Book: Смерть под маской



Смерть под маской

КЭРОЛАЙН ГРЭМ

СМЕРТЬ ПОД МАСКОЙ

Остроумная, отлично написанная книга, чтение которой приносит настоящую радость.

Yorkshire Post


Образцовый детективный роман.

Literary Review


Прочтите эту книгу, и будете приятно удивлены… очень волнующе, очень стильно и очень занимательно.

Scotsman


Кэролайн Грэм обладает талантом изображать своих самобытных героев как живых и вместе с тем нагнетать страх и перемежать его юмором, и все это кружится в умопомрачительной пляске смерти.

The Sunday Time


Довольно иронично, но притягательно.

Publishers Weekly


Эта книга захватывает с первых страниц, потому что Кэролайн Грэм мастерски выписывает характеры и превосходно выстраивает сюжет.

Woman's Own


Трудно перехвалить.

Sunday Times


Каждый найдет в этом первоклассном детективном романе что-нибудь для себя.

Sunday Telegraph


Благодаря живому и остроумному слогу повествование движется без малейшей запинки… очень впечатляющий сюжет.

Birmingham Post


Просто наслаждение… оторваться невозможно.

Woman’s Realm


Постоянно возрастающее напряжение… множество живых сцен, колоритных персонажей и увлекательных сюжетных поворотов.

Mail on Sunday


Книги Кэролайн Грэм не только отличные детективы, но и просто отличная литература.

Джули Бёрчилл, британская писательница


Вам предстоит до самого конца теряться в догадках.

Woman


Смерть под маской

ДЕТЕКТИВЫ КЭРОЛАЙН ГРЭМ

Расследования старшего инспектора Барнаби

Убийства в Бэджерс-Дрифте

Смерть лицедея

Смерть под маской

Написано кровью

Пока смерть не разлучит нас

Там, где нет места злу

Призрак из машины


Другие романы

Убийство в Мэдингли-Грэндж

Зависть незнакомца

КЭРОЛАЙН ГРЭМ

СМЕРТЬ ПОД МАСКОЙ

Моему сыну Дэвиду

Считать, будто святоша мир спасет

Или факир удачу принесет, —

Есть все одно, что вдруг увидеть Будду.

…Но лотос нам уж не являет чуда.

Децим Юний Ювенал. Сатира 3

Пролог

Известие о внезапной смерти в Поместье жители близлежащей деревни под названием Комптон-Дондо восприняли без малейшего удивления. Необычные там обитали люди. Можно сказать, в высшей степени странные. И подозрительные.

Супружеская пара Балстродов служила единственным связующим звеном между жителями Комптона и спиритуалистическим духовным сообществом (коммуна «Золотая лошадь»), обосновавшемся в Поместье, то есть миссис Балстрод каждый месяц опускала в их почтовый ящик очередной выпуск местного журнала, в то время как мистер Балстрод каждый день доставлял им пинту молока. Весьма условный характер этих взаимоотношений ничуть не умалял в глазах обитателей деревни высокого статуса Балстродов как единственного источника живо обсуждаемых красочных подробностей жизни в Поместье. Разумеется, после трагического события спрос на эту информацию в одночасье вырос так, что стоило в тот день миссис Балстрод переступить через порог своего дома и «выйти на публику», полный сбор ей был тут же обеспечен.

Надо сказать, она не сразу вошла в роль и сначала просто говорила, что ничего нового по сравнению с днем предыдущим сообщить не может. Однако искушение что-то приукрасить и что-то добавить оказалось слишком сильным, и к концу третьего дня вид одного из членов коммуны «Золотая лошадь», перелетающего на метле через полуразрушенную ограду, вряд ли удивил бы кого-нибудь, хотя и обрадовал бы тоже едва ли.

Покупая в мясной лавке баранью котлету для себя и косточку для песика, миссис Балстрод мрачно покачала головою и доверительно, хотя и довольно громко призналась майору Пелфри («Две почки и пакетик требухи, пожалуйста»), что давно подозревала — рано или поздно там может случиться нечто подобное.

— Вы и вообразить себе не можете, что там творится, — сказала она загадочно.

