило самого режиссера содрогнуться не меньше, чем актеров.

— Вы все одинаково плохи и позорите наше дело.

И он ушел, не переобув свои вышитые режиссерские туфли и даже не надев пальто.

Не успел он уйти, как обстановка разрядилась. Напряжение спало, послышались смех и шутки по поводу того, кем себя возомнил Гарольд.

— Лично мне уже надоело восклицать: «Хайль Гарольд!» — сказал Борис.

— По-моему, угодить ему невозможно, — сказала Роза. — Чувствуешь себя, будто в Советском Союзе.

— Это не имело бы значения, если бы он знал свое дело, — прошипел один из Вентичелли.

— Точно, — согласился другой. И добавил на ухо Эсслину: — Назревает бунт.

Большевистское восстание еще продолжалось, когда Райли вдруг выбежал из прохода между рядами и выскочил на сцену. Старшеклассники, не знавшие его повадок, и Эйвери, знавший их слишком хорошо, выдохнули: «О нет…»

Кот всем туловищем припал к полу. Его ноги задрожали мелкой дрожью, плечи сжались и резко задергались. Он сглотнул несколько раз, издал хрипящий звук, выблевал на сцену блестящую кучку рыбьей шкуры и костей с примесью собственной шерсти и крови — и был таков. Последовало долгое молчание, которое нарушил Тим.

— Вот и рецензент явился, — проговорил он. — Этого нам только не хватало.

— Ну да ладно, — сказал Ван Свитен, — посмотрим на вещи оптимистически. Всем известно, что неудачная генеральная репетиция предвещает удачную премьеру.

Антракт

(субботнее утро, Каустон, Хай-стрит)

Каустон был прелестным городком, но чересчур маленьким. Людям, которые не могли полноценно существовать без «Сэйнсберис» или «Маркс энд Спенсер», приходилось ездить в Слау или Аксбридж. Но те, кто оставался дома, получали вполне приличное обслуживание, хотя и без особых изысков. На главной улице располагались супермаркет, рыбная и молочная лавки, булочная и не отличавшийся богатым ассортиментом овощной магазин. А также две мясные лавки (в одной из них мясо разделывали французским способом), аптека, в которой торговали также парфюмерией и косметикой, два банковских отделения и парикмахерская «Прелестные создания». И в придачу два похоронных бюро, книжный и винный магазины, почтовая контора и библиотека.

В Каустоне также имелось три заведения, в которых можно было подкрепиться. «Аделаида», где готовили жареную пищу во всех известных человечеству сочетаниях, кафе «Мягкая туфелька», где потчевали домашними кексами, чаем со сливками, треугольными сандвичами с хрустящей корочкой, а по утрам — кофе. А также паб «Веселый кавалер», где подавали пастушью запеканку и рыбу в кляре. И наконец, в Каустоне был театр.

В субботу, 17 ноября, выдался чудесный день. На тротуаре сверкал иней, и пешеходы бодро расхаживали по улицам, сообщая о своем приближении белым паром, валившим у них изо рта. Из церкви доносились торжественные гимны. Дирдре, держа отца под руку, стояла возле рыбной лавки. Она беспокоилась, не простудится ли он на холодном воздухе, но он так хотел на улицу и выглядел таким спокойным и собранным, что она натянула ему на голову вязаную шапку, укутала его в два шарфа, и вот они уже здесь. Мистер Тиббс крепко прижимал к себе корзину для покупок и смотрел на дочь с обычной смесью гордости за ее успехи, беспокойства, что он может навлечь на себя какой-нибудь упрек, и искренней любви — совсем как лабрадор, которого вывели на прогулку. Они вместе рассматривали витрину. Барабулька и огромный палтус с двумя крабами по бокам покоились на глыбе бледно-серого льда. Более скромные создания лежали на белых подносах, согнутые кольцом, с пластиковыми пучками петрушки во рту. Мистер Тиббс с большим интересом разглядывал это рыболовное изобилие. Он очень любил рыбу. Дирдре открыла сумочку, виновато осознавая, что если бы не театр Лэтимера, ее отец мог бы есть рыбу каждый день.

— Как ты думаешь, папочка?.. Селедки выглядят привлекательно.

— Я люблю селедки.

— Могу приготовить их в овсянке. — Дирдре благодарно улыбнулась и сжала его руку. — Хорошо? С черным хлебом и маслом?

— Я люблю черный хлеб и масло.

Они встали в очередь. Дирдре привыкла, что люди намеренно не замечают ее отца, даже если в школьные годы сами же у него учились, поэтому была приятно поражена, когда стоявшая перед ними женщина обернулась и сказала, как приятно видеть его в добром здравии и как прекрасно он выглядит.

«Он и впрямь прекрасно выглядит», — подумала Дирдре, искоса взглянув на отца. Его ясные глаза сияли, и в ответ на приветствие он кивнул и подал руку. Когда блестящие селедки исчезли под оберткой из «Дейли телеграф», он выказал некоторое волнение, но вновь успокоился, когда они благополучно легли в его корзину. Потом он пожал руки всем остальным, стоявшим в очереди, и они с дочерью, покинув рыбную лавку, направились в овощной магазин.

Дирдре купила картошки, капусты, морковки и фунт напоминающих раскаленные угли мандаринов, которые продавец положил ей в корзину поверх всего остального. Она хотела было взять корзину, опасаясь, что для отца она окажется слишком тяжелой, но тот настоял, что понесет ее сам, и они рука об руку направились в библиотеку. По дороге они прошли мимо «Дрозда», и Дирдре помахала рукой Эйвери, который, к ее радости, помахал в ответ.

В библиотеке мистер Тиббс отправил дочь выбирать книги. Каждую субботу она брала одну книгу для себя и две — для отца. Каждую неделю он, порой весьма настойчиво, просил принести ему новых книг, и Дирдре, видя хороший знак в его упорном стремлении сохранить верность хоть какой-нибудь старой привычке, всегда выполняла его просьбу. Какими бы объемистыми ни были книги, мистер Тиббс через неделю возвращал их ей, учтиво благодаря ее и восхищаясь прочитанным. Но как-то раз она увидела его с томом Честертона. Он внимательно прочитывал первую строчку на странице, переворачивал ее и прочитывал первую строчку на следующей странице, а потом перелистывал обратно и проделывал то же самое со вторыми строчками, и так до конца. Затем он поднял книгу и рассмотрел страницу на просвет, как будто хотел выжать из нее последнюю капельку информации, прежде чем продолжить чтение. На этот раз Дирдре взяла туристический путеводитель с чудесными пейзажными фотографиями, что-то из Моники Диккенс[45] и «Написано в ресторанах» Дэвида Мэмета[46]; все это она отложила еще полтора месяца назад.

После этого они зашли в церковь. Несколько минут они слушали песнопения, потом оставили кое-какое пожертвование и отправились в булочную, где Дирдре купила большой, нарезанный ломтиками белый хлеб и дешевый бисквитный торт с красным желатином и кремом из маргарина и порошкового молока, после чего они вернулись домой. Мистер Тиббс сразу лег в постель, сказав, что устал после прогулки, а Дирдре сделала чаю.

Пока чайник закипал, она постелила себе постель и, поправляя одеяла, случайно увидела себя в зеркальной двери платяного шкафа. Обычно она старалась не смотреться в зеркало, разве только мельком во время утреннего туалета. Что толку? Ей не для кого прилагать усилия. Но так было не всегда. Десять лет назад, когда ей было восемнадцать, ей казалось, что она нравится одному юноше-клерку, и она какое-то время читала модные журналы и пыталась что-нибудь сделать со своими темными курчавыми волосами, торчавшими во все стороны, и чересчур румяным лицом, но потом умерла ее мать, на Дирдре легли домашние заботы, и мальчик по понятным причинам был забыт. Теперь он счастливо женат и имеет троих детей.

«Не так уж я некрасива», — подумала Дирдре, сняв очки, благодаря чему ее отражение стало обнадеживающе расплывчатым. Она была довольно высокой и стройной, хотя собственные бедра ей никогда не нравились. У нее были красивые глаза, но ей приходилось носить эти отвратительные очки. Однажды Джойс предложила ей перейти на контактные линзы, но при такой стоимости о них не могло быть и речи, к тому же Дирдре боялась, что зрение у нее окажется слишком слабым для них. Очки она носила с трех лет. В школе одна подруга-католичка, зная о ее отвращении к этим проклятым стекляшкам, предложила помолиться за нее святой Луции, покровительнице близоруких. И хотя несколько дней спустя она заверила Дирдре, что совершила обещанное, результата не было. Либо святая в тот день оказалась не склонна к благодеяниям, либо, что более вероятно, прознала о еретическом вероисповедании той, которая ожидала ее милостей, и решительно отказала в помощи. Дирдре вздохнула, снова надела очки и, заслышав свист чайника, побежала вниз по лестнице.

Она отнесла наверх чай и кусок торта, чтобы заодно убедиться, что ее отец выпил свой лекарственный отвар. Неожиданно он спросил:

— Как там ваш «Амадей», дорогая?

— Ой…

Дирдре взглянула на него с радостным удивлением. Он так давно не проявлял интерес к их театральному обществу. Она всегда рассказывала ему о текущей постановке, умалчивая о своем положении обслуги и говоря только о своих идеях для спектакля, но уже несколько месяцев эти рассказы не вызывали у него ни малейшего интереса.

— Вчера у нас была, пожалуй, самая чудовищная генеральная репетиция. В сущности, все получалось настолько плохо, что даже становилось смешно.

Она пересказала ему самые интересные моменты и когда дошла до рухнувшего помоста, ее отец так смеялся, что чуть не пролил чай.

— А знаешь, — сказал он, — я бы, пожалуй, пришел на вашу премьеру. — И добавил: — Если, конечно, со мной не приключится какой-нибудь несуразности.

Дирдре взяла его чашку и отвернулась. Слезы набежали ей на глаза, но вместе с тем она ощутила прилив надежды. Ее отец впервые прямо заговорил о своем недуге. И так смело, непринужденно! «Если, конечно, со мной не приключится какой-нибудь несуразности». Сколько спокойствия, благоразумия, здравомыслия! Он может так отстраненно говорить о себе самом — значит, его состояние улучшается. Ему только на пользу будет сходить в театр, побыть среди людей, а главное — услышать великолепную музыку. Она повернулась к нему со счастливой улыбкой.

— Да, папочка, — сказала она. — По-моему, прекрасная мысль.


В книжном магазине «Дрозд» не было ни одного покупателя. Эйвери сидел у входа за своим изящным секретером. Магазин располагался на двух уровнях, соединенных гулкими каменными ступенями, лоснящимися от времени. Над ступеньками висело выпуклое зеркало, в котором отражался единственный невидимый глазу угол, благодаря чему Эйвери имел полное представление о том, что происходит в магазине. Конечно, люди по-прежнему ухитрялись воровать книги, особенно во время рождественских распродаж. Эйвери поднялся и решил поставить на место книги, которые безалаберные покупатели, посмотрев, оставили на двух круглых столиках. Стеллажи в «Дрозде» были помечены тематическими заголовками, и покупатели иногда сами переставляли книги с полки на полку. Зачастую получалось довольно забавно. Охая и причитая, Эйвери снял с полки, отведенной под любовные романы, «Незабвенную»[47], а с полки, предназначенной для пособий по убранству интерьера, — «Дом с видом на Арно»[48].

— Полюбуйся-ка, — крикнул он мгновение спустя Тиму, который что-то разогревал на электроплитке в подсобном помещении. — «Отрубленную голову»[49] поставили среди книг по боевым искусствам.

— Не уверен, что боевые искусства не имеют к Мердок никакого отношения, — ответил Тим, поднося ложку к губам.

— Не понимаю, почему ты пробуешь это месиво с таким явным интересом, — воскликнул Эйвери, направляясь к подсобному помещению. — Ведь всем известно, что мистер Хайнц вытворяет с томатами.

— Ты сам позволил мне есть на ланч то, что мне захочется.

— Наверное, я был не в себе. Для вкуса добавил бы хоть лаврового листа. Или йогурта.

— Ладно, ладно. А в рулетиках что за начинка?

— Кресс-салат и брессанский голубой сыр. И немного грецкого ореха. Если хочешь, можешь откупорить бутылку шабли.

— Которую?

Эйвери принялся поочередно вытаскивать бутылки из винного шкафчика под раковиной.

— «Жан-Пьер Гроссо». И кликни Нико.

— Разве он не на работе? — Эйвери откупорил бутылку, потом отдернул плотную шенильную занавеску и позвал Николаса.

— Говорит, будто не может сосредоточиться из-за близкой премьеры.

— Сколько пустых полок. Любая английская домохозяйка с ума бы свихнулась. Нико!

— Кому ты там махал?

— Когда? — Эйвери на миг задумался. — А, недавно? Бедняжке Дирдре и ее папаше.

— Боже мой, что за жизнь у старика. Обещай, что пристрелишь меня, если я дойду до подобного состояния.

Просияв от радости при мимолетном предположении, что они будут вместе, когда Тим состарится и поседеет, Эйвери глубоко вдохнул и решительно ответил:

— Я пристрелю тебя задолго до того, как ты дойдешь до подобного состояния, если ты еще раз притащишь мне на кухню подобную дрянь.

Раздался стук шагов по гулким ступенькам, и появился Николас.

— Что на ланч?

— Сыр и вино, — сказал Тим. — Лучше бы ты остался наверху, поверь мне.

— Мне показалось, пахнет чем-то вкусным.

— Вот оно что! — сказал Тим. — А у кого-то нюх на дармовую кормежку.

— Как у Достоевского на мокрушные дела.

— Прекрати, — сказал Тим. — Ты смущаешь Николаса.

— Ничуть, — совершенно искренне ответил Николас. — Однако я порядком проголодался.

— О господи… — В окно заглянула женщина в приплюснутой фетровой шляпе. — Николас, будь другом, сбегай и задвинь засов. И переверни табличку. Я эту даму давно знаю. Стоит ей зайти, как от нее не отделаешься. — Когда Николас вернулся, Эйвери добавил: — Она очень религиозна.

— Это видно. Иначе с чего бы ей носить такую шляпу.

— А знаешь, — одобрительно сказал Эйвери, — по-моему, из этого паренька еще может выйти толк. Хочешь вина, Нико?

— Если не затруднит.

— Не мели ерунды, — ответил Эйвери, разливая шабли по трем высоким бокалам. — Терпеть не могу людей, которые так говорят. Они никогда ни от чего не отказываются, каких бы затруднений это ни стоило другим. На днях приходит она…

— Кто «она»?

— Ну та, которая сейчас в окно заглядывала. Явилась и спрашивает меня, что я знаю о войне за испанское наследство[50]. А я отвечаю, что не знаю ровным счетом ничего, потому что еще не видел сегодняшних новостей.

Эйвери поглядел на собеседников.

— Ха-ха-ха. Разве не смешно?

— Смешно.

И Николас потянулся за еще одним рулетиком, но Эйвери хлопнул его по руке:

— Не будь свиньей.

— Не говори при мне о свиньях. И вообще о любом мясе.

— О боже, он стал вегетарианцем. — Эйвери побледнел. — Так и знал, что консервированная фасоль ударит ему в голову.

— Вот это поворот! — сказал Тим. — Что такое, Николас?

— Наверное, волнуется перед премьерой, — сказал Эйвери. — Если ты боишься, что забудешь слова, я могу тебя послушать, когда мы закроемся.

Николас помотал головой. Он прекрасно знал свою роль и не боялся (как во время «Сурового испытания»), что слова окончательно и бесповоротно вылетят у него из головы, когда он выйдет на сцену. Его волновали сны, которые снились ему в последнее время. Вернее, один и тот же сон. Он уже привык, что накануне премьерных спектаклей ему снится какой-нибудь кошмар, и знал, что у многих его товарищей по сцене тоже бывало нечто подобное. Им снилось, будто они выучили не ту роль, или у них пропал костюм, или они вышли на сцену, а спектакль оказался совершенно другим, или (чаще всего) они сидят в автобусе или машине, которая раз за разом проезжает мимо театра и никак не останавливается. Сон Николаса относился к этому последнему разряду, с тем отличием, что он добирался до театра Лэтимера своим ходом. На роликовых коньках. Он опаздывал и мчался по Хай-стрит, рассчитывая успеть в последний момент, и вдруг его ноги поворачивали к мясной лавке. Каких только усилий он ни прикладывал, чтобы ехать прямо, — ноги ему не повиновались.

Внутри лавку было не узнать. Маленький магазинчик, по стенам обклеенный красочными плакатами, превращался в обширный, похожий на пещеру склад, в котором ряд за рядом висели мясные туши. Николас катался взад-вперед между ними, пытаясь отыскать выход, проезжая мимо бесчисленных зайцев с окровавленными бумажными мешками на головах, ягнят с густым руном на обрубленных шеях, огромных кусков ярко-красной мраморной говядины, поддетых на стальные крючья. Он просыпался в поту от страха, и резкий запах крови и древесных опилок, казалось, бил ему прямо в нос. Он уповал, что после премьеры этот сон ему больше не приснится.

Юноша с деланым равнодушием описал его своим собеседникам, но Тим почувствовал плохо скрываемую тревогу.

— Ну что ж, — сказал он, — двум смертям не бывать, а одной не миновать. Не беспокойся насчет понедельника, Нико. Ты выступишь превосходно. — Лицо Николаса слегка просветлело. — В прошлый раз Эйвери был у меня в ложе и плакал, когда ты умирал.

— Ого! — На лице Николаса отобразился восторг. — Это правда, Эйвери?

— В основном из-за музыки, — ответил Эйвери, — так что не особо воображай о себе. Но я и правда думаю, что если ты будешь упорно трудиться, то рано или поздно станешь превосходным актером. Хотя по сравнению с Эсслином кто угодно покажется Лоуренсом Оливье.

— Он чересчур переигрывает, — сказал Тим. — Особенно в той сцене, с увертюрой из «Дон Жуана».

— Точно! — воскликнул Николас, и Тим с удовлетворением заметил, что его щеки немного порозовели. — Моя любимая сцена. «Позволь мне услышать это! Всего один раз!» — его голос дрожал от нарочито раздутой страсти. — «Смилуйся надо мной!»

— Ого! А можно мне сыграть Господа Бога? — спросил Эйвери. — Пожалуйста…

— Почему нет? — ответил Тим. — Чем сегодняшний день хуже любого другого?

Эйвери вскарабкался на табуретку и ткнул в Николаса толстым, испачканным чернилами пальцем.

— «Нет… Ты не нужен мне, Сальери. У меня есть… Моцарт!» — Он разразился демоническим хохотом и слез с табуретки, держась за бока. — Несомненно, я ошибся призванием.

— Не показалось ли вам, — сказал Николас, — что генеральная репетиция прошла довольно забавно?

— Присудите ему премию Барбары Картленд в номинации «самое сдержанное высказывание».

— Я хотел сказать, довольно странно. Никогда не поверю, что все эти накладки получились случайно.

— Ну не знаю. Бывало и похлеще, — сказал Тим. — Вспомнить хотя бы премьеру «Газового света»[51].

— А Эверарды? Они всё наглеют и наглеют, — продолжал Николас. — Как там было про открытый люк? Не знаю, откуда столько дерзости.

— Им покровительствует Эсслин. Но что он в них находит — полнейшая тайна.

— Только не надо про тайны, — угрюмо проговорил Николас.

— Опять ты начинаешь! — воскликнул Эйвери.

— А почему бы мне не начать? Сами обещали, что, если я расскажу вам свой секрет, вы расскажете мне свой.

— И я расскажу, — ответил Тим. — Перед первым представлением.

— Сейчас самое время.

— Мы всё тебе расскажем, дружочек, — сказал Эйвери. — Обещаем. Просто мы боимся, что ты проболтаешься.

— Вам самим не смешно? Я надеюсь, что вы тоже не проболтались… Не проболтались ведь?

— Естественно, нет, — немедленно заверил его Тим, но Эйвери промолчал.

Николас взглянул на него, вопрошающе вскинув брови. Водянистые бледно-голубые глаза Эйвери забегали, останавливаясь на недоеденных кусочках сыра, грецких орехах — на всем, чем угодно, только бы не встречаться с пристальным взглядом Николаса.

— Эйвери?

— Ну… — Эйвери виновато улыбнулся. — Я никому ничего не рассказывал. По существу.

— Господи, что значит «по существу»?

— Я лишь слегка намекнул… одному только Борису. Как тебе известно, он само благоразумие.

— Борису? С таким же успехом ты мог бы напечатать листовки и раздавать их на Хай-стрит!

— Попрошу сбавить тон! — столь же громко вскричал Эйвери. — Если человек не хочет, чтобы его разоблачили, он не должен изменять. Во всяком случае, тебя никто за язык не тянул. Если бы ты не рассказал все первым, никто больше этого не узнал бы.

Замечание было справедливым, и Николас не нашелся, что ответить. Он в бешенстве вскочил со стула и, даже не сказав спасибо за ланч, ушел обратно наверх.

— Некоторые люди… — начал Эйвери и нервно посмотрел на Тима.

Но тот уже убирал со стола бокалы и тарелки и складывал их в раковину. И весь его суровый и непреклонный облик источал такое презрение, что любые попытки помириться были невозможны.

Бедный Эйвери проклял свой невоздержанный язык, и остаток дня старался держаться подальше от Тима.


Колин Смай прибивал к помосту деревянные бруски, а Том Барнаби расписывал камин. Это роскошное творение Колина представляло собой каркас из тонких деревянных реек, обклеенный плотной бумагой. Его украшали завитушки и арабески, сделанные из пропитанной клеем ткани. Даже сейчас, без выгодного освещения, камин смотрелся великолепно. Том долго и терпеливо смешивал краски, чтобы добиться того самого тускло-розового цвета, который в сочетании с кремовым и светло-серым превосходно создавал эффект мрамора. (В «Амадее» упоминался золотой камин, но Гарольд полагал, что у него достаточно оригинальных идей, чтобы рабски не следовать чужим предписаниям.)

Хотя Барнаби брался за дело со своим обычным брюзжанием, за последние пятнадцать лет редкой постановке он не посвятил одного-двух часов, иногда ради этого отрываясь от работы в любимом саду. Оглядывая склад декораций, он с особенным удовольствием вспоминал серебристо-зеленую живую изгородь, которая изображала лес в спектакле по «Сну в летнюю ночь» и поблескивала в неверном лунном свете.

Барнаби получал от своего досуга огромное удовлетворение. Он не доверял самоанализу, полагая, что присущая человеку склонность к самообману неизбежно приведет к неверным выводам, но он не мог не замечать, насколько плодотворно его свободное от работы время и бесплодна большая часть его трудовой жизни. Не сказать, чтобы его служба совсем не требовала творческого подхода: настоящий полицейский всегда должен обладать некоторым (не слишком бурным) воображением и умением его использовать. Но радость, которую он получал, раскрашивая камин, не шла ни в какое сравнение с любыми успехами на службе.

Если ему не удавалось раскрыть дело, оно оставалось некоей совокупностью данных, которые ожидали, пока за них возьмется какой-нибудь другой следователь, рассчитывающий на повышение. Если добивался успеха, то преступнику назначали то или иное наказание, а Барнаби ощущал мимолетное удовлетворение, пока в очередной, стотысячный раз не сталкивался с человеческой гнусностью, которая, если ее вовремя не пресечь, приводит к страшным последствиям.

Он размышлял, стоит ли удивляться, что в свободное время, которого у него совсем немного, он пишет картины, оформляет декорации или работает в саду. По крайней мере, цветы, за которыми он ухаживает, идут в рост, распускаются, вянут и умирают в свое урочное время. А если прихотливая Природа губит их прежде назначенного срока, то безо всякого злого умысла.

— У тебя получается великолепно, Том.

— Ты находишь?

— Нашему фюреру понравится.

— Я стараюсь не для него.

— А кто для него?

Они работали в приятной тишине, окруженные обломками иных миров. Вот первозданная природа (пятнистые мухоморы из «Детей в лесу»), вот пошлое мещанство (дубовый гарнитур из «Убийства в доме викария»[52]), вот загадочный Восток (бумажная ширма из «Чайного домика августовской луны»). Барнаби поднял глаза и со смущением заметил облезлого гуся, заглядывающего во французское окно (из «Сенной лихорадки»[53]).

Колин прибил к помосту четыре деревянных бруска, перевернул его и сказал:

— Ну, теперь он не подведет. Пусть хоть в кованых сапогах на нем пляшут.

— Кто, по-твоему, отодрал предыдущие? — спросил Том, который знал о случившемся от Джойс.

— Не знаю… Мало ли придурков на свете? Поскорей бы уже премьера. Каждую репетицию что-то не ладится. А потом — Колин, сделай то… Колин, поправь это…

Барнаби выбрал особо тонкую кисть, чтобы раскрасить одну завитушку, и тщательно нанес краску. Непроизвольное брюзжание Колина мирно проплывало мимо его ушей. Они работали вместе уже много лет и достигли той стадии, когда все нужное уже сказано, и в тишине, которую нарушали очень редко, они чувствовали себя уютно, как в старых шлепанцах.

Барнаби все знал о своем товарище. Он знал, что Колин в одиночку растит сына, в восемь лет оставшегося без матери. Что он искусный мастер и вырезает из дерева изящные, полные живого очарования фигурки животных (Барнаби купил дочери на шестнадцатилетие прелестную газель). Что Колин любит Дэвида с самоотверженностью, которая не ослабела, даже когда мальчик превратился в юношу, вполне способного самостоятельно за себя постоять. Барнаби всего раз видел, как Колин вышел из себя — именно заступаясь за Дэвида. Он подумал, как удачно, что Колин редко бывает за кулисами во время репетиций и не видит, как шпыняют его сына. Зная, с какой неохотой младший Смай участвует в спектаклях, Барнаби сказал:

— Наверное, Дэвид будет рад следующей субботе.

Колин не ответил. Барнаби подумал, что он не расслышал, и повторил свое замечание, добавив:

— По крайней мере, на этот раз у него немая роль.

Молчание. Барнаби краем глаза взглянул на своего товарища. На коренастую фигуру и курчавые волосы Колина, ныне тронутые сединой, как и его. Обычная для Колина суровая сдержанность словно бы поколебалась, а кроме того, за ней проглядывало что-то совсем незнакомое.

— В чем дело? — спросил Барнаби.

— Я за него волнуюсь. — Колин пристально взглянул на Барнаби. — Но это только между нами, Том.

— Естественно.

— Он спутался с одной девицей. А она замужем. Какое-то время был сам не свой. Немного, знаешь ли… присмиревший.

Барнаби кивнул, подумав, насколько должен был присмиреть тихоня Дэвид, чтобы отец заподозрил неладное.

— Я сразу догадался, что у него появилась подружка, — продолжал Колин. — Я был бы только рад, если бы он наконец остепенился — ведь ему уже почти двадцать семь. Поэтому я сказал, чтобы он привел ее домой и показал мне, а он ответил, что она несвободна. И явно не хотел об этом говорить.

— Да, говорить тут особо не о чем.

— Растишь их, растишь, а что получается в итоге, Том?

— Я бы не стал слишком волноваться, — ответил Барнаби. — Все еще наладится. Сам понимаешь, это не навсегда.

— Я-то думал, что он встречается с какой-нибудь хорошей девушкой… Немного моложе его. Что они любезничают на диванчике в гостиной, как, бывало, мы с Глендой… Что скоро и внуки появятся. А кому в нашем возрасте не хочется внуков? — Колин вздохнул. — Из детей никогда не получается того, чего хочется нам, да, Том?

Барнаби подумал о своей дочери, которой сейчас девятнадцать. Высокая, умная, язвительная, потрясающе привлекательная, с сердцем из чистого золота. Он искренне гордился ее успехами, но понимал, что имеет в виду Колин.

— Да, Колин, ты прав, — ответил он.


Эрнест Кроули резал мясо. Он действовал, как хирург, бесстрастно и уверенно, с некоторым éclat[54], орудуя длинным, сверкающим ножом, будто ятаганом, и осторожно раскладывая на сковороде кусочки мяса.

Роза жарила картошку. На ней была свободно ниспадающая блуза, манжеты которой колыхались в опасной близости от пахучего, брызжущего жира.

— Как те парни справляются со своими ролями, любимая?

— Какие парни?

— Те, у которых фамилия, как у итальянского блюда.

— А, Вентичелли. Ужасно во всех отношениях.

Пересказав пару-тройку забавных случаев с генеральной репетиции, Роза не могла удержаться, чтобы не сравнить невинное и трогательное любопытство Эрнеста с напыщенным самолюбованием Эсслина, которое присутствовало всегда, но невероятной степени достигало накануне очередной премьеры. Тогда весь дом ходил ходуном от эмоций, достойных примадонны. В сущности, вся их совместная жизнь протекла среди шума и грохота, словно карнавальное шествие. Постоянное бахвальство — на премьерах, на заключительных спектаклях, на репетициях, на актерских посиделках — и бесконечные капризы на сцене и дома.

Горькие воспоминания нахлынули на Розу, но она овладела собой. Счастливец Эсслин бо́льшую часть своей рабочей недели обитал в другом мире. Он ходил в контору, обедал с клиентами, выпивал со своими знакомыми (друзей у него не было), которые не ходили в театр. Роза бездумно, а также из-за различия интересов растеряла всех своих прежних подруг. И ее положение в качестве миссис Кармайкл настолько тесно переплелось с игрой в театре Лэтимера, что сделалось почти таким же иллюзорным, пока не наступил перелом.

Довольно скоро она узнала, что Эсслин ходит налево. Он сказал, что ведущему актеру именно так и положено себя вести, но при этом он всегда будет благополучно возвращаться домой. Роза, рассвирепев, ответила, что если бы для нее было главное, чтобы он благополучно возвращался домой, она бы лучше связала свою судьбу с почтовым голубем. Но пролезали годы, он всегда благополучно возвращался домой, и она не только смирилась с его волокитством, но и странным образом начала гордиться этим, как она полагала, свидетельством его популярности, словно мать, чей ребенок постоянно приносит домой хорошие отметки. В его неверности был и положительный момент — чем больше он расходовал сексуальной энергии на стороне, тем меньше у него оставалось для жены. Как и многих людей, витающих в романтических облаках, Розу не привлекало бурное времяпрепровождение в постели. (И здесь, как и во многих других отношениях, идеален был ее милый Эрнест, которому вполне хватало робко и виновато побарахтаться в миссионерской позиции, обычно после воскресного ланча.) Поэтому заявление Эсслина, что он хочет развода, оказалось для Розы, словно гром среди ясного неба. Он сказал, что влюбился в семнадцатилетнюю девицу, игравшую принцессу Кариссиму в «Матушке Гусыне». И хотя та вскоре нашла себе молодого человека своих лет, сдала выпускные экзамены в школе и благоразумно уехала поступать в университет, Эсслин, опьяненный свободой, решил не останавливаться.

Розу удивила и напугала ее собственная реакция на уход мужа. Она настолько привыкла жить в состоянии вечного притворства, что с трудом осознала, какой тяжелый груз настоящей боли скрывается за всеми ее криками, истериками и драматическими жестами. Когда Роза уехала из «Белых крыльев» и поселилась в новой квартире, она провела долгие мучительные недели, пытаясь разобраться в своих эмоциях, отделить искреннее сожаление от притворного и отыскать источник своего горя. В то время она постоянно ходила, обняв себя за плечи, будто боялась в прямом смысле рассыпаться, будто все ее тело было открытой раной. Постепенно она начала понимать свои истинные чувства. Сумела их исследовать, изучить, дать им название. Теперь она осознавала, что ее душу охватывает мрачная, безысходная скорбь о ребенке, которого она так и не родила. (Но при этом раньше она даже не знала, что хочет ребенка.) Сожаление об этой утрате она постоянно носила в груди, словно камень.

При помощи врожденной гордости и усиленного самоконтроля она заставила себя продолжить выступления в театре Лэтимера. Новый удар постиг ее, когда Эсслин объявил о беременности Китти. И хотя Роза в тот момент упорно глядела в сторону, по звучанию его голоса она понимала, что он широко улыбается. Ненависть с такой силой бушевала во всем ее теле, что она готова была закричать и уже открыла рот. Она испугалась, что окажется во власти этой горячей злобы. Что однажды темной ночью просто пойдет и прикончит их обоих. Теперь она больше так не думала. Но пригашенные угольки еще теплились, изредка она отодвигала заслонку печки, чтобы слегка их поворошить, и жар обдавал ей щеки.

— Все хорошо, дорогая?

— Ой. — Роза сосредоточила внимание на картошке. — Да, любимый. Все хорошо.

— Смотри, чтобы не подгорело.

— Не подгорит.

Картошка выглядела и пахла чудесно; масляная, хорошо прожаренная, с хрустящей корочкой. Роза подождала еще минуту, главным образом чтобы восстановить самообладание, потом переложила картошку в блюдо из термостойкого стекла и посыпала петрушкой. Они сели за стол. Эрнест взял себе картошки, потом протянул блюдо Розе, которая последовала его примеру.

— Так мало?

— Ну… ты знаешь…

Она похлопала по складкам своего живота под просторной блузой.

— Что за чушь! — воскликнул Эрнест. — Если бы Аллах хотел, чтобы женщины были худыми, он не создал бы джеллабу[55].

Роза засмеялась. Эрнест не единожды удивлял ее своими остротами. Она подложила себе еще картошки, а Эрнест про себя порадовался, как умно он поступил, подписавшись на «Ридерз дайджест».


Эсслин сидел за столом, листал «Таймс», завтракал оксфордскими тостами с вареньем и подбадривал свою жену:

— Ты выступишь прекрасно. В конце концов, слов у тебя совсем немного. Немногим больше, чем было у Поппи Дикки[56].

— Мне нездоровится.

— Конечно, тебе нездоровится, мой ангел. Ты беременна. — Эсслин перевернул страницу с коммерческими новостями, прежде чем возобновить разговор. — Вот как бы ты справилась с ролью такого масштаба, как Сальери? Я постоянно на сцене.

— Но ведь ты это любишь!

— Не это главное. — Эсслин оставил попытку проследить за доходами цинкового комбината Рио-Тинто и строго взглянул на жену. — Талантливый человек должен не только тешиться мыслью, что он приносит огромное удовольствие огромному множеству людей, но обязан проявлять свое дарование в полной мере. Ненавижу бессмысленные траты.

Китти проследила за его взглядом, взяла свой недоеденный тост, немного липкий и уже остывший, и принялась угрюмо его жевать.

— Не сказала бы, что наши зрители — огромное множество людей.

— Я выразился фигурально.

— Как?

— Не притворяйся глупее, чем на самом деле, котенок. — Эсслин откинулся назад. — Что ты делала с моим портфелем?

— Я случайно его испачкала, перед тем как ты спустился.

— А! — Эсслин подошел к старому сосновому буфету, в котором стояли миленькие бело-голубые кружки и тарелки, взял свой портфель и сунул в него «Таймс». Потом подошел к столу и коснулся щеки жены холодными губами. — Скоро вернусь.

— Куда ты?

— На работу. — Он послюнявил палец и подобрал крошку, упавшую с его тарелки. — У меня кое-какой должок в конторе.

— Но ты никогда не ходишь туда по субботам! — воскликнула Китти и скривила свои красивые губы.

— Не хнычь, моя прелесть. Это тебя не красит. — Эсслин стряхнул крошку в хлебную корзинку. — Я ненадолго. Помоги мне надеть пальто.

Слишком плотно обмотав шелковый шарф вокруг шеи Эсслина и криво застегнув его пальто, Китти покрыла поцелуями губы мужа. Потом побежала обратно на кухню и стала смотреть в окно, как он выезжает из гаража в своем «БМВ». Она открыла окно, немного вздрогнув от морозного воздуха, и помахала рукой. Ей нравилось слушать скрип шин по гравию, похожий на треск пулемета. Было в этом звуке что-то такое… Она не понимала, почему он доставляет ей такое большое удовольствие. Может быть, он просто ассоциируется у нее с богатством и роскошью — со всеми этими шаблонными персонажами из американских сериалов, величаво разъезжающими в своих длиннющих лимузинах. Или этот звук напоминает ей о счастливом детстве, когда она проводила каникулы в Дорсете, и холодные волны перекатывали гальку туда-сюда. Или просто скрип колес по гравию означает, что ее муж наконец-то покинул дом.

Китти взмахнула рукой еще раз и направилась наверх, в спальню — место действия их взаимных восторгов, — где на спинке стула висели шитый серебром голубой камзол Сальери, отороченная кружевами сорочка и бежевые штаны. Тогда как все прочие были счастливы оставить костюмы в раздевалке (которая к тому же надежно запиралась), Эсслин демонстративно забрал свой костюм в «Белые крылья», заявив, что после такой генеральной репетиции не доверит помощнику режиссера присматривать даже за старыми поношенными сандалиями.

Перед тем как одеться утром, он примерил костюм и с гордым видом прошелся перед зеркалом, мечтая вслух о том мгновении, когда он поднимется с инвалидного кресла, сбросит старый оборванный халат и заставит всех зрителей издать дружный вздох. Китти слушала его вполуха. Он еще немного полюбовался собой, потом сказал что-то на ломаном французском, переоделся в деловой костюм, и день пошел своим чередом. Китти плотно скомкала его камзол, подбросила в воздух и что было силы пнула ногой, а потом легкой походкой направилась в ванную, совмещенную со спальней.

Она повернула два крана в виде золотых лебедей и капнула в горячую воду немного масла для ванн «Флорис Стефанотис». Потом растерла целую пригоршню этой благовонной жидкости себе по лодыжкам и бедрам, животу и груди. Зажмурила глаза и потянулась от удовольствия. Четыре блестящих, с бронзовым отливом Китти, отраженные в темной керамической плитке, тоже потянулись от удовольствия. Полностью намазавшись, она выключила краны и нырнула в наполненную до краев круглую ванну.

На ободке ванны, покрытом узким велюровым чехлом цвета слоновой кости, были расставлены кремы, мази и лаки для ногтей; там же валялся ее экземпляр «Амадея» и стоял телефон с наброшенным на него искусственным горностаевым мехом. Она подняла трубку, набрала номер, и мужской голос ответил:

— Алло.

— Привет, красавец. Сам угадай. Он ушел на работу. — На другом конце линии раздался громкий возглас, и Китти сказала: — Я не могла тебе сообщить. Я сама не знала, пока он не позавтракал. Я думала, ты будешь рад… Ох… ты не можешь? — она мило надулась. — Ладно, нет. Кстати, на мне сейчас ничего нет. Слышишь?.. — она шлепнула рукой по воде. — На другом конце линии усмехнулись, и Китти тоже засмеялась. Тем же непристойным резким смешком, который Николас слышал из осветительной ложи. — Тогда мне придется довольствоваться джакузи. Или велотренажером, — она снова усмехнулась. — Но это будет совсем другое. Тогда увидимся в понедельник.

Китти повесила трубку, при этом телефонный шнур зацепился за ее экземпляр пьесы, и тот свалился в ванну. Китти вздохнула и очаровательно выпятила нижнюю губу, которая наполовину закрыла не менее соблазнительную верхнюю. Она подумала, что иногда жизнь преподносит слишком много неожиданностей. Пол Скофилд, кутающийся в ветхую шаль, взглянул на нее из-под голубой воды, словно морское животное какой-то неведомой породы. Она сердито ткнула в него ногой, откинулась назад, закрыла глаза, положила голову на набитую душистыми травами подушечку и стала думать о любви.


У Гарольда была встреча с прессой. С настоящей прессой, а не с тем скучным, пузатым, раздувшимся от пива писакой из «Еженедельного эха Каустона», который брал интервью у Гарольда во время постановки «Вишневого сада», а потом в своей статье назвал пьесу «эпической сельскохозяйственной драмой Чехова». Однако, говоря по справедливости, виной тому отчасти был сам Гарольд, который называл пьесу просто «Сад». Он всегда старался сокращать заглавия, полагая, что благодаря этому выглядит знатоком театрального жаргона. Вместо «Скалистая бухта» он говорил просто «Бухта», вместо «Однажды в жизни» — «Однажды», вместо «Ночь должна наступить» — «Ночь», вместо «Матушка Гусыня» — «Матушка».

— Эта «Матушка» будет настоящей феерией, — заявил он местному репортеру, который, по счастью, восстановил недостающее существительное, прежде чем отослать материал в редакцию.

Но сегодня… о… сегодня у Гарольда встреча с Рамоной Плюм, колумнисткой из «Юго-восточного букингемширского обозревателя». Естественно, он всегда сообщал им о своих постановках, но ответа удостаивался, мягко говоря, прохладного. Однако два письма, за которыми последовала целая череда телефонных звонков, превозносивших выдающееся новаторство нынешней постановки, наконец-то возымели действие. Ожидая, что его будут фотографировать, Гарольд оделся в длинное серое пальто с барашковым воротником, блестящие черные сапоги и каракулевую шапку. Погода была холодная, и градины, словно прозрачный бисер, прыгали по тротуару. Сидящий над входом в театр Лэтимера голубь с обледеневшими крыльями угрюмо взглянул на него.

Пресса опаздывала. Гарольд демонстративно взглянул на часы, встряхнул их, поднял одно из ушей своей шапки и прислушался, а потом начал семенить туда-сюда, напоминая нечто среднее между Дягилевым и Винни-Пухом. Голубь, по-видимому рассудив, что движение сможет отогреть его крылья, слетел с дверей и принялся ходить вместе с ним. Гарольд прекрасно понимал, что люди обращают на него внимание, и удостаивал редких прохожих любезным кивком. Большинство его узнавали — в конце концов, он уже много лет был главным режиссером городского театра, другие, как явствовало из их взглядов и произносимых шепотом замечаний, понимали его значительность. Ведь Гарольд расхаживал с нарочитой величавостью, в которой сочетались напряженная творческая работа на репетициях, пышность премьерных спектаклей и блистательные последствия артистических пирушек.

Иногда, чтобы лишний раз осознать необычайную высоту своего положения, Гарольд слегка мучил себя какими-нибудь чарующими и тревожными видениями наяву и сейчас, чтобы скоротать время, погрузился в одну из таких грез. Он вообразил, совсем как Мария-Антуанетта, разыгрывавшая из себя доярку в Трианоне, будто он живет в Каустоне и ничего собой не представляет. Просто еще один тупица среднего возраста. Он видел, как в ротарианском клубе напыщенно обсуждает с другими занудами местный сбор средств или, того хуже, служит в приходском совете, где можно потерять целый вечер, вникая в состояние сточных труб. И просто светится от самодовольства, хотя вся его деятельность — лишь способ заполнить пучину скуки. По воскресеньям он моет машину («форд-фиесту»), а вечером с интересом смотрит по телевизору заранее намеченные передачи. После чего строчит письмо в редакцию «Радио Таймс», указывая на огрехи в произношении или ошибки в исторических костюмах и декорациях и предвкушая, какую важность приобретет на некоторое время в глазах общества, если его письмо напечатают.

Обычно на этом месте лицо Гарольда от ужаса покрывалось холодным по́том, он стряхивал с себя видения и возвращался к действительности. На сей раз в этом ему помог потертый «ситроен 2CV», припарковавшийся на углу Кэррадайн-стрит на двойной желтой линии. Гарольд овладел собой и устремился вперед.

— Здесь нельзя останавливаться.

— Мистер Уинстенли?

— Ой. — Гарольд придал своей шапке должное положение, а лицу — должное выражение. И с недоверием произнес: — Вы из «Обозревателя»?

Слишком молода, чтобы даже быть ответственной за регулярную доставку газет, не то что вести собственную колонку.

— Именно. — Выкарабкавшись из машины, Рамона Плюм указала на лобовое стекло. К нему был прикреплен большой диск с тисненой надписью «ПРЕССА». — На несколько минут это не страшно, правда?

— На несколько минут… — Гарольд повел ее к стеклянным дверям театра Лэтимера. — То, что я хочу вам рассказать, дорогая, займет гораздо больше времени, чем несколько минут.

Входя вслед за ним в фойе, девушка засмеялась и, кивнув головой на голубя, спросила:

— Он с вами?

Гарольд поджал губы. Мисс Плюм открыла кожаную сумочку на тонком ремешке, переброшенном через грудь. Гарольд, подумавший, что это просто дамская сумочка, смущенно наблюдал, как она нажала кнопку магнитофона и запустила ленту. Он тотчас же заговорил:

— Впервые я задумался о постановке «Ама…»

— Подождите. Пусть перемотается.

— Вот как. — Гарольд раздраженно подошел к стенду с фотографиями и встал в хозяйскую позу, заложив руку за пазуху. — Думаю, когда прибудет ваш коллега, сфотографироваться можно будет сначала здесь.

— Фото не будет.

— Что?

— Сегодня суббота. Все заняты. — Она откинула назад белокурый локон. — Свадьбы. Собачьи выставки. Кулинарные соревнования. Скаутская рождественская ярмарка.

— Понятно.

Гарольд едва удержался от едкого замечания. Он еще никогда не ссорился с прессой. К тому же у него полно фотографий, в том числе недавняя, на которой он в клубах сигаретного дыма делает Николасу замечания во время репетиции «Ночь должна наступить».

Мисс Плюм сунула ему микрофон размером чуть больше зубной щетки и сказала:

— Из вашего письма я поняла, что это девятнадцатая постановка в театре Лэтимера.

Гарольд улыбнулся и покачал головой. Придется начать издалека, прежде чем они перейдут к обсуждению, какое именно место занимает «Амадей» в творческом списке Гарольда Уинстенли. Он глубоко вздохнул.

— Я всегда знал, — начал он, — что обречен на…

— Секундочку. — Она кинулась на улицу, осмотрелась и столь же стремительно вернулась. — Кажется, дело пахнет штрафом.

— Как я говорил…

— Программки уже готовы?

— Какие?

— Для «Амадея», конечно.

— Надо полагать. Премьера в понедельник.

— Можно мне одну?

— Прямо сейчас?

— На случай, если мне придется быстро умчаться. Ведь главное, когда пишешь о самодеятельности, — не переврать фамилии исполнителей, да?

«О самодеятельности»! Гарольд направился к бюро, с горечью осознавая, что, если дело и дальше так пойдет, о годах своего профессионального становления ему придется лишь вскользь упомянуть. Он достал из кассового ящика два билета на премьерный спектакль, вложил их в программку и сказал:

— Не знаю, конечно, знакомы ли вы с пьесой.

— Я вам скажу. Смотрела ее в Национальном театре. С Саймоном Кэллоу. Восхитительно!

— Конечно, Питер Холл[57] и я подходим к тексту с совершенно разных…

— Вы смотрели «Один шанс на миллион»?[58]

— Что?

— По телевизору. С Саймоном Кэллоу. А еще «Фауста». В одной сцене он полностью раздет.

— Боюсь, я…

— Восхитительно!

— Для репортера вы кажетесь слишком молодой, — язвительно проговорил Гарольд.

— Я новичок. Делаю для них самую грязную работу.

— Итак, переходя к моему следующему…

За дверью промелькнула черно-желтая фигура. Девушка пронзительно взвизгнула и кинулась к выходу.

— Я уже бегу… Не штрафуйте меня… Пожалуйста… Я из газеты!

Смотав шнур микрофона, она стремительно выбежала на улицу. Гарольд поспешил следом и нагнал ее, когда она уже залезла в машину. Мисс Плюм опустила стекло.

— Извините, получилось немного скомкано.

— Там внутри билеты. — Он положил программку ей на колени, когда она уже включила первую передачу. — В первый ряд партера. Постарайтесь прийти…

Возвращаясь в Слау, она остановилась на придорожной площадке, поставила кассету «Уэддинг презент» и пересмотрела свой список. Через полчаса Хони Рампант, важная шишка с телевидения, открывает садоводческий магазин. Наверняка будет фуршет, поэтому мисс Плюм решила направиться прямиком туда, а не заезжать в закусочную. Прежде чем продолжить путь, она порвала билеты на «Амадея» и выбросила обрывки в окошко, тем самым лишив себя возможности оказаться свидетелем сенсации.

Премьера

Все было готово. Проверено и перепроверено. Дирдре послала своих молодых помощников в буфет за лимонадом или кофе, а Колину поручила установить на место рояль. До первого звонка оставалось всего полчаса, и из гримерок доносился взволнованный гул.

— Я пойду за кулисы и помолюсь, — во всеуслышание объявил Борис.

— Я думал, ты атеист.

— В день премьеры атеистов не бывает, дорогой мой.

— Где Николас?

— Он всегда приходит на несколько часов раньше остальных.

— Кто-то стащил мой карандаш для бровей.

— Я напрочь позабыл слова. Подмените меня кто-нибудь.

— Вы не видели мои чулки?

— Я слышал, придет дочка Джойс.

— О боже. Надеюсь, она оставит свое мнение при себе. До сих пор помню, как она отозвалась о «Магазине в Слай-Корнере».

— По-моему, Гарольд готов с цепи сорваться.

— То есть против конструктивной критики никто ничего не имеет.

— Ты взял мои чулки!

— Нет, это мои.

— Если сегодня на сцене опять что-нибудь обрушится, у меня сразу отшибет память.

— Они не твои. Видишь пятнышко от отбеливателя?

— Сегодня почти аншлаг.

— Хозяин будет доволен. «Зал битком набит, мои дорогие».

— «Просто массовое паломничество».

— Уже почти без пятнадцати. Куда запропастился Николас?

Николас опоздал по довольно щекотливой причине. Тим и Эйвери только что рассказали ему свой секрет, поэтому он до последнего оставался в осветительной ложе и выспрашивал у них всякие подробности. Произошло следующее: Тим всегда самостоятельно обдумывал освещение для каждого спектакля и дома работал с макетом сцены. Особенно он был доволен своими решениями для «Амадея»: янтарный и розовый цвета для Шеннбрунского дворца, серый — для шепчущихся Вентичелли, бледно-лиловый — для смерти Моцарта. Гарольд, как обычно, все отверг. («Кто ставит пьесу? Нет, я серьезно. Я хочу услышать ответ».) В тот же вечер Тим впервые выполнил указания Гарольда, и когда они с Эйвери вернулись домой, Эйвери расплакался и сказал, что после того, как блестящие режиссерские задумки воплотились, сцена стала похожа на канализацию.

Именно тогда Тим решил, что с него хватит, и он настоит на своем. Просто во время первого спектакля подаст такое освещение, какое задумал изначально. Когда занавес поднимется, Гарольд уже не сможет ничего поделать, а во время антракта навряд ли захочет устраивать скандал. Конечно, на этом пребывание Тима и Эйвери в театре Лэтимера может закончиться, но оба они вполне подготовились к подобному исходу и начали присматриваться к любительской труппе в Аксбридже. В воскресенье днем они пробрались в театр и заново перенастроили осветительные приборы.


Николас, переполняемый чувствами, с трудом втиснулся в битком набитую гримерную. Почти все уже были в костюмах. Фон Штрак натягивал белые чулки, Дэвид Смай возился с жабо, Вентичелли, в шляпах и масках больше похожие на летучих мышей, чем на комаров, вертелись поблизости с подозрительным и зловещим видом. В воздухе пахло пудрой, лосьоном после бритья и лаком для волос. Николас облачился в кружевную сорочку, взял тюбик тонального крема и принялся намазывать свое бледное лицо, наблюдая, как оно приобретает теплый абрикосовый оттенок. В этот раз он использовал совсем немного грима, не то что во время дебюта в «Суровом испытании», когда он немилосердно разрисовал лицо глубокими морщинами и напялил на голову белоснежные фальшивые кудри.

На другом конце гримерной Эсслин пудрил свой парик, и Николас, видя в зеркале его отражение, с неловким чувством припомнил собственную болтливость. Позади Николаса медленно расхаживал туда-сюда император Иосиф, облаченный в тяжелый белый атласный костюм, разукрашенный драгоценностями, и похожий на большого блестящего слизняка. Николас представил себе, как тонкие накрашенные губы Бориса выпячиваются и шепчут на ухо всем членам труппы опрометчиво выболтанную самим Николасом тайну.

Эсслин, явно не знавший о своих рогах, выглядел необычайно самодовольным, словно кот, проглотивший особенно упитанную канарейку. Он поднял руки и поправил парик, и Николас заметил, как сверкнули его перстни. Их было шесть. Большинство инкрустировано камнями, а один, с коротенькими шипами, напоминал разъяренного маленького дикобраза. Эсслин резко оттолкнул в сторону баночку с гримом, имевшую неосторожность попасться ему на пути, и заговорил.

Николас всегда знал, что от Эсслина ничего хорошего не услышишь. Он прямо заходился от злобного удовольствия. Он говорил о Дирдре. Пересказывал то, что она сообщила ему по секрету. На прошлой неделе ей на работу позвонили из полиции. Оказалось, что ее отец в дождь ушел из центра дневного пребывания без пальто и даже без пиджака, и через полчаса его обнаружили на перекрестке Кейси-стрит и Хиллсайд, где он пытался регулировать дорожное движение.

— Я с трудом удержался от смеха, представив себе, как этот старый дурак бродит под дождем, и сказал: «Как ужасно». А она ответила: «Да, — Эсслин выдержал безупречную паузу, — он совершенно незнаком с этим районом».

Все расхохотались. В том числе Николас. Правда, он смеялся не так долго, как остальные, но все-таки смеялся. Спустя мгновение в дверях появилась Дирдре.

— Осталось пятнадцать минут.