Вся очередь охотно приняла этот вызов и тут же вслед за ней плавно переместилась на почту к миссис Томбс, чьи пухлые щечки от возбуждения запылали как раскалившийся гриль. Передавая миссис Балстрод затребованные ею марки, она театральным шепотом произнесла:

— Вам понадобится время, чтобы прийти в себя, дорогуша! Ведь это ваш Дерек обнаружил труп, верно? Подобные вещи не каждый день происходят.

— Ох, Миртл! — простонала миссис Балстрод (чей муж и трупа-то не видел) и, ухватившись за край прилавка, жалобно воскликнула: — Сейчас как вспомню про это, дрожь пробирает!

— Чтоб мне лопнуть, это ж надо! — отозвалась миссис Томбс, не без досады наблюдая массовый исход клиентов, которые сгруппировались вокруг уходившей миссис Балстрод, словно малые космические тела вокруг яркой звезды.

В «Эмпориуме» у Боба миссис Балстрод обронила, что, мол, одного взгляда на их одеяния было достаточно, чтобы понять, в чем там дело. Публике эта фраза явно показалась слишком скупой в смысле информации. Немного потоптавшись, миссис Балстрод стала дрейфовать в направлении магазинчика «Счастливый покупатель» с его пирамидками банок с кошачьей едой и фасованной морковью и вдруг выпалила:

— Иногда бывает трудно понять, кто из них мужчина, а кто женщина. Мой Дерек чего только не насмотрелся по утрам-то. Через окно… Даже говорить неприлично.

— Что же, они там жертвоприношения совершают? — выдохнул кто-то из свиты.

— Я бы не стала преувеличивать. Назовем это просто обрядами, мисс Уотред, и давайте это больше не обсуждать.

— Обряды! Вот это да! — Лица людей мгновенно посерьезнели, даже стали чуть-чуть испуганными. В их воображении с этим словом были связаны страшные картины: разрытые могилы, раскрытые гробы, мертвецы, набрасывающиеся на беспечного путника; желтоглазый и рогатый Люцифер, источающий запах серы; а также некогда прекрасная дева, заживо изглоданная полчищами муравьев.

Следующей площадкой для выступлений стала чайная-кондитерская «Кринолины», куда миссис Балстрод завернула за дюжиной «венецианских пальчиков». Пока продавщица щипчиками аккуратно укладывала пирожные в пакетик, она, в надежде поднять свой рейтинг еще выше, оглядывалась по сторонам.

Однако тут ей явно не повезло — кроме нее в кондитерской оказалось всего двое: Энн Казинс и ее приятельница миссис Барнаби из Каустона. Беседовать с ними не имело ни малейшего смысла. При общении Энн всегда держалась холодновато и говорила с оттенком сарказма. Создавалось впечатление, словно она втайне посмеивается над собеседницей, и это сделало ее крайне непопулярной среди местных. К тому же она их в общем-то предала, потому что ходила на семинар в Поместье, то есть к «этим». Все видели, как в пятницу вечером обе дамы подкатили к особняку и уехали только в субботу. Однако самым оскорбительным явилось то, что Энн решительно отказывалась принимать участие в обсуждениях того, что за люди обосновались в поместье и чем они там занимаются.

В силу этих причин миссис Балстрод ограничилась лаконичным приветствием, едва кивнула головой и направилась к выходу. За своей спиной она услышала тихий смех. На обратном пути она остановилась, чтобы обменяться несколькими словами с викарием, который стоял, облокотившись на калитку, и покуривал трубку. При появлении миссис Балстрод он оживился до чрезвычайности, ибо Поместье и его обитатели уже давно ранили душу служителя церкви, словно терновые шипы. Полное неведение относительно людей, там поселившихся, отнюдь не помешало ему разразиться серией довольно истеричных по тону посланий в рубрику «Письма читателей» местной газеты «Каустонское эхо». Они содержали предостережения по поводу новомодных идолопоклонников, угнездившихся в самом центре старой доброй Англии, словно червь в сердцевине розы.

«Любая религия, — писал он, — которая выдумана человеком, противоречит той чистоте, которую излучает Всевышний, и до добра не доведет. Так оно и произошло в данном случае. Это лишний раз доказало, что Господь не терпит, когда Его не воспринимают всерьез». Преподобный Пиппс и его крошечная конгрегация специально устроили собрание по поводу случившегося, чтобы выразить чувство удовлетворения и изумления, что справедливость восторжествовала.

При виде одной из самых преданных своих прихожанок преподобный вопросительно вскинул седеющую бровь и осведомился о развитии событий. Для миссис Балстрод было чрезвычайно лестно, что ей и ее Дереку, словно двум горошинам, выпала честь очутиться в одном, так сказать, стручке с отделом расследования уголовных преступлений. Однако обманывать священное лицо она не сочла для себя приемлемым и честно сказала, что ничего нового не знает, добавив, что предварительное заседание по делу состоится во вторник в одиннадцать.

Разумеется, викарий об этом знал. Все в деревне об этом знали, и все собирались присутствовать, некоторые даже ради этого отпросились с работы. Ожидалось, что дознание может затянуться до самого вечера, и потому все столики в кафе «Бархатный башмачок» были забронированы на ланч заранее.

Комптон-Дондо давно не переживал подобных волнующих событий. Последнее произошло, когда три паренька из квартала муниципальных домов сожгли навес у автобусной остановки. Ожидалось, что в теперешнем представлении накал страстей будет несравненно выше.

Местом действия драматического происшествия послужил довольно приятный образец архитектуры елизаветинской эпохи. Он представлял собой очаровательно ассиметричный особнячок серого камня, по середине которого шла опояска из кремня и мелкой гальки. Главная прелесть состояла именно в его ассиметричности. Обрамленный ионическими колоннами главный вход располагался чуточку не по центру. Небольшое крытое крылечко украшали сорок шесть окошек цветного стекла, а печные трубы были помещены тремя группками. Все они были разной конфигурации: некоторые закручены, словно карамельки из жженого сахара, другие пузатые, с аппликацией из каменных виноградных лоз. На некоторых сверху были надеты железные колпаки с прорезями в виде звезд, и в зимние холодные ночи поднимавшиеся из труб облачка дыма принимали те же очертания. На крыше, у самого края, выложенного густо-розовой поросшей мохом черепицей, покоился большой кусок металла округлой формы. По одной версии — метеорит, по другой, не столь романтичной, — осколок пушечного ядра.

Особняк был подарен Елизаветой своему фавориту Жервезу Хайтон-Корбетту. Первые пять лет королева и ее друзья наведывались сюда довольно часто, и эта сомнительная честь довела его владельца, а вместе с ним и нескольких ближайших соседей, вынужденных принимать, кормить и развлекать высоких господ, до полного разорения. Потомки сэра Жервеза владели особняком еще четыре столетия, но так и не сумели наполнить золотом свои сундуки. На содержание особняка ежегодно уходило больше средств, чем когда-то на его строительство, но привязанность Хайтон-Корбеттов к своему родному гнезду была столь сильна, что мысль расстаться с ним казалась нестерпимой, они залезали по уши в долги, но долгое время не сдавались. А потом, в 1939 году, тогдашний владелец поместья сэр Эшли, находясь на службе в Королевском морском флоте, погиб в битве у Ла-Платы[1]. Лишившись наследника, его престарелый отец продал поместье в Комптон-Дондо, и деревня испытала свой первый культурный шок, за которым последовал целый ряд не менее серьезных неприятностей.

Ушли в прошлое времена, когда в праздничные дни можно было заявляться всей толпой в господский парк, чтобы поглазеть на слегка подвыпившую леди Хайтон-Корбетт, на то, как она в легком жоржетовом платье и широкополой летней шляпке наравне со всеми участвует в любимой забаве сельчан — метании шаров; когда огородник, вырастивший самый лучший зеленый горошек, мог рассчитывать на приз в виде серебряного кубка, а самый быстрый бегун — на серебряную медальку.

В 1980 году поместье было снова продано, и господский дом приспособили под конференц-центр. Глубокое недоверие обитателей деревни ко всякого рода переменам и нелюбовь к чужакам отчасти были возмещены появлением тридцати рабочих мест, преимущественно для тех, кто зарабатывал на жизнь физическим трудом. Пять лет спустя из-за неэффективного и бестолкового ведения дел дом снова был выставлен на аукцион. Его приобрел один из дизайнеров-выдвиженцев миссис Тэтчер. Заодно он прикупил тысячу акров пахотных земель с намерением (тайным, разумеется) воссоздать на этой территории тематический парк периода Тюдоров.