Тотчас же раздался хор преувеличенных и лицемерных благодарностей. Один Эсслин, тщательно подводя губы карандашом, ничего не сказал. «Трудно догадаться, — подумал Николас, — услышала она что-нибудь или нет, ведь на ее розовом лице румянец незаметен, а выражение на нем и так всегда встревоженное». Выглядела Дирдре чрезвычайно сосредоточенной, словно готовилась пуститься вскачь, как сострил кто-то из Эверардов, когда она ушла. К чести собравшихся, на этот раз никто не засмеялся.

Кто-то встал и ушел следом за ней, и Николас чуть было не встал и не ушел следом, настолько все ему надоели. Он чувствовал, что должен загладить свою вину, и представлял себе, как подходит к Дирдре за кулисами. Но что он скажет? «Я не смеялся». Очень несуразно, к тому же это не так. «Извини, Дирдре, я не хотел тебя обидеть, а твоего отца мне искренне жаль». Еще хуже. А может, она и вовсе ничего не слышала? В таком случае рассказать ей о произошедшем значило бы причинить лишнюю боль. Тогда, чтобы почувствовать себя увереннее, он принялся нагнетать в себе раздражение против Дирдре. «Честно говоря, — подумал он, — она могла бы и потщательнее выбирать себе наперсников». Перед бессердечным мерзавцем вроде Эсслина ей следовало откровенничать в последнюю очередь. Чего еще она ожидала? Но, переложив изрядную долю собственной вины на и без того согбенные плечи Дирдре, он почувствовал себя еще гаже. Он понял, что злится на Эсслина, который вывел его из эмоционального равновесия, тогда как все его мысли должны быть сосредоточены на первой сцене первого действия. Сам не зная для чего, он сказал:

— Знаешь, в чем твоя беда, Эсслин?

Руки Эсслина замерли. Он вопросительно взглянул в зеркало.

— Ты вскормлен молоком милосердия.

Наступила внезапная тишина. Побледневшие лица повернулись друг к другу. Борис перестал расхаживать туда-сюда и в ужасе уставился на затылок Николаса. Ван Свитен сказал:

— Дурак.

Николас вызывающе посмотрел на них. Такое подобострастие к Эсслину — это уже чересчур. Он, может быть, и играет ведущие роли пятнадцать лет кряду, но это не делает из него Господа Бога.

— Ты понимаешь, что натворил? — спросил Борис.

— Я просто высказал то, что думал, — сказал Николас. — И что мне теперь, на виселицу отправляться?

— Ты процитировал «Макбета».

— Чего?

— «Боюсь твоей природы, — дрожащим голосом произнес Борис, — ты вскормлен милосердья молоком…»[59]

— Заткнись! — вскричал Орсини-Розенберг. — Ты совсем все испортишь.

— Это точно, — сказал Клайв Эверард. — Николас обмолвился по незнанию.

— Борис навлечет беду на наши головы.

— Вы оба должны выйти, три раза повернуться и прийти назад, — сказал Фон Штрак.

— Я ничего такого делать не буду, — сказал Николас, хотя и неуверенно. Ведь если он собирается стать актером, то должен усвоить все профессиональные ритуалы и суеверия. — Я сказал это не нарочно.

— Пошли. — Борис уже стоял в дверях. Николас привстал на стуле. — Это единственный способ отвратить несчастье.

— Так и есть, Николас. Рассказывают страшные вещи, что бывает, если процитировать «Макбета» и не исправить эту оплошность.

— Ну, если вы так говорите… — Николас подошел к Борису. — В какую сторону нужно повернуться? По часовой стрелке или против?

— Откуда мне знать?

— Не думаю, что это имеет значение.

— Это имеет огромное значение, — откликнулся Ван Свитен.

— В таком случае мы повернемся по три раза в каждую сторону.

— Но, — Борис от волнения слизал с губ всю помаду, — не получится ли тогда, что три вторых поворота отменят действие трех первых?

В результате Николас повернулся по часовой стрелке, а Борис — против, хотя, как показали дальнейшие события, они могли бы и не утруждаться.


Колин Смай закончил устанавливать рояль и скрылся за своим великолепным камином, чтобы проверить подпорки, которые надежно удерживали его в устойчивом положении. Колин присел, но вдруг услышал шаги и, выглянув из-под каминной доски, увидел Дирдре, которая почти бегом направлялась в противоположную сторону. Следом за ней показался какой-то человек, он вошел в туалет и почти сразу же вышел обратно. Колин хотел было выпрямиться и окликнуть этого человека, как внезапно заметил в его поведении что-то чрезвычайно подозрительное. Неизвестный внимательно поглядел вокруг, затем подошел к реквизиторскому столу и склонился над ним. Спустя несколько секунд он выпрямился, еще раз огляделся и устремился обратно в туалет. Колин подошел к столу, но успел только мельком его оглядеть (на первый взгляд все было в полном порядке), как из буфета, подгоняя жизнерадостную ораву своих помощников, вернулась Дирдре. Она подошла к нему и попросила:

— Колин, ты не мог бы сказать актерам, что осталось пять минут? Мой отец с минуты на минуту подъедет на такси, и мне надо проводить его на место.

Фойе было битком набито. Том Барнаби, с бокалом в одной руке и программкой в другой, в сопровождении красивой высокой девушки направлялся к чете Уинстенли. Из динамиков раздавалась скрипичная музыка.

— Мне не нравится эта музыка. Какая-то самодовольная.

— Это Сальери.

— А… — протянула Калли, а потом добавила: — Откуда ты знаешь? Тебе было божественное откровение?

— Веди себя хорошо, моя девочка. Или отправишься домой.

— Папа, ты такой потешный. — Калли весело засмеялась. — Гляди — вот он.

Гарольд был в вечернем костюме. Из кармана пиджака выглядывал желтый платок. Также на нем были темно-бордовый ремень и так сильно накрахмаленная рубашка, что ее манжетами можно было резать помидоры. Режиссер любезно приветствовал публику. Он обожал премьерные спектакли. Они больше всего утоляли его жажду славы. Миссис Уинстенли в черной кофточке, застегнутой на все пуговицы и неравномерно усеянной жемчугами, и в дурацкой клетчатой юбке, вяло кивала приветствовавшим ее людям (не запоминая их имен) и мечтала оказаться в своей студии флористики.

— Здравствуйте, Дорис.

— А, Том… — С облегчением увидев знакомое лицо, миссис Уинстенли протянула ладонь для пожатия и зарделась, когда обнаружила, что у собеседника заняты обе руки. — Гарольд очень хвалит вашу роспись.

Зная, что Гарольд никогда не сказал бы ничего подобного, Барнаби улыбнулся и кивнул.

— И по-моему, — продолжала Дорис, — Джойс стала петь лучше прежнего.

Она не пригласила его отужинать, как после первого знакомства. В тот раз Гарольд, когда они остались наедине, набросился на нее и сказал, что если он превратится в неотесанного обывателя и захочет, чтобы у него в гостиной околачивался полицейский, то она узнает об этом первой.

Барнаби знал о таком отношении к нему, и оно его изрядно забавляло. Сейчас он беседовал с Дорис о садоводстве, к которому она питала такую же страсть, как и он. Все кусты в саду Уинстенли были выращены из саженцев, привезенных из Арбери-Крессент, и кроме того, Барнаби каждый год оставлял немного семян для Дорис. Хотя она неизменно делала вид, будто такие подарки совсем не обязательны, Барнаби догадывался, что расточительный образ жизни Гарольда не оставляет средств, которые можно было бы потратить на что-нибудь, по его мнению, менее существенное. Супруга Гарольда с выражением вежливого любопытства повернулась к спутнице Барнаби.

— Помните мою дочь?

— Калли.

Когда Дорис в последний раз видела дочь Барнаби, волосы Калли были выкрашены в зеленый и серебристый цвета, а сама она — затянута в черную кожу и увешана цепями. Теперь на ней было короткое, выше колен, кислотно-желтое вечернее платье без бретелек. А на тонких, обтянутых черными шелковыми чулками ногах — замшевые, на высоких каблуках, туфли с вышитыми язычками. Ее плечи покрывала очень старая черная кружевная шаль, сверкающая бриллиантами, а волосы, иссиня-черные, словно тепличный виноград, были скручены узлом на макушке и заколоты гребнем из слоновой кости.

— Я едва тебя узнала, дорогая.

— Здравствуйте, миссис Уинстенли. — Калли пожала ей руку. — Здравствуйте, Гарольд.

Про себя она дивилась, как можно вообще надеть такую кофточку, не говоря уже о том, чтобы носить ее год за годом. Барнаби бросил на дочь строгий предупреждающий взгляд, не возымевший никакого действия, и направился к дверям, навстречу моложавому мужчине в сопровождении томной девицы.

— Все-таки пришли, Гевин?

— Да, сэр. — Сержант Трой нервно одернул рукава своей спортивной куртки. — Это моя жена, Мор. — Миссис Трой недовольно притопнула ногой. — Извиняюсь. Морин.

— Очень рада знакомству.

Морин пожала руку Барнаби. Судя по ее виду, она не была очень рада. Барнаби догадался, что ей скучно, как и Дорис Уинстенли, однако у нее нет необходимости это скрывать. Он вешал афиши ЛТОК в служебной столовой, не уточняя своих взаимоотношений с театральной труппой, но сержант, слышавший от него об участии Джойс в репетициях, давно сообразил, что к чему, и всегда покупал билеты. Барнаби мог представить, как обсуждался дома у Троя поход в театр. Гевин считал, что неплохо бы порадовать старика; Морин не хотела тратить время на какую-то замшелую тягомотину. Она улыбнулась угрюмой рассеянной улыбкой и сказала, что не прочь хлебнуть пивка. Сержант, смутившись, повел ее ко входу в зрительный зал. Вдруг он заметил Калли, которая направлялась к двустворчатой двери, ведущей за кулисы. Мгновение спустя Морин вернула его в чувство сильным тычком в поясницу.

— Жаль, что ты не прихватил вилку и нож, — сказала она, когда супруги заняли свои места.

— Чего? — Гевин тупо уставился на жену.

— Мог бы съесть ее в антракте.

Мистер Тиббс опоздывал, и Дирдре извелась от волнения. Она уже сожалела, что поддержала, даже поощрила его желание присутствовать на премьере. Теперь это показалось ей верхом глупости. Если на него накатит безумие или страх, помочь будет некому. Сначала она хотела посадить его рядом с Томом, но потом остановила выбор на месте в последнем ряду у прохода. Дирдре боялась, что в окружении незнакомых людей ему станет страшно. Она стиснула программку, с горечью осознавая собственное незначительное положение и сравнивая себя с Гарольдом, чье имя в программке было набрано самым крупным шрифтом.

Дирдре взглянула на часы. Куда он запропастился? Она заказала такси на четверть восьмого, а дорога занимает не более нескольких минут. Потом она увидела такси, подрулившее к тротуару, и выбежала на вечернюю холодную улицу. Из машины вылез мистер Тиббс.

— Папочка! — воскликнула она. — Я так волновалась!

Вдруг Дирдре замолкла и открыла рот. На ее отце были летняя рубашка с короткими рукавами, бежевые хлопковые брюки, а через руку перекинут льняной пиджак. Когда она уходила, на нем был плотный твидовый костюм, с пододетой для тепла кофтой, а в нагрудном кармане пиджака лежало пять фунтов. «По крайней мере, — подумала она, глядя на банкноту у него в руке, — он не забыл переложить деньги». Когда водитель поднял стекло, Дирдре постучала и спросила:

— А сдача?

— Какая сдача? — ответил таксист. — Мне пришлось десять минут прождать, пока он переоденется!

Дирдре взяла отца за холодную и слегка влажную руку и провела его через опустевшее фойе к месту в последнем ряду. К счастью, в зрительном зале было тепло, и она позаботится, чтобы в антракте он выпил чего-нибудь горячего. Дирдре ушла, а мистер Тиббс остался сидеть, неестественно выпрямившись и с лихорадочным напряжением глядя на ярко-красный занавес.

В фойе Барнаби раскланялся с Эрнестом и следом за дочерью направился за кулисы мимо Гарольда, который любезничал с импозантной парой при полном вечернем параде.

Из четырех исполнительниц женских ролей в гримерке сейчас было три — актриса, игравшая Катерину Кавальери, согласилась помогать на сцене и в данное время отсутствовала. Джойс Барнаби в пуритански-сером платье и белоснежном жабо пудрила нос. Китти ерзала и вертелась на стуле, перебирала флакончики и баночки, бормоча свои начальные реплики, словно читая молитву. Роза со спокойным видом сидела возле электрического камина. Одета и загримирована она была с величавым пренебрежением к предполагаемому образу своей героини. Своим картинным лицом она походила на какую-нибудь poule de luxe[60] начала века. Ее веки переливались, словно внутренность двустворчатой ракушки, а полные губы сверкали. На голове у нее была большая шляпа, с которой на лицо свисала горсть вишенок. Ее идеально круглые румяные щеки напоминали яйца какой-нибудь сказочной птицы. Двум ведущим актрисам Гарольд послал по великолепному букету. Джойс (которая играла маленькие роли и выполняла обязанности гардеробщицы) получила от мужа букетик зимоцветов и морозников, перевязанный бархатной ленточкой. На спинке стула между Розой и Джойс висел «младенец» Китти.

Приоткрылась дверь. Калли просунула голову, сказала: «Ни пуха, ни пера» — и исчезла. За ней показался Барнаби:

— Всем удачи.

Джойс выскользнула в коридор и обняла его. Он поцеловал ее в щеку.

— Удачи, жительница Вены, кухарка и звукооформительница.

— Забыла, где вы сидите.

— Третий ряд, посередине.

— Теперь я знаю, куда лучше не смотреть. Капли прилично себя ведет?

— Пока да.

В мужской гримерной, куда Барнаби заглянул позже, царило волнение. Только Эсслин, переживший множество премьер, выглядел спокойным. Остальные актеры нервно смеялись, ходили кругами, заламывали руки или (как Орсини-Розенберг) делали все это одновременно. Колин произнес: «Начинаем! Действие первое» — и нажал на звонок. Император Иосиф вскричал: «Колокола! Колокола звонят!» — и зашелся в маниакальном хохоте. Барнаби пробормотал: «Всего вам наилучшего» — и отошел, пропустив Гарольда, который выскочил на середину гримерной и издал громкий клич, исполненный необоснованной уверенности.

— Ну, дорогие мои, я знаю, вы все будете великолепны…

Барнаби поспешил удалиться. Проходя мимо кулис, он заметил Дирдре, сидевшую в полной готовности за реквизиторским столом. Он подумал, что в свете настольной лампы она выглядит чрезвычайно обеспокоенной. Возле нее стоял Колин. Барнаби показал обоим большой палец. Потом заметил в арочном проеме Николаса, который ожидал своего выхода. В тусклом дежурном освещении лицо юноши выглядело серым и поблескивало прозрачными капельками пота. Он наклонился, взял стакан воды и выпил, потом дрожащими руками вцепился в края проема. «Лучше ты, чем я, приятель», — подумал старший инспектор. Едва он добрался до третьего ряда и уселся возле Калли, как появился Гарольд, с излишней торжественностью распахнув левую служебную дверь, а потом повернулся лицом к публике, словно ожидая, что при его виде та разразится аплодисментами. Потом он сел посередине переднего ряда, и спектакль начался.


С самого начала все пошло наперекосяк, и виной тому, по мнению всех актеров, было освещение. Тим и Эйвери, потеющие в осветительной ложе, настолько увлеклись собственной дерзостью и с таким восторгом предвкушали долгожданное воплощение собственного замысла, что совершенно не учли, какой эффект непривычное освещение произведет на актеров. Все они действовали медленно и заторможенно. Даже Николас, подготовленный к этой перемене, растерялся и не сумел сосредоточиться. А первая сцена с его участием, в которой он изъяснялся сплошными непристойностями, оказалась просто провальной.

Сначала жители Каустона решили показать себя людьми передовых взглядов и отнеслись ко всем этим непристойностям спокойно, но, когда Моцарт сказал, что хочет поцеловать свою жену пониже спины, один добропорядочный горожанин пробормотал что-то про «туалетный юмор», поднялся и затопал к выходу, сопровождаемый верной супругой. Николас умолк и стал думать, дождаться ли, пока они уйдут, или продолжать. Его сомнения не разрешились, даже когда Гарольд отчетливо произнес вслед уходящей паре: «Деревенщины!» Когда Николас снова заговорил, из его голоса исчез весь раблезианский кураж. Он стеснялся и чувствовал себя виноватым, как будто вовсе не имеет права находиться на сцене. Он сердился на Китти, на ее беспомощность и осознавал всю справедливость ехидных предсказаний Эсслина. После своего первого выхода он стоял за кулисами, вне себя от разочарования, и слушал, как Сальери произносит свои слова — гладко, без запинки, хотя и совершенно безжизненно.

Впервые в жизни Николас задался вопросом, какого черта взрослый человек, одетый в нелепый наряд, с гримом на лице и дурацким париком на голове, обливается потом от волнения и собирается шагнуть сквозь нарисованную на холсте дверь в мир, который имеет самую поверхностную связь с действительностью. (Он не знал, что в будущем эти мысли посетят его еще тысячу раз. И чаще всего — в самой именитой труппе.)

Дальше было не лучше. Запись приветственного марша Сальери в переработке Моцарта включили слишком рано. К счастью, благодаря поднятой крышке рояля никто не заметил, что Николас не успел коснуться клавиш. «Главное, — подумал он, садясь, — что я не споткнулся о собственную шпагу».

В сцене постановки «Похищения из сераля» Китти, ринувшись через всю сцену с криком: «Прекрасно, котик-обормотик!» к своему Вольфгангу, запнулась о ковер и, чтобы сохранить равновесие, повисла на руке у императора. Франц-Иосиф рассмеялся и тем самым лишил всех остальных нужного настроя. Только Эсслин и Николас сохранили бесстрастный вид.

Справа от Барнаби Калли, закрыв лицо руками, медленно сползла вниз, и ее плечи под черным кружевом мелко задергались. Барнаби увидел, как в переднем ряду Дорис Уинстенли с тревогой взглянула на своего мужа. Профиль Гарольда выглядел сурово, губы были плотно сжаты. Вдруг вспыхнул яркий свет — казалось, сцена и стены зала не способны его сдержать — и грянули великолепные звуки до-минорной мессы. Потом повсюду разлился предрассветный серый полумрак. Эсслин завершил свой финальный монолог, набил рот конфетами и вышел вон.

Барнаби посмотрел, как Гарольд несется вверх по проходу, перескакивая через две ступеньки, потом поднялся и повернулся к дочери.

— Хочешь пить?

— Знаешь, папа. — Она медленно поднялась. — Да, я бы ни за что не согласилась такое пропустить. Как там моя тушь?

— Потекла.

— Неудивительно. Мы в прошлом году устраивали рождественский капустник, но никакого сравнения с сегодняшним спектаклем. — Калли последовала за отцом вверх по проходу. — Наверное, это своего рода рекорд, когда лучшим во всем спектакле оказывается освещение. Ой-ой-ой…

— Прекрати.

— Уже прекратила… — Она высморкалась в платок. — Честно.

Когда они подошли к последнему ряду, Барнаби увидел мистера Тиббса. Тот сидел, подавшись вперед, вцепившись в спинку сиденья перед ним. Выглядел он неряшливо и рассеянно, словно святой во время молитвы. Барнаби, не видевший его почти два года, поразился, насколько тот одряхлел. Его бледная кожа напоминала папиросную бумагу. На лбу пульсировали голубые вены. Барнаби поздоровался с ним и в ответ удостоился необычайно приятной улыбки, хотя был убежден, что старик понятия не имеет, кто к нему обращается. Трое молодых людей, сидевших за мистером Тиббсом у стены, очень вежливо попросили его пропустить их, но он или не расслышал, или не понял, поэтому они в конце концов перелезли через предпоследний ряд и вышли из зала.

Буфет был битком набит. Калли достала из черной инкрустированной сумочки маленький кружевной платочек и зеркальце и вытерла потекшую тушь. Когда Барнаби принес ей вина, она кивнула в сторону осветительной ложи, в которую нетерпеливо стучался Гарольд. Потом он приложил губы к дверному косяку и что-то прошипел. Дверь оставалась закрытой. Натянув на лицо улыбку успешного импресарио, Гарольд двинулся обратно, но Калли его перехватила.

— Чудесное освещение, Гарольд, — сказала она. — Великолепное. Передайте Тиму лично от меня.

— Не стоит… не стоит… — прокряхтел Гарольд, будто неисправный мотоцикл. — Тим простой технарь. Ни больше, ни меньше. Я сам обдумываю освещение для моих спектаклей.

— Правда?

В ее чрезвычайно вежливом тоне чувствовалось недоверие. Барнаби взял дочь за руку и оттащил в сторону.

— Я больше никуда тебя с собой не возьму.

— Я это слышу от тебя с пяти лет.

— Ты неисправима. Выпей. — Отец раздраженно цыкнул, когда Калли поднесла свой изящный нос к бокалу и фыркнула. — Что опять не так?

— Ничего. Если, конечно, тебе нравятся гербициды и давленые бананы.

Появился сержант Трой, волочась следом за своей недовольной женой, и Барнаби натужно улыбнулся:

— Ну как, Гевин?

— Неплохо, да, сэр? — он обращался к Барнаби, но взгляд не отрывался от его спутницы. — То есть для любителей. — Трой продолжал смотреть на Калли, и старшему инспектору пришлось их познакомить.

— Ваша дочь? — Барнаби вполне понимал изумление сержанта. Он и сам всякий раз, когда Калли приезжала домой, удивлялся, что такое изящное, резвое создание было плодом чресл его. — Странно, что мы раньше не встречались, Калли.

— Я учусь в Кембридже. Последний год.

«Кто бы сомневался», — раздраженно подумала миссис Трой, уже не в первый раз подивившись, насколько несправедливо феи распределяют свои дары во время крещения.

— А это моя жена Мор, — сказал Трой, и девушки пожали друг другу руки.

— И много кого уморили? — спросила Калли.

— Пока одного Троя, — ответила Морин, и в ее глазах сверкнул недобрый огонек.

Барнаби снова увел свою дочь от греха подальше. Когда они возвращались, он чуть не столкнулся с Тимом, который украдкой выскользнул из осветительной ложи, быстро огляделся и побежал вниз по лестнице. Тем временем Гарольд вихрем пронесся за кулисами, по пути бросая суровые взгляды на рабочих сцены, которые в течение злосчастного первого действия выполняли свои обязанности почти безукоризненно, и ворвался в мужскую гримерную.

— Никогда… никогда на моей памяти, — ревел Гарольд, — я не видел такого чудовищного проявления совершенно умопомрачительной некомпетентности. Не говоря уже о полном отсутствии правдоподобия. Все вы с треском провалились. Кроме Сальери.

— Вы считаете? — злобно произнес Николас. — Лично я нисколечко не провалился.

— Мы растерялись из-за освещения, — сказал император Иосиф. И добавил, как на беду: — Хотя оно было великолепным.

— Вы должны были привыкнуть к моему освещению! — взвизгнул Гарольд, побагровев от злости.

Николас, разинув рот, смотрел на режиссера. Он уже размышлял, как отреагирует Гарольд на дерзкую выходку Тима. Он представлял себе все, вплоть до истерического припадка и безобразного эксгибиционизма. Но он бы никогда не подумал, что Гарольд воспримет произошедшее совершенно спокойно и выдаст все за собственный замысел.

— Закрой рот, Николас, а то муха залетит, — резко произнес Гарольд. — Больше мне сказать вам нечего. Вы все меня подвели. Да, и ты тоже, Моцарт. Не надо на меня так смотреть. Где твоя шпага?

— Ой. — Николас с запозданием понял, почему не запнулся за нее по дороге к роялю. — Извините.

— Извинений недостаточно. Я хочу, чтобы во втором действии вы все исправились. Нет, преобразились! Вы можете. Я знаю, что вы можете творить чудеса.

Он развернулся и вышел, а мгновение спустя они услышали, как он обращается с пламенной речью к актрисам в соседней гримерной.

— Нечего сказать, воодушевил, — пробормотал Ван Свитен.

— Таких идиотов поискать надо.

— Не обращай на него внимания.

Борис разлил чай по пластиковым кружкам и спросил:

— Как вы думаете, налить Эсслину и его дружкам?

— Кстати, где они?

— Его я в последний раз видел за кулисами, когда он приставал к Джойси насчет пирожных. Господи, Дэвид, какой ты растяпа.

— Извини. — Дэвид Смай взял бумажное полотенце и вытер пролитый чай. — Я не нарочно.

— Я видел, как они втроем направлялись в сортир.

— Ого… — Борис выразительно повел рукой. — Троилизм[61], стало быть? Как у Шекспира?

— Ну нет. Можете говорить об Эсслине все что угодно, но он не извращенец.

В этот момент в дверях показались все три предмета разговора. Они стояли неподвижно, их тени мрачно расстилались перед присутствующими, и в перегретом, душном помещении словно бы повеяло холодом. Ничего хорошего это не предвещало. Эверарды с коварным видом застыли в ожидании, а Эсслин выставил голову вперед, как будто кого-то выискивал, и его глаза сверкнули. Николасу показалось, что его голова удлинилась и слегка сплющилась. Как у змеи. Но Николас тут же упрекнул себя за такие нелепые фантазии. Это игра света, не более. Чистое воображение. Как и мысль, будто Эсслин высматривает его. Выискивает его. Однако у Николаса пересохло в горле, и он жадно отхлебнул чаю.

Эсслин сел и принялся перевязывать свой шейный платок. Всегда предельно уравновешенный, сейчас он был явно не в себе. Чересчур осторожные движения рук, дрожание челюсти, которое он лишь отчасти сдерживал, плотно сжимая губы, и неживой блеск в глазах выглядели очень красноречиво. Все, кто находился в гримерной, сразу поняли, что ведущий актер кипит от едва подавляемого гнева.

В наступившей тишине Борис собрал чашки и пробормотал что-то нечленораздельное. Когда прозвенел звонок, все сразу устремились к двери, с опаской обходя стул, на котором сидел Эсслин. Николас оглянулся у выхода и поймал на себе такой злобный взгляд, что почувствовал, будто его ударили в живот. Убедившись, что его недавние предположения — отнюдь не фантазия, он поспешно отвернулся, но перед этим успел заметить, как Эсслин снимает свои перстни.

Николас не понял, почему это показалось ему зловещим. Возможно, из-за разъяренного вида Эсслина любая мелочь в его поведении вызывала беспокойство. За кулисами Николас подошел к остальным актерам и встал немного поодаль, повторяя про себя следующую сцену и изо всех сил пытаясь мысленно вернуться в восемнадцатый век.

За несколько секунд до начала второго действия Дирдре заглянула в зрительный зал. Делая в антракте чашку кофе для отца, она хотела сначала добавить туда немного бренди (старику явно было неуютно и холодно), но не зная, как алкоголь взаимодействует с его таблетками, не стала. Она увидела, как он, вытаращив неестественно сияющие глаза, сидит на самом краешке кресла, как будто готовясь вскочить. Ужасной ошибкой было разрешить ему прийти. В антракте Дирдре чуть было не вызвала ему такси, но испугалась, не случится ли с ним чего-нибудь, если он пробудет один дома до одиннадцати часов.

Колин тронул ее за руку, она кивнула и полностью переключила внимание на спектакль. Эсслин уже был на сцене — скрючившись, он сидел в кресле, словно серая тень. Когда она готовилась открыть занавес, он поднял голову, взглянул за кулисы, и его лицо исказила такая безумная ярость, что Дирдре, несмотря на расстояние между ними, машинально попятилась назад и натолкнулась на Китти. Потом подала знак Тиму, свет в зале погас, и началось второе действие.

Сальери повернулся к публике и произнес:

— Я слушал кошек во дворе. Все они поют что-то из Россини.

Наступила тишина. Никто не засмеялся. Никто даже не кашлянул и не пошевелился. Тишина была полнейшей. Эсслин подошел к рампе. Его глаза, словно сверкающие огоньки, впивались в зрителей, завораживая их, сплачивая воедино. Он говорил о смерти и ненависти с ужасной, пронимающей до дрожи убедительностью. В последнем ряду тихонько заскулил мистер Тиббс. Волосы у него на затылке слегка шевелились, хотя воздух был совершенно неподвижен. За кулисами актеры и рабочие сцены стояли, будто истуканы. Дирдре подала Констанции сигнал к выходу.

Большинство актеров любят поругаться на сцене, и ссора между Сальери и женой Моцарта всегда выходила удачно. Китти вскричала: «Гнусное дерьмо!» — и кинулась на мужа с кулаками. Она находилась спиной к Дирдре, которая, таким образом, видела лицо Эсслина и с нарастающим ужасом наблюдала, как он схватил жену за плечи и тряхнул ее не с наигранной злобой, как на репетициях, а с диким бешенством, и его губы скривились. Вопли Китти тоже звучали по-настоящему, ее волосы золотистой волной разметались по лицу, а голова моталась туда-сюда с такой силой, что казалось, будто ее хрупкая шея вот-вот сломается. Потом Эсслин с такой силой отшвырнул жену, что она пролетела через всю сцену и врезалась в арку просцениума.

Дирдре в смятении взглянула на Колина. Ее рука потянулась, чтобы опустить занавес, но Колин помотал головой. Китти встала, с трудом перевела дыхание, глотнула воздуха, словно утопающий, сделала два шага и рухнула на руки Дирдре. Дирдре провела ее к реквизиторскому столу и подставила ей позолоченный стульчик. Потом осторожно усадила на него девушку, передала Колину свою папку и взяла Китти за руку.

— Как она? — прошептал Николас. — Что за чертовщина происходит?

— Это Эсслин. Не знаю… кажется, у него буйный припадок. Он ее чуть не растерзал.

— Господи…

— Можешь посидеть с ней, пока я принесу аспирин?

— У меня всего пара секунд.

— Тогда позови кого-нибудь из моих помощников. Китти… я на минутку, хорошо?

— Моя спина… ой… боже…

Дирдре побежала в женскую гримерную. Аптечки, которая всегда стояла на подоконнике, за вешалкой, на месте не оказалось. Дирдре принялась лихорадочно ее разыскивать, разгребая одежду актеров, в которой они пришли, — меховое пальто Розы, серый вязаный жакет Джойс, платья и юбки. Она опустилась на колени, расшвыривая по сторонам туфли и ботинки. Ничего. И вдруг она заметила аптечку. Та выглядывала из-за Розиной болванки для парика. Дирдре схватила коробку, достала баночку с аспирином и попыталась отвернуть крышку, которая упорно не поддавалась. Она не сразу поняла, что крышка с «защитой от детей», и на нее сначала нужно надавить. Вытряхнув три таблетки, Дирдре осознала всю бесполезность своих действий. Аспирин помогает от заурядных недомоганий. От головной боли, от повышенной температуры. А что, если у Китти поврежден позвоночник? Что, если с каждой секундой увеличивается опасность паралича? Дирдре смертельно перепугалась. Надо было не слушать Колина и остановить спектакль. Спросить, нет ли в зале врача. Она будет виновата, если Китти больше не сможет ходить. Дирдре отогнала от себя эту чудовищную мысль и забормотала: «Вода… вода». Вокруг беспорядочно стояли кружки и пластиковые стаканчики, все с грязным коричневым осадком на дне. Дирдре схватила первую попавшуюся кружку, сполоснула, налила воды и ринулась обратно за кулисы.

Со сцены до нее донесся голос Николаса. Стало быть, первая сцена завершилась, декорации сменили, и благополучно началась вторая сцена. Она отсутствовала дольше, чем ей показалось. Она поспешила к реквизиторскому столу, но стульчик, на который она усадила Китти, пустовал. Дирдре кинулась к Колину.

— Где она?

— В туалете, — одними губами ответил он.

Когда вошла Дирдре, Китти ходила взад-вперед по кафельному полу. Ходила с трудом, через каждые несколько шагов останавливаясь, чтобы расслабить плечи, но все-таки, слава богу, ходила. Дирдре протянула ей таблетки и кружку и услышала поток таких ругательств, каких не слыхивала за всю свою жизнь. То обстоятельство, что предназначались они для мужа Китти и Дирдре случайно угодила под обстрел, не слишком ее утешило. Она покраснела и тщетно пыталась унять Китти. Некоторые слова, которые та произносила, были знакомы Дирдре по тексту «Амадея», одно или два она видела на стене общественного туалета, который ей однажды довелось посетить, остальные были совершенно незнакомы. Среди них попадались такие затейливые, как будто Китти не могла излить свою злость в обычных ругательствах и была вынуждена изобретать на ходу новые, более мощные.

— Пожалуйста… — шепотом взмолилась Дирдре. — Зрители услышат.

Китти умолкла, а потом произнесла, понизив голос:

— Если он меня еще хоть пальцем тронет, я его убью к чертовой матери!

Скованной походкой она медленно вышла из туалета, оставив Дирдре с разинутым ртом и тремя таблетками аспирина на ладони.

__________

Барнаби и Трой, как и остальные зрители, заметили, что во втором действии спектакля творится что-то неладное. И все это из-за актера, который играет Сальери.

В первом действии он исполнял свою роль вполне удовлетворительно, хотя и вяловато. Во втором действии все его тело словно бы преисполнилось взрывной энергии, которая просто рвалась наружу. Барнаби не удивился бы, если, хлопая в ладоши или стуча каблуками по сцене, Эсслин каждый раз высекал бы искру. Самый воздух, который его окружал, звенел от напряжения. Морин Трой подумала, что не напрасно пропустила очередную серию «Коронейшн-стрит»[62], а Барнаби заметил краем глаза, как его дочь выпрямилась в кресле и подалась вперед.

Удивительное преображение Сальери отнюдь не спасло спектакль. Остальные актеры, вместо того, чтобы взаимодействовать с ним, как раньше (с различной степенью убедительности), теперь словно бы выключились из действия, осторожно двигались каждый по своей орбите и старались не встречаться с ним взглядом во время диалогов.

Николас ожидал своего выхода, глядя на ярко освещенную сцену. Его чувства были обострены, но он не беспокоился из-за этого. Даже стоя за кулисами, Николас откликался на заразительную энергию, которая исходила от Эсслина. Он чувствовал, как вскипает кровь. Он знал, что ничем ему не уступит, а может быть, и превзойдет. Его сознание прояснилось; тело трепетало от приятного предвкушения. Он вышел на сцену и не услышал, как император Иосиф шепнул ему:

— Берегись.

Но Николас не придал бы этому никакого значения, даже если бы и услышал. Он не намеревался осторожничать. Главнее всего для него была игра. Поэтому он бодро подошел к Сальери и, когда тот сказал: «Я со чувствую неудачнику» и подал ему руку, Николас радостно протянул свою. Эсслин тут же шагнул к юноше, заслонил его от зрителей, схватил за руку и принялся ее сжимать. Все сильнее и сильнее.

От боли Николас невольно разинул рот. В его руку как будто вонзилось множество невыносимо острых шипов. Эслин широко, по-шакальи осклабился. Когда Николас уже подумал, что от боли сейчас лишится чувств, Эсслин внезапно отпустил его и неторопливо направился внутрь сцены. Николас выдохнул из себя что-то, приблизительно соответствующее его следующей реплике, кое-как добрался до рояля и сел. Вошли Вентичелли, и Моцарт, у которого больше не было реплик в этой сцене, воспользовался возможностью осмотреть свою руку. Она уже распухла. Он тихонько, по очереди разжал пальцы. Тыльная сторона кисти была в худшем состоянии, чем сама ладонь. Вся она была покрыта мелкими кровоподтеками, а в некоторых местах кожа была просто содрана. Ощущение было такое, будто в руку вонзили множество чертежных кнопок. Когда сцена закончилась, он вышел за кулисы. К нему подбежал Колин.

— Дирдре думает, что нужно остановить спектакль.

Николас потряс рукой.

— Я справлюсь.

— Дай взглянуть. — Колин осмотрел его руку и резко выдохнул. — Ты не можешь играть с такими ранами.

— Нет, могу.

Оправившись от потрясения, Николас, несмотря на боль, радовался возможности показать свой профессионализм. Ведь он актер. А актер играет свою роль при любых обстоятельствах.

Дирдре коснулась его плеча и прошептала:

— Что случилось?

— Его перстни. — Николас вытянул руку. — Я думал, что он их снял, а он просто повернул камнями внутрь.

— Черт побери, — пробормотал Борис, заглядывая через плечо Дирдре. — Ты нескоро опять сможешь играть на скрипке.

— Но за что он так тебя? — спросила Дирдре.

Николас пожал плечами.

На сцене Сальери торжествующе восклицал:

— Мою голову распирает от золотых похвал! А дом — от золоченой мебели!

И сцену залил мягкий насыщенный янтарный свет. Позолоченные стулья и столы засверкали еще ярче. За спиной у Николаса стояла Джойс Барнаби, державшая в руках трехэтажную подставку для пирожных, выкрашенную в желтый цвет. Как и все остальные, она с тревогой смотрела на него.

Николас ободряюще кивнул ей, пытаясь выглядеть спокойным и смелым. Но ни спокойствия, ни смелости он не ощущал. Он чувствовал сильное возбуждение, тревогу и злость. Он пытался подавить эту злость. Еще успеется дать ей выход. У него еще будут сцены с Эсслином, но только в одной они прикасаются друг к другу (пожимают руки), и он постарается обойтись без этого рукопожатия. А Сальери навряд ли сумеет нанести ему тяжелое увечье на глазах у множества людей.

Прелестная дочь Барнаби не отрывала взгляда от сцены, а старший инспектор внезапно ощутил необъяснимую тревогу и насторожился, почувствовав в театре знакомый запах. Запах, который был ему хорошо известен за долгие годы работы в полиции. Горячий, удушливый, угрожающий запах. Пропитывавший все вокруг. Запах преступления. Барнаби отвлекся от спектакля и незаметно посмотрел по сторонам. Все зрители сидели спокойно и тихо. На лице Гарольда проступало удовольствие, смешанное с недоверием. Его жена выглядела испуганной. Остальные смотрели во все глаза. Одна женщина покусывала нижнюю губу, другая уперлась в щеки костяшками сжатых в кулак пальцев. Впрочем, не все взгляды были устремлены вперед. Сержант Трой тоже озирался по сторонам — обеспокоенно, даже подозрительно.

Сидевший в последнем ряду старик схватился за спинку кресла перед ним и с такой силой оттолкнулся, что чуть не впечатался затылком в стену. Его лицо исказилось, будто от страшных предчувствий, к которым примешивалась робкая мольба о пощаде. Он напоминал ни в чем не повинного ребенка, который ожидает сурового наказания.

Барнаби переключил внимание на спектакль и на источник своего беспокойства. Эсслин походил на одержимого. Он ни на мгновение не оставался в покое. Даже когда он удалялся на арьерсцену и оказывался в тени, энергия пульсировала в нем, как будто он находился в магнитном поле. Барнаби с нетерпением ожидал конца спектакля. Он, конечно, не думал, будто Джойс что-нибудь угрожает, но хотел, чтобы пьеса поскорее закончилась и непонятное неистовство Эсслина, так или иначе, объяснилось. Очевидно, оно было как-то связано с Китти.

Она снова появилась на сцене, с неуклюжим большим животом, тяжело опираясь на руку Моцарта. Ни огорченной, ни побитой она не выглядела. Она иронично сделала реверанс Сальери, плотно сжала губы, и ее глаза вспыхнули. Когда она сказала: «У меня не бывает сновидений, сударь. Неприятностей мне хватает и наяву», ее голос, осипший и надломленный, исполнился язвительности. Барнаби взглянул на часы (до окончания минут двадцать) и попытался расслабиться, внимая упоительной музыке из «Волшебной флейты». Насколько глубоко и непоколебимо укоренилась в Эсслине его злоба, если ее неспособны умерить даже такие восхитительные звуки?

В длинном сером плаще, шляпе и полумаске Сальери, словно предвестник рока, подкрался к Моцарту, который исступленно, стремясь успеть в буквальном смысле к последнему сроку, сочинял свой реквием.

Николас играл эту сцену в холодном лихорадочном опьянении. Он хотя и пребывал весь спектакль в более или менее постоянном беспокойстве, однако в определенные моменты наступало ясное убеждение, что он на правильном пути. Временами роль игралась почти что сама собой, как будто создавалась на ходу, как будто не было никаких репетиций с их тягостной муштрой. «У меня все получается!» — подумал Николас, вне себя от ликования. Темная фигура появилась на пороге его убогого жилища, приблизилась и встала позади него.

Впоследствии, по просьбе Барнаби восстанавливая в памяти эту сцену, Николас не мог точно сказать, когда прошел наигранный ужас, с которым он встретил фантасмагорическое появление Сальери, и в свои права вступил ужас реальный. Быть может, в тот миг, когда он почувствовал у себя на плече костлявую руку Эсслина, а на щеке — его палящее, злобное дыхание. Быть может, когда Эсслин отбросил в сторону стул, которым Николас хитроумно попытался отгородиться от него. Или когда он прошептал: «Умри, Амадей… умри».

В этот момент Николас машинально, как на репетициях, упал на четвереньки и пополз под длинный, застланный скатертью стол, который служил ему и рабочим местом, и кроватью. Стол упирался в арку просцениума, и с обеих его сторон Колин прибил плотные войлочные занавеси. Поэтому, когда Эсслин присел у края стола и раскинул свой плащ, словно большие серые крылья, Николас оказался в ловушке.

Он отполз назад, насколько позволяло темное, тесное пространство. Он задыхался. Воздух как будто сгустился от затхлой вони плотного войлока, перемешанной со смрадным шакальим дыханием. Эсслин скривил губы в непотребной усмешке — пародии на улыбку. И Николас понял, что его недавнее убеждение (будто Эсслин не станет наносить ему увечий на глазах у множества людей) оказалось ошибочным. Теперь он понял, что Эсслину совершенно чужд естественный человеческий страх попасться с поличным. Потому что Эсслин окончательно спятил.

Его пальцы, ощетинившиеся серебряными шипами и твердыми, грозными камнями, тянулись к горлу Николаса. И Николас, пропустив оставшуюся часть сцены, выкрикнул фразу, после которой должна была выйти Китти: «Oragna figata fa! Marina geminafa!»[63] По ту сторону ткани он услышал ее шаги и первую реплику: «Вольфи?» Эсслин убрал пальцы, руку, плечи и, наконец, искаженную злобой физиономию. Когда Николас вылез из-под стола, Сальери снова отошел в тень.

— Станцерль… — Николас ринулся к Китти.

Она поддержала его под руку, помогла взобраться на стол и поправила подушки. Сцена его смерти (чудесная сцена, которую он так тщательно проработал) пошла насмарку. Он невнятно тараторил свои реплики, и через плечо Китти украдкой поглядывал на облаченную в серое фигуру, притаившуюся в темноте. Когда Николас умер и безо всяких обрядов был погребен в своей нищенской могиле (положен на матрас, расстеленный за камином), он пролежал там несколько секунд, а потом медленно прокрался за кулисы. Добравшись до стула возле реквизиторского стола, он рухнул на него и прислонился головой к стене.

Он ожидал всеобщего сочувствия и поэтому удивился, когда никто не обратил на него внимания, а потом понял, что они просто ничего не видели. Еще будет время обо всем им рассказать. Он почувствовал сильную боль в левой руке, а особенно в большом пальце. Николас поднял руку, но свет был таким тусклым, что он с трудом различал ее очертания. Он побежал вниз, мимо Дирдре, которая крикнула: «Осторожно!», едва успев отдернуть перед ним руку с дымящимся чайником.

В ярком освещении мужской гримерной он разглядел у себя под ногтем здоровенную занозу. Кожа вокруг нее уже воспалилась. Николас сунул руку под струю горячей воды, потом огляделся в поисках пинцета. Иногда актеры с его помощью завивают парик. Но пинцета не нашлось. Тогда Николас, предварительно постучавшись, зашел в соседнюю дверь.

— Бедняжка… — с сочувствием произнесла Роза. — У меня есть пинцет. Погоди. — Она пошарила у себя в шкафчике. — Ты что-нибудь прикладывал?

— Нет. Только промыл.

— Ну вот. — Роза достала заляпанный гримом пинцет. — Давай посмотрим.

Николас протянул палец и с недоверием взглянул на этот хирургический инструмент.

— Разве его не нужно продезинфицировать?

— Господи, Николас. Если ты хочешь стать актером, то должен спокойно относиться к таким пустякам.

Николас, который никогда не считал готовность подхватить заражение крови полезным для молодого актера качеством, поморщился при этом заявлении.

— Ну вот. — Роза с неожиданной осторожностью вытащила занозу, потом порылась у себя в сумочке и извлекла оттуда грязноватый розовый пластырь. — Но как с тобой такое произошло?

Николас рассказал.

— Ох… Ты преувеличиваешь.

— Нет. Он тянулся прямо к моему горлу.

Однако Николас понимал, что в его рассказе многое звучит неправдоподобно. Спокойная атмосфера в гримерной и то, что за кулисами никто ничего не заметил, внушали ощущение, будто его воспоминания нереальны. Но одно оставалось несомненным.

— Он чуть не прикончил Китти.

— Да? — Роза улыбнулась и обернула пластырь вокруг его большого пальца. — Какой негодник!

Николас сообразил, что это определение относится к Эсслину, а не к нему, хотя в подобных обстоятельствах оно казалось чрезвычайно мягким.

— Думаю, ему стало известно, — мягким голосом продолжала Роза, — что она завела интрижку на стороне.

— Черт побери! Откуда ты знаешь?

— Это все знают, дорогой.

Николас, сгорая от стыда, сидел и созерцал свой пульсирующий от боли палец. Он во всем виноват. Если бы он не откровенничал с Эйвери и Тимом, никто бы ничего не узнал. Вот цена обещаниям Эйвери. Не исключено, что и Тим тоже проболтался. Оба они друг друга стоят.

— Старые сплетницы, — буркнул он.

— Кто?

— Тим и Эйвери.

— Ну, дорогуша, — продолжала Роза, — если ты так относишься к гомосексуалистам, ты выбрал не ту профессию. Насколько я понимаю, в каждом театре есть по крайней мере один такой.

Николас сурово посмотрел на нее, перестав испытывать благодарность за пластырь. Откуда ей знать, что происходит в каждом театре? Закуталась в свой нейлоновый балахон с воротником из облезлых страусовых перьев. Строит из себя ведущую актрису, повторяет затверженные приемы из прошлых спектаклей, пытается всех ослепить прошлогодним мишурным блеском. Николас со злостью подумал, что ей самое место в театре Лэтимера, среди позеров, вышедших в тираж красоток и прочих несостоявшихся личностей. Он очень кстати позабыл ее недавнюю доброту. Великодушие и участие, которые она всегда проявляла к новичку, не умеющему отличить панталоны от фрака. Николас уже не помнил, как она приютила его у себя, когда он сбежал из дома. Он знал только, что больше не может выносить весь этот самовлюбленный сброд. Он вскочил, напугав Розу.

— Я хочу посмотреть финал. Идем?

— Иди один, мой ангел, — ответила Роза, хлопая накладными ресницами, перемазанными тушью. — Я уже все это видела.

Актеры столпились за кулисами, готовясь к выходу на поклоны. Николас встал в конец очереди, после императора Иосифа (Эсслин был уже in situ[64]), и сказал:

— Что за спектакль!

— Ты держался молодцом.

Мимо них прошел Дэвид Смай с подносом, на котором находились бритва, мыло на деревянной подставке, сложенное полотенце и фарфоровая миска с дымящимся кипятком. Один из подсобных рабочих выкатил на сцену инвалидное кресло Сальери. Дэвид поставил поднос на круглый столик, взял завещание своего господина и отошел в глубь сцены, чтобы расписаться в качестве свидетеля. Сальери поднял с подноса бритву, вышел к рампе и обратился к зрителям со страстной речью.

— Amici cari[65]. Я родился лишь с парой ушей. Только слыша музыку, я узнал, что Бог существует. Только сочиняя музыку, я мог Ему поклоняться…

За кулисами Джойс готовилась к выходу. Позади нее, дожидаясь своего финального появления, застыли Вентичелли.

— …принадлежать… покоряться… посвящать всего себя Абсолюту… В этом был весь смысл…

Морин Трой, хотя, в общем-то, не жалела о том, что скоро конец, ощутила легкую досаду. Ведь она окончательно убедилась, что этот парень играет итальянца. Как раз в ее вкусе. Темноволосый красавец и довольно пожилой, потому что, если верить программке, у него есть взрослая дочь, которая тоже участвует в спектакле. Пожалуй, спектакль оказался не таким уж скверным. Взгляды, которые бросал ее муж в сторону Калли Барнаби, не укрылись от внимания Морин, и она решила не отставать. Пожалуй, она познакомится с этим актером и напросится к нему в гости.

— …Теперь я сам стану призраком. Я буду стоять в тени, когда вы в свой черед явитесь на эту землю…

А на Калли большое впечатление произвел Моцарт. Явно неопытный и какой-то сумбурный, он все-таки исполнил свою роль энергично, с искренним чувством. Она поняла, что заинтересовалась этим актером. Сколько ему лет? Серьезно ли он занимается театром?

— И когда вы испытаете мучительную боль неудач и услышите насмешку недосягаемого и безучастного Бога, я прошепчу вам свое имя. Сальери — Святой Покровитель Посредственностей!

Тим в своей ложе сказал:

— Что верно, то верно.

Эйвери улыбнулся, а Гарольд принялся повторять про себя заготовленную послепремьерную речь. Том Барнаби по-прежнему ощущал приближение какой-то беды и никак не мог расслабиться в своем кресле. Разум мистера Тиббса окончательно покинул театр и блуждал по дремучему лесу, преследуемый демонами и волчьим воем.

— И в глубине своей скорбящей души вы будете молиться мне. И я вас прощу. Vi saluto!

Эсслин поднял бритву и стремительно провел ею себе по горлу. После нее остался ярко-красный след. Мгновение Эсслин стоял, непонимающе глядя на неожиданно побагровевшее лезвие. Потом пошатнулся и с неимоверным усилием выпрямился. На сцену жизнерадостно выбежала кухарка с подносом, на котором стоял завтрак. Сальери шагнул ей навстречу. Она взглянула на него, беззвучно разинула рот, уронила поднос и ринулась к своему господину, чтоб поддержать его. А потом издала вопль. Вопль неподдельного ужаса. И уже не могла остановиться. А по ее белоснежному воротнику и серой юбке струилась кровь.

Входят служители правосудия

Барнаби вскочил с кресла и в считаные секунды оказался на сцене. Трой следовал за ним по пятам.

— Опустите занавес!

Дирдре уставилась на него невидящим взглядом.

— Опустите!

Колин переключил удерживающий механизм, и плюшевый занавес отделил жуткое зрелище от испуганных и взволнованных взглядов публики. Барнаби посмотрел на свою жену. Она стояла совершенно неподвижно, побледнев и крепко зажмурившись. Эсслин безжизненно повис у нее на руках с почти балетной грацией, словно умирающий лебедь.

Трой подхватил его под мышки и с бессмысленной осторожностью уложил на пол. Барнаби вышел из-за занавеса. Не было нужды говорить: «Могу ли я попросить вашего внимания?» Все разговоры прекратились, как по волшебству.

— Боюсь, произошел несчастный случай, — спокойным голосом сказал он. — Не могли бы вы некоторое время оставаться на своих местах? Есть ли среди присутствующих врач?

Никто не ответил. Тим зажег свет в зале, и Барнаби обратил внимание на опустевшее кресло Гарольда и закрывающуюся дверь в конце первого ряда. Место Калли также опустело. Он вернулся обратно на сцену, где сержант Трой в безукоризненно выглаженных брюках стоял на коленях, склонив голову набок и приблизив ухо к губам Эсслина. Рот сержанта был сжат, а лоб — сосредоточенно наморщен. Он почувствовал холодное, слабое дыхание умирающего и услышал сдавленный стон. Узкая красная полоска превратилась в зияющий надрез, а глаза Эсслина остекленели. Мгновение спустя жизнь его покинула. Послышался раскат грома, как нельзя более уместный, потом по крыше застучал дождь. Трой поднялся на ноги.

— Сказал он что-нибудь?

— Что-то неразборчивое, сэр.

— Ладно. Встаньте у служебного входа. Колин — вон он в клетчатой рубашке — покажет, где это. Никто не должен войти или выйти.

Сержант ушел. Барнаби посмотрел по сторонам. За кулисами, рядом с испуганно сбившимися в кучу старшеклассниками стояли Роза и ее муж, который крепко держал ее за руку. Барнаби подошел к ним.

— Эрнест, мне нужна ваша помощь. Вы не могли бы пойти в фойе? Позвоните в отделение и сообщите о случившемся. И до приезда полиции никого не выпускайте. Это не отнимет много времени.

— Я бы с радостью, Том, но мне кажется, я должен остаться с Розой.

— Нет, нет. Делай, как сказал Том. — Ярко накрашенное лицо Розы напоминало клоунское. — Со мной ничего плохого не произойдет, правда.

— Попросить их о помощи?

— Они сами разберутся, что делать.

Эрнест с по-прежнему неуверенным видом ушел. За кулисами к тому времени уже столпились актеры и сценические рабочие. Барнаби с некоторым облегчением заметил, что его жена сбросила с себя жуткое оцепенение и теперь плакала на плече у дочери. Вернулся Колин, и старший инспектор попросил его принести коробку или хозяйственную сумку и что-нибудь, чем накрыть тело. Колин вытряхнул электрические провода из обувной коробки и подал ее Барнаби, который накрыл ею бритву, лежавшую рядом с правой рукой Эсслина. Нашлась какая-то занавеска, и Барнаби накрыл труп, обойдя еще вытекавшую наружу кровь. Она образовала большое пятно грушевидной формы, похожее на перевернутую карту Африки. Занавеска, разрисованная радугами, воздушными шарами и веселыми медвежатами, выглядела чудовищно неуместно. Барнаби снял с гвоздя ключ от мужской гримерной, спустился вниз (неотступно сопровождаемый Гарольдом), запер ее и вернул ключ Колину.

— По-моему, вы много на себя берете, — сказал Гарольд. На фоне напуганных и удрученных лиц его лицо выделялось живым негодованием.

— Для чего это все, Том? Все это… — сказал Колин и помахал ключом. — Конечно, произошло страшное событие, но ведь это несчастный случай…

— Вероятно, вы правы, — ответил Барнаби. — Но пока не сложится ясная картина, имеет смысл предпринять некоторые меры предосторожности.

— Должен сказать, я не понимаю зачем, — возразил Гарольд. — Устроили какую-то показуху. Раздаете распоряжения, бегаете туда-сюда, запираете входы и выходы. Кем вы, черт побери, себя возомнили?!

— Сейчас я собираюсь обратиться к зрителям, — продолжал Барнаби. — Объяснить, что происходит. Постараемся не задерживать их слишком долго.

— Ни к каким зрителям вы не обратитесь! — вскричал Гарольд. — Обращаться к зрителям могу только я. Это мой театр. Я здесь главный.

— Отнюдь нет, Гарольд, — холодно, каким-то чужим голосом ответил старший инспектор. — До дальнейших распоряжений главный здесь я.


Прошло полчаса. Прибыла полиция. Зрители сообщили свои фамилии и номера телефонов и, за исключением одного, разошлись по домам гораздо более взволнованными, чем пришли, — ведь в первый раз, как сказал один пожилой джентльмен, застегивая пальто, состоялась в своем роде премьера.

Одному из обеспокоенных родителей, ожидавших своих детей-старшеклассников снаружи, чтобы отвезти их по домам, разрешили войти в театр и присутствовать при допросе в женской гримерной, где подростков мягко расспрашивали о том, что они видели. Были записаны регистрационные номера автомобилей, припаркованных на стоянке и прилегающих улицах, а возле главного входа под проливным дождем поставили полицейского. Другой полицейский сидел на сцене, на троне императора Иосифа, под цветастым балдахином.

В буфете Дирдре пыталась заставить своего отца выпить кофе. Когда опустили занавес, она сразу кинулась к нему, с ужасом увидев, как он таращит глаза и неистово машет руками. Его колени тряслись, и он переступал ногами, словно закусившая удила лошадь. Окружающие или не обращали на него внимания, или глядели с сочувствием, или, как подростки, сидевшие с ним в одном ряду, истерически смеялись. Дирдре, по бледному лицу которой от жалости текли слезы, постепенно удалось более или менее успокоить его. Он дернулся и пролил кофе на диван. Дирдре ласково разговаривала с ним, пытаясь подбодрить, а он пристально смотрел ей через плечо. Наконец он издал глухой невнятный звук. Вдруг дверь отворилась и вошел молодой мужчина с рыжими волосами и энергичным лицом. На нем были спортивная куртка и брюки, покрытые безобразными темными пятнами.

— Вы мисс Тиббс? Старший инспектор хочет с вами поговорить.

— Извините, — сказала Дирдре. — Я не могу оставить своего отца одного.

— Это не обсуждается, мисс.

— Ладно.

Дирдре нерешительно поднялась. Она подумала, почему бы старшему инспектору не переговорить с ней в буфете, но быстро поняла, насколько это глупая идея. Ей меньше всего хотелось, чтобы при отце, который наконец-то немного успокоился, ей задавали вопросы, напоминающие о кровавой развязке спектакля.

— Может быть, вы с ним побудете?

— Простите, не могу. — Трой придержал дверь и успокаивающе добавил: — Ничего с ним не случится. Не волнуйтесь.

Дирдре почувствовала себя немного увереннее, когда вошла в женскую гримерную и поняла, что под старшим инспектором подразумевался Том. Она спросила, надолго ли он ее задержит, потому что она хочет поскорее отвести отца домой.

— Не дольше, чем необходимо, Дирдре. Но чем быстрее мы разберемся с этим происшествием, тем лучше. Уверен, вы всячески готовы нам помочь.

— Ну… конечно, готова, Том. Но я просто не понимаю, как могло случиться подобное. На репетициях все получалось безупречно.

— Когда вы проверяли реквизит?

— Перед самым началом. Примерно в двадцать минут восьмого.

— И лезвие было заклеено?

— Конечно. Иначе я бы… — она замолчала и вытаращила глаза. — О боже… вы хотите сказать… — в ее взгляде смешались ужас и недоверие. — Хотите сказать…

— Что, по-вашему, произошло?

— Ну… наверное, лента оказалась слишком тонкой. Или порвалась.

— Боюсь, нет. Ее полностью отклеили.

Дирдре вновь произнесла: «О боже» — и закрыла лицо руками. Спустя некоторое время она подняла глаза и сказала:

— Кто мог совершить такое страшное дело?

Барнаби мгновение подождал и спросил:

— Где находился поднос, на котором лежала бритва?

— На реквизиторском столе. С самого дальнего краю. Ведь его выносят на сцену только один раз. В самом конце.

— За кулисами обычно довольно темно?

— Да. Конечно, какой-то свет проникал со сцены. А при мне была лампа. Чтобы видеть текст пьесы и знать, когда подавать сигналы на смену освещения. Не то чтобы в этом возникла необходимость. Тим все сделал по-своему. Он уже много лет грозился, но никто не думал, что он когда-нибудь осмелится.

— Вы видели, чтобы кто-нибудь в течение спектакля трогал поднос или вертелся возле реквизиторского стола?

Дирдре помотала головой.

— Или чтобы к столу подходил кто-нибудь посторонний?

— Нет. Но тогда у меня были другие заботы, Том. В «Амадее» почти тридцать сцен. У нас нет ни секунды на посторонние размышления. Конечно, к столу подходила Китти. И Николас. Он сидел там какое-то время после своего последнего выхода.

— Расскажите сначала о Китти.

— Ну… вы наверняка видели, что произошло во втором действии. Не знаю, как это смотрелось из зала…

— Просто кошмарно.

— Я хотела остановить спектакль, но Колин не согласился. Когда Китти вышла за кулисы, она едва стояла на ногах. Я посадила ее у стола. — Заметив, что Барнаби насторожился, Дирдре поспешно добавила: — Но она просидела недолго. Я спустилась в гримерную принести ей воды и аспирин…

— И надолго вы отлучились?

— На несколько минут. Сначала я не могла найти аспирин… Потом не могла открутить крышку… Потом мне пришлось сполоснуть кружку. Потом я запаниковала. Можете вообразить? — Барнаби кивнул, вообразив все это очень живо. — Когда я вернулась, Китти у стола не было, и я нашла ее в туалете.

— Как она отреагировала на случившееся?

— Она страшно разозлилась. Была в бешенстве. Она… ну, она много ругалась. Потом сказала: «Если он меня еще хоть пальцем тронет…» — Дирдре замялась. Она посмотрела по сторонам, на расставленные повсюду флакончики, жестянки и пышные букеты, а также открытку с надписью: «Удачи!» и изображением черного кота, который явно не исполнил своего предназначения. — Извините, Том… Не помню, что она сказала после этого.

— Дирдре!

Дирдре обвела взглядом банки с кофе, сахарозаменителем и сухим молоком.

— Посмотрите на меня.

Она взглянула на него с робостью и мольбой.

— Мы ведь расследуем не какой-нибудь розыгрыш.

— Нет, конечно…

— Ну так что сказала миссис Кармайкл?

Дирдре проглотила комок в горле и сделала глубокий вдох.

— «Если он меня еще хоть пальцем тронет…» — окончание фразы она невнятно прошептала.

— Говорите громче.

— «…я его убью». Но она не собиралась этого делать. — Дирдре подалась вперед. — Я знаю, не собиралась. Ведь люди постоянно такое говорят, правда? Матери говорят такое детям прямо на улице. То и дело слышишь. Но это ничего не значит, Том. И ведь она беспокоилась из-за ребенка. Она сильно ушиблась об арку просцениума.

— Куда она направилась, когда вышла из туалета?

— Обратно за кулисы. Джойси принесла ее набрюшник. Я пошла следом. Уверена, она больше не подходила к столу.

— У вас есть предположения, почему Эсслин так себя вел?

— Нет, я этого совершенно не понимаю. До антракта все было хорошо.

— Вы не слышали никаких сплетен?

— Сплетен? О чем?

— Возможно, о любовнике?

— Как можно, что вы? Ведь Китти беременна.

«Ну и народ», — подумал сержант Трой, кладя ручку на блокнот, который он позаимствовал у полицейского, дежурившего у входа. Сначала этот безумный старикан, теперь его плоскогрудая дочь, которая думает, что если женщина залетела, то на ней появляется вывеска: «Посторонним вход запрещен». А ведь на самом деле только в такую пору женщина может вести самый что ни на есть свободный образ жизни, не опасаясь, что впоследствии ей придется расплачиваться по счетам. Он прикрыл губы тыльной стороной ладони, чтобы скрыть невольную усмешку.

— Теперь, когда вы знаете, что ленту кто-то нарочно отклеил, есть ли у вас соображения, каким образом это могло произойти?

По лицу Дирдре было заметно, что она предпринимает неимоверные усилия, чтобы сосредоточиться.

— Не торопитесь, — сказал Барнаби.

— Ума не приложу, Том. Это рискованно… ведь бритва такая острая.

Внезапно ей представились быстрые и проворные пальцы Дэвида, наклеивающие пленку на лезвие.

— Что такое?

— Ничего. — Прежде чем он успел повторить свой вопрос, Дирдре принялась импровизировать: — Я хотела сказать, отклеивать ленту в темноте было бы слишком опасно. И хотя до того, как подняли занавес, за кулисами и на сцене горел свет, сделать это все равно было бы невозможно, потому что могли заметить.

— Кто пришел в театр сразу после вас?

— Колин и Дэвид.

— Вы сказали им, что всё проверили?

— Сказала Колину.

— Но если они были вместе, получается, вы сказали им обоим?

Дирдре перевела взгляд на сухое молоко.

— Вы помните, кто пришел следующим?

— Признаться, нет. Пришли одновременно человек пять. Роза и Эверарды… и Борис. Все мои помощники явились к половине восьмого.

— Кто-нибудь спросил, провели ли вы проверку?

Барнаби понимал, что этот вопрос довольно бесполезен. Человек, который что-то сотворил с бритвой, в последнюю очередь захочет привлекать к себе внимание. Но он чувствовал, что этот вопрос задать все-таки необходимо.

Дирдре помотала головой.

— Вы отлучались со своего места?

— Да. Я спустилась в гримерные и объявила, что до начала остается пятнадцать минут. Потом привела из буфета своих помощников и сходила встретить отца. Это было уже после восьми. Он опоздал.

Вспомнив об отце, она приподнялась и сказала:

— Теперь все, Том? Он ведь ждет…

— Один момент. — Дирдре неохотно села. — Вам нравился Эсслин, Дирдре?

Она задумалась в нерешительности, потом ответила:

— Нет.

— У вас есть предположения, кто мог это сделать?

На сей раз она ответила сразу:

— Нет, Том. Честно говоря, я думаю, что он никому особо не нравился, но не убивать же из-за этого. Верно?

В ее вопросе прозвучала отчаянная мольба, как будто Дирдре надеялась услышать, что полиция ошиблась и истолковала произошедшее неверно, а лента отклеилась сама собой. Но Барнаби так и не успел произнести неутешительного ответа. В дверь постучали, и полицейский, находившийся при теле, просунул голову в гримерную и сказал:

— Прибыл доктор Буллард.


Тем временем за соседней дверью, на складе декораций, актеры понемногу начали оправляться от потрясения. Естественно, у одних это получалось быстрее, чем у других. Но приглушенный шепот, печальные взоры и значительные покачивания головой остались позади. Пришла очередь высказываться о произошедшем, хотя и с осторожностью, из уважения к Китти и ее горю.

Не сказать, чтобы оно сильно выражалось. Китти сидела на верстаке, вызывающе глядела на Розу и раздраженно постукивала ногой. Бывшая миссис Кармайкл, разинув рот, непрерывно рыдала. Ее макияж теперь напоминал тёрнеровский закат[66]. «Можно подумать, — шепнул Клайв Дональду, — будто овдовела она, а не Китти». Эрнест, который уже сто лет назад мог пойти домой, остался при ней. Джойс, чьи окровавленные одежды вместе с испорченным платьем Калли были спрятаны за ширмой, сидела, держась за руку дочери и накинув мужнино пальто. Калли завернулась в кусок марли длиной в несколько ярдов, который нашла в корзине. Николас, не сводивший с нее глаз, подумал, что она похожа на воплощение Нефертити.

Всех присутствующих оперативно обыскали, и хотя прошло это быстро и без малейшего пристрастия, как досмотр в аэропорту, Гарольд страшно разобиделся и пригрозил, что напишет жалобу в парламент.

— Если у человека хватило глупости перерезать себе горло, — возмущенно воскликнул он, — я не понимаю, чего хочет полиция, подвергая моих людей такой унизительной процедуре?

Никто из его людей не возразил против обыска, но все они также сомневались в необходимости подобных мер.

— Совершенно не понимаю, — сказал Билл Ласт, бывший Ван Свитен, — зачем было запирать мужскую гримерную. У меня там ключи от машины. И бумажник. И все остальное.

— Точно, — подхватил заядлый курильщик Борис, у которого все сигареты остались в гримерной.

— Не понимаю, зачем им вообще нас допрашивать, — посетовал Клайв Эверард. — Ведь не мы ответственные за проверку реквизита. Во всем виновата Дирдре. Она просто зачем-то отклеила ленту. А назад приклеить забыла.

— Обычное дело, — сказал его брат.

— Никакое не обычное, — со злостью возразил Дэвид Смай. — Дирдре очень толковая.

— Правильно, — вмешался Николас.

Китти, видевшая, как Дирдре уводил Трой, сказала:

— Она там у них уже черт знает сколько времени. По-моему, это подозрительно.

— Нехорошо такое говорить, — возразил Эйвери. — Ну правда. По-моему, превратности судьбы должны пробуждать наши лучшие качества.

— Невозможно пробудить то, чего нет, — сказал кто-то из Эверардов.

— Сволочь какая, — сказала Китти.

Но всем им, за исключением одного, пришла в голову одинаковая мысль. Было бы хорошо, если окажется, что Дирдре допустила оплошность. И проблема разрешится. К тому же не самым неприятным образом. А вполне достойно и прилично. Тогда всем можно будет переодеться и разойтись по домам.

Но надеяться на это не приходилось. Весь кипя от уязвленной гордости, на склад декораций ворвался Гарольд, не пожелавший покоряться принудительному заточению.

— Я только что поговорил с тем недоумком, который караулит в фойе. Спросил, из-за чего с нами обращаются в такой тиранической манере и зачем перегородили половину моего театра, но он не ответил ничего вразумительного. Пробормотал, что в подобных случаях нужно охранять сцену, а когда я поинтересовался: «В каких таких подобных случаях?», он сказал, что мне следует обратиться к старшему инспектору. «Проще сказать, чем сделать, дружище», — ответил я. Том сейчас на сцене, — продолжал он, осуждающе глядя на жену старшего инспектора, — в компании какого-то незнакомца, который кромсает на куски — кромсает на куски великолепный камзол из синей парчи. Вдобавок еще и Джойс перепачкала свой костюм, так что можно представить, какими будут мои убытки.

— Таков театральный бизнес, — сказал Тим. — Начать спектакль Моцартом, закончить «Гибелью богов».

— А когда я спросил Тома, что он вообще творит, он велел мне не мешать и идти ждать вместе с остальными. И какой-то мерзкий рыжий парень чуть ли не насильно отвел меня сюда. Чего я терпеть не могу, так это бесцеремонности.

Гарольд обвел взглядом окружающие его недоуменные лица, одно из которых просто поражало буйным изобилием красочных оттенков.

— Что с Розой? — спросил Гарольд.


Наверху Джордж Буллард склонился над телом, и Барнаби наблюдал за ним — что, впрочем, доводилось ему делать неоднократно, гораздо чаще, чем хотелось бы.

— Ну что ж… Причина смерти довольно очевидна. К патологоанатому не ходи.

— Это точно.

— Но случай из ряда вон выходящий. Перерезать себе горло на глазах у публики. Конечно, актеры любят выставлять себя напоказ, но ведь всему есть границы. По крайней мере, насчет времени смерти сомнений нет. Он был пьян или под воздействием наркотиков?

— Нет, насколько мне известно.

— Ладно, вскрытие покажет. — Доктор поднялся, отряхнул колени и закрыл чемоданчик. — Можешь его забирать.

— С криминалистами проблема. Дэвидсон на своем масонском собрании. Фентон отдыхает на Сейшелах…

— Вот как? — Буллард вопросительно взглянул на Барнаби. — Стало быть, это не так просто, как кажется? Удачи тебе.

— Погоди, Джордж, не мог бы ты взглянуть на мистера Тиббса? Это отец девушки, которую я только что допрашивал. Сидит наверху, в буфете.

— А что с ним?

— У него душевное расстройство. Боюсь, то, что произошло сегодня вечером, может… ну… окончательно его подкосить. Он выглядел совершенно ошалевшим.

— Я, конечно, взгляну, Том, но у меня при себе нет ничего, что бы ему дать. Лучше свяжись с его лечащим врачом. Боже! Это еще что?

Раздался страшный вопль. Чудовищный, душераздирающий вопль, исполненный отчаяния и горя. Потом послышались стремительные шаги, и через открытую дверь они увидели Дирдре, которая пронеслась мимо них по направлению к фойе.

На улице по-прежнему шел дождь. Леденящие иглы дождя пронизывали даже самую толстую ткань, не говоря уже о легкой летней рубашке и хлопковых брюках. (Свой льняной пиджак он забыл взять.) Дирдре вслепую, с перекинутым через руку пиджаком, выскочила на улицу и натолкнулась на молодого полицейского в плаще и шлеме, который промок до нитки, выполняя свой долг. Он удержал ее за руку.

— Извините. Никому нельзя выходить…

— Том меня отпустил — то есть старший инспектор. Вы не видели старика? — Несколько человек, угрюмо сгрудившихся напротив под яркими зонтиками, заметно оживились. — У него седые волосы… Пожалуйста… — Она безумно вцепилась в полицейского, и слезы на ее щеках смешались с дождем. — Он больной.

— Несколько минут назад он проскользнул мимо меня и убежал. Никакой верхней одежды на нем не было.

— О боже…

— Он направился по Кэррадайн-роуд. Подождите, я свяжусь…

Но его слова растворились в вечернем воздухе, потому что Дирдре бросилась бежать. Мгновение спустя полицейский увидел, как она, уже насквозь промокшая, пересекла блестящую мокрую автостоянку, и под светофором ее лицо казалось зеленоватым. Потом она скрылась из виду.


Следующей допрашивали Розу. Эрнест проводил ее до самого входа в гримерную, и она уселась напротив Барнаби, трепеща от волнения.

— Спрашивайте у меня все что угодно, Том! — мужественно воскликнула она, но ее голос переполняла печаль. — Все что угодно!

— Спасибо, — сказал старший инспектор, который именно этим и собирался заняться. — Кто, по-вашему, мог желать зла вашему бывшему супругу?

— Никто, — тотчас же ответила Роза. Но взгляд, последовавший за этим, намекал собеседнику, что он перешел к сути дела чересчур быстро и нетактично. — Эсслина все любили.

Барнаби вскинул свои косматые брови. Его глаза насмешливо блеснули. Старший инспектор явно понимал, что такое заявление она сделала из лучших побуждений, но теперь, когда она это сказала, можно перейти к делу. И, пожалуй, даже приблизиться к правде.

— То есть, — продолжала Роза, поняв, чего от нее ожидают, — в целом. Конечно, он был совершенно несчастен.

— Вот как?

— Все дело в Китти. — Она многозначительно взглянула на старшего инспектора, как бы намекая на виновность Китти. — Mariage de convenance[67] ни к чему хорошему не приводит, правда ведь? Конечно, как только она его окончательно заарканила, то сразу завела любовника.

— И кто он?

— Не мне об этом говорить.

— Понимаю.

— Дэвид Смай.

— Надо же.

— Может быть, это просто слухи.

— Но ребенок от Эсслина?

— Все мы так полагали, — в этом глаголе прозвучало явное порицание. — Бедный малыш.

Барнаби, придав голосу нарочитую суровость, перевел разговор на другую тему:

— Что вы чувствовали, Роза? После развода.

Все ее позерство мигом исчезло. Из-под крикливой маски проступило ее настоящее лицо. Она выглядела загнанной в угол. И постаревшей.

— Том… я… не понимаю… причем здесь это.

Она глубоко вздохнула, с видимым усилием сохраняя самообладание.

— Для общей картины.

— Картины чего?

— Никогда не знаешь, что окажется полезным.

Роза смутилась, и ее перья задрожали. Барнаби понимал, насколько затруднительно ее положение. И в таком положении окажется каждый, кого он будет допрашивать. Впервые в жизни он хорошо знает всех людей, связанных с расследованием (в том, что расследование будет начато, он не сомневался), а его жене история их прошлых и нынешних взаимоотношений известна еще лучше. А значит, все обычные увертки и хитрости, всякая ложь с целью кого-нибудь обелить или очернить, любые недомолвки или сознательные попытки ввести его в заблуждение окажутся бессмысленными. У Барнаби есть преимущество. Единственный раз в жизни.

— Честно говоря, Том…

Роза остановилась и приложила ярко-красный ноготь к носу, как будто проверяя, не удлинился ли он.

— Да? — сказал Барнаби, выступающий в роли Джепетто[68].

— Сначала я злилась. Очень злилась. Думала, что он совершил страшную ошибку. Но, когда вынесли постановление о разводе, я изменилась. Я поняла, что… впервые за долгие годы… я свободна. — Она широко раскинула руки, чуть не задев цветы, принесенные Гарольдом. Ее взгляд устремился куда-то за горизонт, словно у мореплавателя. — Свободна!

— Однако вы быстро вышли замуж опять.

— А… — взгляд Розы вернулся из заоблачных далей и застенчиво уткнулся в пол. — Любовь побеждает все.

«Снова мы вернулись в страну фантазий», — подумал Барнаби. Но пусть. Сейчас можно. Фантазии порой бывают красноречивы.

— Ладно, Том, я не знаю, кто хотел убить Эсслина, но еще до того, как началась последняя сцена, Николас пришел ко мне сюда со здоровенной занозой в большом пальце и сказал, что Эсслин пытался его убить!

Это драматическое заявление Барнаби воспринял с раздражающим спокойствием.

— Под столом, — продолжала Роза, — во время сцены сочинения Реквиема. А до этого изувечил Николасу руку.

— Ага, — сказал Барнаби. И, к ее пущей досаде, добавил: — Если можно, вернемся к бритве. Вы видели, чтобы кто-нибудь ее трогал или брал в руки поднос?

— Нет. И я расскажу почему, — она торжественно взглянула на собеседников. — Когда я играю роль… когда я нахожусь в состоянии такой сосредоточенности, которой обязаны достигать мы, актеры, чтобы спектакль удался, — тогда я не вижу ничего.

— Даже когда у вас немая роль? — с непроницаемым видом спросил Барнаби.

— Особенно тогда. Когда в роли нет слов, лишь актерская игра помогает выразить нужную эмоцию.

— Понимаю, — важно кивнул старший инспектор.

Трой, на которого ее слова не произвели никакого впечатления, записал в блокноте: «У реквизиторского стола ничего подозрительного не заметила».

— Во сколько вы пришли в театр, Роза?

— В половине восьмого. Я направилась прямо в гримерную и не покидала ее до моего первого выхода. Минут на десять в первом действии.

Барнаби еще раз кивнул, замолчал и принялся рассеянно барабанить пальцами по подлокотнику кресла. Спустя несколько мгновений Роза беспокойно заерзала. Трой, давно знакомый с приемами своего начальника, просто выжидал.

— Роза, — инспектор напряженно подался вперед, — я убежден, что во время развода вы отнюдь не радовались свободе и не желали Эсслину счастья во втором браке, а пытались всеми силами его удержать и ненавидели за то, что он вас оставил.

Роза вскрикнула и прикрыла пальцами свои нелепо накрашенные губы. Ее руки затряслись, а на лбу выступил пот. Барнаби откинулся на спинку стула и наблюдал, как теперь, когда правда открылась, актерство улетучивается, и вместо него остаются, как ни странно, нерешительность и детское смущение.

— Вы правы… — сказала она почти что с облегчением. Потом помолчала и снова заговорила, то и дело прерываясь. Как будто нащупывая дорогу. — Я думала, что ненависть понемногу угаснет… особенно когда я снова вышла замуж. Ведь Эрнест такой хороший. Но она не прекращалась… снедала меня… ведь я хотела ребенка. Он это знал… и отказал мне. Разубедил меня. А потом сделал ребенка Китти. — Она достала платок и вытерла лицо. — Но странное дело, Том, — и это правда, чистая правда — вся моя ненависть внезапно ушла. Разве это не удивительно? Как будто кто-то вытащил пробку, и вся ненависть вытекла. Невероятно, да? То, что отравляло жизнь, просто исчезло. Как по волшебству.

«Что бы Роза сейчас ни говорила, у нее был веский мотив для преступления», — подумал Барнаби, а потом разрешил ей идти. На мгновение она задержалась в дверях и, несмотря на несуразное цветастое платье и размалеванное лицо, вдруг показалась ему не такой уж смешной. Она как будто обдумывала заключительную фразу, вероятно, с намерением смягчить впечатление от своей недавней откровенности. И наконец, неожиданно для самой себя, сказала:

— Мы с ним вместе пережили молодость.

Следующим старший инспектор допросил Бориса, который постоянно ерзал и трясся, пока Трой, из чистого сострадания, не предложил ему сигарету. Борис утверждал, что за весь спектакль не видел, чтобы кто-нибудь трогал бритву, и не мог представить, для чего кому-то понадобилось убивать Эсслина. Все остальные исполнители второстепенных ролей говорили то же самое. Когда они выходили со склада декораций, вслед каждому из них раздавался гневный вопль Гарольда, протестовавшего против столь возмутительного несоблюдения законов старшинства.

Наконец прибыл сотрудник оперативного отдела, а сразу за ним — Колин Дэвидсон, вынужденный раньше времени покинуть свое масонское празднество. После короткого совещания они приступили к своим обязанностям и для начала обыскали мужскую гримерную, после чего все смогли в нее зайти. Калли забрала мать домой, Эсслина отправили в окружной морг, а Барнаби вызвал Эверардов.

Клайв и Дональд вошли с надменным видом, источая Schadenfreude[69], и глаза у них светились от предвкушения. Они были еще в гриме, и их раскрашенные мелкими мазками лица имели своеобразный розовато-желтый цвет, как у старинных корсетов. Барнаби решил допросить обоих одновременно, зная об их привычке подначивать друг друга на беззастенчивые откровения. Братья долго устраивались на стульях, охорашиваясь и квохча, словно парочка казуаров. Потом устремили пронзительные взгляды на сержанта Троя и его блокнот, и тот отважно, хотя и с некоторым беспокойством уставился на них в ответ.

Сержанту нравилось, чтобы мужчины выглядели как мужчины, а женщины — как женщины. Но этим двоим он не мог подобрать определения. Он всегда хвастался своим умением за милю распознать гомика, но эта странная парочка привела его в недоумение. Он решил, что их скорее всего в раннем возрасте кастрировали. Удовлетворившись таким объяснением, Трой услышал, как Барнаби спрашивает, нет ли у них предположений, кто мог желать зла покойнику, и перелистнул страницу блокнота.

— Честно говоря, Том, — сказал Клайв Эверард, тяжело вдохнув, — быстрее будет перечислить, кто не желал ему зла. Не думаю, чтобы в труппе нашелся хоть один человек, который не затаил обиду на Эсслина.

— Нельзя ли поконкретнее?

— Ну, если вы хотите поконкретнее… — Они обменялись ехидными взглядами. — Почему бы не начать с Дирдре? Он рассказывал в гримерной чудесную историю…

— Просто уморительную…

— Об ее отце…

— Смех, да и только…

— И вдруг вошла она. Наверняка она услышала, как Эсслин назвал ее папашу старым маразматиком…

— А он такой и есть…

— Но, думаете, она это признает? Нет, он у нее рассеянный… невнимательный… плохо себя чувствует…

— Плохо себя чувствует, — проквохтал Дональд. — Разве не логично предположить, что она хотела расквитаться? А у кого еще была лучшая для этого возможность?

— Это случилось, когда она пришла объявить, что до начала остается пятнадцать минут? — спросил Барнаби, припомнив, какой огорченной выглядела Дирдре, когда он проходил за кулисами.

— Именно. Хотите послушать ту историю? — вежливо осведомился Клайв.

— Нет, — сказал Барнаби. — Кто еще?

Видя, как они со смаком перебирают различные варианты, он спросил:

— Как насчет Николаса?

— А, вы пронюхали об этом маленьком конфузе? Ну… просто Эсслин узнал, что его кошечка завела роман.

— И я боюсь, — покаянно пробормотал Дональд, глядя на сержанта Троя, — что это скорее наша вина.

— Но мы и не думали, что он так отреагирует.

— Боже упаси.

— Я хочу сказать, его самомнение вошло в пословицу.

— Бесспорно.

— Ну и с кем, — поинтересовался старший инспектор, — она якобы завела роман?

— Мы слышали от Розы, которая узнала от Бориса, который узнал от Эйвери, который узнал от Николаса, что это был Дэвид Смай.

— А Николас откуда узнал?

— Да он сам их видел! — воскликнул Дональд. — Как они резвились у Тима в осветительной ложе.

Барнаби это показалось довольно странным. Он бы никогда не подумал, что Китти, за чьей миловидной внешностью, несомненно, скрывается своекорыстная и двуличная натура, может увлечься флегматичным Дэвидом. Впрочем, если ей хотелось разнообразия, никто не мог более разительно отличаться от Эсслина.

— А поскольку он был нашим другом, — сказал Дональд елейным голосом, — мы сочли своим долгом поставить его в известность.

— И обо всем ему рассказали.

— Посередине спектакля?

— Ну знаете, он ведь такой опытный профессионал… был. Его ничто не могло вывести из равновесия. — Не было нужды спрашивать, откуда Барнаби известно, когда именно они сообщили Эсслину неприятную новость. Второе действие говорило само за себя. — Вернее, мы так думали.

— Но, боже мой, чем это обернулось!

— Видите ли, мы не приняли во внимание его эго. Он как Гарольд. Считает себя принцем… или даже королем. А Китти принадлежала ему. Больше никому не дозволялось прикасаться…

— Наносить оскорбление его величеству.

— Он побледнел, да, Клайв?

— Полностью побледнел.

— А его глаза сверкнули. Поистине устрашающее зрелище. Мы почувствовали себя вестниками из древнегреческой трагедии.

— Когда приносишь дурные вести, а тебя уводят и наматывают твои кишки на вертел.

— Он схватил меня за руку — смотрите, у меня до сих пор остались отметины… — Дональд закатал рукав. — И спросил: «Кто?»

— Всего одно слово: «Кто?»

— Я посмотрел ему в лицо, потом на свою руку и решил: от меня он ничего не узнает.

— Дружба дружбой, как говорится…

— Конечно, — сказал Барнаби, подавляя тошноту и ободряюще улыбаясь. — Стало быть?..

— Стало быть, я сказал, — продолжал Дональд, — что лучше спросить Николаса. И не успел я договорить…

— Ни один из нас не успел договорить…

— Он в ярости ринулся прочь. И я не успел добавить: «Только он знает».

— А когда мы вернулись в гримерную, то поняли, что Эсслин ухватился не за тот конец и подумал, будто Нико и есть любовник его жены!

— И вы не попытались объяснить ему, что он ошибся?

— Кругом было полно народу, Том, — голос Клайва прозвучал укоризненно, даже возмущенно. — Не могли же мы говорить при всех.

Даже Трой, столь бесстрастно исполнявший роль подручного, что допрашиваемые иногда думали, не впал ли он в спячку, едва подавил изумленный смешок при таком поразительном образчике лицемерия. Эверарды повернулись и внимательно его оглядели. Клайв сказал:

— Он ведь этого не записал, да?


Дирдре бежала все дальше и дальше. Ей казалось, что бежит она уже несколько часов. Ее ноги болели, а яростный ветер то и дело швырял ей на лицо мокрые пряди волос. По боли в горле и заложенному носу она чувствовала, что плачет, но по ее щекам лилось столько воды, что сказать наверняка было нельзя. Промокший насквозь отцовский пиджак, который она по-прежнему прижимала к груди, казался ей тяжелым, будто свинец. Она в сотый раз смахнула волосы с лица и приостановилась под навесом у аптеки Мак-Эндрюса. Ее сердце неистово застучало, и она попыталась сделать несколько долгих, глубоких вдохов, чтобы его успокоить.

Она стояла между двумя витринами. Слева от нее громоздились груды одноразовых подгузников и сосок-пустышек «Томми Типпи». Справа от нее были выставлены оплетенные бутыли, банки с виноградным концентратом и катушки лимонно-желтых пластиковых трубок, похожих на внутренности робота. («Сам себе винодел!»)

Дирдре возвела глаза к темному грозовому небу, которое было нежно-анемоновым, когда она выходила из дома. Звезды, в своем движении нимало не озабоченные благополучием рода человеческого, сегодня показались ей особенно равнодушными. Из-за ручейков, стекавших по очкам Дирдре, звезды то там то тут выглядели размытыми, а потом становились похожими на длинные сверкающие копья.

Она обежала всю округу. Начав с Хай-стрит, она продвигалась вперед кругами, которые становились все шире. Заглянула во все магазины, побывала в «Аделаиде» и «Веселом кавалере», хотя в пивной встретить отца было наименее вероятно. В обоих заведениях ее внезапный приход и стремительный уход сопровождался взрывами хохота. Дирдре металась из стороны в сторону, одержимая мыслью, что просто не заметила его. Она представляла себе отца, старого, замерзшего, промокшего насквозь, всего на квартал впереди нее, или на сто ярдов позади, или на параллельной улице, загороженного каким-нибудь зданием или темным силуэтом деревьев.

Она дважды возвращалась домой, каждый раз тщательно осматривая все комнаты и даже садовый сарай. Во второй раз, глядя на тлеющие в кухонном камине угольки, Дирдре едва не поддалась искушению снять мокрую одежду, приготовить чаю и просто немного посидеть у огня. Но спустя несколько минут вновь ринулась на улицу; она боялась, что никогда не найдет отца, однако любовь и отчаяние заставляли ее продолжать поиски.

И вот Дирдре стояла, прижав руку к бешено стучащему сердцу, а в лицо ей впивались стрелы дождя, не дававшие сделать и шагу. Она не знала, куда теперь направиться. Перед ней вставали мучительные картины, как отец лежит где-нибудь в канаве. Или сидит, скрючившись, у какой-нибудь стены. Неважно, что она осмотрела все канавы и все стены и, если бы он был там, давно бы его обнаружила. Когда дома она увидела пустующее кресло, способность рационально мыслить покинула ее, уступив место слепой панике.

Сейчас она стояла, прижавшись лицом к холодному стеклу и заглядывая в витрину винного магазина. Неизвестно почему, но если случается какое-либо бедствие — личное или общенациональное, — то всё, чем мы в данный момент занимались (каким бы ни было это привычным и безобидным), приобретает особую, ужасающую значительность. И поэтому Дирдре до конца своих дней больше не сможет видеть заголовки статей про изготовление домашнего вина и строки, подобные этой — «Белое вино из долины Луары», чтобы ее тотчас же не захлестнул безотчетный страх.

Она еще раз обратила лицо к жестоким созвездиям. «Где-то там Бог», — подумала Дирдре. Бог, который видит все. Который знает, где теперь ее отец. Который мог бы ее направить, если бы захотел. Она сцепила пальцы и взмолилась, сбивчиво произнося полузабытые с детства фразы: «Милый Боженька… во дни и в нощи… огради меня от всякого зла…» Ее закоченевшие руки простерлись в неотступной мольбе, а просящий взгляд устремился ввысь.

Дождь прекратился, но больше ничего не изменилось. Во всяком случае, бескрайнее море переливчатых звезд выглядело еще более далеким, а молочное сияние луны — еще более нечеловечески ярким. Струйка воды, бежавшая по стеклу очков, потекла вбок; сверкающее копье превратилось в кривую ухмылку.

Девушка вспомнила многолетнее религиозное рвение своего отца. Его бесхитростную уверенность, что Господь его любит. Что Дух Божий всегда надзирает за ним и оберегает от любого зла. По ее жилам медленно начал разливаться гнев, растапливая замерзшую кровь, отогревая замерзшие пальцы. Такова награда за его веру в Бога? Впавшему в безумие, оставленному и заброшенному блуждать среди завываний ветра, под дождем, словно несчастному бесприютному привидению?

Когда Дирдре с возрастающим озлоблением вглядывалась в равнодушное небесное пространство, в ее разум проникла чудовищная, кощунственная мысль. Что, если там ничего нет? Никакого Бога. Никакого архангела Гавриила с золотистыми стопами и спасительными крыльями в двенадцать футов. Она потрясла головой (пряди волос разметались в разные стороны), пытаясь изгнать нечестивое сомнение, но безуспешно. Оно застряло у нее в душе, словно отравленный дротик, источая яд разочарования и неверия. Дирдре захлестнула волна тоски. Движимая обидою на Бога, она уже не была уверена в Его существовании. Она вышла из своего укрытия на мокрый тротуар и погрозила небу кулаком.

— Ты! — вскричала она. — Ты должен был о нем позаботиться!

Патруль, вызванный полицейским, дежурившим возле театра Лэтимера, умудрился несколько раз разминуться с Дирдре. Наконец Одри Брирли кивнула своей напарнице и сказала:

— Тормози…

Когда они вышли из машины, Дирдре перестала кричать и просто стояла с печальной покорностью, ожидая их приближения. Они мягко убедили ее сесть в машину и отвезли домой.


При виде Тима и Эйвери Трой демонстративно отодвинул стул на несколько футов. Потом сел, оборонительно скрестив ноги, распространяя вокруг себя волны мужественности и стараясь вдыхать не слишком глубоко. Как будто воздух наполнился женственными флюидами, и если бы он сделал хоть один глубокий вдох, то из крепкого мужчины превратился бы в хихикающее женоподобное недоразумение.

Эйвери, почувствовав недружелюбное отношение, стал, как обычно, чересчур угодливым, даже пытался заискивать. Тим спокойно переставил стул таким образом, что оказался спиной к сержанту, и не обращал на него внимания на протяжении всего допроса. На первый вопрос Барнаби они ответили, что пришли в театр в половине восьмого, поднялись в буфет и выпили по стаканчику «Кондрие» в компании Николаса, который пил тоник. Потом слонялись возле гримерных, как выразился Тим, «расточая фальшивые любезности». Бритву они не трогали и не видели, чтобы кто-нибудь это делал. Без десяти восемь они вошли в осветительную ложу и остались в ней.

— В антракте вы, конечно, выходили?

— Вроде… нет… — ответил Эйвери.

— Даже чтобы выпить?

— У нас было свое вино. Тим не любит «Кенгуриную месть».

— Выходит, я тогда обознался?.. — вкрадчивым голосом спросил Барнаби.

— А! Я выбегал в туалет, — сказал Тим. — Когда буря миновала.

— Да. Освещение было роскошным.

— Наша лебединая песнь.

— Вы выходили в туалет для актеров, который за кулисами, или для зрителей? — спросил Барнаби.

— Для актеров. В зрительский была очередь.

— Как вы думаете, — продолжал Барнаби, — по какой причине кто-то желал зла Эсслину?

Эйвери задергался, словно птенец, который пытается оторваться от земли. К несчастью, он посмотрел на Троя и получил в ответ такой ядовитый и неприязненный взгляд, что ему понадобилось целых пять минут, чтобы прийти в себя. Он нервно затараторил:

— Эсслин был непростым человеком. Хотел, чтобы все с ним считались, и все с ним считались. Кроме Гарольда, конечно. Мне самому он очень нравился…

— Ради всего святого, Эйвери! — прервал его Тим. — Мы оба вне подозрений. Мы были в осветительной ложе. Не надо нести околесицу.

— Ой… — Эйвери явно смутился, потом с облегчением вздохнул. — Я об этом не подумал. Как говорится: «Уф», — он обтер лоб изумрудно-зеленым узорчатым платком. — Ладно, если уж на то пошло, то я не стану отрицать, что считал Эсслина полнейшим дерьмом. Как и все остальные.

Тим засмеялся и почувствовал у себя на пояснице взгляд Троя, острый словно клинок.

— Некоторые больше, чем остальные, верно? — спросил Барнаби.

— Ну… Людям часто не хватает смелости, чтобы это показывать.

— Или беспечности.

— Прошу прощения? — Эйвери выглядел озадаченным, но заинтересованным, словно щенок, который не совсем понимает, какой трюк должен выполнить, но попробовать готов.

— Он имеет в виду, — сухо проговорил Тим, — что такое дело надо планировать заранее.

Троя задело, как быстро Тим Янг уловил суть. Его собственные мыслительные процессы были гораздо медленнее, хотя ему нравилось думать, что в конце концов он всегда приходит к верному выводу. «Гомики — довольно неприятный народ, — повторил он про себя, постукивая ручкой по блокноту, — а уж умные гомики…»

— Вы бы не хотели высказать предположение, кто виноват?

— Конечно, нет, — сказал Тим.

— Эйвери?

— Ой… — Эйвери, как будто ему неожиданно предложили произнести речь, привстал на стуле, потом снова опустился. — Ну, я бы подумал на Китти. То есть ей навряд ли нравилось быть замужем за Эсслином. Он был в два с лишним раза старше ее, и примерно такой же веселый, как вечеринка у тонтон-макутов[70]. И разумеется, с появлением ребенка у них начались бы новые неприятности.

— Да? Почему?

— Эсслин был таким ревнивым. Он бы не потерпел, чтобы в центре внимания находился кто-нибудь другой, а ведь за детьми надо постоянно присматривать. По крайней мере, — добавил он, как показалось Барнаби, с легким сожалением, — насколько я понимаю.

— Вы знали, что она завела роман?

— Нам рассказал Николас, — Эйвери покраснел и довольно вызывающе взглянул на своего партнера. — Но я ее в этом не виню.

Больше ничего полезного ни тот, ни другой сообщить не могли, поэтому Барнаби их отпустил, а как только закрылась дверь, повернулся к сержанту и сказал:

— Ну, Трой? Есть идеи?

Трой понимал, что его мнения о гомосексуалистах сейчас никто не спрашивает. Во время прошлогоднего расследования в Бэджерс-Дрифте, когда им попался один особо мерзкий представитель этой породы, предложение Троя изолировать подобных типов от общества встретило весьма холодный прием. Его начальник бывает довольно странным. Порой он тверд как железо. Тверже многих крутых парней, которые думали, что им все нипочем, и теперь мотают срок. Но и у него есть свои слабости. Он не осуждает и не порицает то, что у всех вызывает презрение. «Вероятно, надо сделать поправку на возраст», — подумал Трой.

— Я полагаю, сэр, что их трудно в чем-либо заподозрить. Если, конечно, покойный не был голубым, из-за чего его бабенка и ходила на сторону. Но судя по тому, что я слышал, у него никогда не было недостатка в женщинах.

Барнаби кивнул:

— Да. Не думаю, что в его гетеросексуальности стоит сомневаться.

— А эти Эверарды — ну… просто двое мелких гадких прилипал.

— Кажется, таково общее мнение. Ладно, теперь допросим Николаса.

Сержант остановился на полпути к выходу.

— Что я скажу их так называемому режиссеру? Каждый раз, когда я приходил и вызывал кого-нибудь другого, он готов был из штанов выпрыгнуть.

— Скажите ему, — усмехнулся Барнаби, — скажите ему, что главные фигуры всегда вступают в игру последними.


Сотрудники оперативного отдела закончили работать за кулисами и принялись за сцену. Чтобы сэкономить время, Колина и Дэвида Смаев отпустили домой и велели явиться на следующее утро в отделение. Барнаби допрашивал Николаса.

Он всегда испытывал симпатию к этому пареньку и быстро понял, что Николасу нравится драматизм ситуации, хотя он этого и стыдится. «В отличие от других членов труппы, — подумал Барнаби, — которым тоже нравится происходящее, но стыда они и близко не ощущают». Убедившись, что Николасу ничего не известно о каких-либо манипуляциях с бритвой, старший инспектор спросил, есть ли у него предположения, из-за чего кто-то желал зла Эсслину.

— Вы ведь никогда не играли с ним на одной сцене, правда? — пошутил Николас с натянутой улыбкой. Он был весь красный от нервного напряжения и беспокойства.

— Советую держать при себе подобные остроумные замечания, — сказал Барнаби. — Сегодня здесь погиб человек.

— Да… конечно. Извините, Том. Это я на нервной почве… наверное, приступ паники.

— А что вызывает у вас панику?

— Ничего… ничего…

Старший инспектор молчал, устремив на Николаса бесстрастный взгляд. Потом переглянулся с сержантом Троем. В этом взгляде можно было прочесть все что угодно. Трепещущий от страха Николас почувствовал, что его позвоночник превращается в студень.

Барнаби не мог видеть, что случилось с ним на сцене под столом. Но если бы видел, то никогда бы не поверил, что нападение было совсем беспричинным. А кто бы поверил? И если у Эсслина явно был повод для нападения на Николаса, то почему у Николаса не могло быть повода для убийства Эсслина? Юноша лишь сейчас осознал, как глупо с его стороны было думать, будто Эсслин временно повредился в уме. Николас чувствовал, что этими вопросами сам себя повергает в полнейшее эмоциональное смятение, и при этом за ним неотступно следит взор василиска. (Неужели это старик Том?) Слава богу, никто больше не видит этого противостояния. Остается только не слишком хорохориться, и все будет хорошо.

— Что у вас с рукой?

— Которой рукой?

— Давайте взглянем. — Барнаби раздраженно хмыкнул. — Теперь другую, Николас.

Николас протянул руку. Барнаби молча ее осмотрел. Трой позволил себе негромко присвистнуть.

— Ужасно, — сказал старший инспектор. — Как это вас угораздило?

— Меня ужалили…

— Кто?

— Осы.

— За кулисами есть осиное гнездо? Вот так новость!

— Это случилось вчера.

— А! — Барнаби улыбнулся и кивнул, как будто счел это неправдоподобное объяснение, возлагавшее всю вину на насекомых, вполне удовлетворительным, а потом сказал: — Насколько я понимаю, это вы распустили слух о неверности Китти?

— Это не слух, — с горячностью возразил Николас. — Я знаю, что не следовало ничего говорить Эйвери, и очень сожалею, что это сделал, но это не слух. Я и правда видел ее в осветительной ложе с Дэвидом Смаем.

— Вы уверены?

— Да. В театре были только они двое.

— Кроме вас?

— Ну… разумеется…

— Получается, у нас есть только ваше свидетельство, как будто кто-то был с Китти.

— Навряд ли бы она могла так корчиться и извиваться наедине с собой.

— Но она бы могла быть наедине с вами.

— Со мной?

— А почему нет? По-моему, вы гораздо более подходящий претендент, чем Дэвид.

Николас выглядел скорее растерянным, нежели польщенным.

— С какой стати я бы стал разносить сплетни о себе самом? Это бессмысленно.

— Может быть, вы хотели, чтобы все это стало общим достоянием.

— Зачем мне это?

— Что у вас с рукой, Николас?

— Я уже рассказал.

— Какие осы? Сейчас ноябрь, а не середина июля. Что у вас с рукой?

— Я… не помню…

— Хорошо. Что у вас с большим пальцем?

— Заноза. — Николас с радостью ухватился за возможность ответить быстро и правдиво.

— Когда вы ее посадили?

— Сегодня.

— Как? — Взгляд Барнаби сделался таким сосредоточенным и проницательным, что Николас зажмурился.

— Я… э-э… я забыл…

— Николас!

Николас открыл глаза. Взгляд старшего инспектора смягчился. Том опять стал похож на самого себя. Николас, который сам не заметил, как задержал дыхание, с облегчением выдохнул; его позвоночник немного распрямился; плечи расслабились.

— Да, Том?

— Почему вы считаете, будто Эсслин пытался вас убить?

Николас охнул, будто ему прямо в лицо выплеснули ведро холодной воды. Он изо всех сил постарался сосредоточиться и сформулировать вразумительный ответ. Его мозг как будто развалился на множество калейдоскопических фрагментов. Все, что он мог сделать, — это оттянуть время.

— Что? — он попытался рассмеяться. Получился сдавленный крик. — С чего вы это взяли? — Роза. Конечно. Он забыл о Розе. Том опять выглядел непохожим на самого себя.

— Я просидел в этом кресле уже достаточно долго, Николас, — сказал он. — И я очень устал. Если вы будете морочить мне голову, отправитесь в тюрьму. Понятно?

Николас сглотнул.

— Да. Том.

— Хорошо. Тогда говорите правду.

— Ладно… моя рука… он изувечил ее своими перстнями. Повернул их камнями внутрь и крепко стиснул мне руку. Потом, ближе к концу спектакля, когда я залез под стол, он потянулся за мной. Его плащ заслонил от меня свет… я оказался в ловушке. Потом он попытался меня задушить. — Николас смущенно умолк. Барнаби подался вперед и внимательно оглядел его лилейно-белую шею. — Ну, на самом деле он до меня не дотронулся.

— Понятно, — сказал старший инспектор. — Он попытался вас задушить. Но на самом деле он до вас не дотронулся.

Николас притих. Как он мог передать чувства, которые испытал в те страшные минуты, когда, наполовину парализованный от страха, спасался от шакальего дыхания и костлявых пальцев Эсслина? Он принялся сбивчиво объяснять, как выпустил полторы страницы текста, чтобы Китти поскорее вышла.

— Вы и правда считаете, что только благодаря ее выходу он не успел до вас дотянуться?

— Да… тогда я так и считал.

— Но временно?

— Прошу прощения?

— Очевидно, если человек на что-то решился, а с первой попытки это не удалось, то он будет искать возможность повторить попытку.

— Об этом я не думал. Просто я чувствовал, что как только окажусь за кулисами, то буду в безопасности.

— Вы правда полагаете, что я этому поверю?

— Я знаю, что это звучит неправдоподобно, Том…

— Это звучит чертовски смехотворно! Гораздо вероятнее, что со сцены вы ушли напуганным и разозленным. Взяли бритву, ускользнули в туалет, отклеили ленту — и готово! Порешили его раньше, чем он порешит вас. Проблема решена.

— Это неправда.

— Превышение необходимой самообороны, — беспечно сказал Барнаби. — Отделаетесь тремя годами.

— Нет!

— Почему вы сразу направились к реквизиторскому столу?

— Я просто присел на секундочку. Меня всего трясло. А еще эта заноза. Боль была адская. Потом я спустился в мужскую гримерную.

Николас слышал, как слова проскакивают сквозь его стучащие зубы. Одно неубедительнее другого.

— Вас кто-нибудь видел?

— Не знаю… да… Роза…

— С какой стати Роза оказалась в мужской гримерной?

— Ни с какой. Я не мог найти пинцета, поэтому зашел в женскую.

— А в мужской кто был?

— Никого.

Барнаби цокнул языком.

— Но если бы я возился с бритвой, то после того как отклеил ленту, сразу бы вернулся назад, верно? Чтобы положить бритву на место, пока ее не хватились.

— Если бы я возился с бритвой, то придумал бы убедительную причину, зачем мне надо вниз, и постарался бы, чтобы кто-нибудь увидел, как я иду по своим законным делам.

— По-вашему, я нарочно загнал эту занозу себе в палец? Это было чертовски больно. — Николас дернул за грязный пластырь. — Хотите взглянуть?

Барнаби покачал головой и медленно поднялся на ноги.

— Сержант, вы не могли бы сделать чаю? Я умираю от жажды…

Николас некоторое время подождал и, убедившись, что Барнаби не собирается продолжать разговор, шатаясь, начал подниматься со стула.

— На этом все, Том?

— Пока да.

— Вы думаете, — на этих словах Николас чуть не поперхнулся, — мне следует обратиться к адвокату?

— У всякого человека должен быть адвокат, Николас, — сказал Барнаби с мягкой улыбкой. — Никогда не знаешь, когда понадобится к нему обратиться.

Примерно десять минут спустя, когда Николас надевал пальто, ему в голову пришла странная мысль. Барнаби не задал ему вопрос, который наверняка задал бы даже самый неопытный следователь. А старший инспектор, что подтверждали взбудораженные нервы Николаса, был очень опытным. Он не спросил Николаса, почему Эсслин хотел его убить. Для такого упущения должна быть причина. Юноша ни минуты не верил, что это могло произойти из-за беспечности или забывчивости старшего инспектора. Наверное, Барнаби уже знал ответ. «В таком случае, — подумал Николас, — ему известно гораздо больше моего». Он решил поглубже вникнуть в этот вопрос и направился обратно к женской гримерной.