Этот злонамеренный план осквернения английского пленэра привел в ужас дондонианцев всех сословий, недовольны были и местные политиканы. Жители окрестных деревень, которые живо представили себе скопление гудящих машин, можно сказать, прямо под своими окнами, поддержали соседей. Была подана петиция, а после того, как на галерее для публики местного отделения Палаты общин был драматически развернут плакат с протестом, потенциальному покупателю было в разрешении отказано, и он, негодуя, удалился, чтобы творить свое черное дело где-нибудь в других краях.

Местная публика, разумеется, испытала большое облегчение, но, не одобряя, она хотя бы понимала чисто практическую логику его действий, то есть получение прибыли. Теперешняя ситуация была выше ее разумения. Начать хотя бы с того, что нынешние обитатели Поместья ни с кем из местных не общались. Население Комптона, всегда с неодобрением относившееся к любой попытке проявления фамильярности со стороны череды владельцев-выскочек, было недовольно вдвойне, когда выяснилось, что новоявленные хозяева особняка таких попыток делать не собираются. Дондонианцы не привыкли, чтобы их игнорировали. Даже немногочисленные визитеры, которые при приближении пятницы прикатывали к ним из Лондона, запасшись бутылками вина, — и те в местном баре «Лебедь» всячески старались влиться в среду, хотя и получали при этом тактичный отпор.

Вторая черная метка в адрес членов сообщества под названием «Золотая лошадь» была гораздо более серьезного свойства: они не желали тратить свои деньги в местных магазинах. Никто из обитателей «Золотой лошади» ни разу не переступил порог «Эмпориума», даже на почту никто из них не заглядывал, не говоря уж о посещении местного паба. Поначалу в деревне отнеслись к этому довольно спокойно, поскольку подразумевалось, что члены общины обеспечивают себя всем необходимым, возделывая свой собственный участок размером в три акра. Когда же один из них был замечен выходящим из автобуса с пакетами от «Сэйнсберис»[2], все поняли, что их оскорбляют, и затаили обиду.

По всем этим причинам зал судебных заседаний был забит до отказа. С приличествующим случаю выражением сочувствия на лицах, все как один нетерпеливо жаждали подробностей драматического происшествия и установления истины.

Погибшему в момент смерти было пятьдесят три года, и звали его Джеймс Картер. Дознание началось с рассмотрения письменного рапорта санитара скорой помощи, прибывшей на место по вызову. Тело мистера Картера он обнаружил лежащим у подножия лестницы.

— После предварительного осмотра тела, — читал клерк, — я позвонил к себе в больницу, а те прислали врача и известили полицию.

Далее давал показания доктор Лесситер, маленького роста велеречивый человечек, который там, где хватило бы одного слова, произносил пять. Всем это быстро наскучило, и публика переключила свое внимание на членов коммуны.

Их было восемь, и народ был разочарован. Заинтригованные словами миссис Балстрод, люди ожидали увидеть персон экзотической внешности, наверняка чем-то отличающихся от обычных. Одна из девиц и вправду была в широких муслиновых шароварах, с красной точкой посредине лба, хотя таких в близлежащих городках Слау и Аксбридж можно встретить сплошь да рядом. Чувствуя себя обманутыми, люди снова стали прислушиваться к доктору, и как раз вовремя, а именно в тот момент, когда он произнес сакраментальные слова: «сильный запах бренди».

Следующим был констебль. Он подтвердил, что осведомлялся у санитара, не имеются ли у того какие-либо сомнения по поводу обстоятельств смерти, поскольку он сам никаких внешних признаков насилия не заметил, и получил отрицательный ответ. Затем пришла очередь первого свидетеля из состава коммуны. Вперед вышла высокая статная женщина в ярком костюме из плотного шелка. Она подтвердила, что ее действительно зовут Мэй Каттл, после чего, пожалуй, даже слишком подробно описала все, чем была занята в течение рокового дня. Ее речь была певучей и, казалось, состояла из одних гласных. Красноречию ее можно было позавидовать.