Спустя довольно долгий срок, когда Дирдре наконец смогла с относительным спокойствием оглянуться на премьеру «Амадея» и страшные последствия, она дивилась, как много ей понадобилось времени, чтобы сообразить, где мистер Тиббс мог найти безопасность и заботу. В этом единственном месте он скорее всего и находился.

Центр дневного пребывания (Лорел-Лодж) располагался примерно в миле от главных улиц города. Каждый будний день два яично-желтых автобуса забирали стариков и инвалидов из дома и доставляли их в центр, а потом развозили обратно по домам. Поэтому мистер Тиббс знал дорогу. В сущности, она была несложной. Сначала по трассе В416 в сторону Слау, а потом свернуть на второстепенную дорогу в направлении Вудберн-Коммона. Все это расстояние можно пройти за час. Или быстрее, если бежать что есть силы, спасаясь от темных, беспричинных страхов.

Дирдре вспомнила о Центре, когда сидела на кухне, сгорбившись возле электрического камина, после того как сотрудница полиции убедила ее выпить горячего чаю и, по возможности, не волноваться. Теперь она снова оказалась на заднем сиденье патрульной машины, согретая горячим питьем, а главное — мыслью, что безнадежные и бесцельные блуждания позади, и теперь они направляются туда, где ее дожидается отец. Она постаралась держаться спокойно, зная, что ее настрой неизбежно повлияет на ситуацию, когда они встретятся.

Конечно, она не могла не волноваться. Что, если Центр закрыт и сторожа нет на месте, поэтому мистер Тиббс не смог туда войти? Это предположение грозило значительно поколебать душевное равновесие Дирдре. Ведь здание, спроектированное с таким мудрым расчетом, чтобы его обитатели получали как можно больше солнечного света, было почти полностью сделано из стекла. А что, если ее отец, в исступлении разыскивая миссис Кулидж (или Нэнси Бэнкс, которая всегда так о нем пеклась), поранил себя, колотя по толстой стеклянной стене или, того хуже, подобрал в саду камень и швырнул им в дверь? А затем попытался протиснуться между острыми краями пролома?

Дирдре заставила себя отогнать эти чудовищные образы. Но отделаться от них оказалось непросто, и, лишь когда машина подъехала к Лорел-Лодж и темное стеклянное сооружение безмятежно показалось перед ними, она испытала громадное облегчение.

Железные ворота были заперты, но войти это никому бы не помешало, потому что кирпичная стена, окружавшая территорию, была всего лишь метр высотой. Дождь прекратился, однако ветер завывал по-прежнему. Он был такой сильный, что, когда Дирдре крикнула: «Папа, ты где? Это Дирдре», ветер заглушил ее слова. Констебль Уотсон с фонариком руке проверил все двери и окна, крича: «Мистер Тиббс», как показалось Дирдре, чересчур приказным, даже угрожающим тоном. Он скрылся за боковой стеной здания и посветил фонариком сквозь пять прозрачных помещений: мастерскую, кухню, комнату отдыха, канцелярию и столовую. Потом вернулся и объявил: «Его нигде нет», а Дирдре, не расслышав, крикнула в ответ: «Да, да… он где-то здесь».

Она обвела рукой окружающий сад, и констебль посветил фонариком вслед ее движению. Луч света яркой дугой скользнул по газонам и кустарникам. Ярко-зеленые кипарисы, шумно колыхавшиеся, словно морские волны, проступили из темноты и скрылись, когда луч фонарика переместился дальше. Подготовленные к зиме цветочные клумбы напоминали пустые коричневые впадины, а лавровые кустарники поскрипывали от резких порывов ветра. (Дирдре всегда ненавидела лавры. Они такие неказистые и угрюмые, а их жесткие пятнистые листья навевают мысли о чуме.)

Она схватила Уотсона за руку, выдохнула: «Нужно искать» — и потащила его к темневшим поблизости кустам. Он упирался, и Дирдре хотела было удвоить усилия, когда яростные завывания ветра прекратились. Растревоженные деревья еще некоторое время шелестели и поскрипывали, а потом наступила тишина.

Неожиданно — ведь они были в полумиле от ближайшего жилья — залаяла собака. Затем раздался еще один звук, в котором, хотя его и скрадывала гряда кипарисов Лейланда, безошибочно угадывался человеческий голос. Голос кого-то призывал, но не панически и испуганно, а звучно и воодушевленно, словно городской глашатай. Дирдре простонала: «Озеро!» — и ринулась в направлении, откуда раздавались возгласы. Ее спутник устремился следом, пытаясь посветить ей фонариком, но она бежала так быстро и такими причудливыми зигзагами, что он не мог за ней поспеть. Один раз она споткнулась, упала на цветочную клумбу, вскочила, и ее руки и одежду облепила грязь.

В сущности, озеро было не озером, а прудом. Широким естественным углублением, которому придали прямоугольную форму, а по краям выложили каменной кладкой и обсадили тростником и прочей растительностью. Летом здесь разрешали плавать на лодках, а вокруг селились разные птицы и другая мелкая живность. Неподалеку стояла бетонная постройка, обнесенная высокой сетчатой оградой с прикрепленным знаком. Знак представлял собой желтый треугольник с изображением молнии, под которой лежал человек, и надписью: «Не подходить! Опасно для жизни!». Когда Дирдре приблизилась, луна, такая белая, что в морозном воздухе отливала синевой, выплыла из-за темной тучи и осветила удивительное зрелище.

Мистер Тиббс, неподвижно выпрямившись, стоял в лодке без весел на самой середине пруда. Его руки были широко раскинуты, а ладони почти точно накладывались на идеально круглое отражение луны, так что казалось, будто он держит в руках какой-то новый, таинственный мир. Брюки и рубашка мистера Тиббса были изодраны, волосы взъерошены, а плечи и грудь — исцарапаны и окровавлены. На его лице, обращенном к небу, был написан такой блаженный восторг, как будто он видел потоки божественного света, изливающиеся прямо из райских врат.

Мистеру Тиббсу внимал лишь один слушатель. Весьма потрепанный, коричнево-белый беспородный пес с неожиданно роскошным хвостом. Он сидел на берегу, вытянувшись в струнку, склонив голову набок и навострив уши. Не обращая на внезапно появившихся людей никакого внимания, он не сводил глаз (коричневых и блестящих, словно каштаны) с видневшейся в лодке фигуры.

— Я видел могучего ангела, сошедшего с небес! — восклицал мистер Тиббс. — Одетого в облако. И радуга была у него над головой! А лик его был, словно солнце. А ноги его — словно огненные столпы!

Пока констебль Уотсон вызывал подмогу по рации, подоспевшая сотрудница полиции Одри Брирли удерживала Дирдре, которая от волнения не находила себе места.

— Милая, сейчас к нам прибудет подкрепление, — сказала Одри. — И «скорая помощь». Они будут здесь с минуты на минуту. Пожалуйста, успокойтесь. Если вы сами попытаетесь ему помочь, то вылавливать придется уже двоих. Двойные заботы, двойной риск. Разве вы этого хотите?

При этих словах Дирдре неподвижно замерла.

— Умница. Постарайтесь не волноваться. Он замерз и промок, но реально ему ничто не угрожает.

— Всякий имеющий уши да услышит! — воззвал мистер Тиббс. Потом широким взмахом простер руку к трем людям, бетонному строению и сосредоточенно внимавшему псу — и упал в воду.

Дирдре вскрикнула, Брирли снова удержала ее, а Уотсон стащил с себя тяжелую куртку, сбросил сапоги и нырнул. В воде он двигался с большим трудом (его брюки сразу промокли насквозь), проклиная судьбу, которая поставила его на позднее дежурство. Он поплыл кролем к темным очертаниям лодки, и каждый раз, когда он поворачивал голову, в рот ему попадала ледяная вода с привкусом грязи и железа. Он за что-то ухватился и подумал, будто настиг свою добычу, но оказалось, что его рука сжимает огромный клубок склизких водорослей. Он поплыл дальше. Кругом он видел одну воду, которая плескалась и колыхалась на фоне неба. Из-за падения мистера Тиббса безупречный лунный диск разлетелся вдребезги, и его серебристые осколки покачивались вокруг головы полицейского. Он слышал причитания Дирдре, перемежаемые лаем пса, который, едва закончились речи и начались действия, принялся возбужденно бегать кругами.

Полицейский доплыл до мистера Тиббса, обхватил рукой шею старика и развернул его головой к берегу. Заламывавшей руки Дирдре показалось, будто ее отец двигается легко и изящно, но для Джима Уотсона это было все равно, что тащить на себе стокилограммовый мешок с картошкой. «Слава богу, старик не дергается», — подумал он, чувствуя, что руки у него вот-вот оторвутся. Однако мистер Тиббс явно не сознавал, что вообще находится в опасности. Он с блаженным видом, крестообразно раскинув руки, дрейфовал на спине. Застывшая неестественная улыбка и разметавшиеся седые волосы делали его похожим на мертвое тело праведника, плывущее по водам Ганга. Уотсон медленно приближался к берегу, с усилием удерживаясь на плаву.

Тогда мистер Тиббс решил, что его земной путь окончен, и объявил о своем переходе в мир иной.

— Мы идем, Господи! — воскликнул он. А потом вырвался из объятий полицейского и перекрестился, с размаху заехав Уотсону в глаз.

— Боже! — от боли и неожиданности вскричал незадачливый констебль.

Мистер Тиббс, без сомнения, вдохновленный этим проявлением единодушия, положил руки на плечи своего спасителя, и оба пошли ко дну. Джим Уотсон задержал дыхание, бешено рванулся на поверхность, глотнул воздуха и нырнул обратно, выталкивая мистера Тиббса.

— Ой-ой-ой, — запричитала Дирдре. — Мы должны что-нибудь сделать.

— Все будет хорошо. — В голосе Брирли звучало гораздо больше уверенности, чем она чувствовала.

Два бледных лица виднелись еще на приличном расстоянии от берега.

— А вы не могли бы им помочь?

— Тогда ему придется тащить на своей шее двоих.

— Я думала, в полиции все должны уметь плавать.

— Ну нет, — буркнула Одри, с неудовольствием сознавая, что ее форма промокла и испачкалась, шляпа осталась где-то в кустах, колготки порваны в клочья, а ей нестерпимо, чудовищно, отчаянно, смертельно хочется в туалет.

Пес, как будто чувствуя, что ситуация полностью вышла из-под его контроля, тихонько припал к земле и с возрастающим беспокойством поглядывал то на парочку в воде, то на парочку на берегу.

Уотсон не смог ухватить мистера Тибса так же аккуратно и ловко, как в первый раз, и, неуклюже вцепившись ему в плечо, рывками поволок его за собой. Мышцы полицейского нестерпимо болели из-за двойного напряжения — ведь ему приходилось не только плыть со своим грузом к берегу, но и удерживать голову мистера Тиббса над водой. К тому же благодушное настроение старика сменилось — видимо, из-за того, что его против воли вырвали из лап смерти, — крайней свирепостью. Он размахивал руками, ногами и угрожающе похрипывал. Кевин Лампетер, водитель «скорой помощи», вспоминал потом, что со стороны казалось, будто кто-то пытается утопить набор волынок. Он прибыл сразу вслед за подоспевшими на помощь полицейскими, которые привезли с собой моток веревки и благополучно вытащили Уотсона и его ношу.

Дирдре немедленно кинулась поддерживать отца, снова и снова называя его по имени. Но он отшатнулся от нее, словно от страшного врага. Работники «скорой помощи» уговорили его лечь на носилки, и промокшая насквозь компания, прихрамывая, в сопровождении трусившего рядом пса, поплелась к машине. Стену преодолели с гораздо большими усилиями, нежели прежде. Уотстон, завернувшись в одеяло, с трудом забрался в заднюю часть машины, за ним внесли мистера Тиббса, с лица которого исчезло восторженное выражение. Пса, пытавшегося вскочить следом, сурово отогнали.

— Возьмите его с собой вперед.

— Но он не… — недоуменно ответила Дирдре. — То есть… Я не знаю…

— Поторопитесь, пожалуйста. Чем скорее мы отвезем старика в больницу, тем лучше.

Дирдре полезла в кабину, но пес ее опередил. Когда она села, он забрался к ней на колени, взмахнул своим пышным хвостом, потом аккуратно свернул его и всю дорогу до Слау пристально глядел в окно.


Китти спокойно уселась на стул. Оглядела в зеркальце свое миловидное личико, слегка взбила кудряшки и разве что не подмигнула, приняв от сержанта Троя чашку чая. Барнаби вполне допускал, что ее хладнокровие совершенно неподдельно. Если учитывать, что теперь она находится в положении главной подозреваемой, оно свидетельствует или о безмерной хитрости, или об абсолютной невиновности, или о полнейшей глупости. Барнаби больше склонялся к последнему. Начал он с необходимых утешений:

— Страшное дело, Китти. Наверное, вы чудовищно огорчены.

— Да. Ужасно.

Сапфировый взгляд Китти скользнул в сторону и задержался на морковно-рыжей копне волос, венчавшей голову Троя. Тот поднял глаза, перехватил ее взгляд, покраснел, ухмыльнулся и снова уставился вниз.

— Есть ли у вас предположения, кто мог желать зла вашему супругу?

— Да множество народу. Он был свинья свиньей.

— Понятно. — С нынешней миссис Кармайкл у них явно не возникнет таких проблем, как с предыдущей. — Себя вы включаете в это множество?

— Несомненно.

— Но ведь не вы отклеили ленту?

— Только потому, что первой до этого не додумалась.

«Смелая дамочка», — подумал Трой.

— Вы с Эсслином пришли в театр вместе?

— Да. Я сразу направилась в гримерную. Переоделась и загримировалась. Меня всю трясло. Спросите у Джойси.

— Что произошло во втором действии? — спросил Барнаби, понемногу подбираясь к сути вопроса.

— Этот подонок чуть не сломал мне спину.

— Насколько я понимаю, незадолго до этого он узнал, что вы завели роман.

— Роман?! — На лисьем личике Китти боролись за первенство испуг, возмущение и понимание. — Так вот из-за чего он взбесился? Но откуда, черт побери, это стало ему известно?

— Вас видели.

— Чудесно. Вот сволочи, — она сердито взглянула на Барнаби. — И где меня видели?

— В осветительной ложе.

— Вот умора. — Китти хрипло и сдавленно хихикнула. — Бедняга Тим. Он будет в ярости.

— Не соизволите ли вы рассказать мне, кто ваш любовник?

— Но… — Она внезапно замолчала, и на ее лице появилось настороженное и задумчивое выражение. — Пожалуй, нет. Вы явно отлично знаете свое дело. Уверена, к завтрашнему вечеру вы разузнаете, как его зовут, что он ест на завтрак и какой у него размер носков. Не говоря уже о длине…

— Да, хорошо, Китти, — перебил ее Барнаби, заметив веселый и одобрительный взгляд своего сержанта.

— Во всяком случае, это было не то, что вы называете романом. Никаких особенных чувств. Скорее просто шалость… сплошное легкомыслие.

— Думаете, ваш муж считал так же?

— Я не думала, что муж узнает, Богом клянусь!

— По-вашему, кто ему рассказал?

— Скорее всего, его дружки-сплетники. Для них нет большей радости, чем копаться в чужом белье. С их слов он и пересказывал все сальные истории.

— Насколько я понимаю, после той чудовищной сцены вы некоторое время постояли за кулисами…

— Не сказать, что долго.

— А потом подошли к реквизиторскому столу. На подносе стояла миска с мыльной водой, а рядом лежала бритва.

— Я остановилась там всего на секунду.

— Секунды бы вам хватило, — сказал Барнаби. — Очевидно, что кто бы ни содрал клейкую ленту с бритвы, он унес ее с собой. А почти единственное место, где можно было спокойно все это проделать, — туалетная кабинка, которая запирается изнутри. — Его голос зазвучал резче. — Насколько я понимаю, было это в женском туалете, где Дирдре вас и обнаружила.

— А где, по-вашему, она должна была меня обнаружить? В мужском?

— И вы тогда сказали, что, если Эсслин еще тронет вас хоть пальцем, вы его убьете.

Китти вытаращила глаза и побледнела.

— Миленькое дело! Сплетники. Шпионы. А теперь еще и эта чертова доносчица. Погодите, я до нее доберусь.

— Это не Дирдре, — быстро проговорил старший инспектор, чувствуя, что он должен по крайней мере избавить несчастную девушку от потоков брани. — Вас подслушали. За кулисами.

— Да? Вот как? — Китти быстро восстановила самообладание. — Вы сами видели, что произошло на сцене. Что, по-вашему, я еще могла сказать? «Давай делать это почаще?» Черта с два!

В ее голосе слышались металл и напускная храбрость. Барнаби вспомнил кокетливые, полные обожания взгляды, которые она устремляла на мужа, и другие ее ужимки, и слегка усомнился в общепринятом мнении, что Китти скверная актриса.

— Во всяком случае, — продолжала она, и ее глаза проницательно блеснули, — если бы я пошла в туалет, прихватив с собой бритву, навряд ли стала бы кричать во всеуслышание, что собираюсь его убить.

— Случались и более странные вещи. Вы могли совершить двойной блеф. Допустим, именно так вы и рассуждали.

— Бросьте, Том. Вы меня знаете. Я не такая умная.

Они, не отрываясь, смотрели друг на друга. Китти, чьи васильковые глаза потемнели от злости, думала, что непременно выяснит, кто подсмотрел за ней в осветительной ложе, и тогда он пожалеет, что родился на свет. Барнаби размышлял, неужели она действительно не знает, из-за чего Эсслин вдруг разъярился. Неужели она вправду просидела на складе декораций добрых два часа (он сверил время) вместе с Николасом, который тоже испытал на себе гнев Эсслина, и не пришла ни к каким выводам? Они наверняка это обсуждали. Другое дело, если Эверарды держали рот на замке. Интересно, Китти завела интрижку от скуки? Или расчетливо подцепила финансово обеспеченного пожилого мужа, чтобы потом от него избавиться? Решение отклеить ленту возникло спонтанно? Или это было заранее обдуманное намерение? «Если так, — спросил себя Барнаби (в ближайшие дни он будет снова и снова задаваться этим вопросом), — то с какой стати нужно было делать это во время премьеры?» Он заметил, что Китти подалась вперед на стуле.

— Вы не повесите это на меня, Том, — твердо сказала она.

— Я не собираюсь «вешать» это на кого бы то ни было, Китти. Я собираюсь докопаться до правды. Имейте это в виду.

— Не понимаю, о чем вы. Мне скрывать нечего.

Но ее щеки внезапно зарделись, и она не смотрела на него.

— Тогда вам нечего бояться.

После продолжительной паузы, во время которой Китти пришла в себя в достаточной мере, чтобы еще раз скользнуть сонным взглядом в сторону Троя, она поднялась на ноги и сказала:

— Ладно, если на этом все, то женщине в моем положении уже давно пора отправляться в свою одинокую постель.

— Ну и девица, — сказал Барнаби, когда дверь за ней закрылась.

— За джин с тоником готова с кем угодно, — пробормотал сержант, с надеждой заучивая наизусть телефонный номер, записанный сверху над показаниями Китти. Потом добавил: — Наверное, они действуют заодно. Она и ее хахаль.

— Меня тоже посетила такая мысль.

Трой пробежал глазами свои записи и спросил:

— Что теперь, сэр?

Барнаби поднялся и взял пальто.

— Идемте разыщем большого белого вождя.


Не успел Барнаби войти на склад декораций, как Гарольд, пылая гневом, подскочил к нему, словно с цепи сорвался.

— Вот и вы! — вскричал он, как будто обращаясь к парочке непослушных детей. — Как вы посмели задерживать меня, пока допрашивали всех остальных? Ведь это не потому, что вам неизвестно мое положение. Я еле сдерживался, когда на глазах у всех меня игнорировали, будто… будто мальчика на побегушках!

— Извините, что доставили вам неудобство, Гарольд, — успокаивающим тоном сказал Барнаби. — Пожалуйста… сядьте.

Он указал на грубо сколоченную беседку, украшенную пыльными бумажными синими розами. Неохотно, с трудом подавляя гнев, Гарольд уселся.

— Видите ли, — продолжал старший инспектор, — у каждого из допрашиваемых была своя версия событий. Иногда их свидетельства друг друга дополняли, иногда противоречили друг другу, но мне было нужно, чтобы в конце высказался кто-нибудь, кто знает труппу вдоль и поперек. Кто-нибудь прозорливый, умный и наблюдательный, кто помог бы мне свести воедино всю информацию и, возможно, разглядел бы в этом чудовищном происшествии, так сказать, основополагающий мотив. Вот почему я оставил вас напоследок. — Он участливо взглянул на Гарольда. — Думал, вы догадаетесь.

— Ну… конечно, Том… Я чувствовал, что за всем этим скрывается что-то такое… Но было бы лучше, признаюсь, если бы вы заранее поставили меня в известность. Ввели в курс дела.

Барнаби взглянул на него с еще более глубоким сочувствием. Трой, сидевший сбоку от Гарольда в шезлонге (из «Условно говоря»[71]), потешался, глядя на него. Было почти что слышно, как старикашка выпускает пар («Точно гейзер», — сострил Трой про себя), и видно, как его чувство собственной значимости водворяется на место. Следующей вернется самоуверенность, самая благодатная почва для откровенных признаний. (А не страх или гнев, как обычно полагают.) Трой попытался перехватить взгляд своего начальника, чтобы выразить одобрение, но безуспешно. Барнаби был сама сосредоточенность.

«Актеришки», — подумал сержант с едва заметной презрительной улыбкой. Куда им тягаться со старшим инспектором! Выражений лица и оттенков голоса у него, что блох у паршивой собаки. Он умеет изобразить голубку, скорпиона и даже осла, если это играет ему на руку. Трой не единожды видел, как Барнаби в тупом недоумении покачивал головой, а тем временем подозреваемые, чувствуя себя в безопасности, преспокойно пробалтывались и не понимали, что таким образом сами себя отправляют за решетку. А когда кольцо вокруг преступника смыкалось, старший инспектор улыбался совершенно особой улыбкой. Трой иногда в ванной перед зеркалом пытался повторить эту улыбку и пугал сам себя до полусмерти. Тем временем Барнаби поздравлял Гарольда с превосходной постановкой.

— Спасибо, Том. Пьеса не из простых, но, как вам известно, я достойно прошел это испытание. Первым действием я не вполне доволен, но во втором актеры исправились. Выглядели очень впечатляюще. И надо же было, чтобы так все закончилось… — он прищелкнул языком. — Конечно, в любой оплошности зрители сразу обвиняют режиссера.

— Увы, это так, — согласился Барнаби, удивляясь, как быстро Гарольд приспосабливается к обстановке. — Вам, наверное, было некогда заходить за кулисы?

— Не совсем так. За пять минут до начала я зашел пожелать всем bonne chance[72] — ну вы ведь вроде тоже заходили после меня? А потом в антракте: сказать им, чтобы они взяли себя в руки.

— И вы не видели за кулисами никого, кто вел бы себя подозрительно?

— Конечно, нет. Иначе я бы сразу его остановил. В конце концов, у нас впереди было еще пять спектаклей. На субботу все билеты уже распроданы.

— Есть ли у вас предположения, кто мог трогать бритву?

Гарольд покачал головой.

— Я немало об этом размышлял, Том, как вы можете вообразить. Может быть, кто-нибудь из труппы хотел меня подставить, но, — он издал недоумевающий вздох, — ума не приложу почему.

— Или Эсслина.

— Простите, не понял.

— Ведь погиб не только ваш спектакль, но и Эсслин.

— Да… это верно. — Гарольд принял рассудительный вид, как бы намекая, что хотя такое толкование происходящего для него в новинку, он не собирается отвергать его с ходу. — Вы считаете, Том, тут может быть замешано что-то личное?

— Что-то очень личное, я бы сказал.

Трой, упиваясь происходящим, слишком резко подался назад в своем шезлонге и сдвинул распорку. Пока он возвращал ее в прежнее положение, Барнаби дошел до своего коронного вопроса:

— Была ли у вас причина желать зла Эсслину Кармайклу?

— У меня? — взвизгнул Гарольд. — Он был моим ведущим актером. Моей звездой! Теперь я должен все начинать сначала и натаскивать Николаса.

— Какими были его отношения с остальной труппой?

— У Эсслина, в сущности, не было никаких отношений. Его положение создавало ему значительные трудности. У меня та же проблема. Чтобы сохранять авторитет, нужно держаться особняком. Впрочем, у него были любовницы.

— Но, очевидно, не после второго брака?

— Пожалуй, нет. Уверен, мы бы тогда все узнали. Это говорит в пользу Эсслина — он никогда не пытался скрывать свою супружескую неверность. Все годы совместной жизни с Розой.

«Ну естественно, — подумал Трой, перелистывая страницу. — Какой смысл ходить налево, если не можешь этим похвастаться?»

— Роза очень тяжело переживает смерть бывшего мужа.

— Она всегда умела плакать по заказу.

— И гораздо лучше, чем ее преемница, — мимоходом заметил Барнаби.

— Ага! — в восторге просветления Гарольд хлопнул себя по пухлым щекам, словно Ш. З. Шакалль[73]. — Иными словами, cherchez la femme[74]. Возможно, возможно. Он был из тех людей, которые умеют наживать врагов. Эгоист до мозга костей.

Барнаби считал, что о любви и уважении близких к недавно умершему можно судить по количеству времени, которое проходит между неизбежными потрясением и скорбью (пусть даже только по принципу «смерть каждого человека умаляет и меня»[75]) и тем моментом, когда недостатки покойного начинают обсуждать со своего рода смакованием. В случае с Эсслином Кармайклом временной промежуток оказался настолько узким, что в него вряд ли вместилась бы волосинка из усов Райли.

— Однако вы с ним находили общий язык.

— Я нахожу общий язык со всеми, Том.

— Лично и профессионально?

— Одно переплетено с другим. Эсслин принимал мои предложения не всегда охотно, но о компромиссах никогда не было и речи. Руководитель может быть только один.

«До чего он безмозглый и как любит приукрашивать прошлое», — заметил Барнаби про себя. Или, может, он искренне верит, что Эсслин покорно выполнял его распоряжения, что, мягко говоря, имело мало общего с реальностью.

— Если возвращаться к вопросу о мотиве, то вам следует запомнить, — продолжал Гарольд, — что он не был снисходителен к человеческой глупости. Впрочем, — сквозь серебристый куст бороды проглянула самодовольная улыбка, — как и я.

Когда Гарольд удалился, явно не заметив, что он не представил никакого общего обзора и не свел воедино никаких нитей. Барнаби вернулся за тщательно обследованные и опустевшие кулисы и достал из коробки на столе Дирдре клейкую ленту. Он дважды обернул ее вокруг ручки микрофона, а потом срезал складным ножиком и подал Трою.

— Смойте ее в туалете.

Он неподвижно стоял и прислушивался к повторяющимся звукам слива, пока не вернулся сержант.

— Не получается, сэр.

— В дамском тоже попробовали?

— И наверху. И в туалете для инвалидов.

— Что ж, обыск показал, что никто из них не прятал ее на себе. Оперативные работники тоже ничего не нашли. Стало быть…

— Выбросили в окно?

— Именно. А при таком дожде и ветре она уже, вероятно, на полпути к Аксбриджу. Но нам еще может повезти. Она могла где-нибудь застрять. Посмотрим утром. Для одного вечера пока достаточно.

Когда они проходили через пустынный зрительный зал, Трой спросил:

— Почему вы оставили его напоследок, сэр? Этого толстого старикашку.

— Мне не нравится, как он разговаривает с людьми. — И в ответ на по-прежнему вопросительный взгляд Троя добавил: — Он думает, будто все должны выполнять его приказания. Люди для него ничто, он не испытывает к ним никакой благодарности и обращается с ними, как с грязью. Я подумал, что ему не повредит разок дождаться конца очереди.

— Думаете, это послужит ему на пользу?

— Нет. Все слишком запущено.

— По-моему, он малость сумасшедший.

— Все люди театра малость сумасшедшие, Трой, — сказал Барнаби, потянув дверь, ведущую в фойе. — Иначе бы они бросили это дело и занялись недвижимостью.


Казалось, прошла целая вечность, пока мистера Тиббса осматривали все специалисты, которым обязательно надо было его осмотреть. Дирдре сообщила некоторые подробности для его больничной карты, после чего ей велели подождать в приемной. Она просидела там больше часа, когда вошла медсестра и сказала, что теперь она может заглянуть к отцу и пожелать ему спокойной ночи.

Мистер Тиббс лежал, тщательно запеленатый, на железном прямоугольнике больничной кровати. Он не ответил ей, глядя прямо перед собой и напевая что-то несвязное. Его щеки пылали румянцем.

— Сестра! — позвала Дирдре, и тревога пересилила ее врожденное желание никому не причинять хлопот. — По-моему, у него лихорадка.

— Мы уже дали ему лекарство. Он скоро уснет. — Медсестра подставила ему стальное судно и принялась задергивать занавески у кровати. — А вам пора идти.

— Да. Извините. — Дирдре попятилась назад. — Я позвоню утром.

— Лучше попозже. Обход закончится, и мы расскажем вам, как он себя чувствует и куда его направят.

— Значит, здесь его не оставят?

— Нет. Здесь только неотложная госпитализация.

— Понятно… хорошо… тогда спокойной ночи, — сказала Дирдре в сторону оранжевых занавесок. — И спасибо вам.

Напоследок взглянув на отца, который уже как будто перенесся в какой-то нездешний мир, Дирдре побрела обратно в приемную. Молодой человек, зажав телефонную трубку между ухом и плечом, оживленно разговаривал. Он сказал Дирдре: «Секундочку» — и продолжил разговор.

— Не говорите мне о мисс «Никогда По Воскресеньям», — сказал он. — Вчера вечером я видел ее в «Болтонс», и каждую свободную секунду она бегала в туалет. — Некоторое время он слушал, втянув щеки. — Если бы обещания были пирогами, дорогуша, она была бы в крошках по самые уши.

Он был очень темноволос. Дирдре подумала, не итальянец ли он. Когда он повесил трубку, она объяснила, что готова ехать домой.

— Боюсь, не получится. Транспорт предназначен только для неотложных вызовов.

— Н… н… но… — от волнения Дирдре начала заикаться. — Я живу за много миль отсюда.

— Ну так что же, голубушка? Что мы будем делать, если на автотрассе произойдет авария, а вы в это время будете разъезжать в машине «скорой помощи»?

— …но ведь наверняка у вас их больше, чем одна…

— Извините. Таковы правила.

Дирдре тупо уставилась на него. В спертом душном воздухе приемной от ее все еще мокрой одежды начал подниматься пар. От усталости ее шатало. Теперь, когда отец в безопасности и окружен заботой, боязнь, любовь, ужас, отчаяние отошли в сторону. Осталось только бесчувственное оцепенение.

— Автобусы начинают ходить в семь. Вы могли бы пока немного вздремнуть. — Дежурному явно стало жаль девушку, которая выглядела совершенно измученной. — Если бы это зависело от меня… — Он всегда так говорил, это их успокаивало. И его тоже успокаивало, если на то пошло. — Или я могу вызвать вам такси.

— Такси.

Это был не вопрос. Она просто повторила это слово, будто ребенок, который затверживает урок. Дирдре напряженно задумалась. Мыслительный процесс, как и все прочие психологические и физиологические функции, застопорился. Для такси нужны деньги. Она проверила карманы. Денег при ней не было. С огромным усилием она заставила себя воспроизвести в памяти события минувшего вечера. Вот она выбегает из театра Лэтимера. Одета в пальто, а руки пусты. Значит, ее сумка все еще в театре. Поэтому (ее брови задергались от напряжения, с которым она обдумывала следующий шаг), если она вызовет машину, то водитель подождет, пока она сходит за сумкой, потом отвезет ее домой, и она расплатится. Дирдре, чье лицо посерело от изнеможения, тщательно проработала все детали этого нехитрого плана, но не обнаружила никакого изъяна.

— Да, — сказала она, — такси.

— Обойдется в два раза дороже, — сказал дежурный, бодро набирая номер. — Ведь уже больше двенадцати.

Дирдре отвергла предложение отдохнуть на диванчике, пока будет дожидаться, чувствуя, что если присядет, то сразу свалится и больше никогда не поднимется. Она и так не понимала, каким образом ноги еще держат ее тело. Они были как будто из осколков фарфора, небрежно склеенных вместе. Такси приехало почти сразу. Водитель, мужчина средних лет, оглядел Дирдре с некоторым беспокойством.

Ее облик и вправду внушал тревогу. Лицо было смертельно бледным, вокруг опухших глаз — темные разводы. Мокрая одежда заляпана грязью, а одна туфля отсутствовала. К тому же у девушки (чего таксист не мог не заметить) не было сумочки. Это обстоятельство, в сочетании с ее причудливым видом — он уже решил, что она хиппи или что-то в этом роде, — пробудили в нем вполне естественное опасение, что ему могут и не заплатить. После того как его успокоили на этот счет, он подал ей руку, которую она не отвергла, хотя, кажется, не заметила, и они вместе вышли из здания.

— За животных отдельная плата, — сказал водитель, когда они подошли к машине.

— Что?

— Ведь это ваш? — он кивнул на маленького пса, который терпеливо дожидался напротив главного входа, а теперь поплелся рядом с ними.

— Ой… — Дирдре смущенно взглянула на животное. Растолковать, что она и сама не понимает, откуда взялся этот пес, кому он принадлежит и почему оказался здесь, было для нее непосильной задачей. — Да.

Дороги были почти пустыми, и двенадцать миль до Каустона они проделали быстрее, чем за двадцать минут. Когда они добрались до театра Лэтимера, в плане Дирдре обнаружился немалый изъян. Театр не подавал никаких признаков жизни. Здание было погружено во тьму, дежуривший возле него полицейский ушел. Дирдре стояла на тротуаре, осознавая, что в сумке у нее остались не только ключи от дома. Там же остались и ключи от театра.

Таксист, чьи опасения снова пробудились, посигналил. Дирдре направилась к театру, заметив, как в стеклах внезапно отразилась ее высокая нескладная фигура с растрепанными волосами. Она толкнула одну дверь. Та не открылась. Она уперлась в нее обеими руками, скорее для опоры, нежели для чего-нибудь еще, и почувствовала, как дверь слегка подалась. Тогда она надавила на дверь что было силы. Это напоминало попытку закатить на гору огромный валун. Наконец Дирдре шагнула в темное фойе. «Конечно, — подумала она, — здесь есть кто-то еще, иначе почему дверь не заперта?» Или во всей этой суматохе (после которой, казалось, прошло много световых лет) ее просто забыли запереть. По крайней мере, она сможет найти свою сумочку. Она оглядела неясные, напоминавшие горные вершины, очертания лестницы, ведущей в зрительный зал, и неимоверной протяженности ковер, по которому предстоит идти, прежде чем начать восхождение.

Она сделала первый шаг. Потом, пошатываясь, — еще два. Вдруг фойе залил свет, двери в зрительный зал распахнулись, и оттуда показались две фигуры. Дирдре, ослепленная неожиданным светом, увидела, как двери медленно взлетают в воздух. За ними последовала лестница. А потом она внезапно почувствовала резкий удар затылком об пол.

Уходит, преследуемый медведем[76]

Семейство Барнаби завтракало. Калли лакомилась свежим ананасом с греческим йогуртом. Барнаби готовился бросить вызов недоваренному яйцу, а Джойс ставила в стеклянную вазочку на подносе два побега Viburnum bodnantense[77].

— Держу пари, — сказала Калли, — абсолютно все, кто был вчера в театре, сегодня пережевывают случившееся вместе с яичницей.

Они и сами этим занимались, покуда Калли не заметила, что, по крайней мере, Гарольд не может пожаловаться на недостаток правдоподобия, и не получила строгий нагоняй за бесчувственность к чужому горю. Но спустя мгновение она снова вернулась к прежнему предмету разговора:

— Как вы думаете, веселая вдова причастна?

— Возможно.

— Держу пари, что да. Прямо как в фильме-нуар «Молочник всегда приходит дважды»[78].

— Не будь такой грубой, Калли.

— Или, — сказал Барнаби, вытряхивая таблетку из баночки, — с равной вероятностью, это Дирдре.

— Бедная Дирдре, — машинально сказала Джойс. Потом с досадой фыркнула, видя, как ее муж глотает таблетки, — она упорно считала его болезнь плодом воображения.

— Перестала бы ты это повторять. Да и все остальные тоже, — сказала Калли.

— Что ты имеешь в виду, милая? — спросила ее мать.

— Вы относитесь к ней, будто к какой-то несчастной страдалице.

— Это легко объяснимо, — возразила Джойс. — У нее совсем безрадостная жизнь. А ты пользуешься всеми благами. Поэтому будь подобрее.

— С каких пор, если пользуешься всеми благами, делаешься добрее? Вы с папой ее жалеете. И смотрите на нее покровительственно, сверху вниз. Жалость не означает доброту. Она расхолаживает людей. А те, кто ее ищут, недостойны уважения. — Барнаби взглянул на свою красивую и умную дочь, а она продолжала: — Когда я была дома в прошлый раз, мама твердила, что Дирдре нужно сбавить вес и перейти на контактные линзы. Меня от такого просто тошнит. Нашли себе Золушку. Дирдре достаточно интересна и умна, какая есть. Дайте ей шанс, и она в театре Лэтимера всех за пояс заткнет. У нее такое понимание сцены, что она самому кардиналу Уолси[79] утерла бы нос. — И добавила, когда ее мать взяла банку растворимого кофе: — Ради бога, только не это. Ей и так предстоит нелегкое пробуждение. Возьми один из моих фильтров.

Джойс достала кофейный фильтр из коробки «Маркс энд Спенсер» и вставила в чашку. Калли всегда привозила домой, как она выражалась, дополнительный паек. Это была одна из причин, по которой ее отец с таким нетерпением ожидал приездов дочери.

— Можно вечером я съем овощную лазанью? — спросила Калли. — Она в морозильнике.

— Я собираюсь делать буйабес.

— Ну мама, что ты такое выдумала?

— Я уже все подготовила. — Джойс указала на открытую книгу, лежавшую на хлебной доске. — Объяснения очень понятные. Я уверена, что у меня все превосходно получится.

Калли закончила есть свой ананас, подошла к матери и взяла книгу.

— «Флойд о рыбе». Раньше тебя было не соблазнить телевизионной рекламой.

— Нет, я эту книгу не покупала. Ее отдал мне Гарольд.

— Гарольд? — спросил ее муж. — У Гарольда снега зимой не выпросишь.

— Он сам ее тоже не покупал. Ее подбросили в театр анонимно. Тост…

Калли в мгновение ока выхватила кусок хлеба из челюстей тостера и сказала:

— Странно подбрасывать такую вещь в заведение, где не продают еду.

— Она предназначалась не для театра. Посылка была адресована лично Гарольду.

— Когда ее доставили? — спросил Барнаби.

— Ну… не знаю… — Джойс положила масла себе на тарелочку. — Пару недель назад.

Кофе капал сквозь мелкую сетку фильтра, и его аромат смешивался с запахом калины.

— Давайте глянем.

Калли снова взяла книгу, прошипела отцу на ухо: «Сожги ее» — и положила рядом с яйцом, которое уже достаточно остыло, чтобы он почувствовал себя в состоянии съесть хоть кусочек. Он открыл книгу. Дарственной надписи не было.

— Она пришла по почте?

— Нет. Ее бросили в прорезь для почты. Так сказала Дирдре.

— Чудесно. — Барнаби сунул книгу себе в карман.

— Том! А как же буйабес?

— Боюсь, с этим лакомством нам придется повременить. — Он поднялся. — Я ушел.

Выходя, он слышал, как его дочь спросила:

— У тебя есть телефон того парня, который играл Моцарта?

А Джойс сказала:

— Открой дверь, Калли.

Миссис Барнаби поднялась наверх с подносом, поставила его на пол возле гостевой комнаты и постучалась.

Дирдре спала беспробудным сном. Даже теперь, много часов спустя после того, как ей дали выпить горячего рома с лимонным соком и отвели в постель, она с трудом осознавала, что слышит чьи-то голоса, но очень далеко, а временами, будто бы во сне, — звяканье посуды и бой часов. Она упрямо не желала просыпаться, смутно понимая, что пробуждение чревато таким кошмаром, от которого ей снова захочется впасть в забытье.

Джойс открыла дверь и тихо вошла. Она заглядывала уже два раза, но девушка спала так крепко, что Джойс не осмелилась ее беспокоить.

Когда Том привел Дирдре домой в два часа ночи, она была в ужасном состоянии. Насквозь промокшая и покрытая грязью, с исцарапанным и заплаканным лицом. Джойс померила ей температуру, и супруги решили, что она просто переволновалась и переутомилась, поэтому врача вызывать не нужно. Том, оплачивая такси, узнал, откуда Дирдре приехала, и Джойс еще до завтрака позвонила в больницу, надеясь к пробуждению девушки разузнать что-нибудь обнадеживающее. Но ей ответили очень уклончиво (а это всегда дурной знак), а когда она созналась, что близкой родственницей не является, то просто сказали, что состояние мистера Тиббса такое, какое и ожидалось.

Она подошла к кровати и увидела, как сонное оцепенение сходит с лица Дирдре.

Она резко села на кровати и воскликнула:

— Мне надо в больницу!

— Я им уже позвонила. И тебе на работу тоже. Объяснила, что тебе немного нездоровится и в ближайшие дни ты не выйдешь.

— Что они сказали? В больнице?

— Он чувствует себя… относительно хорошо. Можешь позвонить им, когда позавтракаешь. Завтрак у нас простенький. — Миссис Барнаби поставила поднос на колени Дирдре. — Несколько тостов и кофе. Да, о своей собаке не беспокойся. За ней присмотрят в отделении полиции.

— Джойс… вы такие добрые… вы с Томом. Не знаю, что бы я делала прошлой ночью… если бы… если бы…

— Ну, ну. — Джойс взяла Дирдре за руку, совершенно не думая, покровительственно это выглядит или нет, и обняла ее. — Мы очень рады, что смогли о тебе позаботиться.

— Какие прекрасные цветы… — Дирдре поднесла к губам кружку. — И кофе восхитительный.

— За это скажи спасибо Калли. Она не признает растворимого кофе. И за ночную рубашку тоже.

— Ой. — Лицо девушки потемнело. Она взглянула на широкие ярко-красные фланелевые рукава. Она и забыла, что Калли дома. Она помнила дочь Барнаби девятилетней девочкой и отлично знала, какого мнения Калли о ЛТОК — та без особого стеснения высказывала его еще подростком. Теперь она играет в Кембридже и, без сомнения, стала еще язвительнее. — Не думаю, что справлюсь даже с одним тостом.

— Ну и не ешь тогда, ведь ты только что проснулась. Но, наверное, ты хотела бы принять ванну.

Джойс не успела обтереть губкой лицо и руки Дирдре, как та ухватилась за край раковины, пошатываясь, будто зомби.

— Пожалуйста… я чувствую себя отвратительно…

— Я поищу для тебя какую-нибудь одежду. И теплые колготки. Боюсь, мои туфли будут тебе малы. Но, может быть, на тебя налезут мои резиновые сапоги. — Джойс поднялась. — Пойду наберу тебе ванну.

— Спасибо. Да, Джойс, — когда я ушла, они выяснили… то есть полицейские… кто?..

Джойс помотала головой.

— Я все еще не могу поверить, — лицо Дирдре искривилось. — Какой ужасный вечер. Никогда в жизни его не забуду.

— Думаю, никто из нас не забудет, — ответила миссис Барнаби. — Ты можешь позвонить в больницу, пока набирается ванна. Я оставила номер возле телефона.

Когда Джойс ушла, Дирдре надела очки и уселась на краю кровати, разглядывая себя в зеркальце на туалетном столике. Ночная рубашка Капли вздымалась вокруг нее, словно ярко-красный парашют. Такой же цвет у ран и свежего мяса. Шум бегущей воды напомнил Дирдре о пруде. Она вцепилась в край кровати. В ее памяти две картины накладывались друг на друга. Из перерезанного горла Эсслина — струйкой, ручейком, потоком — текла кровь, наполняя пруд и окрашивая воду в красный цвет. Ее отец вновь падал из лодки, скрывался под водой и появлялся на поверхности, а его лицо сияло, окрашенное багрецом. Он повторял это снова и снова, будто механическая кукла. «Боже, — подумала Дирдре, — я буду видеть две эти вещи всю оставшуюся жизнь. Всякий раз, когда я не буду занята. Всякий раз, когда я закрою глаза. Всякий раз, когда я попытаюсь заснуть. Всю оставшуюся жизнь». Она бессильно прикрыла глаза руками.

— Привет.

Дирдре подскочила. В дверях стояла Калли, похожая на угря в синих джинсах. На ней также была футболка с надписью: «Merde! J’ai oublie d’eteindre le gaz!»[80].

— Тебе эта рубашка идет гораздо больше, чем мне, Дирдре. Забирай ее себе.

«Это самый язвительный намек на мою полноту, который я когда-либо слышала», — заметила про себя Дирдре. И чопорно ответила:

— Нет, спасибо. У меня дома несколько пижам.

А потом подумала: «Что, если Калли просто пытается выказать доброту. Тогда какой грубой и неблагодарной я выгляжу».

— Ладно. — Калли непринужденно улыбнулась, совсем не обидевшись. У нее были превосходные зубы, ровные и ослепительно-белые, как у кинозвезды. Дирдре однажды вычитала, что слишком белые зубы легко крошатся, словно мел. — Я просто зашла сказать, что на день рождения мне из Франции прислали отличный гель для ванн. «Чистотел и алтей». Он стоит в ванной на подоконнике. Бери сколько хочешь, — от него тебе станет гораздо лучше.

Калли собралась уходить, потом несколько раз смущенно оглянулась.

— Страшное дело произошло вчера. Мне так жаль. Я о твоем отце.

— С ним все будет хорошо, — торопливо ответила Дирдре.

— Не сомневаюсь. Я просто хотела сказать…

— Спасибо.

— Не расстраивайся из-за Эсслина. Он сам накликал на себя беду. Будь я королевой, приказала бы устроить народные гуляния.

Когда Калли ушла, Дирдре позвонила в больницу, и ей сказали, что отец отдыхает, а днем его осмотрит специалист, поэтому сегодня ей лучше воздержаться от посещения. Получив заверение, что ему сообщат о ее звонке и передадут привет, Дирдре направилась в ванную. Она испытывала облегчение и одновременно чувство вины из-за того, что у нее есть целый день, чтобы отдохнуть и прийти в себя перед тягостным визитом в больницу.

Она осторожно налила в колпачок «Essence de Guimauve et Chelidoine», опрокинула его в ванну и шагнула в приятно пахнувшую воду. Но когда она, расслабив тело и освободив голову от тревожных мыслей, уносилась куда-то в неведомые дали, новая мысль постепенно, нерешительно всплыла на поверхность. Эта мысль была слишком устрашающей, однако Дирдре, трепеща от возбуждения, собралась с духом, чтобы хорошенько ее обдумать.

Несдержанные высказывания Калли, относившиеся к бедствиям минувшего вечера, глубоко потрясли Дирдре. Ей с детства внушили, что о покойниках нельзя говорить плохо. Девочкой она думала, что иначе покойник придет и утащит тебя за собой. Впоследствии на смену этим опасениям пришла уверенность, что, во-первых, если хорошо отзываться об умерших, то они замолвят за тебя словечко, когда настанет твой черед, и, во-вторых, не очень благородно нападать на людей, которые не могут ответить.

Но сейчас, со смущением и некоторой робостью, она готова была признать, что испытывает чувство, которое — и об этом она всегда молилась — никогда не должно было закрасться ей в душу. Она вспомнила отношение Эсслина к своим товарищам по сцене. Его высокомерие и злой язык; его безразличие к их чувствам, его непоколебимую самоуверенность и чванство. Его насмешки и глумление над ее отцом. Задержав дыхание, крепко стиснув кулаки в благоухающей ванне, Дирдре более или менее отважно восприняла ужасную новость о себе самой. Она ненавидела Эсслина. Да. Ненавидела. Хуже того — она была рада его смерти.

Побледнев, она открыла глаза и уставилась в потолок. Она ожидала знамения Божьего гнева. Громовой стрелы. Когда в детстве ей говорили, что всякий раз, когда она говорит неправду, Бог вынимает пылающую громовую стрелу, и только всепрощающая любовь удерживает его руку, она пыталась вообразить себе это орудие возмездия, но ее младенческий ум неизменно рисовал дорожный указатель, увеличенный в сто раз и покрашенный блестящей бронзовой краской. Однако в данный момент ничего такого, даже отдаленно похожего, не проломило с угрожающим треском потолок ванной комнаты в доме Барнаби.

Когда Дирдре осознала, что этого никогда не произойдет и она может безбоязненно радоваться Божьей каре, постигшей Эсслина, который никому уже не причинит боли или обиды, на нее накатила мощная волна чего-то слишком сильного, чтобы именоваться облегчением. Словно бы ослепленная, она еще слабо верила в новую истину. Она чувствовала, как с ее плеч убрали громадное бремя, а с рук и ног сбили тяжелые оковы. Теперь она в любую минуту может подпрыгнуть до потолка, который остался целым и невредимым. Она чувствовала слабость, но отнюдь не беспомощность. Она чувствовала слабость, какую порой ощущают и сильные люди. Не хроническую усталость, а потребность отдохнуть и восстановиться. Ей захотелось съесть тост.

Спустя еще несколько дремотных минут она включила горячую воду и потянулась за чудодейственным снадобьем из чистотела и алтея. «Если один колпачок так подействовал, — рассуждала Дирдре, — то что же произойдет, если добавить еще один?»


Барнаби, просмотрев оперативные отчеты и свидетельские показания, уставился на стену своего кабинета и поджал губы, так что случайному наблюдателю показалось бы, что его отсутствующий взгляд блуждает за много миль отсюда. Но Троя, который видел все это прежде, было не провести. Сержант устроился на одном из стульев для посетителей (с хромированными ножками и твидовым сиденьем) и глядел в окно на хлеставший по стеклам дождь.

Ему смертельно хотелось закурить, но чтобы сдержаться, Трою не нужно было запрещающего знака на двери — он давно привык проводить целые дни в одной комнате с чудаком, помешанным на чистом воздухе. Больше всего его раздражало то, что старший инспектор в свое время сам смолил сигареты раз пятьдесят на дню. Раскаявшиеся курильщики (как и раскаявшиеся грешники) — прескверный народишко. «Не довольствуясь блистательным совершенством собственной жизни, — подумал Трой, — они желают непременно разделаться со всеми, кто упорствует в заблуждениях. И абсолютно не думают о возможном побочном эффекте своих действий». Когда Трой представил себе, как свежий воздух вторгается в его бедные легкие, лишенные защитного никотинового покрытия, его просто передернуло. Пневмония — это меньшее, чего можно ожидать в самом скором времени. Чтобы обезопасить себя от таких страшных последствий, он курил в приемной, в туалете и везде, где только можно, когда поблизости не было начальника. Чтобы никто к нему не приставал, он перешел с «Кэпстона» без фильтра на «Бенсон энд Хеджес» с фильтром, попутно побаловавшись «Житаном». Мысль, что он курит французские сигареты, восхищала его гораздо больше, чем сами эти сигареты, и, когда Морин сказала, что от них воняет хуже, чем от напуганного скунса, он без сожаления от них отказался.

Сержант прочел только свидетельские показания, но не оперативные отчеты. Час назад он присутствовал при допросе Смаев. Дэвид пришел первым и спокойно заявил, что не отклеивал ленту от лезвия бритвы и не видел, чтобы кто-нибудь это делал. Его отец сказал то же самое, но гораздо менее сдержанно. Он краснел, горячился и озирался по сторонам. Это не означало, что он виновен. Трой знал, что многими невиновными людьми, которых для проформы допрашивают в отделении полиции, овладевает совершенно необоснованное чувство вины. Однако же… Смай-старший был в явном смятении.

Трой услышал, как Барнаби издал неясное урчание. Он собирался с мыслями.

— Его последнее слово, сержант…

— Какое, сэр?

— «Спятил». Странно, не находите?

— Да. Я уже задумывался над этим. — Трой вежливо дождался одобрительного кивка, затем продолжил: — Возможно, кто-то спятил? И все закончилось перерезанным горлом? Или сам Кармайкл спятил? Что он делал, когда все они… тренировались?

— Репетировали. Да. Кажется, все согласны, что последняя сцена прошла, как обычно…

— Ну и кто тогда спятил? Я уже задумывался, не сам ли он отклеил ленту?..

— Нет. Наименее вероятно, чтобы он покончил с собой.

— Я имел в виду, что, если он отклеил ее по какой-нибудь своей дурацкой причине? Возможно, хотел устроить кому-нибудь неприятность. А потом, в суматохе — со всей этой музыкой и прочим — просто забыл. Возможно, что он именно про себя хотел сказать: «Спятил».

— Довольно неправдоподобно. — Трой выглядел таким удрученным, что Барнаби добавил: — Я и сам ни до чего не додумался. Но перед смертью он пытался нам что-то сказать. Наверняка что-то существенное. Я бы сказал, очень важное. От этого мы и должны отталкиваться. — Он хлопнул рукой по стопке с оперативными отчетами. — Есть одна-две неожиданности. Начать с того, что на бритве, которую предположительно проверила Дирдре, а потом трогал неизвестный злоумышленник, остались отпечатки пальцев, принадлежащие только одному человеку. Мы их, конечно, проверим, но они наверняка принадлежат покойнику. Все мы видели, как он взял бритву и использовал по назначению. А теперь, поскольку у Дирдре не было никакой причины стирать собственные отпечатки…

— Тем не менее, сэр, она могла догадаться, что мы так подумаем. И по этой причине стереть отпечатки.

— Сомневаюсь. — Барнаби покачал головой. — Это свидетельствовало бы о такой хитрости, какой Дирдре, по-моему, не обладает. А я ее знаю десять лет. Помимо всего прочего, у нее очень отчетливые понятия о добре и зле. Для ее возраста весьма старомодные.

— Ладно, нам и без того хватает подозреваемых.

Барнаби не был в этом столь уверен. Несмотря на большое количество людей, которые расхаживали туда-сюда среди декораций, человек, вернувший бритву в первозданный вид, должен обнаружиться среди горстки близких знакомых покойного. Он считал совсем невероятным, чтобы злоумышленником оказался, к примеру, кто-нибудь из юных рабочих сцены, хотя у него имелись их показания на случай, если бы ему захотелось отработать эту версию. Он чувствовал, что вне подозрений должны остаться исполнители вторых ролей, которые раньше не знали покойного и вступили в труппу только на время постановки «Амадея». Оставив пока тех и других как запасной вариант, Барнаби решил сосредоточиться на тесном круге основных подозреваемых. Главной из которых, предположил он вслух, должна быть вдова.

— Не женщина, а вулкан, сэр.

— Да, страсти много.

— А я не удивлюсь, если окажется, что эта сдобная булочка принадлежала не одному мужу. Женщины — ненадежный народ. — В словах Троя послышалась горечь. Он почти два года усердно осаждал Одри Брирли лишь затем, чтобы увидеть, как на прошлой неделе она запала на нового сотрудника, который едва успел вылезти из ползунков. — А что до этих актеров — с ними просто не знаешь, чему верить.

— Не могли бы вы пояснить?

— Дело в том, — продолжал сержант, — что, когда вы обычно расспрашиваете подозреваемых, они или говорят вам правду, или, если им есть что скрывать, лгут вам. И в целом вы знаете, с чем имеете дело. А эти… они все преувеличивают, хвастаются и выставляют себя напоказ. Взять хотя бы эту женщину, на которой он был женат первым браком. Слушать, как она отвечает на вопросы, — это все равно, что наблюдать, как Жанна д’Арк поднимается на костер. Почти невозможно понять, что она чувствовала на самом деле.

— Думаете, она не была искренне огорчена?

— Кто ее разберет. Я чертовски рад, что вы всех их знали раньше.

— Если кто-то выражает свои эмоции в эффектной или даже изящной манере, это отнюдь не означает, что они не искренни. Запомните это.

— Хорошо, сэр.

— В любом случае за исключением Джойс и Николаса, все они ужасные актеры.

— Угу.

Трой имел свои соображения на этот счет. Вообще-то, он полагал, что спектакль был весьма неплох. Разочарование настигло его, когда он увидел декорации вблизи. Все это старье, на скорую руку сколоченное, размалеванное и держащееся на каких-то старых подпорках для бельевых веревок. Зато освещение было великолепным. Оно кое о ком ему напомнило.

— Думаю, эти Дорис и Дафна непричастны к случившемуся, сэр. Ведь они сидели в своей осветительной ложе.

— Я тоже склоняюсь к такой мысли. Помимо того обстоятельства, что отчетливого мотива у них не было, они заглядывали за кулисы и в гримерные лишь мельком — это подтверждают показания актеров, — Барнаби похлопал рукой по кипе бумаг, — и совсем незадолго до поднятия занавеса, так что у них просто не было времени наделать дел. То же самое и с Гарольдом. Так получилось, что я пришел в театр одновременно с ним и его супругой. Он повесил пальто и принялся гоголем расхаживать по фойе, точно Флоренц Зигфельд[81]. Когда мы с Калли пошли за кулисы пожелать актерам удачи…

— Прелестная девушка, сэр. Просто невероятная.

— …минуту или две спустя подоспел и он. И все мы заняли свои места практически одновременно.

— А в туалет он не заскочил?

Барнаби помотал головой.

— А в антракте?

— Та же проблема со временем. Он ненадолго поднялся в буфет, а потом спустился, чтобы устроить им нагоняй за недостаток правдоподобия, как говорит моя жена. Потом со всеми остальными зрителями вернулся на свое место. Во всяком случае, у Гарольда не было никакого мотива, напротив, он имел все основания желать Эсслину долгой жизни, так как тот был единственным актером в труппе, который мог сравнительно компетентно исполнять ведущие роли. Следующим Гарольд готовил «Дядю Ваню».

— Кого, сэр?

— Это русская пьеса.

Трой сдержанно кивнул. Ему казалось, что приличные английские пьесы еще далеко не закончились, чтобы браться за всякое иностранное барахло. Тем более за коммунистическое барахло. Распоряжения старшего инспектора возвратили его к действительности.

— Пожалуй, следует начать с предварительного осмотра дома Кармайкла. Вдруг найдем какую-нибудь зацепку. Организуете транспорт? А я оформлю ордер.


У Розы созрел план. Она не раскрыла его Эрнесту, несмотря на то, что, если план осуществится, его жизнь никогда уже не будет прежней. Еще будет время ввести мужа в курс дела, если ей удастся договориться. В сущности, все зависело от того, правильно ли Роза поняла характер Китти. А Роза была уверена, что правильно. Китти всегда производила на нее впечатление глупейшей и пустейшей особы, откровенной искательницы любовных приключений. Девицы легкого поведения. А теперь она свободна, богата (если Эсслин не начудил при составлении завещания), к тому же ей всего девятнадцать лет. «С какой стати, — рассуждала Роза, — в ее возрасте хотеть ребенка?»

Китти состояла в труппе два года. За это время никто не слышал, чтобы она проявляла хотя бы малейший интерес к детям. Разговоры в гримерной, касавшиеся семейных дел, нагоняли на нее скуку. Различные отпрыски членов ЛТОК, попадая время от времени за кулисы, редко удостаивались ее взгляда, не говоря уже о добром слове. Поэтому, учитывая это отсутствие интереса к детям, Роза предполагала, как и большинство в театре Лэтимера, что Китти забеременела с намерением заманить Эсслина в свои сети. Теперь, когда он столь удачно отправился на тот свет, то, что прежде было средством достигнуть этой цели, стало не более чем помехой. Конечно, бывают люди, которым безразличны чужие дети, но, когда у них появляются собственные, обретают в них неиссякаемый источник удивления и радости, но Роза полагала (или убеждала сама себя), что Китти не из их числа. И это убеждение сподвигнуло ее на грандиозный замысел.

После гибели Эсслина Роза пребывала в настоящем смятении чувств, и ее переполняли тревожные мысли. За собственными аффектированными манерами она все сильнее и сильнее чувствовала щемящую и мучительную скорбь. Она постоянно вспоминала первые дни своею замужества и тосковала о минувшей, как ей теперь казалось, нежной и страстной любви. Когда она задумывалась о тех счастливых днях, ее воображение, словно бы обновленное после недавней трагедии, в приступе блаженной амнезии стерло все годы разочарований, оставив ей привлекательный, хотя и не вполне соответствующий действительности образ Эсслина как человека чувствительного, доброжелательного и совершенно беспорочного.

Именно этот сентиментальный выверт памяти впервые заставил ее позариться на ребенка Китти. Дитя, дитя Эсслина, которое живет и растет в утробе его супруги, преобразит и заставит вновь зазеленеть ее (Розину) бесплодную жизнь. За последние два дня мысль об усыновлении (или удочерении), единожды промелькнув у нее в уме, вернулась снова, обосновалась, пустила корни и расцвела таким пышным цветом, что Роза в конце концов практически считала это fait accompli[82].

До тех пор, пока она не сняла телефонную трубку. Ее недавнюю уверенность начисто смыло потоком сомнений. Главнейшее место заняла мысль, что Китти может решиться на аборт. Набрав первые три цифры телефонного номера «Белых крыльев», Роза положила трубку и задумалась над этим тревожным предположением. Здравый смысл убедил ее, что для Китти такое решение покажется наиболее правильным. А у нее хватит денег сделать это частным образом, поэтому никаких затруднений не возникнет. Нет ничего проще. Туда-сюда — и проблема решена. Ребенка, уязвимого, будто яичная скорлупка, как не бывало. Может, именно сейчас она звонит в клинику! Роза опять схватила трубку и принялась набирать номер. Когда Китти ответила, Роза спросила, можно ли ей заглянуть в гости и поболтать, Китти лаконично, как будто просьба была совершенно будничной, сказала:

— Конечно. Заходи, когда хочешь.

Выкатывая «панду» из гаража и нервно переключая передачи, Роза пыталась обдумать стратегию, при помощи которой будет убеждать Китти. Если она хочет добиться желаемого, ей следует взглянуть на всю ситуацию с точки зрения молодой девушки. Китти может задать вполне резонный вопрос: должна ли она следующие несколько месяцев ходить враскорячку, набирая вес и теряя возможность свободно передвигаться и жить в свое удовольствие, а потом перенести долгие и чрезвычайно болезненные муки деторождения лишь затем, чтобы отдать плод всех этих трудов другой женщине? Что (Роза представила себе хитрый и расчетливый взгляд ее глазок) она будет с этого иметь?

В течение десяти минут, которые занимала дорога до «Белых крыльев», Роза заставила себя придумать на этот вопрос такой ответ, который, как она надеялась, удовлетворит Китти. Сначала она укажет на психологический, а также физический ущерб, который может повлечь за собой аборт. Потом она спросит Китти, думала ли та о расходах, связанных с воспитанием ребенка. Ребенок обойдется не в одну тысячу. До восемнадцати лет его не сбудешь с рук, да и потом, если верить жалобам сестры Эрнеста, придется содержать его еще три года, пока он будет учиться в университете. «Но ты избежишь всех этих непомерных трат, — говорила про себя Роза. — Я возьму их на себя».

А еще она ясно даст понять, что, когда усыновление (или удочерение) будет официально оформлено, Китти по-прежнему сможет видеть своего ребенка, сколько пожелает. Мчась по Кэррадайн-стрит, Роза убеждала себя, что ее тройная аргументация (значительная экономия, отсутствие ответственности, беспрепятственный доступ к ребенку), несомненно, будет иметь успех. Она уже позабыла о своем недавнем предположении (что материнский инстинкт у Китти отсутствует напрочь), которое сразу лишало смысла третий довод.

Но и остальным доводам применения в конце концов не нашлось. Потому что в тот самый миг, когда Роза нажала на звонок и услышала его такое знакомое дребезжание в гостиной, все ее заранее продуманные слова разом испарились, и она осталась стоять на пороге, дрожа от нетерпения. А когда Китти отворила дверь, сказала: «Привет» — и направилась обратно на кухню в своих отороченных перьями домашних туфлях, Роза, ощутив внезапную сухость во рту, нерешительно поплелась следом.

Кухня была такая же, как и раньше. Роза почувствовала приятное удивление. Она была уверена, что Эсслин все переменил. Что Китти захотела новую мебель, новые обои, новый кафель. Очевидно, нет. Она посмотрела на измазанную жиром тарелку со следами яичницы и стоявшую на плите сковородку, отметив про себя, что на кухне по-прежнему сохранился аромат настоящего английского завтрака. И озабоченно подумала, что такая жирная пища не пойдет на пользу ребенку. Эта мысль напомнила ей, по какой причине она здесь. Когда Китти убрала масленку, содержимое которой было обильно украшено хлебными крошками и перепачкано вареньем, Роза быстро пробежалась в уме по своим тезисам.

У нее в голове мелькнула мысль, не попробовать ли ей воззвать к милосердию Китти. Признаться, что она всегда мечтала о ребенке и что теперь, может быть, это ее последний шанс. Эту идею она почти сразу отвергла. Китти не согласится. Только порадуется, увидев Розу в таком униженном положении. Надежнее всего — почему она раньше до этого не додумалась? — предложить денег. У Розы пять тысяч фунтов в банке и еще есть кое-какие драгоценности, которые можно продать. Вот правильный путь. Не показывать Китти своего отчаяния, а оставаться спокойной, даже непринужденной. Во время разговора невзначай затронуть эту тему. «Возиться с ребенком самой удовольствия мало». Или: «Наверное, теперь, когда Эсслина нет, ты совсем иначе воспринимаешь своего будущего ребенка». Китти рукавом пеньюара смахнула крошки со стола на пол и предложила Розе садиться — дескать, в ногах правды нет.

Едва Роза села, как поняла, что сделала это напрасно. Она сразу почувствовала себя в невыгодном положении. Китти взгромоздила сковороду на уже стоявшие в раковине тарелки и включила горячую воду. Вода ударила в ручку сковородки и разбрызгалась по всему кафелю. Китти спросила, повернув голову:

— Как поживает старина Эрнест?

Она всегда говорила об Эрнесте в подобном тоне, будто о несуразном домашнем животном, слабом и больном. Вроде одряхлевшей овчарки. Или престарелого спаниеля с негнущимися суставами. Смысл этих замечаний, как представлялось Розе, состоял в сравнении Эрнеста и супруга Китти — человека, которого Роза любила и потеряла. Обычно это вызывало у нее раздражение и досаду. Теперь, заметив, как эти эмоции снова пытаются прорваться, Роза решительным усилием их подавила. Она не желала доставлять Китти удовольствие зрелищем своих страданий, а кроме того, понимала, что всякое проявление враждебности будет в ущерб благополучному исходу ее предприятия. «К тому же, — успокоила себя Роза, — при всем недостатке молодости и обаяния Эрнест обладает одним безусловным преимуществом, а именно — он еще жив. И это какое-никакое превосходство».

Эта последняя мысль принесла Розе некоторое облегчение. Темно-зеленые восковые листья и алые ягоды кизильника обрамляли снаружи кухонное окно, сквозь которое светило зимнее солнце, золотя и без того золотистые кудри Китти. Было очень жарко. Центральное отопление работало в полную силу, равно как и кухонная плита, и Роза изнемогала в своем плотном платье. На Китти была короткая кремовая сатиновая сорочка в античном стиле, с вырезом на боку почти до талии, и синий в горошек пеньюар, обшитый маленькими серебристыми бантиками. «И явно никакого нижнего белья», — брезгливо отметила Роза. А живот плоский, как блин. С некоторым удовлетворением она отметила, что без боевой раскраски, наносимой всевозможными румянами, тенями, карандашами и помадами, лицо Китти выглядит довольно невзрачным.

Китти вытерла руки о кухонное полотенце и повернулась к своей посетительнице. Она не собиралась предлагать ей кофе или чаю. Или вообще чем-нибудь ее угощать. Китти и в лучшие времена пренебрегала женской дружбой, особенно с носатыми престарелыми дамами, которые годятся ей в матери. Глядя на Розин блестящий, пористый нос, который, как показалось Китти, буквально трясется от желания залезть в дела, которые совсем его не касаются, она приготовилась встретить бурный поток ложных соболезнований и слезливых воспоминаний.

Роза глубоко вдохнула и содрогнулась под своим пестрым облачением. Ее мысли спутались, и она чувствовала себя очень скованно. Она только сейчас сообразила, что должна была назвать причину своего прихода — пусть даже не вполне правдиво — как только вошла в дом. Чем дольше она сидела в неопрятной скромной кухне, тем глупее казалась ей собственная затея. От Китти никакой помощи не было. Она не проявила никакого даже формального гостеприимства, что во всяком английском доме считается практически обязательным. Поняв, что момент, когда сразу можно было внести ясность, упущен, Роза решила подойти к сути вопроса постепенно, начав с необходимых изъявлений сочувствия. И в этот самый момент Китти заговорила:

— Что у тебя на уме?

Роза набрала полные легкие воздуха и, не смея взглянуть на Китти, ответила:

— Я подумала, что теперь, когда Эсслин мертв, ты чувствуешь себя не в состоянии содержать ребенка, и хотела спросить, не могу ли я его усыновить или удочерить?

Настала тишина. Роза нерешительно подняла глаза. Китти опустила голову и прикрыла лицо руками. Она издала негромкий звук, жалобный стон, и ее плечи задрожали. При этом Роза, которая была человеком по сути своей добросердечным, испытала невольный порыв сострадания. Какой черствой, какой бесчувственной была она, предполагая, только лишь потому, что Китти не проявляла свою скорбь прилюдно, будто ее не тронула внезапная и страшная гибель Эсслина. Теперь, видя, как отчаянно вздрагивают худенькие плечи, Роза отодвинула стул и, несуразно протянув руки, робко и неуклюже поднялась, чтобы успокоить плачущую девушку. Но Китти, отвергнув утешения, подошла к открытой двери, повернулась к Розе спиной и разразилась хриплыми рыданиями и воплями.

Роза приросла к месту и, обессиленная и подавленная, предалась самобичеванию; ей оставалось только дожидаться, умоляюще подняв руки ладонями вверх, пока ее утешение потребуется. Наконец страшные звуки прекратились, и Китти обернулась; ее лицо, залитое слезами, распухло и покраснело, ее плечи все еще подрагивали. И тогда Роза с негодованием и возмущением поняла, что Китти смеялась.

Та покачала головой, словно не веря в нелепость ситуации, потом вытащила из кармана своего пеньюара бумажный платок, вытерла мокрые глаза и бросила его на пол. Ее плечи наконец перестали вздрагивать, дыхание сделалось ровным, она взглянула на Розу, а Роза, все еще огорченная, но, уже исполняясь целительным гневом, взглянула в ответ.

Стало необычайно тихо. Только из крана с тупым и однообразным звуком капала вода. Спустя несколько секунд это неловкое и довольно смехотворное противостояние начало действовать Розе на нервы. Она стояла (хотелось бы сказать, что на своем) и не могла выдавить из себя ни слова. В любом случае она чувствовала, что говорить не в состоянии. Она объяснила, для чего пришла, и тем самым вызвала у Китти приступ буйного веселья. Теперь очередь Китти объяснить свое поведение или положить конец разговору.

Роза через силу заглянула в ее глубокие сапфировые глаза. Веселости там не было и в помине. Ей подумалось, что, если уж на то пошло, веселости не было и в тех сдавленных вскрикиваниях. Они были проникнуты почти что… почти что ликованием. Да! Так и было. В этих звуках слышалось торжество. Как будто Китти, едва наметилась расстановка сил, уже одержала победу. Но из-за чего она ликовала? «Вероятно, — подумала Роза, ощутив укол унижения, — из-за того, что первая жена Эсслина пришла к ней просительницей». Отличная история, чтобы рассказывать в гримерных. Роза словно бы слышала наяву: «Ни за что не догадаетесь. Бедняжка миссис Эрнест Кроули приходила на днях и просила отдать ребенка ей на воспитание. Прямо-таки умоляла. Заводить собственного ей уже поздно. Старая дура».

«Ну ладно, — подумала Роза, — я сама виновата». Представляя себе насмешки Китти, она удивлялась, как ей могла даже на минуту прийти в голову эта нелепая мысль об усыновлении, более того — как она вообще додумалась явиться в этот дом и задать этот вопрос. С дьявольской прямотой Роза вопрошала себя, чего вдруг ей захотелось ребенка в ее-то возрасте? А дорогой Эрнест, который вырастил троих детей и, хоть и не чает души в своих внуках, считает вполне достаточным повозиться и понянчиться с каждым из них полчаса в неделю? Как бы он справился? «Но сетовать бессмысленно, — отважно подумала она. — Что сделано, то сделано». Теперь осталось лишь с достоинством удалиться. И только собралась она это сделать, как Китти заперла дверь.

Замок щелкнул очень громко. Окончательно и бесповоротно. После чего Китти не отошла в сторону, но прислонилась к двери — как показалось Розе, в весьма угрожающей позе. А потом улыбнулась. Страшной улыбкой. Ее узкая, чувственно изогнутая верхняя губа не вытянулась в стороны, но поднялась, будто у рассерженного зверька, обнажив острые резцы, сверкнувшие в лучах света. Они выглядели устрашающе острыми и блестящими. Потом она перестала улыбаться, и это было еще хуже. Потому что Роза, чье внимание ненадолго отвлекли пугающие белые клыки, имела неосторожность посмотреть Китти в глаза. Сверкающие, лазурные и холодные. Нечеловеческие глаза. Внезапно воздух в помещении сгустился и наполнился угрозой. И Роза поняла. Поняла, что все пересуды, догадки и полусерьезные предположения, звучавшие в буфете, оказались самыми что ни на есть очевидными фактами. Что Китти и вправду избавилась от мужа ради его денег и своей свободы. И что она, Роза, теперь наедине с убийцей.

Роза поняла, что задержала дыхание, и с большой осторожностью выдохнула, как будто даже тихое дуновение могло привлечь внимание Китти и запустить какой-то еще пока бездействующий разрушительный механизм. Роза пыталась думать, но все ее мыслительные процессы будто бы застопорились. Она попыталась двинуться и, к собственному ужасу, поняла, что не просто стоит на полу, а как бы вросла в него корнями, словно дерево. Ее сердце колотилось, а в раковину с шумом капала вода. И Розе казалось, что долгие, долгие промежутки между одним всплеском воды и следующим и между одним ударом сердца и следующим заполняют омерзительные флюиды зла.

Что ей делать? Для начала нужно отвести взгляд. Отвести взгляд от этих беспощадных жестоких глаз. А потом постараться напрячь мозги. Если бы только она кому-нибудь, кому угодно сказала, что собирается в «Белые крылья»! «Но ведь, — внезапно сообразила Роза, — Китти этого не знает». Блеф! Вот что нужно. Она выкрутится благодаря блефу. Она скажет, что Эрнесту известно, к кому она поехала, и что с минуты на минуту он заедет за ней. Дрожащим голосом она сообщила об этом Китти.

— Но, Роза, как он заедет? Ваша машина стоит на подъездной аллее.

Хитрая бестия! Ведь в ее голосе звучит лишь простое недоумение. Роза вслед за Барнаби задалась вопросом, какого черта все они привыкли считать, будто Китти — плохая актриса. Ладно, блеф не удался. Что дальше? Китти отошла от двери, и Роза, чудесным образом освободившись от недавнего оцепенения, приготовилась к оборонительным действиям, а в ее голове промелькнуло множество боевых сцен.

Ударом в стиле кунг-фу или мощным апперкотом она сбивает Китти с ног. Прижимает ее к полу и подносит нож к горлу. Ловко метнув тарелку, приводит ее в бесчувственное состояние. Когда последний из этих успокоительных образов померкнул, она увидела, что Китти медленно приближается к ней.

«Боже, — взмолилась Роза. — Помоги мне… пожалуйста».

Она почувствовала себя огромной и неповоротливой бегемотихой, изнывающей от жары. Пот градом катился у нее по лицу и ручейком стекал в ложбинку между грудями, однако верхнюю губу и лоб обдавало холодом, а кровь стала густой и неподвижной. Она посмотрела на Китти — молодую, похожую на амазонку, тоненькую, словно розга, с сильными мускулистыми руками и ногами, — и снова задумалась, каковы ее шансы.

Китти с улыбкой приближалась. Не с искренней, оживленной улыбкой, но с искусственной, как бы нарисованной. Улыбкой притворной участливости. Роза подумала, что именно так она улыбалась Эсслину, когда желала ему удачи перед премьерой, незадолго до того, как обнажить орудие убийства. А после того как она вспомнила своего первого мужа, она внезапно живо представила себе Эрнеста, который как раз должен зайти домой на ланч. При мысли, что она никогда больше не увидит его дорогого лица, Роза почувствовала, как ее кровь закипает и яростно устремляется по жилам. Злость вытеснила страх. Она поднялась на подушечках стоп (которые наконец-то оторвались от пола) и почувствовала, как напряжены ее икроножные мышцы. Она не сдастся без боя.

Китти была от нее в одном футе. Теперь или никогда. Роза сощурила глаза, надеясь, что это придаст ей угрожающий вид. И прыгнула на Китти.


Колин Смай сидел один у себя в мастерской. Ему было холодно, но включать обогреватель он поленился. В руках он держал гладкую и светлую кленовую дощечку, но красота и благородная структура дерева, обычно вызывавшие в нем чувство эстетического удовольствия и служившие лекарством против отчаяния, этим утром утратили свою силу. Рядом с ним стояла колыбель из кедра, которую заказал ему сосед. Всего два дня назад он тщательно вырезывал обрамление из листьев и цветов вокруг имени Бен. Он толкнул колыбель пальцем, и она закачалась на своем ложе из ароматных рыжеватых стружек. Потом он поднялся и немного скованно прошелся по мастерской, трогая и поглаживая различные изделия, с жадностью ощупывая и пожирая глазами малейшие изгибы, словно человек, которому суждено скоро ослепнуть.

Колин взял стамеску. Лак на ручке давно облез, и она так безупречно вмещалась в его ладонь, что слова «знакомое» было совершенно недостаточно, чтобы описать это ощущение. Колин всегда чувствовал себя как-то неуютно вдали от мастерской и любимых орудий своего ремесла. Теперь, предполагая, что могут пройти месяцы и даже годы, прежде чем он снова их увидит и возьмет в руки, он испытывал щемящее чувство близкой утраты.

Он остановил колыбель и с минуту постоял, озираясь по сторонам. Хотя его эмоции пребывали в смятении, мысли оставались кристально ясными. Важнее всего была клятва, которую он принес Гленде, когда она лежала при смерти. «Обещай мне, — кричала она снова и снова, — что позаботишься о Дэвиде». И он снова и снова уверял ее, что позаботится. Почти последними ее словами (перед «такая короткая жизнь» и «прощай, любимый») были: «Ты убережешь его от любого зла?»

Колин сдержал обещание. После ее смерти Дэвид заменил для него целый мир. Ради мальчика он с радостью отказался от всего. Прежде всего — от своей работы сварщика. Чтобы отводить Дэвида в школу и забирать из школы, а также проводить с ним выходные и праздники, Колин занялся частными столярными работами, поначалу со скромным успехом. В материальном смысле они приносили очень мало, зато отец и сын всегда были вместе, и Колин преисполнился гордости, когда Дэвид выказал способности к резьбе по дереву, превосходящие его собственные. Две статуэтки работы Дэвида стояли у него на верстаке. Одна изображала угрюмого старого сеятеля, с неглубокой корзинкой под локтем; другая, изящно вырезанная и предназначенная в подарок Бену, — склонившего колени теленка с опущенной головой и причудливо изогнутыми рожками.

После ухода Гленды Колин даже думал о новой женитьбе. Поначалу он считал это нетрудным. Потом ему иногда встречались женщины, которыми он вполне мог бы увлечься, но при мысли, что они могут не полюбить Дэвида, как он того заслуживает, или, еще хуже, станут его обижать, отношения заканчивались, не успев начаться. А теперь Дэвид вырос и сам пару раз приводил домой девушек, но эти романы быстро сошли на нет, чему Колин в свое время порадовался. Эти девушки показались ему чересчур самоуверенными (а одна из них даже властной). Теперь, конечно, Колин был бы счастлив, если бы его сын женился на какой-нибудь из них. Но ему приходилось признать, что если бы Дэвид продолжал помогать ему в театре Лэтимера, то все равно встретил бы Китти.

Колин снова сел и обхватил руками мучительно болевшую голову. Когда он впервые услышал сплетню про Дэвида и жену Эсслина, он воспринял ее спокойно и даже немного разочаровался в своем сыне. Но Китти была привлекательна и молода, а Колин, как и вся труппа, полагал, что Эсслин ничего вокруг себя не видит. Но чтобы дошло до такого…

Прошлым вечером он попытался поговорить с Дэвидом, но в нужный момент ему не хватило смелости облечь свои опасения в прямые слова. Вместо этого он пробормотал:

— Теперь она свободна… наверное… ну… вы будете…

— Да, папа, — спокойно ответил Дэвид. — Она свободна. Но я, конечно, не хотел, чтобы все так произошло.

Колин выслушал его, охваченный удивлением и недоверием. Ему не верилось, что Дэвид может говорить в такой манере. В такой отстраненной бессердечной манере. Дэвид, который сроду не причинил вреда ни одному живому существу. Который осторожно выносил пауков в сад, вместо того чтобы убивать их. Который, десяти лет от роду, когда умер его любимый хомяк, проплакал три дня. А когда Дэвид добавил: «Поначалу мне придется вести себя поосторожнее…», Колин, не в состоянии ничего ответить, ушел из дома и несколько часов бродил кругами по Каустону, безуспешно пытаясь прийти к какому-нибудь решению. Он знал, что нужно совершить, в то же время понимал, что никогда не сможет этого совершить, и изо всех сил пытался отыскать другой способ действий.

Ведь он должен что-нибудь предпринять. Утром во вторник, во время разговора с Томом в отделении, он безумно волновался. Не в пример Дэвиду, который во время обеда на вопрос отца, как все прошло, просто ответил: «Отлично» — и продолжал спокойно есть. Хотя Колин провел в отделении немного времени, ему пришлось поволноваться. Он никогда не считал Тома особенно умным, но резкий, проницательный взгляд старшего инспектора, незнакомый ему прежде, во время их мирных занятий в мастерской, заставил его призадуматься. Теперь, получив о нем более ясное представление, Колин осознал, что Барнаби — охотник. Он будет преследовать свою добычу: задавать вопросы, проверять, перепроверять, строить предположения, делать выводы, сужать круг поисков. А сможет ли Дэвид перенести такое обращение?

Перед возвращением на работу он сказал отцу, что просто отрицал, будто что-нибудь знает о манипуляциях с бритвой, и это было воспринято благосклонно, но Колин уже видел в этой мнимой благосклонности какую-то хитроумную уловку. Дэвид такой простодушный. Он не понимает, что Барнаби лишь притворяется, будто верит ему. Что сейчас они, вероятно, допрашивают Китти. Заставляют ее выдать соучастника. И она выдаст. Она расскажет им что угодно, лишь бы снять себя с крючка.

Колин схватил свой непромокаемый плащ. Один из рукавов вывернулся наизнанку, и он чуть не зарычал от нетерпения, пытаясь продеть в него руку. Какого черта он тут сидит и размышляет, когда, может быть, в эту самую минуту…

Он выскочил на улицу, даже не заперев мастерскую, и кинулся бежать, поскальзываясь на обледеневшем тротуаре. Он проклинал свою недавнюю нерешительность. Еще в три часа утра, шагая по улицам, Колин знал, что существует лишь один способ действий, который он может избрать. В этом он много лет назад поклялся Гленде. («Ты убережешь его от любого зла? Обещаешь?») О! Чего он ждал? Торопясь в отделение полиции, Колин был уверен, что опоздал, что полицейские еще днем задержали Дэвида на работе и продолжают допрашивать, рассчитывая, что он сломается.

Наконец он взлетел по лестнице полицейского участка, обжигая руки о замерзшие металлические перила, и спросил в приемной, может ли он увидеть старшего инспектора Барнаби. Миловидная темноволосая дежурная ответила, что инспектора нет на месте, и указала ему маленькую, насквозь прокуренную комнатку, где он мог бы подождать. Заметив его бледное лицо и дрожащие руки, она спросила, не хочет ли он поговорить с кем-нибудь еще. И выпить чаю. Но Колин отказался от обоих предложений и принялся рассматривать плакат, посвященный борьбе с угонщиками, готовясь сознаться в убийстве Эсслина Кармайкла.


— Живут же некоторые, а, сэр? — завистливо процедил Трой, промчавшись по изящно изогнутой подъездной аллее к «Белым крыльям», и так резко развернулся, что целый фунт гравия взлетел в воздух.

Трой водил быстро и умело, но не мог удержаться от лихачества — сделать замысловатый зигзаг или описать резкую дугу, прежде чем затормозить. Иногда Барнаби считал необходимым попенять за подобное удальство, и тогда Трой, задетый за живое, парковался с такой похоронной аккуратностью, что его начальнику оставалось лишь сохранять невозмутимый вид. Обычно это продолжалось несколько дней, после чего прежняя лихость постепенно возвращалась. Трой считал ее неотъемлемой частью своего стиля вождения. Чувствуя, что ему предстоит выслушать лекцию, он расстегнул ремень безопасности и поспешил вылезти из машины, прежде чем начальник успеет открыть рот.

И в этот самый миг из дома раздался истошный визг. За ним последовала целая череда воплей. Трой подбежал к роскошной входной двери, подергал ручку, обнаружил, что дверь заперта, и забарабанил по ней кулаками, крича: «Откройте! Полиция!». Барнаби едва успел приблизиться к нему, как в замке повернулся ключ и дверь распахнулась. На пороге стояла Китти в синем пеньюаре. Она выглядела взволнованной. На ее лице застыло очень странное выражение — смесь притворного страха, гнева и насмешки. Она стояла посередине прихожей, приглаживая кудри, и словно не знала, плакать ей или смеяться.

— Что случилось? — спросил Барнаби. — Кто кричал?

— Я, конечно.

— Зачем?

По дому гулял холодный ветер. Трой закрыл входную дверь, но сквозняк остался. Барнаби направился в кухню. Задняя дверь была распахнута.

— Кто еще здесь?

— Никого. — Китти резво подскочила к задней двери и закрыла ее. — Брр…

— Чья машина у дома?

— Я приготовлю кофе, чтобы успокоить нервы. Вы не желаете?

— Китти, — прервал ее Барнаби. — Что за чертовщина происходит?

— Ладно… Вы не поверите, Том, но, по-моему, я нашла этого вашего убийцу.

— Может быть, я приготовлю кофе, миссис Кармайкл? — с обаятельнейшей улыбкой спросил Трой. — Мне кажется, вам и вправду стоит хлебнуть горяченького.

— Ой, как мило.

Ненакрашенные губы Китти улыбнулись ему в ответ. Трой с удивлением и удовольствием обнаружил, что затейливый изгиб губ, который так восхитил его прошлым вечером, не нарисован помадой, а самый что ни на есть настоящий. Невероятно причудливый и еще более обольстительный.

— Но лучше я сама, — продолжала она. — Кофеварка итальянская… она может взорваться в неопытных руках. — Хотя ее голос почти не изменился, в нем звучала уверенность, что руки сержанта Троя отнюдь не неопытны и, дай им только волю, подтвердят ее теорию на практике. — Это займет всего минутку.

— Полагаю, Китти, вы можете говорить и управляться с этим хитроумным приспособлением одновременно.

— Конечно, могу, — ответила та, ловко налив воды, насыпав кофе и закрутив хромированные вентили. — Короче говоря, пришла Роза и напала на меня.

— Прямо вот так? — спросил старший инспектор и покачал головой, глядя на Троя, который был готов немедленно сорваться с места и арестовать преступницу.

— Прямо вот так. — Китти включила хитроумное приспособление, потом обогреватель и прислонилась к нему. — Погрею попочку. Не то совсем окоченею.

Она плотно запахнула синий пеньюар, тем самым подчеркнув свои соблазнительные формы.

— Есть предположения, из-за чего?

— Из-за ревности. Из-за чего еще? Она убила Эсслина, потому что ей было невыносимо видеть его счастливым. А потом пришла за мной.

— Но они пробыли в разводе два с лишним года. Очевидно, если бы ей было невыносимо видеть его счастливым, она предприняла бы что-нибудь гораздо раньше.

— Ах… — Китти вытряхнула сигарету из пачки. Трой повел ноздрями. — Раньше не было ребенка.

— Пожалуй, вам лучше рассказать все с самого начала.

— Ладно. — Китти закурила сигарету, затянулась, кашлянула и сказала: — Знаю, трудно поверить, но у нее хватило наглости заявиться сюда и потребовать, чтобы, когда родится ребенок, я отдала его ей и старикашке Эрни.

— А вы что ответили?

— Я ничего толком и не ответила. Честно говоря, это было так забавно, что я рассмеялась. А раз начав, я уже не могла остановиться. Знаете, как это бывает…

Она подмигнула Трою, который, и без того страдая от дыма ее «Честерфильда», едва не рухнул от такого удара по нервам.

— А почему это было столь забавно?

— Потому что никакого ребенка нет.

Наступила пауза, слышалось только громкое клокотанье и фырканье кофеварки. Потом Барнаби сказал:

— Нельзя ли прояснить, Китти? Вы хотите сказать, что у вас произошел выкидыш? Или что никакого ребенка не было изначально?

— Не было изначально.

— Полагаю, Эсслин этого не знал?

— Не смешите меня. Думаете, он бы тогда женился на мне? — она улыбнулась с почти сладострастным удовольствием. — Разве я не умная? Вы бы хотели быть таким смышленым, как я?

«Хитрая потаскушка», — подумал Трой. Он посмотрел на Китти, разрываясь между восхищением и негодованием. Сержант прекрасно понимал, что она собой представляет (он частенько подцеплял ее менее удачливых сестер на автобусной станции), но не сознавал, что сам от нее недалеко ушел. Поэтому ее выдержка и решимость снискали его невольное уважение. С другой стороны, она явно выставила на посмешище представителя сильного пола, а с этим он смириться не мог. Совсем не мог.

— И что вы собирались предпринять, когда бы ваше положение — точнее, его отсутствие — обнаружилось?

— Ну, скорее всего, я бы слегка навернулась с лестницы. Не слишком больно. Но у бедного малютки, — печальный вздох перекрыл нахальную усмешку, — не было бы шансов.

— Стало быть, смерть вашего мужа оказалась весьма своевременной?

— Верно. — Китти разлила кофе по трем перламутровым кружкам. — Мужчины на работе любят, когда сахара побольше, правда? Для подкрепления сил?

— Мне совсем без сахара, спасибо.

Трой попросил два кусочка сахара и побольше молока.

Барнаби взял кружку и сделал глоток. Несмотря на всю затейливость итальянской кофеварки, кофе получился совершенно отвратительным. Еще хуже, чем у Джойс, а это о чем-то да говорило. По какой-то странной причине его это успокоило. Он хотел было возобновить беседу с того момента, на котором она прервалась, но Китти сделала это за него:

— А когда вы найдете того, кто провернул это грязное дельце, я пойду и лично его поблагодарю.

Китти пила кофе и посматривала на Барнаби из-за ободка своей кружки. Ее взгляд был таким дерзким, что он с удивлением подумал, понимает ли она вообще, насколько рискованно ее положение. Он посмотрел на нее таким взглядом, по сравнению с которым погода на улице показалась бы совсем летней.

— Вы с нами очень искренни. Китти. И ваше упорное нежелание изображать горе, которого вы не чувствуете, делает вам честь. Но если вы намереваетесь защищать убийцу вашего мужа, так как считаете, что мир от этого только выиграл, советую подумать как следует. Иначе вас ожидают очень серьезные неприятности.

— У меня и в мыслях нет ничего подобного, Том, — рассудительно сказала Китти и затушила сигарету о плиту. — Честно.

— Мы это запомним. А пока возвратимся к Розе. Она попросила у вас ребенка, вы расхохотались. Что было потом?

— Произошло нечто странное. Из той двери ужасно дуло, — она кивнула в сторону прихожей, — а я была в одном пеньюаре, и меня зазнобило, поэтому я пошла ее закрыть. А когда я вернулась, Роза пялилась на меня, как ненормальная, — глаза у нее просто вылезали из орбит. Потом затряслась. Она выглядела, как будто у нее вот-вот случится удар. Поэтому я решила принести ей воды… Я не знала, что делать… Ведь подобные вещи не каждый день случаются, правда? Я направилась к раковине, стало быть, мне было нужно пересечь кухню, и оказалась прямо перед Розой, когда она на меня кинулась. Я вскрикнула, начала визжать… и она убежала…

— Минуточку. Это случилось в тот момент, когда сержант Трой начал барабанить в дверь?

— Его фамилия Трой? Как романтично. Нет, как ни странно — она убежала в ту самую секунду, как я начала кричать. Раньше, чем мы вообще услышали, что вы здесь.

— Судя по вашим словам, она не пыталась нанести вам серьезные увечья.

— Хорошая позиция для блюстителей порядка, надо сказать. Я подам на нее в суд за оскорбление действием.

— Пожалуйста, дело ваше.

— И все-таки, почему вы здесь? Я так переволновалась, что даже не спросила.

— Мы продолжаем расследование, Китти.

— Ну, Том, — она очаровательно улыбнулась. — Вы серьезно? Я думала, такое только в фильмах. — Девушка подошла к заваленному всякой всячиной сосновому столу и выдвинула два стула с круглыми спинками. — Тогда припаркуйтесь, если уж остановились.

Полицейские сели за стол, и Китти тоже. Она придвинулась поближе к Трою, и он понял, что она еще не принимала ванну. Она источала теплый, интимный, немного дразнящий аромат — благоухание ночных утех.

— Для начала я бы хотел спросить вас, Китти, — продолжал старший инспектор, — не замечали ли вы в течение нескольких недель перед смертью вашего мужа что-нибудь такое, что могло бы оказаться полезным для нас?

— Какое «такое»?

— Говорил ли он о каких-нибудь планах? Каких-нибудь особенных трудностях? Проблемах в отношениях с кем-нибудь?

— У Эсслина не было отношений ни с кем. Так что рассказывать не о чем.

— А как насчет изменений в его каждодневном распорядке?

— Ну… в субботу утром он заскочил на работу. Сказал, что у него кое-какой должок в конторе… и да! Да, его костюм. Он принес домой свой костюм. Не припомню, чтобы он делал так раньше.

— Он не сказал зачем?

— Не хотел рисковать и оставлять его в гардеробной. Он просто любовался самим собой в этом костюме. Конечно, по пьесе он сначала появляется в мерзкой старой шали и халате, но потом сбрасывает их и предстает во всем великолепии, будто царица Савская, и мы все должны охать и ахать. Он целую субботу проскакал перед зеркалом. Потом сказал: «Какой получится ку… куде…» Что-то такое, в общем…

— Coup de théâtre.

— Точно. A что это?

— Впечатляющий театральный эффект.

— Это ему сполна удалось, — хихикнула Китти, потом заметила взгляд Барнаби и покраснела. — Извините, Том. Плохая шутка. Извините.

— Могу ли я расспросить вас поподробнее, Китти? Это может оказаться важным. Вы не помните точно, что он сказал?

— Именно это и сказал.

— «Какой получится coup de théâtre»?

— Да.

— Вы уверены, что он имел в виду свое преображение в первом действии?

— Так ведь о нем он и говорил перед этим.

Барнаби внимательно посмотрел на Китти.

— Ваш муж кое-что сказал перед смертью.

Никакого проблеска страха. Никакой искры тревоги. Лишь обыкновенное удивление.

«Приехали, — подумал старший инспектор. — И это называется главная подозреваемая».

— И что он сказал?

— Мой сержант расслышал слово: «Спятил». Что это значит, по-вашему?

Китти покачала головой.

— Не считая… — под ободряющим взглядом Барнаби она запнулась. — Ну… значит, кто-то рехнулся. Иными словами, спятил. И пострадал из-за этого Эсслин.

— Возможно, это связано с его пресловутым coup de théâtre?

— Нет, то было в начале пьесы. А это — в самом конце.

«Соображает», — подумал Трой и нахмурился, когда она взяла еще одну сигарету и закурила. Перехватив его жадный взгляд, она протянула пачку.

— При исполнении не курю, миссис Кармайкл, спасибо.

— Ничего себе. Я думала, нельзя только крепкий алкоголь и… э-э… что еще?

— У меня при себе ордер на обыск. — Барнаби резко поднялся. — Прежде чем уйти, я бы хотел осмотреть вещи Эсслина. Особенно меня интересуют переписка и личные бумаги.

— Валяйте. А я пока накину на себя что-нибудь поприличнее.

Они проследовали за ней в прихожую, и она кивнула на дверь слева.

— Там его кабинет. Увидимся через пару минут.

Трой пронаблюдал, как ее длинные загорелые ноги скрылись наверху лестницы, устланной толстым ковром. Он подумал, что она похожа на соблазнительную молодую рабыню из какой-нибудь телевизионной комедии о Древнем Риме. Где девицы скачут повсюду в коротеньких сорочках, а мужчины носят шлемы с похожими на щетки гребнями. Он не отказался бы побегать за ней по Форуму.

— Даже не думайте, Гевин.

— После семи я свободен, сэр. Мог бы что-нибудь разузнать.

— Единственное, что вы можете разузнать, — это как лишиться повышения. Идемте, займемся делом.

Они вошли в небольшую комнату, интерьер которой состоял из письменного стола на двух тумбах, книжных полок и пары кресел.

— Что мы ищем? — спросил Трой.

— Что-нибудь. Что угодно. Особенно личное.

Ни один из ящиков письменного стола не был заперт, но их содержимое оказалось скудным и малоинтересным. Страховые бумаги. Документы на «БМВ». Закладные и различные счета. Банковские выписки, свидетельствующие о долговременных поручениях и умеренных ежемесячных переводах с депозитного счета. Барнаби отложил все это в сторону. Также обнаружилось несколько туристических брошюр. Потом они осмотрели и перетрясли книги (все больше по бухгалтерскому учету, за исключением собрания сочинений Диккенса, которое выглядело, как будто его никогда не открывали, не говоря о том, чтобы читать), но оттуда не выпало ни подозрительного письма, ни разоблачительной billet doux[83].

В гардеробной Эсслина и остальных комнатах также ничего не обнаружилось. Когда они готовились уезжать, Китти в черном спортивном костюме крутила педали велотренажера. Она вышла в прихожую проводить их. Девушка распустила волосы, и они, будто светлая парча, ниспадали ей на плечи.

— Прекрасный дом, — сказал Трой с дружелюбной улыбкой, как будто бы делая вклад в банк с расчетом на будущее.

— Чересчур большой для маленькой меня, — ответила Китти, открывая входную дверь. — Завтра я выставляю его на продажу.

— Для начала следует убедиться, что он действительно принадлежит вам, — сказал Барнаби.

— Что вы имеете в виду? Все переходит ко мне как к ближайшему родственнику.

— Широко распространенное заблуждение, Китти. — Взглянув на ее внезапно застывшее лицо, Барнаби сочувственно похлопал ее по руке. — Уверен, Эсслин оформил все должным образом, но я бы на вашем месте заглянул к поверенному.

Он вышел, и сержант хотел было двинуться за ним, когда Китти ухватила его за рукав.

— Забавно, что ваша фамилия Трой, да?

— Почему, миссис Кармайкл? — Даже сквозь толстую ткань он почувствовал тепло ее пальцев.

— Потому что «Трой» похоже на «Трою». А мое второе имя — Елена, — ответила она с лукавой улыбкой.


— Постойте! Постойте!

Барнаби остановил Колина на первых же словах, попросил чаю и говорил об отвлеченных предметах, пока не принесли чашки. Потом молча смотрел, как Колин энергичными движениями размешивает три кусочка сахара, и только затем придвинул к себе блокнот и карандаш.

— Чай нормальный?

— Да, спасибо.

Дожидаясь старшего инспектора, Колин сосредоточенно и напряженно думал, как будет сознаваться в своей виновности. Такой спокойный прием его несколько смутил.

— Чего вы ожидали, Колин? — спросил Барнаби. — Что я закую вас в кандалы?

Колин Смай потупился. И в глубине души почувствовал внезапную тревогу, поняв, что его мысли так легко прочесть. Он изо всех сил попытался успокоиться. Напустить на себя непроницаемый вид.

— Конечно, нет, — он нервно сглотнул. — Я знал, что мне предложат чаю. Я часто видел это по телевизору.

— Ну да. До выхода «Автомобилей Z»[84] всех держали на хлебе и воде.

Колин почувствовал, что должен засмеяться или, по крайней мере, улыбнуться. Наступила долгая пауза. Чего они ждут? Колин нервно прочистил горло и отхлебнул чаю. Вот как они ломают людей. Испытание тишиной. Но зачем его ломать? Разве он не явился с повинной? Почему бы ему не сказать все начистоту? Колин больше не мог молчать:

— Эти мысли не давали мне покоя, Том.

— По поводу бритвы?

— Я чувствовал, что не смогу… эм-м… жить в ладу с самим собой, поэтому… я пришел сознаться…

— Понятно. — Барнаби серьезно кивнул, но, как заметил Колин, ничего не записал у себя в блокноте. — И почему вы это сделали?

— Почему?

— Полагаю, такой вопрос вполне логичен?

— Да, конечно. — В голове у Колина заметались мысли: «Почему? Боже! Какой же я дурак! Надо было придумать мотив заранее». — Потому что… он плохо относился к Дэвиду… глумился и насмехался над ним на репетициях. Унижал его. Я… решил, что следует преподать ему урок.

— Довольно жестокий урок.

— Да…

— Можно сказать, несоизмеримо жестокий.

Барнаби взял ручку.

— Я не ожидал, — голос Колина зазвучал тверже. — Он обращался с Дэвидом, как настоящий подонок.

— Он со всеми обращался, как настоящий подонок.

Колин ничего не ответил, и Барнаби продолжил:

— Ладно, чего вы не ожидали?

— Что он… умрет.

— Бросьте, Колин. Для чего, по-вашему, на лезвие наклеили два слоя ленты? Что, по-вашему, могло случиться, если бы их отклеили, а Эсслин потом провел бритвой себе по горлу? Если вы имели мужество прийти и сознаться, то, по крайней мере, имейте мужество признать, что понимали, какими будут последствия. — Хотя Барнаби почти не повысил голоса, Колину он показался настоящим громовым раскатом, который, отразившись от стен, ударил ему прямо в барабанные перепонки. — Ну и когда вы отклеили ленту?

— После того как Дирдре проверила бритву.

— Разумеется. Но когда именно?

— Вы имеете в виду время?

— Конечно, я имею в виду время!

— Эм-м… думаю, после того как она объявила, что до начала остается полчаса… да. Точно. Стало быть, между половиной и без двадцати восемь.

— Довольно ловко, не правда ли? Ведь вокруг наверняка было немало народу.

— Нет. Дирдре ушла наверх за своими помощниками. А актеры еще сидели в гримерных.

— И где вы это сделали?

— Простите?

— Где?

— На складе декораций.

— Вам пришлось поторопиться. Чем вы воспользовались?

— Складным ножиком.

— Тем, который был за кулисами?

Колин смутился. Он подумал об отпечатках пальцев. Наверняка за кулисами полным-полно его отпечатков, но почем знать?

— Нет. Я использовал свой.

— Он был у вас при себе?

— Нет, в мастерской.

— А с лентой что вы сделали?

— Просто… скомкал ее.

— И оставили там?

— Да.

— Стало быть, если мы туда пойдем, вы ее нам предъявите?

— Нет! Потом… когда я понял, как все ужасно… я выбросил ее. Смыл в унитаз.

— Понятно, — сказал Барнаби и кивнул. Потом откинулся на стуле и принялся глядеть в окно, за которым проплывали темно-серые тучи.

Колин тоже слегка откинулся. Его дыхание почти выровнялось; сердце перестало бешено колотиться. Уже неплохо. Теперь ему нужно запомнить все, что он только что сказал (блокнот Барнаби был весь исписан какими-то загогулинами), и придерживаться этого. Ничего сложного нет.

Колин взглянул на часы. К его удивлению, после того как он вошел в кабинет, прошло всего десять минут. Обманчивое ощущение, будто он просидел здесь и проговорил несколько часов, объясняется расшатанными нервами. Барнаби допил чай.

— Еще чаю, Колин?

Когда тот отказался, Барнаби сказал:

— А я, пожалуй, выпью, — и ушел.

Оставшись один, Колин постарался собраться с мыслями. Вероятно, ему придется отвечать заново на все предыдущие вопросы, да еще и на какие-нибудь новые (хотя он представить не мог, какие именно), но сейчас, обдумав дальнейшие действия, он чувствовал себя гораздо увереннее. В конце концов, основы заложены. Ключевые основы всего дела. И никто не докажет, что он говорит неправду. Он предстанет перед судом и даст присягу. Даст присягу, которая, если так нужно, погубит ему жизнь.

Барнаби отсутствовал долго. Колин задумался, почему тот просто не нажал кнопку вызова, как в прошлый раз, когда хотел выпить чаю. Колин прислушался, но за дверью раздавался лишь отдаленный стук пишущей машинки. Возможно, Барнаби что-то ищет, чтобы записать показания надлежащим образом. Колин снова прислушался, не идет ли кто-нибудь, потом перегнулся через стол и развернул блокнот старшего инспектора. Вся страница была разрисована цветами. Колокольчиками и первоцветами. И папоротниками.

Колин встревожился. Том не записал ни единого словечка! За этим открытием последовало другое, еще страшнее. Причина этого одна — Том не поверил его признанию. Он сидел, кивал, что-то заносил в блокнот, задавал вопросы, а сам все это время просто разыгрывал спектакль. Только притворялся, что верит ему. У Колина задрожала нога, и ступня заколотила по линолеуму. Он резко прижал ногу к стулу, чтобы унять дрожь, а потом почувствовал горечь во рту. Его сейчас вытошнит. Или он упадет в обморок. Но он не успел об этом подумать, как вернулся Барнаби, сел за стол и озабоченно взглянул на Колина:

— Какой-то вы бледноватый. Вы точно не хотите пить?

— Воды…

— Будьте любезны стакан воды, — сказал Барнаби по внутреннему телефону. — А я бы выпил еще чаю.

Вскоре и то и другое принесли. Колин медленно выпил воду.