Она была записана к зубному врачу в Каустоне (неприятности с коренным зубом) и выехала из Поместья сразу после одиннадцати утра. В машину с ней село еще трое, им нужно было в лесной массив, чтобы с помощью магического прутика научиться определять места скопления грунтовых вод. Затем ожидание в приемной.

— У врача был трудный случай — капризный ребенок никак не давал ничего сделать. Ни мишки-книжки, ни мороженое-пирожное — ничего не помогало. Посоветовала ему представить на миг, что вокруг все оранжево-золотистое. Это феноменально помогает. Отсюда и пошли знаменитые выражения: «золотой человек», «золотой ребенок»…



— Так о чем это я?

— О коренном зубе, — напомнил коронер.

— Ах да! После зубного я заглянула в нотный магазин. Нужно было забрать заказ: сонату номер пять Боккерини и одну вещицу Оффенбаха. Лично я всегда считала, что Оффенбах в сочинениях для виолончели такой же гений, как Лист в своих композициях для фортепиано. Вам так не кажется? — с обаятельной улыбкой вопросила мисс Каттл, обращаясь к коронеру, у которого от удивления подскочили на носу полукружья очков. Дама меж тем продолжала: — Затем я купила огурец и булочку с кремом и перекусила, сидя у реки. Приехала обратно без четверти два и нашла беднягу Джима мертвым. Остальное вы уже знаете.

На вопрос, прикасалась ли она к телу, мисс Каттл ответила отрицательно:

— Мне сразу стало ясно, что он уже отбыл в астрал.

— Да-да, разумеется, — отозвался дознаватель, поспешно делая глоток воды и отчаянно желая, чтобы в этот момент у него в стакане оказалось что-нибудь более эффективно действующее в таких случаях.

Далее мисс Каттл объяснила, что, насколько ей известно, в то время в доме никого не было. Все начали возвращаться ближе к пяти. На вопрос, есть ли у нее какие-либо соображения, которые могли бы помочь следствию, она сказала, что, пожалуй, да:

— Кто-то просил позвать его к телефону почти сразу после того, как я вернулась домой. Это было очень странно: Джим не поддерживал с внешним миром почти никаких связей. Бедняга был очень замкнутым, необщительным человеком.

Получив разрешение сесть, мисс Каттл отправилась на свое место в безмятежном неведении по поводу того, что упомянутые ею огурец и магический прутик слегка затмили благоприятное впечатление, которое она вначале произвела на публику своими шелками и хорошо поставленным, с властными интонациями голосом.

За свидетелем, первым увидевшим Джеймса Картера мертвым, были вызваны те двое, которые последними видели его живым. Небольшого роста мужчина с бородкой, похожей на обрезанную до приемлемых размеров красную лопатку, назвавшийся Арно Гибсом, объяснил, что покинул дом в одиннадцать тридцать, чтобы отвезти Учителя и Тима…

— Попрошу вас указать точные имена, — прервал его секретарь.

— Извините, — сказал человек с бородкой. — Мистера Крейги и мистера Райли. Я собирался отвезти их в фургоне в Каустон. Когда мы отъезжали, Джим поливал цветы на террасе. По-моему, он был в хорошем настроении. Сказал, что собирается принести из теплицы помидоры и приготовить себе на ланч томатный суп. Была его очередь доить Калипсо, и поэтому он не успел в тот день к завтраку.

Недоуменное перешептывание в зале по поводу того, кто такая Калипсо, после сурового реприманда быстро стихло. Следующий вопрос, заданный господину Гибсу, касался образа жизни и привычек умершего. Тот ответствовал, что в общине алкоголь не употребляли, хотя на крайний случай в шкафчике с лекарствами стояла бутылка бренди. И что, когда они уезжали, мистер Картер был абсолютно трезв.

Далее был вызван Тимоти Райли, но тут к коронеру торопливо приблизился секретарь и что-то зашептал ему. Дознаватель недовольно нахмурился, затем кивнул, пошелестел бумагами и вызвал мистера Крейги. К тому времени в зале уже сделалось нестерпимо душно. По лицам сидевших струился пот, на рубашках и платьях проступили влажные пятна. Лопасти древнего вентилятора натужно поскрипывали, гоняя жаркий воздух. Несколько больших синих мух с громким жужжанием бились об оконные стекла. Однако человек, вызванный в качестве свидетеля, казалось, никакой жары не ощущал. Он был одет в светлый шелковый костюм. Его белые — не седые, не желтые, но абсолютно белые волосы, перехваченные резинкой, — спускались ниже плеч.

Все расслышали громкий шепот миссис Балстрод, заметившей, что белые волосы часто создают обманчивое впечатление. Действительно, глаза у мужчины не слезились, не были мутными, а наоборот, отличались яркостью и прямо-таки небесной голубизной, а лицо было гладким и почти без морщин. Едва он начал говорить, как атмосфера в зале резко изменилась. Он говорил негромко, но в его голосе было что-то, невольно заставляющее прислушиваться, возникало чувство, что вот-вот будет дано услышать некое откровение. Подавшись вперед, все напряженно ловили каждое его слово, словно боясь пропустить что-то для себя важное.

Между тем он не сказал, собственно, ничего нового. Он просто подтвердил слова предыдущего свидетеля о том, что погибший вел себя в тот день как обычно, то есть был спокоен и весел. Только добавил, что мистер Картер являлся одним из основателей коммуны, все его любили, и что всем будет его очень недоставать.

Свидетельские показания остальных членов сообщества свелись к тому, что каждый из них подтверждал отсутствие кого-либо на месте происшествия в соответствующий отрезок времени.

Расположившийся на твердой деревянной скамье корпус присяжных больше всего напоминал большой кусок тающего торта. Его члены прилагали все усилия, чтобы сохранить вид беспристрастный, вдумчивый и бодрый. Им было заявлено, что в данном случае нет никаких оснований подозревать насилие. Все обитатели особняка убедительно доказали, что находились вне дома, когда произошел прискорбный инцидент. Вероятно, трагическое падение произошло вследствие неблагоприятного стечения обстоятельств: загнувшаяся над верхней ступенькой ковровая дорожка и некоторое количество алкоголя, выпитого непривычным к этому человеком на пустой желудок. Коронер высказался в том духе, что из предосторожности коврик на полированном полу предпочтительно закреплять и выразил соболезнование друзьям покойного. Вердикт констатировал смерть в результате несчастного случая.

Коронер встал, вентилятор издал глухой прощальный стон, и синяя муха замертво упала на голову пристава. Члены «Золотой лошади» остались сидеть. Публика потянулась к выходу. Разочарование ощущалось почти физически. Все почему-то были убеждены, что идут слушать про убийство. Люди оглядывались, выискивая Балстродов, дабы попенять им на их лжепророчества, но те предпочли улизнуть заранее. Недовольно переговариваясь, народ, сойдя со ступеней, стал расходиться: одна часть повернула в сторону парковки, другая двинулась в «Бархатный башмачок».

Две девушки, совсем молоденькие и хорошенькие, с длиннющими ногами, где-то высоко исчезающими в коротких, по-модному затертых шортах, задержались, дожидаясь у входа. Одна из них огляделась вокруг и, толкнув локтем подружку, указала на старенький, видавший виды «Моррис Трэвеллер».

— Погляди-ка туда.

— Куда? — откликнулась вторая, африканка, с выгоревшими на солнце волосами.

— Вон туда! Ты что, ослепла? Смотри, там их фургон стоит.

— Ну и что?

— А то. Погляди, там парень.

— Ох, и правда! Энджи…

— Хочешь его очаровать?

— Шутки шутишь?

— Давай, вперед! Или тебе слабо?

— Кев меня убьет.

— Ну не хочешь, тогда я.

— Ничего у тебя не выйдет.

— Скажу, что у меня машина не заводится.

— У нас же нет никакой машины.

Хихикая, подталкивая и подначивая одна другую, девушки направились к «Моррису». Когда они поравнялись с окошком фургона, та, которая не Энджи, подтолкнула подругу и шепнула:

— Ну давай!

— Перестань смеяться! — откликнулась та и постучала в стекло.