— Вы ходили заказать чаю, Том? — спросил он.

— Нет. Организовать кое-какой транспорт.

— Ясно.

Колин поставил стакан на стол. Ему отчаянно не хватало времени подумать. С огромным усилием сосредоточившись, Колин почти сразу понял, где допустил ошибку. Мотив убийства. Неудивительно, что Том не поверил. Колин на месте старшего инспектора тоже не поверил бы. Разве не смехотворно — убить человека за то, что он нехорошо относился к твоему сыну. Который и сам взрослый человек. Колин упрекнул себя, что мог бы, по крайней мере, подготовиться более тщательно. Но еще не поздно. Теперь он понял, как все можно поправить. И что надо было сказать в первую очередь.

— Дело в том, — неловко выпалил он, — что Дэвид влюблен в Китти. Вы видели… вы были в зрительном зале… как жестоко обошелся с ней Эсслин. Видите ли, он узнал. И я испугался. Испугался за нее и за Дэвида. Эсслин будто с ума сошел. Мне подумалось, что он может убить их обоих.

— Поэтому вы решили предупредить его намерение?

— Да.

— Ладно… звучит более правдоподобно.

— Да. Я не сказал этого сразу, потому что не хотел втягивать их обоих в неприятности, если этого можно избежать.

— Подобная деликатность делает вам честь. — Барнаби отхлебнул чаю. — В этом раскладе есть лишь один маленький изъян. Эсслин думал, что у его жены роман с Николасом.

— С Николасом?

— Но, конечно, вы этого знать не могли.

— Это правда? — Колин устремил на старшего инспектора нетерпеливый взгляд.

— Нет. Согласно общему мнению, Дэвид действительно был ее любовником. Кстати, где он был, пока вы проделывали все эти манипуляции с бритвой?

У Колина перехватило дыхание. Он уставился на Барнаби, словно кролик на горностая. Он почувствовал, как у него защипало лицо, и понял, что оно наверняка покраснело. Он открыл рот, но не мог вымолвить ни слова. Он не мог мыслить. Его мозги плавились. Где был Дэвид, когда все это происходило? Где был Дэвид? Не за кулисами и, очевидно, не на складе декораций. Не наверху. В гримерной! Ну конечно.

— В гримерной. Любой поручится за него.

— Почему за него должны ручаться?

— Нипочему. Просто… если вы заходите проверить.

— Понятно. — Барнаби тщательно вырисовывал плотную, завитую верхушку Asplenium trichomanes[85]. — Наверное, следует сообщить вам, что мы пытались смыть ленту во все унитазы, какие имеются в театре, и у нас ничего не получилось.

— Ой… правда?.. да… извините… память меня подводит… я выбросил ленту в окно…

— Ладно, Колин. — Барнаби отложил ручку и довольно строго улыбнулся своему собеседнику. — На своем веку, сидя за этим столом, я наслушался всяких незадачливых лжецов, но, если бы я присуждал приз самому незадачливому, думаю, он достался бы вам.

Он посмотрел Колину в лицо, на котором были написаны волнение и дурные предчувствия. Оно словно бы надулось, как воздушный шарик. Кожа плотно натянулась на скулах и челюстях, а глаза метались, как попавшие в западню маленькие зверьки. Колин Смай утратил контроль над собственным ртом, и его губы судорожно дергались. Он качался на стуле, будто у него кружилась голова.

А голова у него и вправду кружилась. Прийти в отделение и сделать ложное признание было худшим, что он мог совершить. Теперь он наконец сообразил, что Дэвид тоже не останется в стороне, когда его отца, невиновного в преступлении, арестуют и посадят в тюрьму. Колин сознавал, что, пытаясь защитить сына, он глупейшим образом затащил его в самую гущу преступления, подвергая страшной опасности. Он закрыл лицо руками и застонал.

Старший инспектор поднялся со стула, обошел стол и присел на его край. Потом тронул Колина за плечо и сказал:

— Вы могли обознаться.

— Нет, Том! — Колин устремил на старшего инспектора горестный просительный взгляд. Дикий взгляд, полный необоснованных ожиданий. Даже теперь, когда ужасное подозрение уже почти вырвалось наружу, Колин взглядом умолял Барнаби убедить его, что это неправда. Сказать, что это не так. Барнаби оставался безмолвным, и тогда Колин издал страшный сухой всхлип, вырвавшийся у него из самых глубин, и закричал:

— Понимаете… я видел, как он это делал! Я действительно видел, как он это делал!

Десять минут спустя, выпив еще чаю и более или менее успокоившись, Колин рассказал Барнаби, что он заметил за кулисами перед началом спектакля. Он говорил без всяких эмоций, повесив голову, как будто глубоко стыдился своего голоса. Старший инспектор бесстрастно внимал его рассказу и, когда Колин закончил, спросил:

— Вы уверены, что он возился именно с бритвой?

— А что еще он мог делать, Том? Озирался по сторонам, чтобы убедиться, что никто его не видит. Нагибался над реквизиторским столом. К тому же он и впрямь ходил в туалет, а потом вернулся обратно.

— Но вы не видели, чтобы он трогал бритву?

— Не видел. Я был с другой стороны сцены, за камином. А он стоял ко мне спиной… — Колин поднял глаза, и в его голосе прозвучала слабая надежда. — Вы думаете, Том… Вы думаете, я обознался?

— Я думаю, что нам лучше не торопиться с новыми умозаключениями. Сосредоточимся на одном. Послушаем, что скажет Дэвид, когда придет сюда.

— Дэвид… сюда… О боже! — Колин в ужасе вскочил со стула.

— Сидите, — раздраженно сказал Барнаби. — Вы являетесь сюда и делаете ложное признание. Поскольку вы не умственно отсталый, совершенно ясно, что вы кого-то выгораживаете. Есть только один человек, ради которого вы готовы на это. Очевидно, нам нужно поговорить с этим человеком. — Раздался звонок. — А вот, полагаю, и он.

Когда дверь открылась, Колин сразу сгорбил плечи и снова закрыл лицо руками. Он не смотрел на Дэвида, когда тот почти что вбежал в кабинет и бросился к отцу.

— Папа, что такое? Что ты здесь делаешь? — Не получив ответа, он обратился к Барнаби: — Том, объясните, что происходит?

— Ваш отец только что сознался в убийстве Эсслина Кармайкла.

— Сознался в убийстве? — Дэвид Смай ошалело уставился на Барнаби, потом опять повернулся к скрючившемуся на стуле отцу. Он попытался приподнять его голову, чтобы увидеть лицо, но Колин издал яростный звериный крик и крепко стиснул голову руками.

Дэвид выпрямился и сказал:

— Не верю. Просто не верю.

— И я не верю, — сухо ответил Барнаби.

— Но тогда… почему? В чем дело? Папа! — он потряс отца за руку. — Взгляни на меня!

— Он кого-то защищает. Или думает, что защищает.

— Какая глупость… Что за игру вы затеяли?! — в голосе Дэвида прорывалась паника. — Но… если вы знаете, что он лжет. Том… значит, все хорошо, правда? То есть… все хорошо?

— В некотором смысле.

— В каком таком «некотором смысле»?

— Ради кого, по-вашему, он был готов отправиться за решетку?

Дэвид нахмурился, и Барнаби увидел, как по его лицу чередой проходят недоумение, зарождающееся подозрение и недоверие. Недоверие задержалось дольше всего.

— Вы хотите сказать… он думает… что это я?

— Именно.

— Но из-за чего я стал бы убивать Эсслина?

Барнаби слышал эту фразу (менялись только имена) за свою карьеру множество раз. В ней звучали то наглый вызов, то невинное удивление, то легкая обида, то глубокое негодование, то уязвленное самолюбие, то пронизывающий страх. Но никогда еще он не видел такого абсолютного ошеломления, какое отпечаталось на лице Дэвида Смая.

— Согласно общему мнению, — ответил старший инспектор, — из-за вашего романа с Китти.

Лицо Дэвида приняло такое недоуменное выражение, что казалось, будто его хватили обухом по голове. Он покачал головой из стороны в сторону, словно пытаясь оправиться от последствий удара.

— На вашем месте я бы присел, — посоветовал Барнаби.

Дэвид рухнул на стул и сказал:

— Наверное, произошла ошибка.

Колин поднял голову, и в его взгляде уже не было прежней мучительной боли.

— Вас видели за кулисами, когда вы занимались чем-то подозрительным, — сообщил Барнаби. — Примерно за пятнадцать минут до начала спектакля.

Дэвид побледнел.

— Кто видел?

— Мы получили эти сведения анонимно. А подобные вещи нуждаются в тщательной проверке.

— Конечно. — Дэвид некоторое время помолчал, потом произнес: — Я был уверен, что рядом никого нет.

— Ты не обязан больше ничего говорить! — воскликнул Колин. — У тебя есть права! Я свяжусь с адвокатом…

— Мне не нужен адвокат, папа. Я не сделал ничего такого страшного.

— Можно, наконец, узнать, что именно вы сделали? — резко бросил старший инспектор. — Мое терпение стремительно иссякает.

Дэвид сделал глубокий вдох.

— Эсслин рассказал нехорошую историю про отца Дирдре. Это было жестоко. Все смеялись, и я знал, что она это слышала. Она как раз была на лестнице. Потом я видел, как она проверяла звуковой пульт и плакала. Я разозлился. Когда она пошла наверх за своими помощниками, я взял чистящий порошок из мужского туалета и обсыпал пирожные, которые он ест в первом действии. Знаю, это было глупо и по-детски. Но мне все равно. Я бы сделал это снова.

Барнаби посмотрел на упрямое лицо Дэвида, а потом перевел взгляд на его отца. На глазах у старшего инспектора лицо Колина разительно переменилось — просветлело и разгладилось, словно у ребенка. Теперь оно выражало безудержную радость и полнейшее счастье.

— Я не знал, что ты увлекся этой девицей! — весело воскликнул он.

— Я не «увлекся» ею, папа. Я уже давно в нее влюблен. Я же тебе говорил.

— Что?..

— Мы разговаривали о ней на прошлой неделе. Я сказал тебе, что влюблен в одну девушку, но она несвободна. Вчера мы тоже это обсуждали.

— Ты имел в виду Дирдре?

— А кого же еще? — Дэвид по очереди посмотрел на отца и на Барнаби. Его лицо посуровело. У него был вид человека, надо которым подшутили, воспользовавшись его неопытностью. — Не знаю, кто распустил слух, будто у меня что-то с Китти. — Барнаби пожал плечами и улыбнулся, а Дэвид возмущенно продолжал: — Ничего смешного, Том. Что, если это дойдет до Дирдре? Не хочу, чтобы она считала меня этаким Дон Жуаном. — Представив Дэвида с его открытым лицом, честными голубыми глазами и бесхитростной душой в образе Дон Жуана, Том намеренно закашлялся, чтобы спрятать улыбку. — Что до тебя, папа… — Колин, который выглядел смущенным и пристыженным, но в то же время сиял от радости, заерзал на месте. — Как ты обо всем этом узнал?

— В том-то и дело, — вмешался Барнаби, прежде чем Колин успел ответить. Хотя тот вряд ли нашелся бы, что сказать. — Боюсь, вопросы, которые мы задавали вашему отцу, заставили его несколько поторопиться с выводами.

— Вот глупый, — ласково сказал Дэвид. — Не знаю, как тебе такое взбрело в голову.

— Я и сам не знаю, — ответил Колин. — Ладно… — Он поднялся с места. — Мы можем… можно нам идти?

— Жду не дождусь, как бы от вас отделаться.

— Вообще-то, Том, — нерешительно произнес Дэвид, — я бы хотел рассказать еще кое-что. Настолько неопределенное, что вчера я об этом не упомянул, но потом я подумал и… пока я здесь…

— Выкладывайте.

— Это такая мелочь. Надеюсь, вы не рассердитесь.

— Я страшно рассержусь, если вы не поторопитесь.

— Хорошо. Вы знаете, что в конце спектакля я всегда держал поднос со всеми этими бритвенными принадлежностями. Но во время премьеры произошло что-то странное.

— И что же?

— Не могу сказать. Я же предупреждал, это настолько неопределенное…

— Наверное, очень неопределенное.

— Я так и знал, что вы рассердитесь.

— Я не сержусь, — сказал Барнаби с плотоядной усмешкой. — Полагаю, все предметы были на месте?

— Да. Мыло на деревянном блюдце. Оловянная миска с горячей водой. Помазок. Заклеенная бритва. Полотенце.

— Они были по-другому расположены?

Дэвид помотал головой.

— Может быть, мыло было другое.

— Нет. Его на самом деле никогда не использовали, поэтому на всех репетициях у нас был один и тот же кусок.

— В таком случае, Дэвид, — коротко произнес Барнаби, — я совершенно не понимаю, что было странного.

— Я знаю. Поэтому я и не решался вам об этом сказать. Но, когда я поднял поднос с реквизиторского стола, что-то показалось мне необычным.

— Тогда, возможно, это что-то было на столе? — спросил Барнаби с возросшим интересом. — Что-то лежало не на своем месте. Или, возможно, там оказалось что-нибудь такое, чего вообще не должно было быть?

Дэвид помотал головой:

— Нет. Все было на месте.

— Ладно. — Барнаби поднялся на ноги, давая понять, что разговор окончен. — Обязательно подумайте над этим еще. Это может оказаться важным. Позвоните мне, если вдруг вспомните.

Колин протянул руку, и в крепком рукопожатии выразилась вся его благодарность за спасительную ложь, которую позволил себе Барнаби.

— Я очень, очень извиняюсь, Том, что причинил столько беспокойства.

Они ушли, и Барнаби, стоя в дверях кабинета, проводил их взглядом: Дэвид широко шагал и глядел прямо перед собой, отец поспевал за ним вприпрыжку, явно испытывая такое облегчение, что оно словно бы окружало его густым, почти осязаемым облаком. Когда они выходили из здания, Колин, стараясь, чтобы в его словах не проскользнуло недоумение, спросил:

— Но почему Дирдре?

И Барнаби услышал, как Дэвид ответил:

— Потому что я нужен ей больше, чем когда-либо буду нужен кому-нибудь другому. И потому что я люблю ее.


Дирдре шагала по подъездной аллее к Мемориальной психиатрической больнице Уокера, пес трусил за ней по пятам. Узнав от Барнаби, что собаку поместили в один из полицейских питомников, пока хозяйка не явится за ней, Дирдре заглянула туда по дороге в больницу — сообщить, что пес вообще-то ей не принадлежит. В приемной девушку встретила миловидная блондинка — Одри Брирли, которая спросила, как Дирдре себя чувствует. Та в свою очередь поинтересовалась самочувствием констебля, который спас ее отца, потом сотрудница полиции подняла задвижку, сказала: «Сюда» — и вошла внутрь.

Дирдре последовала за ней, бормоча:

— Видите ли, проблема в том…

Питомник представлял собой большую клетку, в которой находились три собаки. Две из них безучастно лежали на земляном полу, третья вскочила и устремилась к Дирдре. Дирдре, повторив: «Видите ли, проблема в том…», взглянула на черный блестящий нос и любопытную морду, прижатую к проволочной сетке. Пес вилял хвостом так быстро, что тот казался бурым расплывчатым пятном. Брирли отперла замок. Настало время все разъяснить. Впоследствии, пытаясь понять, почему она этого не сделала, Дирдре решила, что виноват пес.

Если бы он принялся жалобно скулить или тявкать, она уверена, что ее сердце осталось бы непреклонным. Но что она могла поделать с его немудреной доверчивостью? В его взгляде не было ни тени сомнения. Она пришла сюда одна, а уйдут они вдвоем. «Разве я ничем ему не обязана?» — задумалась Дирдре, припоминая ту страшную ночь, когда он оказался единственным товарищем ее отца.

— Поводок у вас при себе?

— Нет… Я прямо от старшего инспектора. Домой еще не заходила.

— Вы не можете забрать его без поводка. — Брирли навесила замок обратно.

Дирдре взглянула на пса. На его отчаяние было страшно смотреть.

— Не беспокойтесь, — торопливо проговорила девушка. — Он хорошо выдрессирован. Замечательный пес.

Брирли пожала плечами.

— Ладно. Если вы так говорите… — сказала она и отперла клетку.

Пес выбежал, подскочил к Дирдре и принялся лизать ей руки. Она подписала необходимые бумаги, они вдвоем покинули отделение полиции и направились по Хай-стрит. В обувном магазине продавались различных цветов поводки и ошейники, и Дирдре купила поводок и красный кожаный ошейник с колокольчиком. Когда она нагнулась, чтобы его надеть, продавец, стоявший за прилавком, спросил:

— Не желаете приобрести для него медальон? На случай, если он потеряется. Подождите, я мигом сделаю.

— О да, пожалуйста. — Для Дирдре, которая всего несколько минут назад стала владелицей собаки, была нестерпима мысль, что ее питомец потеряется. Она назвала свой адрес и номер телефона.

— А как его зовут?

— Как его зовут? — Пока продавец стоял с уже включенной гравировальной машинкой, Дирдре судорожно думала. На память ей приходили всевозможные собачьи клички, но ни одна не подходила. Он явно не был Фидо или Ровером. И Джипом или Бобом тоже не был. Тогда она вспомнила место, где они впервые увиделись, и имя явилось само собой.

— Лучик! — воскликнула она. — Его зовут Лучик.

Продавец выгравировал на медальоне имя и прочие сведения, и Дирдре прикрепила медальон к ошейнику.

Подходя к главному входу больницы, она задумалась, что делать с псом.

— Тебе нельзя внутрь, — сказала она. — Придется подождать.

Он внимательно слушал. Она обмотала его поводок вокруг металлического скребка для обуви и сказала:

— Хм… Сидеть…

К ее удивлению, он сразу опустил свой рыжий зад на крыльцо и сел. Она погладила его, сказала: «Хороший пес» — и вошла.

Дирдре тотчас же угодила в лабиринт бесконечных коридоров и с тяжелым сердцем двинулась вперед. Когда она утром позвонила в больницу спросить об отце, ей ответили, что его перевели в больницу Уокера. Эти слова привели ее в ужас. Угрюмая и закопченная кирпичная громада в викторианском стиле по всей округе пользовалась недоброй славой, и ребенком Дирдре с содроганием представляла себе, что ее населяют закованные в цепи люди в белых одеяниях, несущие околесицу и визжащие, словно бедная миссис Рочестер[86].

На деле все оказалось иначе. Полная тишина. Направляясь в палату имени Элис Кеннеди-Бейкер, Дирдре прошла через несколько двустворчатых дверей, и можно было подумать, что в здании нет ни души. Плотный, блестящий линолеум цвета вареной телятины скрадывал все шаги. Стены были грязно-желтыми, краска местами потрескалась и облупилась, а батареи, источавшие мощные потоки жара, были покрыты ржавчиной.

Но все это, хотя и выглядело угнетающе, не шло ни в какое сравнение с мертвящей безысходностью, которая пропитывала весь воздух. Дирдре чувствовала, как она пронизывает все тело, словно сырой туман. Вокруг стоял запах гнили и старости. Несло мочой и рыбой, а сильнее всего — тошнотворным освежителем воздуха, который распыляли повсюду в тщетной попытке создать подобие нормальной атмосферы. Проходившая мимо медсестра в бело-голубом облачении спросила Дирдре, не заблудилась ли она, а потом указала ей нужное направление.

В палате имени Кеннеди-Бейкер не оказалось никого, за исключением медсестры, уроженки Вест-Индии, которая сидела у телефона за маленьким столиком посередине. Когда Дирдре вошла, она поднялась и сообщила, что больные в солнечной комнате. Она объяснила Дирдре, почему с ней не посоветовались по поводу решения перевести ее отца сюда. Ее согласия не требовалось, потому что мистера Тиббса решили поместить в больницу Уокера для его собственной безопасности, равно как и для безопасности окружающих. Если Дирдре хочет поговорить с его лечащим врачом, нужно записаться на прием.

— Ваш отец чувствует себя очень хорошо, милочка, — добавила она, проводив Дирдре к солнечной комнате, полукруглому помещению в дальнем конце коридора. — Просто замечательно.

Пол в солнечной комнате был застелен серым замызганным ковром, под стать которому были потертые стулья и скверно написанный масляными красками портрет самой госпожи благотворительницы в платье цвета электрик, великодушно взирающей на собравшуюся компанию. В комнате было пять человек: три пожилых женщины, молодой мужчина и мистер Тиббс, сидевший у окна в чужой пижаме и расшитом крикливыми узорами халате, вид которого скорее взбудораживал, нежели умиротворял.

— Ваша дочь пришла повидать вас, мистер Тиббс. Разве это не мило? — решительно произнесла медсестра, как будто ожидая возражения.

Дирдре опустилась на низенькое кресло с обшарпанными деревянными подлокотниками и сказала:

— Привет, папа. Как ты себя чувствуешь?

Мистер Тиббс продолжал смотреть в окно. Выглядел он не очень хорошо. Его отвисший подбородок был покрыт седой щетиной и следами засохшей слюны.

— Я кое-что тебе принесла, — сказала Дирдре.

Она открыла сумку и выложила ему на колени туалетные принадлежности, мыло и аррорутовое печенье, решив придержать упаковку его любимого рахат-лукума напоследок, чтобы подсластить горечь расставания. Он взглянул на принесенные вещи с гневным недоумением, потом начал разглядывать, поднимая очень осторожно, как будто они были из стекла. Он явно понятия не имел, что с ними делать, и попытался засунуть мыло себе в рот. Дирдре забрала все обратно, сложила в полиэтиленовый мешок и опустила на пол.

— Ну что, папа, — бодро спросила она, стараясь, чтобы ее голос не задрожал, — как ты…

«Боже, — подумала она, — я это уже спросила. Что говорить дальше?» Невероятно, что она задает себе такой вопрос. Она долгие годы спокойно и с удовольствием беседовала со своим отцом, на которого так странно похож этот старик в плетеном кресле. Теперь она даже не может поговорить с ним о собаке, опасаясь пробудить воспоминания о той страшной ночи на озере. Поэтому она просто взяла его за руку и огляделась.

Молодой мужчина в мешковатых фланелевых штанах с чудовищной скоростью барабанил кончиками пальцев себе по коленям. Рядом с ним сидела пожилая женщина, смотревшая из-под прищуренных век взглядом сытой хищной птицы. Еще там была рыхлая, плешивая особа с похожими на фиолетовые рисовые хлопья бородавками, вытягивавшая руки вперед, ладонями вверх, как будто держала невидимый моток шерсти. Третья женщина была так сильно закутана в разноцветную одежду, что напоминала ворох клетчатого, пятнистого и полосатого тряпья, внизу которого болтались сморщенные фильдеперсовые чулки. Из-под юбки у нее торчала трубка, присоединенная к пластиковой бутылке с желтой жидкостью. Все пациенты были накачаны лекарствами и словно бы заключены в непроницаемые пузыри сонных видений. Нельзя было даже сказать, что они чего-то ожидают, поскольку ожидание предполагает возможность жизненных перемен. Дирдре взглянула на часы. Она провела в солнечной комнате три минуты.

— Если тебе понадобится что-нибудь еще, папа, я с радостью принесу это тебе в следующий раз.

При этих словах мистер Тиббс вскинул голову и быстро проговорил:

— Поскорее, сестрица. Два и шесть.

Он уселся на самом краешке кресла, как будто они играли в какую-то игру. Внезапно он подмигнул, словно человек, который хвастливо намекает, что вам придется хорошенько постараться, чтобы застать его врасплох. Его вставные зубы защелкали, как будто зажили собственной жизнью, а лицо сморщилось с каким-то гоблинским коварством. Дирдре закрыла лицо руками и спустя некоторое время достала упаковку рахат-лукума. Вдруг его лицо покраснело, а глаза гневно засверкали. Он метнул на круглую, хрупкую коробочку яростный, почти воинственный взгляд, как будто она собиралась на него напасть. Потом, когда его дочь нерешительно протянула ему коробочку, он размахнулся и ударил по ней кулаком, так что та высоко подскочила и пролетела через полкомнаты. Сахарная пудра поднялась в воздух маленькими облачками, словно пушечный дым. Розовые и беловатые кубики рахат-лукума разлетелись по полу. Женщина, напоминающая ворох разномастного тряпья с пронзительным визгом кинулась вперед, схватила один кубик, обтерла о морщинистый чулок и закинула себе в рот. Бородавчатая пожилая дама подобрала остальные и слепила из них большой ком, который потом начала обкусывать, держа его в сложенных чашечкой руках, словно белка орешек. Молодой мужчина принялся чавкать и причмокивать, как будто лакомился на самом деле.

Дирдре больше не могла там оставаться. Она застегнула пальто и начала натягивать перчатки. Ее отец вернулся в первоначальное положение и вновь принялся слепо таращиться в окно.

«Мне здесь нечего делать, — подумала она. — Я не могу ничем помочь».

— Я скоро приду опять, папа… в воскресенье…

Она встала и быстрыми шагами направилась к дверям. Не успела она дойти до них, как услышала, что отец поет на мотив «Старого крепкого креста», его любимого гимна. Но слова были незнакомыми, искаженными и даже бранными.


Николас, которого пригласили на обед, явился, вне себя от радостного возбуждения, размахивая письмом, сообщавшим, что его приняли в Центральную школу. При этом он высоко задирал свой распухший нос, который стал похож на свеклу. Целых полчаса он не мог говорить ни о чем другом, хотя Эйвери полагал, что для обсуждения этой новости хватило бы и двух минут, да еще осталось бы время, чтобы прочесть пространный отрывок из Корана.

— Ну разве не чудесно? — уже в который раз спросил Николас.

— Мы очень рады за тебя, — улыбнулся Тим. — За это надо выпить.

Эйвери, чья коричневатая, цвета яичной скорлупы лысинка поблескивала в электрическом свете, нарезал свиное филе такими тонкими кусочками, что они мягкими розовыми стружками падали на мраморную разделочную доску. В пароварке томился настоящий томатный суп. В чашке оттаивал базилик, сорванный еще летом и незамедлительно замороженный в кубике льда. Эйвери закончил резать филе, выпил немного «Шато дуази-даэн» и пришел в почти умиротворенное состояние. Почти, но не вполне. На горизонте перед его мысленным взором маячило небольшое облачко и вновь и вновь представала маленькая картинка — даже не картинка, а виньетка.

Тим и Эсслин стоят в буфете, склонив друг к другу головы. Эсслин что-то негромко говорит. Входит Эйвери, и они сразу отходят друг от друга — не с виноватым видом (Тим никогда ничего не делает с виноватым видом), но тем не менее торопливо. Эйвери прождал несколько томительных дней, пока не решился наконец спросить у Тима, о чем была та беседа. Тим ответил, что не помнит никакой беседы. Нехорошо. Эйвери перевел разговор на другой предмет. А что оставалось? Но потом был еще более неприятный момент.

Когда все в растерянности толпились за кулисами, кровь Эсслина текла на сцену, а Гарольд бушевал, Эйвери шепнул:

— Это заставит его позабыть об освещении. Пожалуй, нам, в конце концов, вообще не придется от него уходить.

А Тим ответил:

— Нет. Теперь нам непременно придется уйти.

— Что значит теперь?

— Что?

— Ты сказал: «Теперь нам непременно придется уйти».

— Ничего подобного я не говорил. Ты выдумываешь.

— Но я отчетливо слышал…

— Ради бога! Перестань ко мне приставать.

Эйвери, конечно, перестал. А теперь, не вполне умиротворенный, сквозь просветы между зелеными крапчатыми листьями сансевиерии наблюдал за своим возлюбленным, который благодушно провозглашал тост за здоровье Николаса.

— Должен сказать, — подал голос Эйвери, прилагая особое усилие, чтобы отбросить свои страхи в сторону, — мне даже жаль, что больше нельзя позлословить насчет Эсслина.

— Не понимаю, почему нельзя, — ответил Тим. — Пока он был жив, тебя ничто не останавливало.

— Э-э-э… — Эйвери взял тяжелую металлическую кастрюлю, влил в нее кунжутного масла и добавил щепотку аниса. — Тогда половину удовольствия доставляла возможность, что это каким-нибудь образом дойдет до него.

— Том сказал, что мне следует обзавестись собственным адвокатом, — сказал вдруг Николас. — Он думает, будто это я.

— Если бы он так думал, мой дорогой мальчик, — возразил Тим, — ты бы здесь не сидел.

Николас опять развеселился и в третий раз спросил, как они думают, будут ли у него проблемы с получением стипендии для учебы в театральной школе. Эйвери достал жгучий перец и бросил в кастрюлю пару стручков. Он гремел своей кастрюлей гораздо громче необходимого. При гостях он делал это часто. Эйвери по-детски боялся, не забыли ли они, что он стоит тут за монстерой и филодендроном, а если и помнят, то благодарны ли, что он изо всех сил старается ради них.

Николас повалился на малиновый атласный диван, украшенный оборочками и фестончиками, похожий на большую ракушку, и отхлебнул вина. Он любил гостиную Тима и Эйвери. В ней причудливо сочетались роскошь и строгость, и с затейливо украшенным диваном соседствовало неброское кресло Тима, а с двумя низенькими столиками из итальянского стекла — великолепный бронзовый шлем, лежавший на боку возле книжных полок.

— Что сегодня на обед, Эйвери? — спросил он.

— Сатэй.

— Я думал, это такой способ самоубийства. — Николас соскользнул на пол по блестящим подушкам. — Ой! Можно мне еще этого чудесного вина, Тим?

— Нет. Ты и так уже хорош. А к мясу будет «Тиньянелло».

— Ты меня обижаешь! — воскликнул Николас. — Видели на премьере дочку Джойси? Ну разве не обалденная девчонка?

— Очень миленькая, — согласился Тим.

— Такие ноги… и длинная шея… и ресницы… и вообще фигурка что надо…

— Ладно, может быть, ты и не самый трезвый человек в этой комнате, — сказал Эйвери. — Но видит Бог, ты умеешь проводить инвентаризацию.

— Вы будете приходить на мои семестровые спектакли?

— Как быстро малец перескакивает с одного предмета на другой.

— Если пригласишь, — откликнулся Тим.

— Может быть, на последнем курсе меня наградят медалью Гилгуда?

— Николас, тебе следует хотя бы притвориться чуть более скромным, иначе все студенты тебя возненавидят.

Сказав это, Эйвери вновь переключил внимание на готовку, потом слегка поворошил свинину, отхлебнул еще вина, проверил суп и заглянул в кладовку, где охлаждались сахарные корзиночки с глазированными вишнями. Потом достал из духовки подрумянившиеся витые булочки, перелил суп в нагретую супницу и снова присоединился к разговору.

Николас говорил, что на каникулах приедет их повидать. Эйвери, впрочем, полагал, что, когда этот паренек смотается отсюда, о нем больше не будет ни слуху ни духу.

— Прошу к столу, — пригласил он и поставил на стол супницу, хлеб и глиняную миску с греческим йогуртом и сметаной.

Разговор по-прежнему шел о театре.

— Не знаю, остаться ли на «Дядю Ваню», или свалить сейчас?

— Занятия у тебя начнутся еще через несколько месяцев, — сказал Тим.

— Но я бы мог найти какую-нибудь работу, посмотреть все спектакли и записаться на курсы сценического движения или чего-нибудь такого.

— В этой пьесе есть три чудесные роли, — продолжал Тим. — И теперь, когда Эсслина больше нет, ты можешь выбрать любую.

— Угу. — Николас зачерпнул ложку супа. — Какой-то он не очень томатный, Эйвери.

— Неблагодарный, — отозвался тот. — Впрочем, если твои вкусовые рецепторы притупил глутамат натрия, чего еще ожидать?

— Я не знаю эту пьесу, — сказал Николас. — На что она похожа?

— Вдвое длиннее «Маленького Эйольфа»[87], но не смешная, — ответил Эйвери.

— Чудесная вещь. Русская классика.

— Сомневаюсь, что я приду в восторг от того, как Гарольд поставит русскую классику. Он заставит нас отплясывать среди самоваров. Пожалуй, я уеду.

— Тебя могут и не отпустить, — проговорил Тим, — пока идет следствие.

— Тьфу ты! — Николас дочиста выскреб свою тарелку и протянул ее за добавкой. — Об этом я не подумал. Наверное, все под подозрением. За исключением присутствующих.

— Мы все гадаем и гадаем, кто преступник, — сказал Эйвери, орудуя поварешкой. — А добавку ты не заслужил. Но догадаться не можем.

— Пока лидируют Эверарды.

— Не говорите мне об Эверардах, — поморщился Николас, осторожно коснувшись своего распухшего носа.

— Со стороны Тома было нехорошо тебе об этом рассказывать, — сказал Тим. — Не думал, что полиция так поступает. Я думал, все показания конфиденциальны.

— Но им тоже досталось? — спросил Эйвери.

— У каждого по синяку под глазом, а у одного рассечена губа.

— Не хвастайся, Николас.

— Он сам меня спросил! Во всяком случае, почему они во главе списка? Они ведь обычные подхалимы.

— У обычных подхалимов очень пакостное положение, — произнес Эйвери, поставив на стол еще теплые булочки. — Рано или поздно начинаешь ненавидеть того, к кому подлизываешься.

— Не обязательно, — возразил Николас. — Слабые люди часто уважают тех, кто гораздо сильнее, чем они. Они чувствуют себя в безопасности, когда им покровительствуют.

— Но ты ведь не считаешь Эверардов слабыми, да, Нико? — спросил Тим.

— Ну… да… а ты?

— Отнюдь нет.

— Я бы еще понял, если бы он сам хотел от них избавиться, — продолжал Николас, — от этих грязных мелких паразитов. Но не наоборот. Я склоняюсь в пользу Китти.

— А как насчет Гарольда? — поинтересовался Эйвери.

— Разумеется, как и все остальные, я бы только порадовался, если бы преступником оказался Гарольд. За исключением того, что у Гарольда не было ни мотива, ни возможности совершить преступление, я считаю его идеальным кандидатом. — Николас проглотил последнюю ложку. — Этот суп твое лучшее творение, Эйвери.

— Но больше никакой добавки! — воскликнул тот, убирая пустую посуду. — А то не останется места для других вкусностей.

Он вылил соус, пахнущий маслом и арахисом, в соусницу и вынул из духовки неглубокие китайские чаши. Ему нравилось ими пользоваться. На донышке у них были нарисованы лохматые красно-коричневые хризантемы, а на внутренней стенке — маленькие сине-зеленые человечки, обведенные золотом, среди крошечных деревьев и коротеньких, резко изогнутых белых ручейков. Эйвери нравилось, как вся эта причудливая роспись сначала исчезала под едой, а потом постепенно появлялась. На всей кухне это были единственные предметы, которые никогда не бывали в посудомоечной машине, он мыл их собственноручно. Тим купил их во время отпуска в Рэдрете и подарил Эйвери на годовщину знакомства, что делало эти мисочки вдвойне ценными. Эйвери, суетясь вокруг стола, расставил чаши с тонкими ломтиками свинины перед своими сотрапезниками.

— Надеюсь, ты не слишком забегался, — сказал Тим.

А Николас принюхался и пробормотал:

— Мм… Какой запах.

Эйвери на мгновение склонил голову, скорее от сознания хорошо сделанного дела, нежели в благодарность за полученную похвалу, и все трое принялись за еду. Эйвери передал Николасу соус, высоко подняв его над горящими свечами.

— Не надо поднимать его так высоко, — заметил Тим. — Это не тело Христово.

«Тиньянелло» откупорили и разлили по бокалам, и Тим провозгласил:

— За Николаса. И Центральную школу.

— Поздравляю. — Эйвери выпил за здоровье Николаса, который усмехнулся слегка неловко. — И не забывай — мы первыми в тебя поверили.

— Не забуду. — Николас улыбнулся немного пьяной улыбкой. — Я очень благодарен за все. За комнату… за вашу дружбу… за все…

— Не благодари, — отмахнулся Тим. — Просто присылай нам билеты на все свои премьеры в первый ряд бельэтажа.

— Стало быть, вы думаете… боги вознаградят меня, вняв моим молитвам?

Натужная попытка пошутить удалась лишь частично. Голос Николаса задрожал.

— Нико, ты такой наивный, — улыбнулся Тим. — Боги внимают нашим молитвам, когда хотят наказать.

— О нет, у тебя сегодня опять вечер отвращения ко всему миру, да? Я этого не выдержу.

Эйвери говорил несерьезно, являя собой олицетворенное удовольствие. Его лицо сияло, а маленькие голубые глазки сверкали. Он понемногу расслабился. Целый день он осторожничал, потому что сегодняшний гороскоп, хотя в целом был вполне благоприятным, завершался предупреждением: «Однако могут происходить трения с домашними». Но, читая предсказания на следующий день, Эйвери рассудил, что к полдесятого вечера любой приличный ворон, следящий за исполнением дурных предзнаменований, давно устроился в гнезде на ночлег.

— Все хорошо? — спросил он с притворным беспокойством.

— Дружочек мой, все совершенно чудесно.

Тим протянул руку, и его тонкие эль-грековские пальцы слегка коснулись руки Эйвери. Лицо Эйвери вспыхнуло от безграничного удовольствия, а сердце заколотилось. Тим никогда не выражал свою нежность и не прикасался к нему в присутствии других людей, но Эйвери понимал, что должен вести себя благопристойно. Конечно, рядом только Нико, но все-таки…


Эйвери медленно и глубоко вдохнул, ощутив пряный запах мяса, нежное благоухание жасмина в скрепленной обручами корзинке, аромат вина и чуть едкий свечной дым не просто носовыми мембранами, но всеми внутренностями, как будто все эти запахи проникли ему в кровь и медленно распространялись по телу. Он отломил и закинул себе в рот кусочек хлеба, который на вкус был подобен манне небесной.

Зазвонил телефон. Все трое тяжело вздохнули. Эйвери, сидевший к аппарату ближе всех, отодвинул стул и, прихватив свой бокал, пошел снимать трубку.

— Алло? А, привет, дорогая.

— Кто это? — беззвучно спросил Тим одними губами.

Эйвери нажал кнопку отключения звука.

— Злая ведьма Востока[88].

— Мои соболезнования.

— Сердечный привет от Тима, Роза.

— И от меня.

— И от Николаса. У нас был совершенно божественный… А, хорошо. Я ничего не скажу. Не нужно грубости. Без вступительных любезностей не обойтись, мы же не дикари… Лучше вообще помалкивать, если на то пошло. — Он снова нажал кнопку. — Несносная старая карга.

Тим и Николас переглянулись. У Тима был вид человека, покорившегося судьбе, у Николаса — язвительный и отчасти высокомерный. Еще совсем недавно за ним такого не водилось. Оба они переключили внимание на Эйвери, на лице которого отражалось неприкрытое алчное любопытство. Его мягкие губы, живописно окрашенные коричневым соусом, изумленно вытянулись вперед.

— …дорогая моя! — восклицал он. — Но разве мы всегда этого не говорили? Ну, я всегда говорил… Ты уверена?.. Ладно, потом разберемся… Я-то конечно… и ты держи меня в курсе.

Он повесил трубку, сделал глоток вина, поспешил обратно к столу и победоносно взглянул на Тима и Николаса.

— Никогда не догадаетесь.

— Если и есть в нашем языке три самых раздражающих слова, — сказал Тим, — то я их только что услышал.

— Ну давай, — невнятно произнес Николас. — Что она сказала?

— Полиция арестовала Дэвида Смая.

Эйвери сел, более чем удовлетворенный эффектом, который произвело его сообщение. Николас по-дурацки разинул рот. Матовое лицо Тима, в отблесках свечей отливавшее золотом, побледнело.

— Откуда она знает? — спросил он.

— Сама видела. Когда она шла в библиотеку, к отделению подрулила полицейская машина, и двое легавых провели его вовнутрь.

— У него на голове было намотано одеяло?

— Что ты мелешь, Николас? Каким образом она узнала бы Дэвида, если бы у него на голове было намотано одеяло?

— Они так делают, — упрямо настаивал на своем Николас. — Если человек виновен.

— И правда. Я иногда думаю, что твой мозг — хороший экспонат для музея медицинских загадок.

— Оставь парня в покое, — голос Тима обдал холодом еще недавно такую веселую компанию. — Он слишком много выпил.

— Это верно. Извиняюсь.

Эйвери поднял свой бокал, потом нервно поставил обратно. С него быстро слетела вся веселость, испарились ее последние остатки. Он взглянул на Тима, который смотрел как будто бы сквозь него, словно сквозь бестелесную субстанцию. Эйвери взял ложку, звякнувшую о позолоченную каемку соусницы, зачерпнул немного арахисового соуса и попробовал. Соус почти остыл.

— Подогреть его, Тим… как ты думаешь? Или принести пудинг?

Тот не ответил. Он, как это с ним иногда бывало, углубился в себя, что очень пугало Эйвери. Он знал, что Тим не пытается таким образом его наказать. Он делал это непроизвольно, что было понятно при взгляде со стороны, однако Эйвери неизбежно чувствовал себя виноватым. Он обратился к гостю:

— Съешь кусочек пудинга, Нико?

Николас улыбнулся и пожал плечами. Он выглядел мрачным и смущенным, как будто его уличили в каком-нибудь хулиганстве. «Однако, — подумал Эйвери, — это я повел себя неподобающе». Каким неприятным, каким неуместным показался ему теперь разговор с Розой. С каким непристойным удовольствием он бросился к столу, чтобы сообщить полученную новость, как будто хотел попотчевать своих сотрапезников конфеткой. Если бы он призадумался хотя бы на мгновение, то повел бы себя иначе. В конце концов, человек, о котором они говорили, был их товарищем. Всем им нравился Дэвид и его добродушные неторопливые манеры. А теперь он может угодить в тюрьму. На долгие годы. Неудивительно, что Тим, всегда чрезвычайно брезгливый, не хочет даже смотреть на него.

Так рассуждал бедный Эйвери, не ведая, что молчание его друга имеет другую, гораздо более серьезную причину. И что его маленький мирок, который, несмотря на постоянные душевные волнения, он считал в целом безопасным, готов разрушиться.

— Ну что же… — сказал он с наигранной веселостью в голосе. — Нет смысла унывать. Допустим, Роза видела, как он заходил в полицейское отделение… Ну и что? Может быть, его просто пригласили, чтобы он помог им прояснить тот или иной вопрос. Помог в расследовании. — Эйвери сразу же пожалел о своих словах. Он где-то читал, что именно так говорят полицейские, когда не могут сообщить ничего конкретного. — То, что он был тогда в осветительной ложе, ничего не значит. Что еще они могут ему предъявить? — (Только то, что у него была удобная возможность. Только то, что именно он выносил бритву на сцену. Только то, что его любовница теперь стала богатой вдовой.)

Тим поднялся.

— Что… что случилось? — спросил Эйвери. — Мы не закончили.

— Я закончил.

— Но ты должен съесть вишенок, Тим! Ты ведь их так любишь. Я приготовил их специально для тебя. В сахарных корзиночках.

— Извини.

«Я убью Розу, — подумал Эйвери. — Вредная, скандальная, назойливая старая сука! Если бы не она, ничего этого не случилось бы. Вечер был такой замечательный!»

Слезы досады и разочарования выступили у него на глазах. Когда его взгляд прояснился, Тим в пальто и шляпе был уже в дверях.

— Ты куда?

— Скоро вернусь.

— Но куда ты, Тим? — Эйвери подбежал и схватил его за руку. Дрожащим голосом он потребовал: — Ты должен мне сказать!

— В отделение.

— В отделение полиции? — Тим кивнул, и Эйвери воскликнул: — Но зачем?

Не успел Эйвери задать этот вопрос, как его сердце сдавило ледяными тисками от предчувствия, что он знает — каким будет ответ Тима.

— Затем, — ответил Тим, осторожно отцепляя пальцы Эйвери от своего рукава, — что это я был тогда в осветительной ложе.


Тим Янг пожалел, что пришел. Старший инспектор (как показалось Тиму, не без насмешливого удовольствия) соблаговолил сообщить, что Дэвид Смай отнюдь не арестован, что он свободен как птица, и перемен в его положении не предвидится. Однако Тим сделал признание и едва ли мог забрать его обратно. Он полагал, что, когда его нехитрые показания будут записаны, он сможет уйти, но Барнаби явно собирался продолжить допрос. Очарования всем этим малоприятным разбирательствам добавляло присутствие мерзкого паренька с волосами морковно-рыжего цвета и неизменными письменными принадлежностями.

— Только самые общие сведения, понимаете, Тим? — говорил Барнаби. — Расскажите мне, как вы ладили с Эсслином.

— Плохо, как и все остальные. Ведь ладить с ним было невозможно. Он вечно актерствовал. Никогда нельзя было знать, что он чувствует на самом деле.

— Тем не менее не бывает, чтобы человек больше четырнадцати лет пробыл в коллективе и ни с кем не завязал хоть каких-нибудь отношений.

— Ну, не знаю. Большинство людей не способны на настоящую дружбу. Когда Эсслином все восхищались, и ему хватало секса, то больше ничего не требовалось. — Тим улыбнулся. — Образцовый потребитель.

— Это свойственно всем людям, — снисходительно произнес Барнаби. — О ком из нас нельзя сказать того же самого?

«Прямо в яблочко, — подумал Трой. — Наслаждайся жизнью, пока не будешь сыт по горло. Пока не сойдешь в гроб». Трой был вне себя. Он не мог смириться с мыслью, что человек, которого он (более чем справедливо) считал самодовольным гомиком в дорогом костюме, совокуплялся с Китти. Его неприязнь к этому типу удвоилась. А какие у него ужимки… Полюбуйтесь на него… Будто у себя дома — спокойный, непринужденный. «Эти отребья общества, — подумал Трой, — должны знать свое место и не путаться под ногами у приличных людей».

— Стало быть, недостатка в женском обществе он не испытывал? — спросил старший инспектор.

— О нет. Хотя долго это не длилось никогда. Они быстро сливались.

— Вы не знаете какую-нибудь женщину, которую Эсслин когда-то отверг? Которая могла бы страдать от неразделенной любви.

— Любая женщина, которая связывалась с Эсслином, независимо от того, отвергал он ее или нет, страдала от неразделенной любви. И нет, я не знаю.

— Уверен, вы понимаете, что Китти — наш главный подозреваемый. Вы помогали ей устранить мужа?

— Конечно, нет. У меня не было для этого причин. Наша интрижка была совершенно тривиальной. Мне самому она уже надоела.

— Когда вы были вместе, не сболтнула ли Китти чего-нибудь, что немного прояснило бы для нас этот вопрос?

— Не припомню.

— Не намекнула на кого-нибудь еще?

— Нет.

— Возвращаясь к вечеру понедельника…

— Мне на самом деле нечего добавить, Том.

— Как знаете, — непринужденно сказал Барнаби, — всякое бывает. Мне интересно вот что: почему убийство произошло именно на премьере? Почему, например, не на одной из первых репетиций? Вокруг меньше народу. Никаких легавых.

— Во время репетиций за кулисами никогда не выключают свет. К тому же там всегда кто-нибудь стоит и подсказывает слова. Или занимается переменой декораций.

— Но ведь на прогоне свет не горел? Или на генеральной репетиции? — Тим не ответил, и старший инспектор добавил: — Кстати, я уже высказал восторги по поводу вашего великолепного освещения?

— Не помню.

«Как будто улитку потрогал за рожки», — подумал Барнаби, почувствовав, что Тим сразу насторожился.

— Гарольд выглядел совершенно разъяренным.

— Правда?

— Я заметил, как в антракте он колотил в дверь осветительной ложи.

— Он быстро свирепеет.

— Возможно, он бы меньше горячился, если бы вы включили это великолепное освещение до премьеры.

— Если бы я так сделал, на премьере вы бы его не увидели.

— Стало быть, Гарольд не знал?

Улитка полностью спряталась в своем домике. Хотя манера речи Тима осталась лаконичной, даже слегка пренебрежительной, взгляд его сделался беспокойным, а кожа вокруг рта словно бы натянулась.

— Именно.

— Двойной сюрприз, так сказать?

— Выходит, так.

— Ничего себе совпадение.

— Совпадения происходят постоянно.

«Но не в этот раз», — подумал Барнаби. Он сам не знал, почему он это знал, но он знал. Где-то в глубине его сознания еле слышно прозвучал предупреждающий звоночек. Этот человек, который скорее всего не убивал Эсслина Кармайкла, что-то знает. Но он смело смотрит прямо в глаза, не отводя взгляда.

— Вы, вероятно, не знаете, — сказал старший инспектор, — что Гарольд объявил световое оформление спектакля собственной идеей.

— Ха! — делано рассмеялся Тим. Его лицо вспыхнуло. — Ну так… — он поперхнулся. — Ну так вот что нам всем нужно было делать. Отвечать: «Да, Гарольд». А потом поступать по-своему. Как Эсслин.

— Похоже на то.

— Все эти годы мы не могли решиться.

Он продолжал смеяться хриплым, раздраженным смехом, и спустя несколько минут старший инспектор отпустил его домой.

На этом этапе Барнаби не видел смысла помещать Тима под стражу или давить на него. Тим не из тех людей, которые размякают от ни к чему не обязывающей грубой лести. Но теперь Барнаби знает, где у него болевая точка, и в случае необходимости сможет на нее надавить. Он повернулся к сержанту:

— Ну что, Трой?

— Какой-то ненормальный, сэр, — быстро ответил Трой. — Все было хорошо, пока вы не заговорили о его освещении, и тогда он стиснул зубы, будто ему хвост прищемили. Навряд ли он совершил убийство, но ему что-то известно.

— Думаю, вы правы.

— Что, если я перекинусь словцом с его подружкой? — Трой томно выгнул запястье. — С малышкой-толстушкой. Наедине, — он подмигнул. — Она мигом расколется.

В ответ он встретил такой ледяной взгляд, что сам чуть не раскололся в буквальном смысле слова.

— Завтра первым делом я хочу посетить контору Кармайкла. И его адвоката. Позвоните ему и назначьте встречу.


Николас ушел сразу после Тима, поблагодарив Эйвери за обед, и, уже стоя на пороге, сильно покачнувшись, произнес:

— Я ничуть не пьян!

Эйвери остался один. Он допил «Тиньянелло», поначалу пытаясь оправиться от потрясения, а потом — залить одиночество и отчаяние. После этого, терзаемый горем, к которому примешивались неясные мысли о мщении, откупорил бутылку «Кло Сен-Дени» — он знал, что Тим приберегает ее на свой день рождения. Он долго выламывал пробку, а вино расплескал по столу.

Свечи в мексиканских серебряных подсвечниках, украшенных розочками, оплыли, и Эйвери их задул. Но даже в темной комнате все напоминало о Тиме. Эйвери вздрогнул при слове «напоминало» и упрекнул себя за мелодраматичность. Тим ведь обязательно вернется. Но едва его посетила эта мысль, которая могла бы стать успокоительной, как вслед за ней нахлынуло множество других, не слишком привлекательных. «О да, — подумал Эйвери с горькой усмешкой, — без сомнения, он вернется. Такого, как я, ему больше не найти. Кто еще будет ему готовить, утюжить, стирать и вообще заботиться о нем, лишь изредка получая взамен доброе слово? Которое к тому же небрежно бросают в разговоре, будто кость шелудивой дворняжке. Кто бы, кроме меня, купил книжный магазин и подарил ему (подарил!) половину? На чьи деньги обставлен дом? На чьи деньги мы ездим отдыхать? А взамен я прошу совсем немного. Лишь бы мне было позволено любить Тима и заботиться о нем. И получать взамен чуточку ласки». До глубины души растроганный внезапным осознанием собственного душевного благородства, Эйвери пустил безутешную слезу.

Но не успела слеза высохнуть на его пухлой, похожей на подушку щеке, как холодный рассудок подсказал ему, что за разумную сумму всякий человек может нанять домработницу, которая будет ему готовить, гладить и стирать, и что Тим в свое время неплохо зарабатывал преподаванием латыни и французского в хорошей частной школе и, без сомнения, сможет это сделать снова. И если, когда Тим вернется, Эйвери выскажет все жестокие слова, которые, словно тигры, рыщут в его душе, то Тим снова наденет пальто и шляпу и уйдет, на сей раз навсегда. Более того (Эйвери стало дурно от мрачных предчувствий), даже если он приложит колоссальные, нечеловеческие усилия, чтобы держать себя в руках, и станет вести себя спокойно и рассудительно, когда его любимый вернется, будет уже слишком поздно. Потому что Тим уже встретил кого-то другого.

Эйвери безмолвно поднялся и включил свет. Он чувствовал, что не может сидеть на месте. Что ему надо двигаться. Он подумал было пойти в отделение, чтобы встретить Тима и сразу узнать худшее, и уже схватил пальто и открыл входную дверь, когда понял, какую глупость собирается совершить. Ведь Тим терпеть не может, когда он «таскается за ним по пятам». Кроме того (Эйвери бросил пальто на малиновый диван), от быстрого рывка к двери у него сильно, до тошноты закружилась голова. Он подошел к столу и, опираясь о край и с трудом сохраняя вертикальное положение, сел. Он запутался в собственных чувствах, как будто застрял во вращающихся дверях. Ревность, гнев, томительный страх и вожделение, которые он успел пережить за столь недолгое время, снова набросились на него.