Человек обернулся. Какое-то время все трое только смотрели молча, после чего лица у обеих девушек побледнели, и обе съежились, словно от порыва холодного ветра.

— Простите ради бога!

— Я только хотела…

— Извините…

— Мы не собирались… — пролепетала та, которая не Энджи. Взявшись за руки, они пустились наутек.

Тем временем в зале заседаний девушка в муслиновых шароварах разразилась плачем. Человек с бородкой на некоторое время вышел, но скоро вернулся с сообщением, что все уже разошлись, и им тоже пора возвращаться к себе.

В том, что разошлись все, он оказался не совсем прав. После того, как небольшая процессия скрылась за дверьми, на верхней галерее поднялся на ноги молодой человек. Все время, пока шло разбирательство, он сидел, укрывшись за колонной. Теперь неподвижно стоял. Его взгляд был устремлен на опустевшее кресло коронера. Затем он достал из кармана джинсов клочок бумаги и стал читать. Судя по времени, которое это у него заняло, он перечитывал написанное уже не в первый раз. Наконец он убрал бумагу и наклонился вперед. Судя по тому, как побелели костяшки вцепившихся в перила пальцев, молодой человек находился в сильном волнении. Так он простоял некоторое время, после чего рывком надвинул на светлые волосы козырек кепки и повернулся к выходу. Было, однако, похоже, что он еще не до конца успокоился, потому что сбегал с лестницы со сжатыми в кулаки руками и побелевшим от ярости лицом.

* * *

Через пять дней пепел несчастного Джима Картера был развеян под кроной гигантского кедра, где любил отдыхать покойный. Со звяканьем маленьких колокольчиков и стеклышек, подвешенных к деревянной рамке, поднятой к восходящему солнцу, была прочитана молитва за его следующее перевоплощение в один из лучей космической энергии. Затем все негромко и слаженно проскандировали нечто, напоминающее стих, выпили по чашечке ароматического чая с лимоном, съели по кусочку домашнего торта, изготовленного мисс Каттл, и разошлись.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДВЕ СМЕРТИ

Глава первая

Завтрак подходил к концу. Учитель, встававший на рассвете для совершения медитации и молитвы, на завтраке не присутствовал, довольствуясь настоем из трав и сухим печеньем, после того как очистил и перезарядил новой энергией свои чакры. Как бы ни обожали, возможно даже боготворили, своего наставника (он первый назвал бы это грубым преувеличением) члены общины, в отсутствии Учителя все чувствовали себя более раскованно. В небольшой компании собравшихся за внушительным столом царила непринужденная атмосфера.

— Ну-с, а чем собирается сегодня днем заняться наша парочка? — спросил Арно, стирая с бородки капельку йогурта салфеткой с ручной вышивкой. Он имел в виду тот единственный отрезок времени, которым каждый из группы мог распоряжаться по собственному усмотрению, остальное время полагалось посвящать труду на благо общины и обрядам.

— Отправимся на Морриганский холм, — ответила Хизер Биверс. Она не говорила, а лепетала, словно маленький ребенок, хотя ее длинные волосы уже тронула седина. — Там, говорят, есть монолит, обладающий вибрацией поразительной силы. Мы хотим попробовать высвободить из него космическую энергию.

— Будьте с этим поосторожнее, — предупредил Арно, — захватите амулеты.

— Непременно, — ответила Хизер. При этом она сама и ее муж Кен суеверно коснулись кристаллов горного хрусталя. Наподобие третьего глаза они сверкали, приклеенные к кожаным головным повязкам на лбах у них обоих. — Последний раз, когда мы высвободили энергию, перед нами предстал Илларион и передал сообщение невероятной мощности. Он… он весь… лучился, правда же, Кен?

— Угу, — невнятно подтвердил тот, запивая отруби компотом. — Обрисовал события на тысячу лет вперед, плюс межгалактические военные планы Марса. Горяченькое нам предстоит тысячелетие.

— А ты, Джанет? Какие у тебя планы?

— Сегодня такой чудный день! Пожалуй, съезжу в Каустон, нашей Мэй нужны новые иглы для вышивки. Может, съездишь со мной, Трикси? Мы могли бы потом погулять, пройтись по парку и съесть мороженое. — Джанет обращалась к девушке, сидевшей рядом с Арно, но та ей не ответила.