Эйвери приложил огромное усилие, чтобы вырваться из вязкой трясины отчаяния. Он выпил несколько больших стаканов «Перье» и тихо сел, пытаясь успокоиться. Он попробовал поставить себя на место Тима. «А не придаю ли я всему этому слишком большое значение?» — промелькнуло в голове у Эйвери. Бедный Тим. Просидеть несколько часов в отделении полиции, а потом вернуться домой, чтобы нарваться на скандал. Как будет замечательно, как будет великолепно, если его встретит спокойный и улыбчивый друг — естественно, слегка отстраненный, но готовый все простить. «Пусть тот, кто без греха, — решил Эйвери, — и все такое прочее. В конце концов, какой смысл винить Тима за то, что он неспособен на собачью преданность? Ведь именно потому, что он полная противоположность мне, — подумал Эйвери, совсем расчувствовавшись, — я и люблю его. А как он будет горд, когда увидит, как хорошо я умею владеть собой. Каким зрелым и мудрым, каким бесстрастным показал я себя перед лицом нашей первой настоящей катастрофы». Эйвери выпятил грудь, точно зобастый голубь, как вдруг в замке щелкнул ключ, и спустя мгновение перед ним стоял Тим.

— Подлый изменщик! — вскричал Эйвери и запустил в него одной из китайских мисок.

Тим пригнулся, миска врезалась в стену и разбилась на мелкие кусочки. Когда Тим присел, чтобы подобрать их, Эйвери воскликнул:

— Не трогай! Я не хочу! Не хочу! Пусть они отправляются на помойку!

Не обращая на него внимания, Тим подобрал осколки и положил их на стол. Затем принес из кухни чистый бокал и налил себе «Кло Сен-Дени». Он понюхал вино и издал недовольное ворчание, заметив в бокале обломки пробки.

— Я же приберегал его на потом.

— Какое горе!

— Если тебе хотелось напиться, почему было не взять что-нибудь попроще? Ведь в кладовке добрая дюжина бутылок португальского вина.

— Прекрасно! По-твоему, я должен пить всякую дрянь, да? Ведь у меня нет твоего утонченного вкуса.

— Не говори глупостей. — Тим задумчиво пригубил вино. — Чудесный букет. Очень стильно подобранный. Но не настолько хорош, как я ожидал.

— Скажите пожалуйста!

— Я устал. — Тим снял кашне и пальто. — Пойду спать.

— Нет, ты не пойдешь спать! Ты уйдешь прочь из моего дома! И уйдешь прямо сейчас!

— Никуда я не уйду на ночь глядя, Эйвери. — Тим повесил шляпу. — Поговорим утром, когда ты протрезвеешь.

— Поговорим сейчас!

Эйвери выскочил из-за стола, спотыкаясь, выбежал в прихожую и встал у подножия лестницы, загородив путь. Тим пошел на кухню и принялся наполнять кофеварку. Эйвери последовал за ним.

— Что ты задумал? Не трогай мои вещи!

— Если мне предстоит бодрствовать, то нужно выпить крепкого кофе. И тебе, судя по всему, тоже.

— На что ты рассчитывал? Что придешь домой, а я буду перед тобой рассыпаться в любезностях? Прибираться и пересчитывать твои тридцать сребреников?

— Зачем ты все драматизируешь? — Тим всыпал в кофеварку целую ложку коста-риканского кофе. — Иди и сядь, а то еще упадешь.

— Ты этого и хочешь, да? Ты бы только порадовался, если бы я упал, разбил голову и умер. А потом бы ты забрал себе магазин вместе с домом и стал бы жить здесь с этой чертовой шлюшкой. Ладно, подумай еще раз, потому что завтра первым делом я пойду к поверенному и перепишу свое завещание.

— Завтра можешь делать все что угодно. А теперь мне нужно где-нибудь пристроить твою задницу и влить в тебя кофе.

Эйвери с минуту презрительно помолчал, тем самым давая понять, что любое действие, которое он предпримет, будет совершено исключительно по его собственному почину. Потом, пошатываясь, прошелся по кухне и остановился у изогнутого венского стула. Непостижимым образом он ухитрился усесться на нем, покачиваясь, словно антенная мачта на сильном ветру.

Насыщенный, уютный аромат кофе волной ударил в ноздри, немилосердно напомнив о тысячах счастливых утренних часов, когда они вдвоем начинали новый счастливый день. Теперь все миновало. Все погибло. Они с Тимом никогда не будут счастливы снова. Глаза Эйвери наполнились безысходной печалью, когда ему вновь представился весь ужас нынешнего положения, и острая боль прорезалась сквозь мертвящий алкогольный туман. Будто игла вонзилась в сердце.

Приготовив кофе, Тим вложил чашку в безжизненные, податливые пальцы Эйвери, и это заботливое движение было последней каплей, которая заставила Эйвери позабыть свой гнев и разразиться потоком слез. А вместе со слезами явилась непреодолимая потребность в телесной близости и утешении.

— Я тебе доверял! — воскликнул он.

Тим вздохнул, поставил свой кофе на стол, придвинул табуретку и сел рядом с Эйвери.

— Послушай, дружочек, — сказал он, — если в этот до нелепости ранний час мы собираемся поговорить по душам, то не надо начинать с лживых утверждений. Ты никогда мне не доверял. С тех пор как мы живем вместе, я знал, что всякий раз, когда мы оказывались порознь, ты места себе не находил, беспокоясь о том, не встретил ли я кого-нибудь другого, или о том, что в один прекрасный день я могу встретить кого-нибудь другого. Или о том, что я уже встретил кого-нибудь другого и скрываю это. Доверием тут и не пахнет.

— И теперь ты понимаешь почему, да? Насколько прав я оказался. Ты тогда сказал, что пойдешь на почту.

— Я и зашел туда сначала. Не беспокойся. Все книги отправлены.

— Я не это имел в виду! — вскричал Эйвери. — Ты сам знаешь, что не это.

— То, что у меня с ней было, не имело никакого значения, — спокойно сказал Тим. — Для нас с тобой.

— Тогда зачем? Зачем рисковать нашими отношениями… всем этим… — Эйвери таким энергичным жестом указал в сторону уютной гостиной, что соскользнул со своего насеста.

— Надо же было так напиться, — проворчал Тим, помогая ему залезть обратно.

— Пить хотелось, — всхлипнул Эйвери. — Я имел в виду… если в осветительной ложе был не Дэвид, то я бы подумал на Нико… или на Бориса. Но я бы никогда не подумал на тебя.

— Не понимаю почему. Ты знаешь мою сексуальную историю.

— Но я думал, что заставил тебя исправиться, — сказал Эйвери. И добавил: — Ничего смешного.

— Извини.

— Но почему именно Китти?

Тим пожал плечами, припомнив хрупкое костлявое тельце и лукавую, но вместе с тем застенчивую улыбочку, дразнившую его некоторое время.

— Она миленькая и худенькая… похожа на мальчишку…

— Она недолго пробудет похожей на мальчишку, — перебил его Эйвери. — Она станет совсем не худенькой и совсем не миленькой.

— Я и не хотел ее долго, — сказал Тим.

И на секунду принял такой несчастный вид, что Эйвери позабыл, кто из них провинился, и хотел было обнять и утешить его, как в былое время, до этого предательства.

— Если тебе от этого станет легче, — сказал Тим, — то Китти сама проявила инициативу. Думаю, для нее это был своего рода вызов.

— Для некоторых людей нет разницы между вызовом и легкой победой. — Эйвери собрался с духом. — И сколько времени это продолжалось? Сколько раз?..

— Раз шесть. Не больше.

— Силы небесные! — Эйвери охнул, как будто от удара в солнечное сплетение, и закрыл лицо руками. — А кроме нее… то есть… были еще?..

— Нет. Больше никого.

— Что мне теперь делать? — Эйвери начал раскачиваться на стуле. — Не знаю, что мне делать.

— Зачем тебе что-то делать? Мне кажется, уже сделано более, чем достаточно. И хватит реветь.

— Я не реву.

Эйвери убрал свои пухлые влажные кулачки от заплаканных глаз. Его бледно-желтые кудряшки, печально обвисшие, напоминали потекшие яичные желтки.

— Не знаю, как ты можешь быть таким бессердечным, — выдавил он из себя.

— Я не бессердечный, но ты знаешь, что я терпеть не могу всех этих дешевых театральных переживаний. — Тим оторвал кусок бумажного полотенца и вытер лицо Эйвери, исполосованное потоками слез, соплей и пота. — И отдай мне чашку, пока она не оказалась на полу.

— Все погибло… и… погибло… Я больше не смогу…

— Не понимаю, как ты можешь знать, пока не попробовал.

Этот холодный, убедительный довод поверг Эйвери в новую бездну страданий.

— Я это и хотел сказать, Тим! — воскликнул он. — Ты должен честно пообещать мне, что ты никогда, никогда больше…

— Не могу. Да ты мне и не поверишь. Ну, возможно, сейчас, сам не свой от отчаяния, ты и поверишь, но завтра начнешь сомневаться. А послезавтра…

— Но ты должен пообещать. Я не вынесу неопределенности.

— Почему? Всем приходится ее выносить. Твоя беда в том, что ты слишком многого ожидаешь. Почему бы нам не попробовать просто жить? Ну знаешь… делать все, от нас зависящее… поддерживать друг друга… уступать друг другу… В неземное блаженство верят только недоумки. — Тим немного помолчал. — Я никогда не обещал тебе райских кущ.

— Хорошо, — сказал Эйвери, в котором вспыхнуло былое раздражение, — если мне не светят райские кущи, то все это дерьмо мне тоже не нужно.

Тим улыбнулся своей мрачной, задумчивой улыбкой, и Эйвери с жаром воскликнул:

— Ах, если бы я любил тебя не так сильно!

— Но если бы ты любил меня не так сильно, разве я остался бы с тобой?

Эйвери задумался. Воспринимать ли эти слова как утешение? Ведь они означают, что Тим оставался с ним не ради житейских благ (магазин, дом, постоянная и нежная забота, с которой он делал все для друга). Но тогда ради чего? Он задумался еще сильнее. В вопросе, который задал ему Тим, как будто содержался какой-то подвох, о чем Эйвери и сказал.

— Подвох есть в любом вопросе. — Тим вышел в гостиную и принялся собирать с пола осколки китайской миски. — Завтра надо будет ее склеить.

— Правильно. Теперь я и виноват.

Но среди одуряющего отчаяния Эйвери вдруг почувствовал сердечную теплоту. Возможно, Тим в конце концов не будет паковать чемоданы. Возможно, утром они снова отопрут магазин, проверят кассу, расставят книги в нужном порядке и осторожно, помогая друг другу, словно двое раненых, бредущих с поля битвы, попытаются объясниться и успокоиться. Тим вернулся на кухню и положил расписные осколки на стол.

— Извини, что я ее разбил.

— Ничего, ничего. Я всегда об этом мечтал, — ласково промолвил Тим. — Чтобы все в доме было склеено из кусочков.

— Помнишь Корнуолл?

— Не забуду до самой смерти. Я думал, никогда не вытащу тебя из той рыбной лавки в Рэдрете.

Эйвери виновато взглянул на своего возлюбленного.

— Я совсем про это позабыл.

— А я нет. Но… как видишь… я еще здесь.

— Да. Как ты думаешь, — Эйвери взял его за руку, — мы будем счастливы снова?

— Прекрати жить мечтами о будущем. Счастье невозможно создать нарочно. Оно лишь побочный продукт совместной жизни. Если повезет.

— Нам ведь везло, Тим?

— Нам и сейчас везет, старый пропойца. Но лучше об этом не говорить. Я устал.

Тим поднялся наверх, оставив друга допивать кофе.

Эйвери чувствовал себя боксерской грушей, которую только что хорошенько исколотили. Он содрогался при одном воспоминании о пережитом. А теперь, когда самое страшное миновало и стало понятно, что Тим никуда не уйдет, вновь возникло неприятное воспоминание, и отчаяние опять захлестнуло Эйвери.

Замечание Тима, от которого тот сначала отказался, а потом просто отмахнулся, внезапно приобрело зловещий оттенок. Эйвери подумал, что за словами «Теперь нам непременно придется уйти» кроется какая-то тайна. Наверное, они означали, что если бы Эсслин не погиб, то Тим и Эйвери могли бы остаться, несмотря на их выходку с освещением? Да в придачу ко всему Тим оказался любовником Китти. И именно Тиму принадлежала бритва. Действительно ли он спускался в туалет во время антракта? И зачем было спускаться, если рядом с буфетом целых две уборных?

— Что ты там застрял? Иди давай! — позвал Тим.

Но впервые за всю их совместную жизнь Эйвери, даже испытывая привычное плотское желание, не вскочил и не устремился к источнику своего наслаждения. Он сидел на неприбранной кухне, и ему становилось все холоднее и холоднее. А его подозрения все усиливались и усиливались.


На следующий день Гарольд явился домой к ланчу, что случалось крайне редко. Обычно он заходил куда-нибудь поесть, и миссис Уинстенли, приготовившая сандвичи, совершенно растерялась из-за этой перемены в обычном распорядке. Их семейный бюджет был весьма скромным, и внезапные траты в одном месте означали немедленное урезание расходов в другом. В глубинах буфета она обнаружила консервированный пудинг с говядиной и почками, а на часть денег, отложенных на цветочные семена, быстренько купила морковки. Но Гарольд ел с рассеянным видом, и она почувствовала, что вполне могла бы без лишних мудрствований накормить его своим собственным ланчем (состоявшим из вареной картошки и двух ломтиков мясного рулета).

Когда он соскреб с тарелки последние остатки подливки, она сказала:

— Заглянуть домой в полдень — это совсем на тебя не похоже, Гарольд.

— Сегодня я на работу больше не пойду. Нам с Николасом предстоит серьезный разговор по поводу его будущего.

— Он знает, что ты придешь? — Гарольд непонимающе взглянул на нее. — То есть… ты назначил ему встречу?

— Не говори глупостей, Дорис. Я никогда не назначаю встреч с молодыми членами труппы.

— Тогда его может не оказаться дома.

— Не могу представить, где еще он может оказаться в такой ужасный день.

Дорис взглянула на темные струи дождя, колотившие в кухонное окно.

— На сладкое есть кусочек кекса, Гарольд. Если хочешь, — сказала она.

Гарольд не ответил. Он смотрел на жену, но не видел ни ее желтоватых с проседью волос, ни поношенной юбки и кофты. Все его мысли занимал новый ведущий актер. Он представлял себе, как Николас выходит на сцену в образе дяди Вани, а впоследствии — Тартюфа, Отелло или даже короля Лира. Почему нет? Под умелым руководством Гарольда из юноши может получиться прекрасный актер. Ничуть не хуже Эсслина. Пожалуй, даже лучше.

Гарольду нелегко далось это решение. Поначалу он подумывал о Борисе и даже об Эверардах, которые, при всей своей манерности, создавали довольно интересные образы. Но он сознавал, что своим потенциалом все трое значительно уступают Николасу. Единственная причина, по которой Гарольд обдумывал другие кандидатуры, состояла в слегка своевольном и неуживчивом характере, который юноша выказал во время репетиции «Амадея». Несколько раз Гарольд чувствовал, что Николас пытается держаться независимо от него, и замечал проблески затаенной решительности, которые, мягко говоря, выглядели пугающе. И конечно, Николас был очень дерзок. Но Гарольд не сомневался, что сумеет справиться. В конце концов, ему всегда удавалось справляться с Эсслином.

— О чем ты собираешься с ним говорить? — спросила Дорис.

— Полагаю, это очевидно. Мне нужно найти замену Эсслину.

Миссис Уинстенли проводила мужа почтительным взглядом и помахала рукой, когда он, скрючившись за рулем своего «моргана», выехал из гаража. «Найти замену Эсслину, — подумала она, складывая в раковину тарелки и столовые приборы. — Как будто речь о дверной ручке. Или разбитом чайнике».

Ее глубоко потрясла реакция Гарольда и остальных членов ЛТОК на гибель ведущего актера. Она знала, что его не очень жаловали (ей и самой он не особо нравился), но полагалось ведь хотя бы немного поплакать. Она решила пойти на похороны и оставила посуду отмокать, а сама поднялась наверх поискать что-нибудь темное и приличествующее такому случаю.

Тем временем Гарольд стрелой промчался по Хай-стрит и припарковался возле «Дрозда». Он намеревался поймать разом двух зайцев и очень обрадовался, увидев в магазине Эйвери, почтительно ответившего на приветствие, вместе со своим партнером. Режиссер величественным жестом отозвал Тима в сторонку и сказал:

— Вечером в пятницу я устраиваю прослушивание для «Дяди Вани». Нужно всех оповестить. Нико у себя?

— Да, но…

— Хорошо. А теперь я бы хотел ознакомиться с твоими идеями по поводу освещения для пьесы. — Игнорируя удивленный и насмешливый взгляд Тима, он продолжал: — У тебя прекрасные технические способности, и я думаю, что самое время проявить их в полной мере.

— Спасибо, Гарольд.

— Но не слишком фантазируй. Это Россия, не забывай.

После этого загадочного изречения Гарольд отдернул в сторону занавеску с синельной бахромой и поднялся вверх по деревянной лестнице.

Николас сидел на полу и декламировал. Работал газовый обогреватель, и в комнате было тепло и уютно. Калли Барнаби свернулась калачиком на кровати и пила кофе. Пол устилали страницы с драматическими текстами, и Николас произносил монолог из «Орестеи»[89].

Когда Гарольд появился в дверях, юноша прервал чтение, и они с Калли довольно холодно взглянули на вошедшего.

— Ага, — сказал Гарольд, не заметив холодности, но обратив внимание на «Орестею». — А я думал, что застану тебя за чтением «Дяди Вани».

— Почему. Гарольд?

— В пятницу прослушивание. — Режиссер предпочел бы, чтобы этот разговор происходил не в присутствии дочери Тома Барнаби. По его мнению, она была неплохой актрисой, но при этом гадкой самодовольной девчонкой и не уважала старших. Гарольд откашлялся. — Я уверен, ты будешь очень горд… очень рад услышать, что из всей труппы я выбрал тебя в ведущие актеры на место Эсслина.

По выражению лица Николаса Гарольд понял, что ему следовало сообщить это известие более деликатно. Юноша выглядел глубоко встревоженным. Гарольд обнадеживающе добавил:

— Конечно, для дяди Вани ты слишком молод, но если ты постараешься, то я уверен, что с моей помощью достигнешь большого успеха.

— Понятно.

Николас так сильно разволновался, что с трудом выдавил из себя это слово. Потом он добавил что-то еще, но именно в это мгновение девушка закашлялась, и Гарольду пришлось попросить Николаса повторить сказанное. После этого Гарольд, изумленно разинув рот, нетвердой походкой добрался до ближайшего стула и рухнул на него.

— Уезжаешь?

— Я собираюсь в Центральную школу.

— В какую такую школу?

— В Центральную школу сценической речи и актерского мастерства. Я хочу работать в театре.

— Но… ты и так в театре.

— Я говорю о настоящем театре.

Гарольд сорвался со стула, издав вопль, в котором в равной мере перемешались ярость, неверие и ужас. Николас побледнел и торопливо поднялся. Калли перестала кашлять.

— Как ты смеешь?! — Гарольд подскочил к Николасу, который с трудом удержался, чтобы не отшатнуться. — Как ты смеешь! Мой театр настоящий… ничуть не хуже, чем любой другой в этой стране. В этом мире. Ты вообще соображаешь, с кем говоришь? Ты понимаешь, какой у меня богатый опыт? Я срывал такие аплодисменты, за которые актеры из, как ты изволил выразиться, настоящего театра готовы душу продать. Со мной хотели работать звезды высочайшего уровня. Да, звезды! Если бы не обстоятельства, которые от меня не зависели, думаешь, стал бы я работать здесь? С людишками вроде тебя?

Последнюю фразу Гарольд истошно выкрикнул, потом умолк, тяжело дыша. Он выглядел сбитым с толку и смешным, но в нем едва заметно проступало что-то возвышенное и героическое. Он сейчас напоминал великого человека, который в одночасье состарился. Или прославленного воина, на голову которому дети нахлобучили бумажную корону.

— Я… я прошу прощения… — сбивчиво заговорил Николас. — Если вы хотите, я могу остаться на «Дядю Ваню»… Мне не нужно отправляться в Лондон незамедлительно…

— Нет, Николас. — Гарольд прервал речь юноши одним мановением руки. — Я не желаю работать с человеком, который не признает и не уважает моих режиссерских талантов.

— Да. Хорошо. Но я ведь все равно могу прийти и прослушаться… правда?

— Прослушаться может любой, — ответил Гарольд и с величественным видом удалился.

Когда он ушел, юноша и девушка восторженно улыбнулись друг другу.

— Ты пойдешь в пятницу? — спросила Калли.

— Наверное. К тому времени он успокоится.

— Тогда и я пойду.

— Не может быть!

— Почему не может? До конца января мне уезжать не надо. А я бы все отдала, чтобы сыграть Елену. Мы всегда сможем поступать по-своему.

— Черт возьми, это просто невероятно!

Прелестные губы Калли вновь раскрылись в улыбке.

— Что же тут невероятного? — сказала она.

__________

Барнаби и Трой явились в контору Хартсхона, Уизеруокса и Тетцлоффа. Мистер Оунс, занимавшийся делами Эсслина Кармайкла, встретил их любезно, хотя и слегка покровительственно. По всему его обхождению было видно, что он не привык общаться с полицией, но раз уж так случилось, он сумеет достойно показать себя, ничуть не хуже, чем любой другой.

Если Барнаби надеялся разузнать в адвокатской конторе какие-нибудь зловещие тайны из жизни покойного, то ему не повезло. Мистер Оунс мог сообщить не многим больше, чем скудное содержимое письменного стола в «Белых крыльях». Не повезло Барнаби и в банке. На счету Кармайкла не обнаружилось поступления или списания никаких подозрительно крупных денежных сумм, все средства были до отвращения хорошо упорядочены, остаток на счете был не больше и не меньше, чем ожидалось. Оставалось лишь прочесть завещание. (Старший инспектор вежливо предложил соблюсти все необходимые формальности и пойти к мировому судье, но мистер Оунс отмахнулся от его предложения, заметив, что незачем терять драгоценное время.)

Завещание было кратким и емким. Вдова получала дом и приличное содержание для себя и ребенка, при условии, если она будет надлежащим образом исполнять свой родительский долг. Кармайкл-младший при достижении двадцати одного года получал все денежные сбережения, а в случае кончины ребенка все, включая «Белые крылья», переходило брату Эсслина, живущему в Оттаве. Мистер Оунс аккуратно убрал завещание в металлический ящик для документов и защелкнул замок.

— Составлено искусно, — сказал Барнаби.

— Должен признаться, старший инспектор, я приложил к завещанию свою опытную руку. — Оунс поднялся со своего старого кожаного вращающегося кресла. — Мы ведь не можем позволить дамам творить все, что им заблагорассудится, не правда ли?

— Черт возьми! — сказал Трой, когда они вернулись в отделение и согревались крепким кофе. — Я бы не отказался подсмотреть, как Китти воспримет эту новость.

Барнаби не ответил. Он сидел за письменным столом, постукивая ногтями одной руки о ногти другой. Эта привычка проявлялась у него в моменты глубокой задумчивости. Троя она выводила из себя. Он подумывал, как бы ему улизнуть и выкурить сигарету, но вдруг его начальник заговорил:

— Чего я не могу понять, сержант, так это выбора времени… — Трой выпрямился на стуле. — Существуют десятки способов убить человека. Зачем совершать это на глазах у сотни свидетелей… подвергать себя риску за кулисами… вся эта морока с бритвой, когда достаточно подкараулить его одного вечером в потемках?

— По-моему, это попытка отвести удар от Китти, сэр. Ведь случись это у них дома, мы бы заподозрили ее в первую очередь.

— Дельное соображение.

— А теперь мы вывели на чистую воду ее любовника, — продолжал Трой, оживившись, — и обнаружили, что бритву предоставил именно он. Уверен, что именно он предложил наклеить ленту…

— Вряд ли. Я опросил многих на этот счет. Все подтверждают, что это была Дирдре.

— Во всяком случае, у него превосходное алиби, а отдуваться он предоставил Китти. Это в их стиле.

— Не знаю. Слишком очевидно.

— Но… прошу прощения, сэр… вы не раз говорили, что самое очевидное часто оказывается правдой.

Барнаби кивнул. Справедливое наблюдение. Равно как и следующий из слов Троя вывод, что, возможно, и в этой внезапной смерти оказались повинны старые знакомые, две дьявольские сестрицы — похоть и алчность. Но почему Барнаби чувствует, что на самом деле все обстоит иначе? Он не стал задерживаться на этом ощущении, которое показалось ему не слишком состоятельным, но не стал и сразу отвергать его. А еще он понимал, что давнее знакомство с подозреваемыми, которое он поначалу считал своим преимуществом, работает против него. Оно мешало ему превратить разум в беспристрастное зеркало и трезво оценить происходящее. Он понимал характер Китти, ему нравились Тим и Смаи, он сочувствовал Дирдре, и все это постепенно загоняло его в угол. «При таком раскладе, — угрюмо подумал он, — трудновато выявить преступника».

А еще остается «Флойд о рыбе». Старший инспектор достал книгу из ящика стола и перелистал страницы. Книга прошла через всевозможные лабораторные исследования. И в ней не нашлось ничего примечательного, к тому же она вся была заляпана десятками отпечатков пальцев, принадлежащих различным людям. Но какого черта посылать Гарольду, которого абсолютно не интересовала кулинария, книгу рецептов? Зачем отправлять ее анонимно? Трой не сумел высказать по этому поводу ничего дельного. Он лишь глупо подмигнул и сказал: «Темное дело, сэр». Джойс говорила, что Гарольд выглядел искренне озадаченным, получив эту книгу, затем предположил, что это подарок от неизвестного почитателя, и сразу отдал ей. Барнаби не понимал, каким образом эта книга может быть связана с расследованием, но, конечно, это странная история. Что-то здесь неладно. А поскольку расследование в данный момент застопорилось, он решил, что одна-две неувязки существенной роли не играют.

Трой кашлянул, Барнаби собрался с мыслями и вопросительно поднял брови.

— Если исключить секс и деньги, сэр, я бы предположил, что ему было известно что-нибудь о ком-нибудь, и этот кто-то хотел заставить его замолчать.

Барнаби кивнул.

— Я знаю, что мы не обнаружили ничего неожиданного, когда проверяли его счет, но вполне мог иметь место шантаж. Возможно, часть средств он перевел за границу.

— Ага… привлекательная мысль. Беда в том, что она не соответствует его привычкам.

— Простите, сэр… Тут я не очень вас понимаю.

Трой нахмурился; он всегда боялся показаться глупым, но был полон решимости разобраться в каждом шаге, прежде чем перейти к следующему. Он никогда не притворялся, что понимает, к чему клонит Барнаби, если на самом деле не понимал, а старший инспектор, зная о стремлении сержанта всегда идти в ногу со своим начальником (или даже чуть впереди), ценил эту искренность.

— Просто я не думаю, что Кармайкл был из таких. Это не значит, что он был хорошим человеком, отнюдь нет, но его всецело занимал лишь он сам. Он не интересовался делами других людей и не был таким явным и деятельным мерзавцем, из которых выходят удачливые шантажисты.

— Тогда зависть, сэр? Он же считал себя знаменитостью, и все такое. Может быть, кто-то еще посягал на его место? — высказав это предположение, Трой решил, что оно, скорее всего, несостоятельно. Хотя «Амадей» ему в целом понравился, он считал актеров сборищем напыщенных хвастунов. Лично он никогда бы не подумал, что у кого-нибудь из них хватит смелости освежевать кролика, а тем более подстроить, чтобы кто-нибудь сам себе перерезал горло. Однако он уже ошибался раньше (Трой считал готовность признавать свои ошибки проявлением настоящей зрелости), и вполне может ошибиться снова. — Может быть, они все замешаны, сэр? Как в том фильме про поезд, где все нанесли жертве по удару[90]. Заговор.

Барнаби поднял голову и заинтересованно взглянул на него. Трой вспомнил одну фразу из утренних новостей и решил сострить:

— От ворот переворот, сэр.

— Что?

— Это такая шутка, сэр. Игра слов. Поворот — переворот.

Барнаби с минуту помолчал, потом медленно проговорил:

— Боже мой, Трой. Возможно, вы правы.

Польщенный, сержант продолжал:

— В какой-то банановой республике произошел переворот…

— Это так близко…

— Да нет, это далеко. Ну я и говорю: от ворот переворот.

— Нет, нет. Я не об этом. Пожалуйста, дайте мне подумать.

Барнаби умолк. У него появилось неясное предположение. Возникло и исчезло. Потом возникло снова, уже более отчетливое и доступное для тщательного разбора.

— Возможно, — продолжал Барнаби, — сам Эсслин объяснил, почему его убили… — старший инспектор медленно подыскивал слова. — По крайней мере, он объяснил это Китти. Ей не хватило сообразительности, чтобы уловить в его словах скрытый смысл, но мне-то должно было хватить. Мне нет оправдания.

Трой, рассудив, что ему тоже не хватило сообразительности и тоже нет оправдания, угрюмо разглядывал свои ботинки. Барнаби встал и принялся шагать из угла в угол, а потом отправил сержанта приготовить кофе. Трой отправился в приемную и при помощи кофеварки выполнил распоряжение начальника.

Когда он возвратился в кабинет, старший инспектор смотрел в окно. Трой поставил кружку на письменный стол и сел на свое прежнее место. Когда Барнаби повернулся, сержанта поразило бледное лицо старшего инспектора. И на этом бледном лице отражалась череда самых разнообразных эмоций. Не успевала на нем обосноваться радостная надежда, как ее вытесняло сомнение, которое в свою очередь сменялось уверенностью, переходившей в озадаченность.

— Вы до чего-то додумались, сэр? — спросил Трой.

— Не знаю, все это неопределенно… но более чем вероятно. Просто я не понимаю, как именно.

«Толку от тебя, как от козла молока», — подумал Трой. Старый хрыч всегда вытворяет такие штуки, когда расследование близится к завершению. Он опять скажет, что известно ему не больше, чем Трою, и что сержант и сам вполне способен прийти к правильным выводам. Тот факт, что это замечание всегда оказывалось совершенно справедливым, никоим образом не уменьшал досаду сержанта. Теперь он заметил, что Барнаби смотрит на него весьма странно. А потом, к пущей тревоге Троя, старший инспектор обошел вокруг письменного стола, нагнулся и приблизил губы к уху молодого человека. «Ни черта себе! — мысленно воскликнул Трой, готовясь рвануть в сторону двери. — Кто бы мог подумать?» Барнаби что-то пробормотал и вернулся на свое место. Трой достал носовой платок и обтер лицо.

— Итак, сержант, — произнес старший инспектор решительным и спокойным тоном. — Что я сказал?

— «Спятил», сэр.

— Почти угадали, Трой. — Барнаби удовлетворенно вздохнул. — Почти, но не совсем. Хорошая попытка.

«Может быть, дятел? — подумал сержант. — Или подгадил? Гадость? А как насчет сладостей? Да, на счет сладостей? Ведь весь спектакль тот парень поедал конфеты. А может быть, кто-то что-то спрятал? Но со „спятил” не очень-то связано. А если „растяпа”? Кто-то оказался растяпой. Звучит похоже. Да и значение близкое». Не рассчитывая услышать разгадку из первых уст, Трой решил остановиться на «растяпе». Он взглянул на Барнаби, который словно бы впал в транс. Старший инспектор пристально смотрел поверх левого плеча Троя, и взор его был совершенно бессмысленным.

Но его разум напряженно работал. Барнаби передвигал свои фигуры, словно шахматист. По черным клеткам (кулисы, сцена, гримерные) и по белым (осветительная ложа, буфет, зрительный зал). Он обдумывал все вероятные и невероятные комбинации и оценивал все возможные последствия. Он представлял себе зеркальные отражения подозреваемых, надеясь таким образом застать на знакомом лице саморазоблачающее выражение. И постепенно, проведя самые невероятные сопоставления, припомнив обстоятельства, на которые раньше не обращал особого внимания, и с немалым трудом воскресив в памяти даже кое-какие разговоры, он пришел к чрезвычайно работоспособной гипотезе. Она очень хорошо вписывалась в происходящее. Она была очень разумной и психологически обоснованной. Она объясняла почти все. Была лишь одна загвоздка. При нынешнем положении дел эта гипотеза (кто убил Эсслина Кармайкла и почему) выглядела неправдоподобно. Барнаби произнес это вслух.

«Неправдоподобно?» — подумал Трой, по-прежнему терзаясь из-за своей неспособности разгадать предыдущие выводы Барнаби. А теперь начальник снова что-то пробормотал. Вечно он бубнит да бормочет.

— Без публики было не обойтись, Трой. Мы смотрели на дело под совершенно неправильным углом. Опасности не было никакой. Нужно было, чтобы все видели, что он делает.

— Кто, Кармайкл?

— Нет, конечно, нет. Подключите свою смекалку. — Барнаби взял ручку и принялся что-то строчить. — И не глядите так обиженно, — продолжал он, не поднимая глаз. — Подумайте!

Пока Трой думал, Барнаби изучал то, что только-что записал. Если все подозреваемые находились там, где говорили, в то самое время, о котором говорили, и делали то, что говорили, дело запутывается. Значит, кто-то лжет. Совершенно ясно. Вполне ожидаемо, что убийцы лгут. Но если в театре было полно свидетелей, которые готовы подтвердить слова убийцы, то положение и впрямь трудное. Особенно если ты сам был в числе свидетелей.

Но Барнаби знал, что не ошибается. Просто знал и все. За долгие годы его слишком часто охватывало подобное ощущение, чтобы на этот раз он ошибался. Подробности могли быть неясными, практическая сторона дела — запутанной, расследование могло зайти в тупик, но он знал. Он почувствовал покалывание в руках, а затылок обдало холодом, несмотря на жару и духоту в кабинете. Он знал, но ничего не мог сделать.

— Черт побери, Трой! — Сержант подскочил, когда Барнаби трахнул кулаком по столу. — Меня как будто в тиски зажали. Никто не может находиться в двух местах одновременно… правда ведь?

— Правда, сэр, — ответил Трой, на сей раз чувствуя себя на твердой почве.

Смотреть на Барнаби, пришедшего в замешательство, было очень даже приятно. Ради этого можно потерпеть и его важничанья. На данный момент ни у одного из них нет этого чертова ключа к разгадке. Трой смотрел на нахмуренный лоб и плотно сжатые челюсти своего начальника. В любую минуту может появиться коричневая скляночка с таблетками. А вот и она. Старший инспектор вытряхнул две таблетки от несварения желудка и проглотил их, запив холодным кофе. А потом долго смотрел на свои записи, пока стройные четкие фразы не превратились в полную белиберду.

— Будь я религиозным человеком, — сказал он Трою, — то взмолился бы о чуде.

И тут (сколь несправедливо положение вещей в мире, где монах может всю жизнь простоять на коленях и не получить просимого) для Тома Барнаби, который далеко не всегда вел благочестивый образ жизни и частенько отклонялся от праведного пути, свершилось чудо. Дзынь-дзынь. Старший инспектор поднял трубку. Звонил Дэвид Смай. Барнаби некоторое время слушал, потом ответил: «Вы уверены?» — и положил трубку.

— Трой, — проговорил он, изобразив на лице благоговейный ужас. — Когда все закончится, напомните мне, чтобы я пожертвовал кругленькую сумму на какое-нибудь богоугодное дело.

— Зачем это, сэр?

— За удачу вроде этой нужно платить, сержант. Иначе тот, кто ее посылает, рассердится.

— Ну так что он сказал? И кто звонил?

— Если помните, — сказал Барнаби с широкой, почти до ушей, улыбкой, — когда Дэвид взял поднос, ему показалось, будто что-то на нем не так.

— Но он все описал, и ничего странного не обнаружилось.

— Совершенно верно. Но из его показаний вы можете вспомнить, что минут за пять до начала спектакля он бегло осмотрел поднос. А ручка бритвы, которую предоставил Янг и которой покойник перерезал себе горло, с одной стороны была украшена перламутровыми цветами и листьями, а с другой были маленькие серебряные заклепки. Дэвиду Смаю показалось, будто на подносе что-то не так, потому что, когда он выходил на сцену, бритва лежала лицевой стороной вниз, и он заметил заклепки.

— И что?

— Когда без пяти восемь он оглядывал поднос, заклепок не было.

— Значит… — Трою передалось волнение старшего инспектора. — Было две бритвы?

— Было две бритвы.

— Тогда… все наши вопросы насчет времени…

— Снимаются. Теперь все ясно как день. После того, как Дирдре осмотрела бритву, и до того, как в десять вечера Дэвид вынес ее на сцену, с ней можно было проделать все что угодно.

— Значит, тот, кто подменил бритву, снял ленту и положил бритву обратно, имел для этого достаточно времени.

— Именно. Конечно, я рассматривал такую возможность, но полагал, что никто не осмелился бы оставить на реквизиторском столе поднос без бритвы дольше, чем на несколько минут, несмотря на темноту за кулисами. Но, как мы теперь видим, в этом и не было необходимости.

— Значит, теперь вы не чувствуете себя загнанным в угол, сэр? — Трой с огромным усилием сдерживал досаду. Он не хотел поддаваться зависти, но при мысли о том, какой его начальник везучий, удержаться было трудно. Однако Трой быстро вспомнил, что в случае успеха помощникам тоже перепадает какая-никакая слава, и приободрился. — Стало быть, теперь у нас полный сбор? Это мог сделать кто угодно?

— Думаю, мы должны исключить Эйвери Филиппса. Он не выходил из осветительной ложи после убийства. Но кроме него, да, кто угодно. — Барнаби поднялся, внезапно почувствовав прилив сил и энергии, и схватил пальто. — Пойду получу ордер. А вы приготовьте машину.

— Будем искать вторую бритву, сэр?

— Да. Думаю, что у преступника хватило сообразительности от нее избавиться, но кто знает? Может быть, нам и повезет.

Когда Барнаби вернулся от суперинтенданта Пенроуза. Трой, затянутый в непромокаемый плащ, уже подогнал машину к входу.

— С кого начнем, сэр?

— Пожалуй, начнем с главного, а дальше — по убыванию.

— Тогда с дедушки Булгарии?

— Моя дочь всегда любила Уомблов[91], — усмехнулся Барнаби.

— Я тоже, — ответил Трой, и Барнаби поморщился.


Дирдре отперла дверь и вошла в дом. Стояло жуткое безмолвие. Она всегда считала, что присутствие отца ничем не нарушает тишины; теперь она поняла, что оно было источником множества негромких звуков. Поскрипывание кресла, шуршание одежды, тихое дыхание, напоминающее шелест папиросной бумаги. Она сняла с себя пальто, отцепила поводок от ошейника Лучика, повесила и то, и другое в грязноватой прихожей, а потом вошла на кухню и остановилась, завороженно глядя на покрытые засохшей подливой и соусом тарелки, которые четыре дня простояли в раковине. Затем ее взгляд остановился на заляпанном водопроводном кране и перепачканном полотенце. Социальный работник в больнице посоветовал ей как можно больше быть занятой, и Дирдре знала, что это хороший совет. Она уже представляла, как будет подметать и надраивать полы, как вытрет пыль. Как повесит новые веселенькие шторы, поставит герань на подоконник. Но какими бы яркими ни были эти картины, все они поблекли из-за навалившегося на нее уныния, которое было таким сильным, что, простояв еще несколько минут на каминном коврике, она подумала, что больше никогда не сдвинется с места.

Лучик, радостно прыгавший и бегавший вокруг нее, когда они гуляли возле дома, быстро уловил настроение Дирдре и смирно сидел возле ее ног. Она взяла свой экземпляр «Дяди Вани» с вплетенными в него чистыми листами, на которых она записывала свои постановочные идеи и набрасывала эскизы декораций. Находясь у Барнаби, Дирдре несколько часов проговорила с Калли о театре — поначалу нерешительно, потом, когда ее собеседница выказала большую заинтересованность, все более и более воодушевленно. Беседа началась за ланчем (чрезвычайно несъедобным) и продолжалась до того самого времени, когда Дирдре нужно было идти в больницу. Теперь она не понимала, почему всегда считала Калли насмешливой и недружелюбной.

Лучик с надеждой заскулил, приоткрыв пасть в чисто собачьей манере: не то зевая, не то скалясь. Дирдре виновато вздрогнула. Он целый день ничего не ел и до сих пор не жаловался. В сумке у нее были три банки мясных консервов и большая упаковка собачьего корма. Дирдре положила ему в одну миску еду, а в другую налила воды. Поднимаясь по лестнице, она услышала позади размеренное чавканье.

Зайдя в отцовскую комнату, она принялась машинально стелить ему постель, потом остановилась, внезапно осознав, что делать это незачем. Она посмотрела по сторонам, держа в руках свисавшее до пола одеяло. На бамбуковом столике находились флакон с микстурой и склянка с таблетками; Библия, открытая на Третьей Книге Царств, на странице с гравюрой, которая изображала пророка Илию и деликатно кормивших его воронов; блюдце с двумя кусочками рахат-лукума.

Постепенно, с глубочайшим ужасом, она постигла всю чудовищность произошедшего. Ее отца нельзя назвать слегка неуравновешенным и чересчур восприимчивым к резким переменам. Он страдает старческим слабоумием и опасен для себя и других; его душевное равновесие нарушено навсегда. Дирдре вдруг представила себе старинные весы и чью-то неведомую руку, которая медной ложечкой всыпала в одну чашу целебные семена душевного здоровья, белые и чистые, словно не загрязненный никакими примесями песок. В другую чашу вливалась горячая и темная струя сумасшествия, которая переполняла чашу и заливала белые непорочные зерна, исчезавшие в черной пене безумия.

Дирдре склонила голову и пошатнулась. Однако она по-прежнему не садилась. И не плакала. Целых пять минут она простояла, обуреваемая горем и печалью, потом разобрала постель и принялась складывать простыни и одеяла. Затем растворила окно, и, лишь когда в него ворвался холодный воздух, она поняла, какая духота стояла в комнате. Беспокоясь за здоровье отца, с наступлением октября она держала окна плотно закрытыми. «Пора хорошенько проветриться», — говорила она, снова открывая их в мае. Сложив постельные принадлежности опрятной стопкой, Дирдре взяла мусорную корзину и свалила в нее все склянки и флаконы вместе с графином и стаканом. Библию она захлопнула и поставила на книжную полку.

Все это она проделала машинально, не питая иллюзий, будто эти действия могут облегчить, не то что изменить, ее состояние. Но (в этом отношении социальный работник оказался прав), стремительно переходя от одного дела к другому, понемногу наращивая темп, она осознала, что это занятие приносит ей некоторое успокоение. И, что еще важнее, помогает ей пережить то время, которого Дирдре всегда боялась сильнее всего, — когда впервые окажется одна в доме на Мортимер-стрит.

На заднем дворе она выбила два ковра и, заметив, насколько потерт один из них, красно-синий турецкий, свернула его и выбросила в мусорный контейнер. Потом отнесла постельные принадлежности вниз и сложила возле входной двери. Она выстирает простыни, отдаст одеяла в химчистку и отнесет все в «Армию спасения». В течение следующего часа она вычищала и намывала комнату, пока та не заблестела и не заблагоухала пчелиным воском и средством для мытья окон. Потом она вынесла из комнаты одинокий половик и убрала в ящик комода отцовскую черепаховую щетку для волос, гребешок и кожаный футляр с запонками. Потом прислонилась к подоконнику и вздохнула с неким подобием удовлетворения.

Комната выглядела чистой и опрятной, и случайному посетителю показалась бы совершенно безликой. В заключение Дирдре вытерла картины. Две репродукции Коро[92], библейских стих («Надейся на Господа»), окруженный венком из фиалок и колосьев, в украшенной выжиганием рамке, и «Светоч мира». С первых трех она смахнула пыль in situ, а Холмена Ханта сняла со стены и внимательно рассмотрела. Образ, который всегда утолял ее детские печали и горести, всегда заботливо оберегал ее сон, теперь показался ей всего лишь сентиментальным мечтателем, спасителем, который существует лишь на бумаге, бессильным и ненастоящим в своем блеклом желтом сиянии. Она противилась жалости, которая всегда охватывала ее при виде тернового венца; она противилась коварному ложному успокоению.

Дирдре опять спустилась вниз, держа картину в вытянутой руке, через кухню выбежала на задний дворик и снова подняла крышку мусорного контейнера. И бросила туда «Светоч мира». Опустив крышку, она сразу отвернулась, как будто этот печальный, кроткий, всепрощающий взгляд мог проникнуть сквозь металл и настигнуть ее. И не успела она снова подняться наверх, как радостное оживление, которое руководило ее действиями, иссякло. Глядя на бедную опустелую комнату, лишенную всех следов пребывания ее отца, Дирдре ужаснулась. Она вела себя так, будто отца уже не было в живых. И как будто воспоминания о нем будут приносить ей одну только боль и никакого утешения. Она попросила у него прощения вслух, как будто он мог ее услышать, вынула из комода щетку, гребешок и футляр с запонками и положила их обратно на бамбуковый столик. Потом снова вышла на задний дворик и достала картину из мусорного контейнера.

Она стояла в нерешительности, поеживаясь от холода, со «Светочем мира» в руках. Ей не хотелось вешать картину обратно, но о том, чтобы избавиться от нее, не могло быть и речи. В конце концов Дирдре отнесла картину в сарай и поставила на старый, выкрашенный эмалевой краской стол рядом с перепачканными землей цветочными горшками, мотками зеленой бечевки и ящиками для рассады. Уходя, она бесшумно закрыла дверь, не желая привлекать к себе внимание миссис Хиггинс.

С понедельника она видела свою соседку всего один раз, когда ненадолго выходила за почтой. Миссис Хиггинс вся сгорала от нетерпения узнать, «что стряслось с бедным мистером Тиббсом». Дирдре ответила ей что-то односложное. Выражение «что стряслось» показалось ей особенно глупым. Ведь все самое страшное обычно происходит не внезапно, а постепенно. Осознав, что сегодня ей не придется выслушивать нарочито скорбные вздохи и мрачные предположения, которые потоком обрушились на нее после возвращения из театра, Дирдре снова взбодрилась.

Когда она вернулась на кухню, Лучик, свернувшийся перед холодным камином, тотчас же вскочил и ринулся ей навстречу. Она присела и уткнулась лицом в его рыжеватый загривок. Взглянув на каминную полку, она вспомнила, что через три часа должна уходить на прослушивание. Как медленно тикают часы. Конечно, у нее еще много дел. Для начала нужно перемыть всю посуду. Возможно, Лучик опять запросится на прогулку. К тому же она до сих пор не разобрала сумку. Внезапно Дирдре поняла, как долго тянется время для несчастного человека. Возможно, это тягостное ощущение, будто каждая минута равна по меньшей мере часу, и есть то самое одиночество, о котором говорят люди. Время постепенно замедляется и наконец останавливается. Что же, ей придется к этому привыкнуть и проявить стойкость. Она повернула кран с горячей водой, и вдруг в дверь позвонили.

Она решила не открывать. Наверное, кто-нибудь из отцовских так называемых друзей прослышал о случившемся и, совершенно позабыв о старике на последние полтора года, теперь явился предлагать свою помощь. Или миссис Хиггинс совсем извелась от любопытства. Это не может быть кто-нибудь из Барнаби. Конечно, Джойс настойчиво предлагала Дирдре пожить пока у них, но, когда та не согласилась, велела сразу обращаться к ним, если понадобится помощь. Звонок повторился, и Лучик залаял. Дирдре вытерла руки. Кто бы это ни был, он явно не собирается уходить. Она открыла дверь. На пороге стоял Дэвид Смай с букетом цветов в руке.

— Ой! — Дирдре неловко шагнула назад. — Дэвид, это ты? Заходи… то есть… заходи. Какая неожиданность… Я хочу сказать, какая приятная неожиданность, — нервно затараторила она (никто из труппы никогда еще не бывал у нее дома) и повела его на кухню.

На самом пороге она вспомнила, какой там беспорядок, попятилась и открыла дверь в гостиную.

— Пожалуйста… садись… как мило… как приятно тебя видеть. Э-э-э… дать тебе чего-нибудь… чаю?

— Нет, спасибо, Дирдре. Не сейчас.

Дэвид со своей обычной спокойной неторопливостью уселся в старое викторианское кресло и снял вельветовую кепку. На нем был прекрасный, превосходно сидевший темно-зеленый твидовый костюм, которого Дирдре никогда раньше не видела. Она задумалась, куда он собирается. Потом он поднялся с кресла, и Дирдре встревоженно замерла где-то между пианино и ореховым комодом.

Дэвид принес букет из оранжевых роз, похожих на ровные языки пламени. Продавец в цветочной лавке заверил его, что, несмотря на отсутствие запаха и неестественный вид, это их лучшие цветы, только вчера прилетевшие с Канарских островов. Дэвид, твердо решившись исполнить задуманное, купил все розы (в количестве семнадцати) за тридцать четыре фунта. Он подал букет Дирдре, и она застенчиво приняла цветы, немного сократив расстояние между ними.

— Спасибо, очень мило… Вообще-то я уже была сегодня в больнице, но в воскресенье пойду снова. Уверена, отцу они понравится. Я достану вазу.

Она хотела отойти к шкафу, но Дэвид ее остановил:

— Думаю, ты не совсем поняла, Дирдре. Цветы не для твоего отца. А для тебя.

— Для… для меня? Но я, я не больна…

Дэвид улыбнулся в ответ. Он подошел к ней еще ближе и взглянул с такой нежностью и добротой, что она чуть не разрыдалась. Потом он протянул руку, облаченную в зеленый твид, и привлек девушку к себе.

— Ох… — выдохнула Дирдре, и в ее взгляде сверкнула надежда пополам с недоверием. — Я не… Я не знала… Я не догадывалась…

Потом она заплакала, негромко всхлипывая от радости. Лучик беспокойно заскулил.

— Все хорошо. — Дирдре нагнулась и погладила пса. — Все хорошо.

— Не знал, что у тебя есть собака.

— Это долгая история. Могу рассказать за чаем.

Она повернулась к двери, но Дэвид снова ее остановил.

— Подожди. Я ждал этого очень долго. У нас впереди еще целая жизнь, чтобы выпить чаю.

И он поцеловал ее.

Она склонила голову ему на плечо, и он крепко обнял девушку. На его руке не было белого оперения, и в длину она отнюдь не достигала двенадцати футов, но Дирдре почувствовала такое радостное успокоение, что ей показалось, будто вокруг нее плотно обернулось исполинское крыло.


Роза сидела в середине четвертого ряда и чувствовала себя разочарованной. Она-то была уверена, что на прослушивании будет царить определенная «атмосфера». Разве столь нелепая гибель ведущего актера не должна была тем или иным образом отразиться на происходящем? Приглушенные разговоры; деликатная нерешительность, с которой претенденты на неожиданно освободившуюся главную роль будут выдвигать свои кандидатуры. Но нет, все происходило, как обычно. Актеры расхаживали взад-вперед по сцене, Гарольд важно разглагольствовал, Дирдре сидела за своим столом. Дэвид Смай, с пятнистой собакой на коленях, расположился вместе с отцом в последнем ряду. А Китти, которая при виде Розы с явным удовольствием кинулась бежать, издавая притворные испуганные визги, теперь стояла, прислонившись к арке просцениума, и дулась. Она пришла не прослушиваться, а просто поболтать с Николасом, но тот увлеченно беседовал с этой задавакой, дочерью Джойси.

Сама Джойс, рассчитывающая на роль Марины, старой няни, ждала за кулисами вместе с Дональдом Эверардом. Клайв, к всеобщему изумлению, нахально полез на сцену, чтобы попробоваться на роль Телегина. Борис, только что продекламировав монолог Астрова о праздной жизни, пил дешевое белое вино, а кот Райли сидел на руках у Эйвери и метал через его плечо в сторону собаки злобные взгляды, явно подозревая запланированное посягательство на его территорию.

Когда Клайв закончил, Калли вышла вперед, чтобы прослушаться на роль Елены Андреевны, и Роза выпрямилась на стуле. Конечно, почему бы этой девочке не попытаться? Несомненно, по возрасту она ближе к героине (которой в пьесе двадцать семь лет), нежели Роза, хотя в силу своей молодости обладает гораздо меньшим сценическим опытом. Но все-таки… Роза откинулась на спинку стула и насторожилась.

— Ты стоишь у окна, — сказал Гарольд. — Открываешь его и говоришь, поглядывая наружу. Начни со слов: «Милая моя, пойми…» Страница двести пятнадцать.

И Калли, вопреки ожиданиям Розы, подошла не к окну в глубине декораций (еще не разобранных после «Амадея»), а вышла прямо на авансцену, оттолкнула воображаемую оконную раму и высунулась наружу, на ее прелестном лице отобразились тревога и грусть. Она заговорила глубоким проникновенным голосом, исполненным живого страдания и далеким от напевной «чеховской» манеры, принятой в ЛТОК. Ее душевная боль, сильная и мучительная, струилась прямо в зрительный зал, и Роза, похолодев до мозга костей, почувствовала, как сердце скачет у нее в груди и бьется о ребра.

Но едва Калли начала свой монолог, как двери зрительного зала распахнулись, и двое мужчин размеренным шагом направились вниз по проходу. Шли они так спокойно (ни быстро, ни медленно), а мужчина помоложе держался так близко к своему старшему товарищу, что в их внезапном появлении было что-то комическое. Подобным образом могли бы появиться на сцене герои музыкальной комедии. Но при первом же взгляде на лицо первого из них это впечатление исчезло.

Калли запнулась, произнесла еще одну фразу, остановилась и сказала:

— Привет, папа.

— Ну правда, Том… — Гарольд поднялся. — Нашли время, нечего сказать. У нас здесь прослушивание. Надеюсь, ваш приход связан с чем-то действительно важным.

— С очень важным. А вы куда собрались?

Вылезая из кресла, Тим ответил:

— Открыть вина.

— Пожалуйста, сидите. То, что я намерен сообщить, не займет много времени.

Тим сел.

— Я попрошу тех, кто сейчас на сцене и за кулисами, сойти в партер. Чтобы мне не приходилось вертеть головой.

Николас, Дирдре, Джойс и Калли спустились со сцены. Дональд Эверард последовал за ними и проскользнул на ближайшее к своему брату место. Молодой полицейский в непромокаемом плаще сел на ведущих к сцене ступеньках, а Барнаби подошел к служебной двери в конце первого ряда, обернулся и оглядел всех присутствующих. Джойс, сидевшая вместе с дочерью, вздрогнула, когда холодный, отстраненный взгляд ее мужа скользнул по рядам. Она почувствовала внезапное отчуждение и смотрела на его суровый, почти ястребиный профиль с возрастающей тревогой. Когда он заговорил, ей показалось, будто перед ней стоит совершенно незнакомый человек. Все стихло. Даже Гарольд умолк, хотя и ненадолго, а Николас, несмотря на всю свою невиновность, подумал: «Вот оно и началось» — и так затрепетал от волнения, что ему чуть не сделалось дурно.

— Полагаю, будет справедливым ознакомить вас с последними результатами расследования по делу об убийстве Эсслина Кармайкла.

«Он что, за дураков нас держит? — подумал Борис. — С какой стати полиция будет знакомить подозреваемых с результатами чего бы то ни было? Том наверняка что-то задумал».

— Но для начала, если возможно, я хотел бы поговорить о характере покойного. Я всегда полагал, что четкое определение личностных качеств пострадавшего есть первый шаг в расследованиях подобного рода. За исключением спонтанных убийств, с человеком обычно расправляются из-за его мыслей, убеждений, слов или действий. Иначе говоря, из-за того, какой личностью он был.

— Что ж, я надеюсь, мы потратим на это не слишком много времени, — перебил его Гарольд. Все мы знаем, какой личностью был Эсслин.

— Знаем ли? Мне известно, каким было общее мнение насчет него. Я и сам разделял это мнение. До сих пор я не имел причины досконально изучить этот вопрос. О да, все мы знаем, какой личностью был Эсслин. Тщеславный, упрямый, высокомерный, любимец женщин. Но, когда я попытался вникнуть в сущность его характера, никакой сущности не обнаружилось. Конечно, было много показного и внешнего. Он позерствовал и выставлял себя этаким Казановой, но за всем этим не стояло… ничего. Как же так?

— Он был пустым человеком, — сказал Эйвери. — Бывают такие люди.

— Возможно. Но в любом человеке всегда сокрыто больше, чем он выставляет напоказ. Поэтому я задавал вам вопросы, выслушивал ваши ответы и тщательно анализировал собственные ощущения, и постепенно передо мной начала вырисовываться совсем иная картина. Рассмотрим для начала его взаимоотношения с женщинами. Несомненно, его любила, и очень искренне любила одна из них.

Его взгляд упал на Розу, и она плотно сжала губы.

— Она принимала его таким, каким он был. Или таким, каким она его считала.

— Не считала! — надсадно выкрикнула Роза. — Я знала его.

— Но кому еще он был небезразличен? Когда я попытался это выяснить, то услышал разноречивые ответы. Естественно, сам Эсслин создавал иллюзию, что он небезразличен всем поголовно. Что он, подобно Дон Жуану, не успев насладиться одним цветком, тотчас же срывал следующий, оставляя позади себя разбитые сердца. Но никаких доказательств этому я не нашел. Все это были сплошные слухи, очень расплывчатые. Однако я натолкнулся на одно любопытное замечание. «Долго это не длилось никогда. Они быстро сливались». Обратите внимание, они — не он. Разумеется, хорошенькая девушка, ради которой он расторг свой первый брак, бросила его в течение месяца. Вторая жена совсем его не любила.

Глаза Китти, потемневшие от раздражения, злобно вспыхнули. Барнаби догадался, что она уже побеседовала с мистером Оунсом.

— Но почему ей с такой легкостью удалось привести к алтарю человека, у которого был якобы такой широкий выбор, просто соврав ему про свою беременность?

При таком откровении у нескольких человек перехватило дыхание, а Роза издала сдавленный хрип. Эверарды негромко заржали, словно испуганные лошади.

— Перейдем к его положению в качестве актера. В здешней труппе он был лучшим из лучших. Большая рыба в маленьком пруду.

— Я попросил бы воздержаться от подобных определений, Том. Этот театр…

— Будьте любезны.

Гарольд неохотно умолк.

— В маленьком пруду. Да, он играл ведущие роли, но ему не хватало таланта и разумения, чтобы создавать настоящие образы. Не было у него и стремления к дальнейшему развитию. В Слау и Аксбридже есть более крупные театры, в которых он мог бы попробовать себя, но он никогда не выказывал к этому ни малейшей склонности. Вероятно, там он мог просто не найти такого же сговорчивого режиссера.

— Это я сговорчивый?! — вскричал Гарольд. — Я?

— Многие люди, которых я знаю, считали его нежелание следовать указаниям режиссера доказательством крайней самоуверенности. Я не согласен. Ведь довериться режиссеру — значит вверить ему свою судьбу, пробовать различные стили работы, брать на себя риски. И постепенно я пришел к выводу, что амбиций и уверенности в себе у Эсслина было очень мало.

Ответом на его слова стали озадаченные взгляды, однако ярко выраженного недоверия в них не было. Многие явно сочли это утверждение вполне правдоподобным. Роза, хотя и выглядела слегка оторопелой, тоже кивнула.

— И все же… — Барнаби отошел от служебной двери и медленно направился вверх по проходу. Все головы повернулись ему вслед. — Были определенные доказательства, что эта сторона его личности претерпевала некоторые изменения. Во время допросов у меня возникло чувство, будто в последние месяцы он открыто возражал и не подчинялся Гарольду, а также сурово критиковал единственного актера труппы, представлявшего для него серьезную угрозу.

Николасу это замечание явно польстило, и он широко улыбнулся Калли.

— Итак, — продолжал Барнаби, — почему это происходило?

Вся труппа сочла этот вопрос чисто риторическим. Никто не ответил. Более того, двое из них пришли в столь сильное замешательство, будто навсегда лишились дара речи.

— Полагаю, как только мы узнаем ответ на этот вопрос, то узнаем, почему его убили. А как только мы узнаем, почему его убили, то узнаем, кто его убил.

У Троя пересохло во рту. Сначала он отнесся к дедуктивным умозаключениям своего начальника настороженно и придирчиво, поэтому с вызывающим и пренебрежительным видом сидел в стороне. Теперь же он подался вперед, невольно захваченный речью Барнаби.

— Сейчас я хотел бы перейти к премьере «Амадея», к драме, разыгравшейся внутри драмы. Уверен, в настоящий момент вы все уже знаете о недоразумении, из-за которого Эсслин напал на Китти и Николаса во время спектакля.

Это замечание порадовало Николаса еще сильнее, чем предыдущее.

— Поэтому оба они, естественно, заняли высокие позиции в списке подозреваемых. Боюсь, вдова убитого в любом случае попадает в незавидное положение. У Китти был мотив — Эсслин уличил ее в неверности, а когда обнаружилось бы «исчезновение» ребенка, вероятно, выпроводил бы ее на все четыре стороны. К тому же у нее была удобная возможность…

— Я его не убивала! — вскричала Китти. — Меня подвергли физическому насилию на глазах у множества свидетелей, поэтому я получила бы развод и отсудила бы себе денежное содержание.

— Подобная процедура заняла бы много времени, Китти. И не обязательно завершилась бы в вашу пользу.

— Я даже не трогала эту чертову бритву!

— Конечно, ваших отпечатков на ней не обнаружилось, но, когда покойник взял в руку бритву, на ней вообще не было ничьих отпечатков. Даже у самого глупого преступника хватит сообразительности стереть свои отпечатки с орудия убийства. Тем не менее мое природное чутье воспротивилось этому простому решению.

Роза и Китти обменялись испепеляющими взглядами.

— Также я решил, что Дэвид, Колин и Дирдре вне подозрений. Я давно знаю всех троих, и хотя не настолько наивен, чтобы утверждать, будто никто из них не способен на убийство вообще, очень сомневаюсь, что кто-нибудь из них оказался способен на это конкретное убийство. Но, конечно, возможности у них были. И для меня это стало настоящим камнем преткновения. Потому что до сегодняшнего вечера возможности были у всех неподходящих людей, а у подходящих людей не было.

— И что произошло сегодняшним вечером? — спросил Гарольд, перед этим молчавший дольше, чем могли припомнить все присутствующие.

— Оказалось, что бритвы было две.

Эти слова, прозвучавшие в полной тишине, произвели такой же эффект, как брошенный камень, взбаламутивший спокойную водную гладь. Беспокойство волнами распространилось по рядам. На некоторых лицах было написано нетерпение, любопытство, на других — озабоченность и тревога, но только одно из них мертвенно побледнело. Эйвери подумал: «Боже мой, ему что-то известно. Я был прав». А потом, не заботясь о том, что его жест могут увидеть и осудить окружающие, взял своего возлюбленного за руку и пожал ее: один раз для успокоения, два раза на счастье. Тим даже не заметил.

— Это обстоятельство, конечно, полностью изменило ситуацию. Почти каждый мог забрать бритву, подсунуть вместо нее другую, отклеить ленту в удобное для него время, а затем положить первую бритву обратно.

— Почти каждый, кроме кого, Том? — спросил Николас.

— Кроме Эйвери. Он не появлялся за кулисами, пока спектакль не закончился. Теперь, когда я узнал, как было совершено убийство, — продолжал Барнаби, — у меня осталось два «зачем». Во-первых, зачем кому-то понадобилось убивать Эсслина, а во-вторых, на что ответить гораздо затруднительнее, зачем было совершать это на глазах у более чем сотни людей? Честно говоря, второго я по-прежнему не понимаю, зато насчет первого полностью уверен.

С этими словами он направился в обратную сторону, вниз по проходу, и снова все головы повернулись вслед ему, словно нанизанные на невидимую ниточку. Дойдя до сцены, он развернулся, заложил руки в карманы и умолк. «До чего хорош, — с восхищением подумала Калли. — А я-то считала, что талант у меня от мамы».

— Отвергнув мотивы, которые мы предполагали первоначально — а именно ревность и деньги, — мы обратились к третьему, столь же вескому и, полагаю, верному. Эсслин Кармайкл был убит, потому что он что-то знал. Наше расследование показало, что, если только он не обделывал свои дела с особой хитростью, большими суммами он не обзавелся, стало быть, свой секрет он использовал явно не для выжимания денег. Но шантажисту не обязательно нужны деньги. Он может оказывать на жертву сексуальное давление или использовать свою тайну для получения власти. Первое я счел маловероятным, поскольку он совсем недавно женился и, благодаря недостатку проницательности, был вполне доволен. Однако второе казалось мне еще менее вероятным, поскольку основными чертами его характера я полагал отсутствие амбиций и уверенности в себе. Однако я все больше и больше убеждался, что разгадка скрывается именно в этой области.

Как и все вы, я считал это убийство постановочным. Хотя в тот страшный вечер действительность пробиралась на сцену довольно неприятным образом, все мы до последней минуты знали, что смотрим пьесу. На Эсслине были грим и костюм, он произносил затверженные реплики и выполнял заученные движения. Его убийца был членом труппы. Казалось столь очевидным, что все сосредоточено в театре Лэтимера, что я почти не принимал во внимание остальную часть жизни Эсслина — в сущности, ее основную часть. Именно Китти напомнила мне, что с девяти утра до пяти вечера, с понедельника по пятницу, он работал бухгалтером.

При этих словах Тим закрыл свое бледное как мел лицо руками и опустил голову. Эйвери приобнял его за плечи. Его воображение заполонили смехотворно мелодраматичные картины. Он представлял, как будет каждую неделю навещать Тима в тюрьме, пусть даже долгие годы. Он испечет ему пирог с напильником внутри. Или тайно пронесет веревку под плащом. При мысли о еде Эйвери почувствовал, как в животе у него забурчало. Как Тим выживет?

— Если вы помните, Китти… — Эйвери заставил себя снова прислушаться к словам Тома, — …я спросил вас, не заметили ли вы каких-нибудь изменений в его каждодневном распорядке, и вы ответили, что незадолго до смерти он выходил на работу в субботу утром. Не знаю, Роза, припомните ли вы?..

— Не было такого, — бывшая миссис Кармайкл помотала головой. — Тут он был непоколебим. Говорил, что фактов и цифр ему хватает и на неделе.

— По словам Китти, у него был «кое-какой должок в конторе». Странная фраза, не правда ли? Скорее ожидаешь услышать ее от какого-нибудь мошенника, нежели от честного бухгалтера. Что обычно означает эта фраза? Долги принято взыскивать. Полагаю, именно это Эсслин и собирался сделать. Что ему причиталось и за какой срок, мы не знаем. Но он определенно решил, что прошло достаточно времени.

— Но Том, — вмешалась Джойс, — ты сказал, что его убили, потому что он что-то знал.

— А еще, — воспользовался заминкой Николас, — задолжать кому-нибудь деньги не очень приятно, однако на этом жизнь не заканчивается. Из-за этого не стоит убивать. Я хочу сказать, в худшем случае дело обернулось бы повесткой в суд.

— На карту было поставлено гораздо больше. Чтобы выяснить, что именно, нам придется ненадолго вернуться в прошлое и еще раз спросить себя, что случилось несколько месяцев назад — точнее говоря, полгода — и почему Эсслин сделался после этого самоуверенным и заносчивым?

Барнаби умолк, и наступила тишина, среди которой вызревали подозрения и носились встревоженные взгляды. Плотная поначалу, она понемногу рассеялась, обрела осмысленность и ясность. Барнаби не смог бы сказать наверняка, кто первым указал на Эверардов. Понятно, что не он. Но будто телепатически его мысль передалась всем, сначала одна, потом другая голова повернулась в сторону братьев.

— Он обзавелся парочкой прихвостней, — сказал Николас.

— Не вижу ничего плохого… — выпалил Клайв Эверард.

— …и я не вижу… — подхватил Дональд.

— …в том, чтобы дружелюбно относиться…

— …и преданно восхищаться…

— …даже благоговеть…

— …перед несомненными талантами Эсслина…

— …и замечательным мастерством…

— Чертовы лицемеры.

Барнаби проговорил это так тихо, что присутствующие с минуту озирались по сторонам, не понимая, откуда прозвучало убийственное обвинение. Трой знал этот трюк, и почувствовал сильный выплеск адреналина. Барнаби подошел к тому ряду, на котором сидели братья, и произнес по-прежнему тихо:

— Гнусные, мерзкие, назойливые, злобные ублюдки.

Эверарды, побледнев, тесно прижались друг к другу, и их глаза настороженно сузились. Китти взглянула на них с возрастающим ужасом, Калли, сама не сознавая, что крепко сжимает руку Николаса, привстала с кресла. На скорбном лице Эйвери промелькнул внезапный отблеск надежды. Джойс почувствовала, что задыхается от тревожного ожидания, а Гарольд закивал. Его голова качалась взад-вперед, словно у китайского болванчика вроде тех, на которых иногда можно наткнуться в какой-нибудь антикварной лавке.

— Вы не имеете права говорить с нами подобным образом! — воскликнул один из братьев, быстро придя в себя.

— С каких это пор восхищаться актером стало противозаконно?

— Восхищаться. — Барнаби словно бы выплюнул это слово, и голос его зазвучал в десять раз громче. — Вы им не восхищались. Вы его презирали. Насмехались, потешались над ним. Водили его, куда вам вздумается, как медведя за кольцо в носу. А он, бедняга, никогда в жизни не имевший друзей, не усомнился, что настоящая дружба именно такова. Прихвостни? Скорее наоборот. Что бы это ни означало.

— Eminences grises?[93] — предположил Борис.

— И напрямую причастные к его смерти.

При этих словах Дональд Эверард вскочил с кресла.

— Слышали? — вскричал он, размахивая руками. — Это клевета!

— Мы будем судиться! — взвизгнул его братец. — Вам не удастся безосновательно обвинить нас в убийстве Эсслина!

— У нас есть свидетели!

— Все эти люди!

— Я не говорил, что вы его убили. — Барнаби с глубоким отвращением на лице отошел подальше. — Я сказал, что вы причастны к его смерти.

— Это одно и то же.

— Не совсем. Вы это поймете, если прекратите истерику и спокойно пораскинете мозгами.

Когда братья с недовольным квохтаньем уселись на место, Барнаби продолжил:

— Итак, перед нами марионетка, безвольный лицедей, которого кто-то тянет за ниточки. И что делают — так искусно, так хитро делают — эти кукловоды? Сначала они поощряют его неуступчивость. Я это слышал… «Ведь ты не намерен соглашаться, правда? Ты ведущий актер… разве ты не сознаешь свое могущество? Без тебя они ничего не смогут». Но спустя несколько недель эти довольно скромные шалости начали им приедаться. И они задумались, какую вообще пользу могут из всего этого извлечь. Поэтому они начали присматриваться в поисках чего-нибудь более интересного, и, подозреваю, примерно в это время Эсслин поделился с ними сведениями, которые вдохновили их на грандиозный замысел и вскоре привели к его смерти. Кроме того, сегодня мой сержант сказал кое-что, указавшее мне верное направление.

Сержант, внезапно оказавшийся предметом всеобщего внимания, попытался напустить на себя умный, скромный и важный вид. А заодно украдкой подмигнул Китти, которая подмигнула ему в ответ.

— Он отмочил довольно плоскую шутку, — продолжил Барнаби. С Троя сразу же слетела вся спесь. — Поиграл со словом «переворот», но, как иногда бывает, это напомнило мне кое-что недавно слышанное. Не знаю, помните ли вы, Китти?..

Китти, которая все еще строила глазки Трою, зарделась и спросила:

— Что, простите?

— Вы рассказывали мне, что Эсслин упоминал о театральном эффекте, который он собирался произвести на премьерном спектакле.

— Верно, упоминал.

— И потому, как он любовался собой в зеркало, облачившись в костюм, вы решили, что он имел в виду свое преображение в первом действии?

— Нет, это сказали вы, Том. Когда объясняли ту французскую фразочку.

Барнаби произнес фразу на французском языке, и Китти подтвердила:

— Именно ее.

— Вы уверены?

Китти огляделась. Что-то было не так. Все смотрели на нее. Внезапно ее обдало холодом. Что такого она сказала?

— Да, Том, уверена. В чем дело?

— В том, что я произнес другую фразу, хотя и похожую. — Старшему инспектору понадобилось два дня, чтобы разобраться в этом вопросе. — Я повторил сейчас то же, что сказал Эсслин: «coup d’etat». Государственный переворот.

— Боже… — вырвалось у Дирдре, и Дэвид, передав пса своему отцу, взял ее за руку.

— Две его фразы были неверно поняты. И в обоих случаях правильное толкование дает нам ключи к разгадке.

— А какая другая фраза, Том? — спросил Борис, единственный из всей труппы сохранивший спокойствие.

— Перед самой смертью Эсслин пытался рассказать нам, что именно его погубило. Он произнес лишь одно слово. Слово «спятил». Но сегодня днем я провел нехитрый эксперимент и теперь уверен, что на самом деле это было слово «дядя». И что если бы у него хватило времени произнести следующее слово, то это было бы слово «Ваня». Верно, Гарольд?

Гарольд снова принялся кивать головой.

— А вы, проходя за кулисами, взяли бритву, в антракте отклеили ленту, протерли ручку своим желтым носовым платком и положили бритву обратно на поднос?

Он достал из кармана старомодную опасную бритву и высоко поднял.

— Да, верно, Том, — любезно промолвил Гарольд.

— А поскольку все зрители могли бы присягнуть, что режиссер не покидал своего кресла, то вы были вне подозрений.

— Разумеется, так оно и задумывалось. И все, казалось бы, получилось очень хорошо. Не могу представить, как вы заметили подмену.

Барнаби рассказал.

— Подумать только! — удрученно продолжал Гарольд. — А я всегда считал Дэвида весьма недалеким пареньком.

Дэвид не подал виду, что оскорблен, но его отец гневно взглянул в сторону Гарольда, а Дирдре побагровела от негодования.

— Мне придется серьезно поговорить с Дорис, которая позволила вам рыться в моих личных вещах.

— У нее не было выбора. Мы получили ордер на обыск.

— Хм. Еще посмотрим… Ладно, Том, теперь, когда вы знаете, как я это сделал, полагаю, вы хотели бы узнать, зачем я это сделал?

Барнаби утвердительно кивнул, Гарольд поднялся с кресла и принялся расхаживать взад-вперед, заложив руки в карманы жилета, словно окружной прокурор, произносящий обвинительную речь.

— Чтобы прояснить это весьма щекотливое дело, мы должны вернуться назад на довольно значительное время. А именно — на пятнадцать лет, когда строился театр Лэтимера и образовывалась моя нынешняя труппа. Денег не хватало. У нас была субсидия от городского совета, но ее было недостаточно, чтобы создать нечто достойное, сделаться лучшей жемчужиной в короне Каустона. А когда помер старый пропойца Лэтимер, его преемник отнесся к нам не столь сочувственно — полагаю, из-за своих левацких наклонностей — и урезал субсидию. Несомненно, ему был бы милее зал для игры в бинго. Поэтому почти с самого начала мы испытывали денежные трудности. При этом, естественно, надо было поддерживать определенный образ жизни. Руководитель театра не может ездить в «форде-эскорте» и одеваться, как продавец из магазина.

Гарольд прервал речь, дошел до верхней ступеньки, драматично развернулся, глубоко вздохнул и продолжил:

— У меня, как вам известно, есть бизнес по импорту-экспорту, и я тешил себя мыслью, что моя работа приносит неплохую прибыль. Я свел к минимуму свои домашние траты и стал вкладывать свои средства туда, где они были нужнее всего, — то есть в самого себя и в свои театральные постановки. Однако какими бы крупными ни были мои доходы, значительный процент, уходивший на выплату НДС и импортного сбора, доставался таможенным и акцизным акулам, а другой большой кусок — Службе внутренних доходов. Конечно, меня это возмущало, особенно когда нам урезали и без того скромные субсидии. Поэтому я решил немного уравновесить положение. Разумеется, я собирался выплачивать некоторые налоги и определенную часть НДС, ведь я не преступник, но разумные числовые перестановки в первый год сберегли мне несколько сотен фунтов — большая часть которых пошла на «Волшебника из страны Оз», наш премьерный спектакль. Не знаю, помните ли вы его, Том?

— Великолепное зрелище.

— Конечно, когда Эсслин подготавливал отчетность, я ожидал, что он заметит мои проделки, но, будучи ведущим актером труппы, признает это необходимым. Однако, к моему удивлению, он ничего не сказал. Просто представил отчетность в обычном порядке. Естественно, это вызвало у меня смешанные чувства. С одной стороны, никому не нужен некомпетентный бухгалтер, который не может заметить одну-две махинации, пусть и необходимые. С другой стороны, это предвещало хорошее будущее. Так оно и оказалось. Каждый год я утаивал небольшую часть доходов — накопил несколько тысяч, купил себе «морган» — и не слышал никаких замечаний по этому поводу. Но знаете ли, Том?..

Гарольд остановился рядом с Барнаби. Его голова уже не покачивалась в такт движениям, а устрашающе тряслась.

— Он всегда знал, что я делаю. Знал и ничего не говорил. Можете ли вообразить что-нибудь более вероломное?

Барнаби, оказавшись лицом к лицу с убийцей Эсслина Кармайкла, про себя ответил, что может вообразить кое-что еще более вероломное, однако вслух спросил:

— Когда вы это выяснили?

— В субботу днем. Я как раз вернулся домой из театра после интервью. Он позвонил и спросил, можно ли ему заглянуть ко мне. Дорис отправилась по магазинам, и мы могли побеседовать наедине. Он не стал ходить вокруг да около. Просто сказал, что начиная с «Дяди Вани» берет на себя руководство театром Лэтимера и объявит об этом в понедельник после поклонов. Я ответил, что об этом не может быть и речи, а он представил мне все бухгалтерские выкладки и сказал, что или я отказываюсь от полномочий, или отправляюсь за решетку. У меня сразу возникло третье решение, которое я не преминул воплотить в жизнь. Утром в понедельник из магазина в Аксбридже мне прислали вторую бритву. Дирдре всегда проверяет все гораздо раньше, чем за пять минут до спектакля, а Эсслин никогда не трогает реквизит, поэтому я знал, что никто, скорее всего, не заметит подмену. Я просто взял бритву, когда проходил за кулисами, а в антракте отклеил ленту…

— Где это было?

— Сначала я сунулся в актерский туалет, но там был Эсслин со своими дружками. Поэтому я на минутку вышел на улицу через служебную дверь, когда направлялся в гримерную, чтобы подбодрить актеров. На обратном пути я снова заменил бритву. Это заняло не больше секунды. Я использовал цветочный нож Дорис, очень острый. Вот и все.

Гарольд одарил присутствующих лучезарной улыбкой, по очереди обвел все лица взглядом прищуренных глаз и самодовольно ухмыльнулся. Его борода утратила свои ровные скульптурные очертания и выглядела неряшливо, как сухая трава.

— Конечно, я сообразил, что Эсслин все это не сам придумал, особенно когда узнал, что это он прислал мне ту дурацкую книгу. Он пояснил, что это был такой намек. Ведь я оказался замешан в мутные дела. А в мутной воде, как известно, хорошо рыбу ловить. Однако даже для спасения своей жизни он не смог бы придумать ничего такого хитроумного. Поэтому я сразу понял, откуда ветер дует. А вся эта «подрывная деятельность» на репетициях должна была выставить напоказ мою некомпетентность, чтобы передача власти Эсслину выглядела более естественной.

Эверарды попытались изобразить самоуверенность и высокомерную отстраненность, но выглядели так, будто хотели оказаться за тысячу миль отсюда. На лицах у прочих отображались внезапное отвращение, беспокойство, насмешливость, а у двоих (у Дирдре и Джойс Барнаби) — едва заметная жалость. Трой поднялся со ступенек и вышел на сцену. Гарольд снова заговорил:

— Вы же понимаете, что у меня не оставалось выбора? Это, — он широким взмахом руки обвел актеров и театр, — моя жизнь.

— Да, — сказал Барнаби, — я понимаю.

— Что же, поздравляю вас, Том. — Гарольд энергично протянул ему руку. — Могу только пожалеть, что все это раскрылось. Конечно, рано или поздно это все равно раскрылось бы, но приятно начинать новую работу с чистого листа. Уверяю вас, что я не испытываю никакого чувства уязвленного самолюбия. Но теперь, боюсь, я должен попросить вас удалиться. — Рука, которая так и не удостоилась пожатия, вернулась в прежнее положение. — Мне нужно продолжать. Сегодня у нас очень много работы. Поторопись, Дирдре! Поживее!

Никто не сдвинулся с места. Том Барнаби замер в нерешительности, открыл рот, чтобы заговорить, потом снова закрыл. На своем веку он арестовал много преступников, в том числе и убийц, но никогда еще не встречал убийцу, который сам признавался в своем преступлении, протягивал руку для рукопожатия, а потом спокойно возвращался к своим делам. Он никогда еще не встречал такого откровенного безумца.

— Гарольд…

Тот обернулся и нахмурился:

— Вы не видите, что я занят, Барнаби? Думаю, вы согласитесь, что до сих пор я проявлял ангельское терпение.

— Я хочу, чтобы вы пошли с нами.

— Прямо сейчас?

— Именно, Гарольд.

— Боюсь, об этом не может быть и речи. Сегодня я должен распределить роли в новом спектакле.

Барнаби заметил, как Трой пошевелился, и дал ему знак стоять на месте. Старший инспектор понимал, что ему будет очень трудно выводить из театра и сажать в машину умалишенного, который, вероятно, начнет буйствовать. К тому же будет крайне неприятно делать все это в присутствии собственной жены и дочери. Не говоря уже о Дирдре, которая вдоволь насмотрелась подобных сцен. Гарольд вышел на середину сцены и принялся размахивать руками. Никто не засмеялся. Барнаби взмолился, и на него снизошло озарение.

— Гарольд, — повторил он, подойдя к режиссеру и коснувшись его руки. — Пресса ожидает.

— Пресса… — режиссер повторил это сладкое слово, потом насупился. — Этот пузатый идиот из «Эха»?

— Нет, нет. Настоящая пресса. «Таймс», «Индепендент», «Гардиан». Майкл Биллингтон[94].

— Майкл Биллингтон. — Глаза Гарольда заблестели от удовольствия. — О Том… — Он положил руку на плечо старшему инспектору, и Барнаби почувствовал всю силу его ликования. — Это правда?

— Да, — отрывисто ответил старший инспектор.

— Наконец-то! Я знал, что это когда-нибудь произойдет… я знал, что они меня вспомнят… — Гарольд дико огляделся по сторонам. Его лицо побледнело от волнения, с нижней губы свисала слюна.

Он позволил Барнаби взять его под руку и вместе с ним спустился со сцены. На середине прохода он остановился.

— А фотографировать будут, Том?

— Полагаю, будут.

— Я хорошо выгляжу?

Барнаби отвел взгляд от сияющего лица, искаженного безумием.

— Великолепно.

— Мне нужно надеть шапку.

Эйвери поднялся, взял «Гарольдова суккуба» и молча протянул ему. Гарольд криво нахлобучил шапку, так что хвост свесился ему на ухо, и довольный направился к выходу.

Трой, шедший немного впереди, открыл одну створку двери и придержал тяжелую темно-красную занавеску. Гарольд остановился на пороге, обернулся и на мгновение замер, чтобы в последний раз окинуть взором свое королевство. Он наклонил голову немного набок, как будто сосредоточенно прислушиваясь. На его лице теснились воспоминания, а в безумном взгляде сквозила глубокая тоска. Он словно бы слышал откуда-то издалека трубный глас. Потом, все еще взволнованный гибельными и чудесными видениями, вышел из зала. Тяжелая темно-красная занавеска опустилась, а дальше была тишина[95].

Новый сезон, новая премьера

Миновало Рождество, и погода стояла отнюдь не теплая. Из блестящего синего «остина» вылезла женщина, одетая в длинную цигейковую шубу с меховым капюшоном на шелковой подкладке. По мокрому тротуару она дошла до туристического агентства «Новые горизонты» и радостно нырнула внутрь, в теплое помещение. Женщина остановилась у стойки, откинула капюшон, показав пышные локоны, и сняла перчатки. Она попросила показать брошюры о морских круизах, и при звуках ее голоса другая посетительница агентства, худенькая девушка в черном, обернулась и удивленно спросила:

— Дорис?

— Привет, Китти.

Дорис Уинстенли непроизвольно улыбнулась ей, а потом, вспомнив о недавнем событии, смущенно замолчала. Китти же отнюдь не смутилась. Она улыбнулась в ответ и спросила Дорис, куда это она собралась отплыть.

— Еще не знаю. Просто я всю жизнь мечтала о морском круизе. Конечно, я никогда не думала, что такая возможность представится.

— Тебе следует поостеречься, Дорис.

— Не понимаю. Кого поостеречься?

— Всяких дамских угодников. Эти волокиты повсюду высматривают одиноких состоятельных женщин.

— Ну, я далеко не состоятельная, — торопливо ответила Дорис. — Но мне перепали кое-какие деньги. Поэтому я хочу себя побаловать.

— Отлично. Ты собираешься остаться в Каустоне, когда вернешься?

— Да. У меня здесь немало друзей. — Миссис Уинстенли сама удивилась, сколько людей посетили ее за последние недели, выказывая искреннее участие и поддержку. Людей, которые при Гарольде даже на порог не показывались. — Когда вернусь, я собираюсь сдавать две свободные комнаты студентам. Я уже связалась с Брунелом. Приятно будет снова оказаться в окружении молодежи. Мои собственные дети так далеко.

Дорис говорила еще несколько минут. Она ничуть не возражала против расспросов и советов Китти, какими бы бестактными они ни были. Дорис было приятно, что вдова Эсслина разговаривает с ней вполне доброжелательно. Китти выглядела очень привлекательно, а одета была совсем не по погоде. На ней был черный костюм с юбкой и под облегающим жакетом не было ни кофты, ни джемпера. Она была умело накрашена, а ее волосы украшала шляпка с доходившей до переносицы черной вуалью, сквозь которую проглядывала перламутровая кожа. Наконец Дорис спросила, что Китти делает в «Новых горизонтах».

— Я пришла выкупить билеты на самолет. Во вторник я улетаю в Оттаву. Навестить деверя. — Она поправила вуаль кончиками пальцев. — Он такой добрый. Так искренне меня утешал.

— Вот как, — сказала Дорис. Больше говорить явно было не о чем. — Хорошего путешествия.

— Тебе тоже. И держись подальше от дамских угодников. — Китти убрала билет в сумку. — Мне надо бежать. В семь ко мне заглянет один знакомый, и я хочу успеть принять ванну. Увидимся.

Дорис подумала, что это маловероятно, потом забрала стопку брошюр и направилась в кафе «Мягкая туфелька», где заказала чай с пирожными. Здесь было гораздо уютнее, чем дома. Дома сейчас почти не было мебели. Все надоевшее, грязное, ненавистное старое барахло из прошлой жизни забрал скупщик, а чтобы обзавестись чем-то другим, нужно время. Она купит новую мебель, а в антикварных магазинах поищет то, что ее порадует. Времени будет достаточно. И средств у нее будет достаточно. Она выручила неплохие деньги за «морган», а на удивление умелый адвокат, которого порекомендовал Том Барнаби, помог продать бизнес за огромную, как показалось Дорис, сумму. Разумеется, дом перешел в ее собственность.

Принесли пирожные. Дорис остановила свой выбор на ореховом шу с кофейной глазурью и свежими сливками и открыла первую брошюру. Она была посвящена морскому круизу на Канарские острова, и Дорис сразу же поняла, что это для нее. Она словно бы почувствовала теплый ветерок, колышущий ее волосы, увидела летучих рыб, выпрыгивающих из морских волн, и услышала крики чаек над головой. Она проведет там зиму, а весной поплывет домой и подоспеет как раз к тому времени, когда ей доставят розовые кусты, которые она заказала на прошлой неделе. А еще она заведет теплицу. Дорис представила себе, сколько вместится в нее всевозможных комнатных растений, томатов и прочет, и взяла серебряную вилочку, сама не своя от счастья.


Эйвери готовил ужин. Ели они на кухне, поскольку стол в гостиной занимал великолепный большой макет декораций к «Дяде Ване». Тим целый час провозился с фонариком и цветным целлофаном, экспериментируя с освещением и делая заметки. Лично ему казалось, что макет больше напоминает виллу в Новом Орлеане, а не русскую усадьбу рубежа веков, но, когда свет просачивался сквозь закрытые жалюзи и падал на запыленную мебель, не оставалось никакого сомнения, что душная и гнетущая атмосфера создана безукоризненно.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это лишь предварительные прикидки.

— Ты всегда так говоришь.

Тим переключил внимание на сад, светлый и просторный, живописно раскинувшийся под ярко-синим небом. Потом направился в кладовку, достал бутылку «Кло де Руа» и откупорил.

— Что ты готовишь?

— Ската.

Тим наполнил два бокала и поставил один рядом с плитой. Потом взял «Флойда о рыбе».

— Я думал, ты скажешь, что он не разбирается в кулинарии.

— В таких вопросах проявление пуризма будет излишним. Джойси не хотела оставлять книгу у себя — что при подобных обстоятельствах вполне понятно, — поэтому я ее забрал. Более того, — он попробовал подливу, — думаю, она окажется вполне неплохой.

Эйвери мысленно обругал самого себя за то, что оставил книгу на виду (обычно она лежала в глубине буфета под стопкой кухонных полотенец). Ему меньше всего хотелось напоминать Тиму об обстоятельствах смерти Эсслина. Ведь Тим признался Эйвери (и Барнаби тоже), что с самого начала знал о плане по низложению Гарольда, хотя и не участвовал в шантаже. Эсслин уверил его, что как только примет руководство театром, то не станет вмешиваться в вопросы освещения и сценографии, и Тим решил, что сможет запустить на премьере свой проект.

Теперь, конечно, он обвинял в случившемся себя. Если бы он не хранил тайну, если бы он рассказал ее Эйвери (то есть всей труппе), Эсслин мог бы остаться в живых. После ареста Гарольда Тим несколько недель просидел дома, мучимый угрызениями совести и чувством вины. Он почти не ел и совсем не занимался магазином, так что Николас даже бросил работу в супермаркете, чтобы помочь Эйвери, который из-за предрождественского ажиотажа совсем не справлялся в одиночку.

Кроме того, Эйвери предстояло разобраться в своих чувствах. Например, он испытал некоторое разочарование, поняв, что на первый взгляд смелое решение Тима использовать свое освещение на самом деле не заключало в себе никакого риска, поскольку он заранее знал, что Гарольд будет смещен. Но Эйвери доблестно смирился с тем, что его отношения со спутником жизни дали маленькую трещину, и по-прежнему готовил восхитительные блюда, если не был занят в магазине до самой полуночи, принимая заказы. Но Тим уже становится лучше. Почти таким же, как раньше. Эйвери осушил бокал и улыбнулся своему товарищу.

— Не заглатывай его так. Это же премьер крю.

— Кто бы говорил.

Эйвери переложил ската на овальное блюдо, и Райли, свернувшийся клубочком на венском стуле, похожий на пеструю подушку, спрыгнул (вернее, свалился) на пол. С тех пор как Лучик начал регулярно бывать в театре, Райли отказывался входить в здание и прятался, мокрый, дрожащий и несчастный, во дворе за мусорными баками. Эйвери не мог этого вынести, и теперь кот обосновался в их доме и зажил той жизнью, которую всегда представлял себе в самых заветных мечтах. Он добрел до тарелки и с упоением накинулся на рыбу. Конечно, это далеко не фазан по-перигорски, которого он ел прошлым вечером, но за свою сочность заслуживает восьми баллов из десяти.

— Я приготовил мороженое с шоколадной крошкой для пудинга.

— Мое любимое.

Эйвери посыпал овощи петрушкой.

— Но сегодня я не успел зайти в магазин, поэтому морковка, к сожалению, замороженная.

— Какой кошмар! — Тим внезапно опустил нож, которым нарезал багет. — А я думал, что здесь пятизвездочный отель.

— К кухне это не относится.

Тим засмеялся. Впервые за последние недели. Они принялись за еду.

— Ну как?

— Изумительно.

— Как ты думаешь… — пробормотал Тим.

— Не говори с набитым ртом.

Эйвери проглотил кусок и выпил еще вина.

— Вино божественное. Как ты думаешь, что нам подарить Нико на прощание?

— Мы уже подарили ему «Год короля»[96].

— Но это было несколько недель назад. Он остается на «Дядю Ваню», так что не должны ли мы подарить ему что-нибудь еще?

— Не понимаю зачем. Мы его почти не видим из-за всех этих репетиций. Вместе с Калли.

— У нее большой талант, кстати сказать.

— Огромный. Я считал Николаса одаренным парнем, но она — настоящая звезда.

— Тим… ты не жалеешь… что Китти ушла из труппы?

— Нет, конечно. Не начинай.

— Я не начинаю. Правда.

Он и правда не начинал. Эйвери выдержал первый поистине сокрушительный удар по отношениям, которые были смыслом его существования, и теперь где-то в глубине души ощущал незыблемое спокойствие. Он сам не вполне это понимал. Он отнюдь не был уверен, что Тим больше не собьется с пути. Или что он сам в будущем не собьется с пути (хотя это казалось ему чрезвычайно маловероятным). Его личность словно бы научилась существовать в каком-то дополнительном измерении, которое поглощало или сглаживало обиды и неприятности. В очередной раз Эйвери порадовался такому неожиданно благополучному исходу дела и тому факту, что он по-прежнему живет полной жизнью, и улыбнулся.

— Чего такой довольный?

— Ничего.

— На тебя смешно смотреть.

— Ну… Я просто подумал, как приятно, что для хороших все закончилось хорошо, а для плохих — плохо.

— Я думал, такое бывает только в книжках.

— Не только, — сказал Эйвери и налил еще вина.


— Подбросите меня?

Барнаби и Трой собирались уходить из отделения. Трой, туго затянув пояс на плаще, вынул блестящую пачку сигарет и уже предвкушал первую затяжку. Барнаби надел пальто и добавил:

— Вам как раз по пути.

Сержант ничего не ответил, и старший инспектор сказал:

— Можете курить, если хотите.

«Ничего себе. В собственной машине. В свободное время. Тысяча благодарностей».

Трой заметил, как брови начальника, сегодня больше обычного похожие на растрепанную щетку для мытья посуды, вопросительно поднялись.

— А где ваш «орион», сэр?

— Джойс отвезла его на техосмотр.

— Только я не сразу домой… я собираюсь завернуть в «Золотых лебедей».

Брови поднялись еще выше.

— Это пивная, — объяснил Трой. — На Аксбридж-роуд.

— Ну и отлично. В такой вечер я бы выпил чего-нибудь согревающего.

— Вообще-то… — Трой покраснел, взялся за ручку дверцы и продолжил объяснение: — На самом деле это не пивная… я пошутил… это что-то вроде сауны… понимаете?

Барнаби взглянул на сержанта. И все понял.

— Да. Извините, Трой. Я не всегда соображаю так медленно. Сегодня выдался долгий день.

— Да, сэр.

Молодой человек хотел было сесть в машину, но на полпути неуклюже и вместе с тем вызывающе повернулся к Барнаби.

— Дело-то ведь закрыто.

— Да, да. То, как вы проводите свободное время, — ваше личное дело.

Трой продолжал пребывать в нерешительности, и старший инспектор добавил:

— Если вы ждете одобрения, то стойте тут, пока у вас маргаритки не вырастут из задницы.

— Тогда спокойной ночи, сэр.

— Спокойной ночи, сержант.

Когда дверца захлопнулась, Барнаби сказал:

— Передавайте привет Морин.

Ему вспомнилась одна бродвейская песенка, при мысли о которой ему вспоминался театр как таковой, при мысли о котором ему вспоминался театр Лэтимера, при мысли о котором ему вспоминался Гарольд, о котором он старался не вспоминать, и это у него вполне получалось, особенно когда выдавался занятой день. «В конце концов, — повторял он себе раз за разом, — арестован очередной преступник, вот и все». Слегка необычно было то, что этого преступника он знал. А когда Гарольд понял, что crème de la crème[97] английской журналистики не будут оказывать ему почтение, понадобилось трое полицейских, чтобы доставить его в камеру, и это было столь же необычно. Впервые за всю свою карьеру Барнаби смалодушничал и предоставил им действовать самостоятельно. Но даже в столовой до него доносились вопли Гарольда.

— О боже! — Барнаби постарался выбросить мысли о Гарольде из головы и решил идти домой пешком. Быстрая ходьба на морозном воздухе должна охладить его кровь. И угомонить воспоминания.

Он зашагал по Хай-стрит, окруженный темнотой. Естественно, он никогда, даже в начале пятидесятых, еще будучи молодым и наивным констеблем, не ожидал, что его полицейская судьба сложится полностью счастливо. Он подготовился к встрече со всяческой гнусностью, и эта подготовка оказалась не напрасной. Но бывали случаи, когда все воспоминания об увиденных гнусностях соединялись вместе и превращались в огромный, темный и зловонный нарыв, который заставлял забыть о хороших временах, о светлых временах.

Барнаби перешел дорогу задолго до театра Лэтимера, зная, что потом ему придется снова переходить обратно. Он не хотел идти мимо этого здания. Не собирался он и расписывать декорации для новой постановки, какой бы «божественной», по словам его дочери, она ни была. Калли и Джойс — он взглянул на часы — как раз в театре. Он знал, что через несколько дней, возможно даже завтра, его чувства изменятся, но сейчас его воротило от актеров. Воротило от их жалких эмоций и лукавых сердец. От их позерства и тайных сплетен.

А потом, будто по закону подлости, когда он пересекал дорогу по светофору, стоявший на переходе автомобиль приветливо посигналил и, повернувшись, Барнаби увидел Эверардов. В свете уличных фонарей их лица выглядели грязно-желтыми. Клайв опустил стекло и сказал: «Привет», а Дональд, сидевший за рулем, снова посигналил. Барнаби пошел дальше.

«Нужно наконец прекратить все это безрадостное самокопание», — угрюмо подумал он, мрачно шагая вперед, все еще охваченный тягостными мыслями. И весьма кстати остановился возле «Веселого кавалера». Ему вспомнилась сцена, произошедшая сегодня за завтраком. Джойс спросила, не будет ли он сильно возражать, если она закажет ему на ужин какой-нибудь индийской или китайской еды — ведь ей придется пробыть в театре целый день, до семи вечера. Барнаби толкнул дверь «Кавалера» и вошел внутрь.

Паб двигался в ногу со временем, и в нем имелся отдельный зал «для всей семьи» (он же «для некурящих»). Была там и собственная кухня. Барнаби взял большую порцию слоеного пирога с мясом и почками, цветную капусту с маслом, жареную картошку, а на десерт — приготовленный на пару сладкий пудинг. Дополнил все это пинтой настоящего эля и с подносом направился к столику.

Зал для всей семьи соответствовал своему названию — в нем находилось небольшое семейство. Худенькая молодая женщина с младенцем на руках и весьма моложавый мужчина, весь в татуировках, который стоял на корточках перед картонной коробкой с игрушками и показывал их своей трехлетней дочери. Он что-то тихо говорил и доставал из коробки то потрепанного мишку, то куклу. Их стол был завален пакетами с чипсами и заставлен пивными бутылками. Барнаби вежливо кивнул (он бы предпочел, чтобы в зале никого не было, кроме него) и сел.

Горячая, вкусная еда подействовала на него успокаивающе, и постепенно он расслабился. Маленькая девочка наконец выбрала кучерявого барашка и, подойдя к столу, протянула его своему братику. Он взял барашка и уронил на пол. Девочка подняла его и снова протянула братику. Он снова его уронил. Обоим это явно казалось хорошей забавой.

Барнаби принялся за пудинг. Ему больше не хотелось, чтобы в зале никого не было, кроме него. Семейство, о котором он, по счастью, ничего не знал, каким-то непостижимым образом доставляло ему своего рода утешение. Он допил бокал и, решив устроить себе праздник, пошел заказать еще пинту.


В театре Лэтимера все следовало своим чередом. Прямо сейчас проходила репетиция «Дяди Вани». Роза, которая подумывала навсегда бросить театр, когда ей предложили ничтожную роль старой няни, теперь радовалась, что этого не сделала. Она уже не раз бывала на грани ухода. Особенно после того, как ей сказали, что нет маленьких ролей — есть маленькие актеры. Тогда она прямо-таки вышла из себя, но успокоилась, когда Джойси приготовила ей кофе и рассказала, сколько всего интересного у них впереди. Роза охотно с этим согласилась. Интересного и впрямь много. Но много и пугающего.

Придется отказаться от всех сценических приемов, накопленных за долгие годы. И от романтической хрипотцы в голосе, которую всегда любила публика. Теперь ей предстоит подключать воображение, искать правдоподобие и следовать авторскому замыслу. Лишившись своих сценических приемов, Роза часто ощущала себя совершенно беспомощной, как будто никогда в жизни не выходила на сцену. Как будто она переходит через пропасть по тоненькой проволоке. Она устала. Она никогда еще так не уставала. Когда она вспоминала свои предыдущие главные роли, которые играла исключительно на голой технике, без особых усилий, то удивлялась своему нынешнему истощению. Какое счастье, что у нее есть милый Эрнест. Он такой уютный; греет ее тапочки у камина, готовит какао точно к ее возращению домой. Роза собралась с мыслями. Скоро ее выход, начало четвертого действия.

Николас и Джойс сидели в середине партера. Оба они думали о Калли. Николас, безумно влюбленный, гадал, что же она все-таки имела в виду, когда говорила, будто они встретятся в Лондоне, и просила сообщить ей, если он будет играть в каком-нибудь спектакле, чтобы она приехала ему поаплодировать и покричать «браво».

Джойс, наблюдая, как ее дочь с грустной величавостью изображает Елену Андреевну, восхищалась и одновременно тревожилась. Конечно, Калли все знала об изменчивой актерской судьбе. О вынужденном безделье и оставленных без ответа письмах, о прослушиваниях, после которых с вами обещают связаться, но никогда этого не делают. Однако, как и все молодые дарования, Калли была уверена, что ее все это не сильно коснется. Джойс переключила внимание на сцену, где Борис в роли Телегина держал на вытянутых руках спутанную шерсть. Марина, старая няня, медленно скатывала ее в клубок, который осторожно удерживала в своих скрюченных артритом пальцах. Ее лицо и сгорбленные плечи выглядели по-старушечьи, но в хриплом голосе звучала простонародная жизнерадостность.

— Кто бы мог подумать, — шепнул Николас, — что Роза сможет так играть…

Джойс улыбнулась. Всем им приходится самостоятельно принимать решения. Правда, ее соображения по поводу характера своей героини (Марии Войницкой) встретили резкий отпор. Калли отделалась легче. Не сказать, чтобы кто-нибудь из труппы возражал. Ведь происходившее на сцене того стоило.

На складе декораций Дэвид Смай обтягивал шезлонг узорчатым оливково-зеленым бархатом. Лучик лежал, позевывая, возле переносного газового камина. Пес думал, что сейчас происходит много всяких событий, и поэтому его прогулки становятся все короче и короче, но сетовать ему не пристало. Может быть, когда погода улучшится, дела пойдут на лад.

Колин работал над огромным платяным шкафом, расписывая его «под орех». Фиби Гловер, ассистент режиссера, каждый раз спускалась к ним и говорила, когда можно пилить, стучать молотком и вообще шуметь. Колин не слишком волновался. Декорации почти закончены. Никаких расписных задников или передвижных трибун; все просто, но функционально. Он взглянул на склоненную голову Дэвида. Колин никогда не был мечтателем или религиозным человеком, но в это мгновение он подумал, знает ли Гленда о нынешнем счастье их сына. Почему нет? Порой происходят непостижимые вещи. Он улыбнулся при этой мысли. Дэвид поднял взгляд.

— Что такое, папа?

— У меня в горле пересохло, вот что. Поднимусь в буфет чего-нибудь выпить. Пойдешь со мной?

— Нет. Я хочу доделать свою работу.

— Подкаблучник.

Дэвид широко улыбнулся:

— Да ладно!

Наверху сделали перерыв. Актеры, собравшись вместе, сидели, стояли и лежали на сцене или около. Режиссер поднялась с заднего ряда, высокая и стройная, в белом комбинезоне, и спустилась к рампе с папкой в руках.

— Было неплохо. Но нам нужно еще много работать. Не смотри так, Роза, — в четвертом действии ты играла чудесно. Очень хорошо.

Раздались голоса искреннего одобрения, и Роза, довольная и одновременно смущенная, опустила глаза в пол.

— Думаю, всем нам пора выпить кофе. Фиби?

Помощник режиссера выбежала из-за кулис.

— Поставь чайник, будь умницей.

— Я расписывала подсвечники…

— Они подождут. Потом закончишь… — сказала Дирдре и улыбнулась. Веселой и лучезарной улыбкой храброго молодого самурая. Потом хлопнула в ладоши и воскликнула: — Поживее!

Смерть лицедея

Смерть лицедея

Кэролайн Грэм — пожалуй, единственный классик английского детектива нового времени, почти неизвестный российским читателям. Между тем именно ее называют в Англии прямой литературной наследницей Агаты Кристи и именно по ее романам снимается один из самых популярных в Великобритании и в России детективных телесериалов «Midsomer Murders» («Чисто английские убийства»), который не сходит с телеэкранов уже восемнадцать сезонов.


Творчество писательницы удостоено престижной литературной премии «Macavity Eward», а книга «Убийства в Бэджерс-Дрифте» вошла в список «Сто лучших детективных романов всех времен».


«Динамично, напряженно и крайне захватывающе».

ЖУРНАЛ The Times Literary Supplement


«СМЕРТЬ ЛИЦЕДЕЯ»

второй роман из цикла детективных историй об инспекторе Барнаби. В театральном обществе провинциального городка Каустона готовится постановка знаменитой пьесы Питера Шиффера «Амадей». Нервы у всех участников спектакля на пределе: противостояние характеров, интриги и подозрения наполняют их сердца и на сцене, и в жизни. Премьера пьесы, на которую приходит старший инспектор, оборачивается настоящей трагедией, и Барнаби предстоит узнать, кто же из героев решился на столь дерзкое преступление…


«Просто наслаждение… оторваться невозможно».

ЖУРНАЛ Woman’s Realm


16+

www.pushkinfond.ru

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Скофилд Пол (1922–2008) — английский актер.

2

Понимаете? (франц.).

3

Кэллоу Саймон (р. 1949) — английский актер, режиссер, сценарист.

4

Пьеса Агаты Кристи (1954) по ее одноименному роману.