У Джанет было вытянутое, костистое и какое-то голодное лицо. Оно было способно выразить лишь два вида эмоций — либо полное равнодушие, либо, напротив, крайнее волнение. Почти бесцветные зрачки были едва различимы на бледно-голубом фоне глаз, а жесткие волосы напоминали шерсть эрдельтерьера. Арно отвел глаза, ему было тяжко смотреть на это выражение страстной преданности. Сам навеки покоренный роскошным бюстом и влажно сияющими очами мисс Мэй Каттл, он сразу распознавал подобные признаки у других, а Джанет являла собой классический пример подобной преданности.

Не дождавшись ответа, Джанет встала из-за стола и принялась собирать уродливые, неумело раскрашенные миски — жалкий результат посещения ею курсов практического гончарного ремесла в первые месяцы ее вступления в общину. Она ненавидела эти миски и всегда обращалась с ними небрежно в надежде расколоть хоть сколько-нибудь из них, но они упрямо отказывались разбиваться. Даже в руках у Кристофера, который умудрился переколотить почти весь сервиз Мэй Каттл, они оставались целехоньки.

— Поскольку у Сугами день рождения, то ты наверняка приготовил ей какой-нибудь сюрприз, не так ли, Кристофер? — проговорил Арно, обращаясь к сидевшему напротив него юноше, и лукаво улыбнулся (о взаимных чувствах этой пары здесь знали все).

Обычно откровенный и общительный, Кристофер, казалось, смутился.

— Даже не знаю, — с запинкой выговорил он. — По-моему, уже и так слишком много всего планируется.

— Но ты наверняка захочешь ее куда-нибудь пригласить? Может, на пикник к реке?

Кристофер промолчал, зато Джанет, которая собирала со стола крошки ржаного хлеба, отрывисто рассмеялась. Ее костлявые пальцы судорожно скатывали крошки в тугой шарик. В детстве ей часто говорили, что у нее руки пианистки, но ей никогда не приходило в голову это проверить. Смех получился неестественным, в нем явно чувствовалась зависть.

— Ты не веришь в любовь, Джанет? — спросила Трикси. Она тоже рассмеялась, но весело, и тряхнула гривой кудрявых светлых волос. Блестящие розовые губки, длинные накрашенные ресницы придавали ей сходство с дорогой фарфоровой куклой. Джанет принялась сметать в кучку на край стола просыпавшиеся остатки мюсли. Стол был настолько старый, что посередине него образовалась довольно большая трещина, и несколько орешков просыпалось на пол. Джанет сначала решила не лезть за ними, пусть все думают, что это от «недостатка навыков» (выражение это было в ходу среди членов общины, его употребляли ради предотвращения ссор и споров). Трикси чуть откинулась на стуле, заглянула под стол и с шутливой укоризной мило надула губки.

Джанет унесла миски, вернулась со щеткой и совком и полезла под стол, обдирая коленки о грубые доски. Десять ног. Шесть мужских и четыре женских. Мужские: одна пара носков, свалявшихся от частой стирки, со слабым запахом камфарного масла, другая из белого хлопка, третьи — бежевые, с ворсом; и шесть грубых сандалий. Теперь женские: высокие шнурованные сандалии с каббалистическим рисунком и тапочки с Микки-Маусом. Носочки совсем коротенькие, едва достигающие изящных щиколоток, голубые джинсы закатаны до колен и золотистый пушок на недавно выбритых голенях.

Сердце Джанет вдруг бешено заколотилось, и она торопливо отвернулась, чтобы не видеть молочно-белые икры и хрупкие косточки лодыжек, такие по-детски трогательные, такие по-птичьи тоненькие, что казалось, вот-вот переломятся… Щетка чуть не выскользнула из внезапно вспотевшей ладони. Она протянула руку, на мгновение коснулась тонкой полупрозрачной кожи и произнесла: «Поберегите ноги», прежде чем отодвинуть Микки-Маусов в сторону. Обычное проявление заботы в ее устах прозвучало как сердитое замечание.

— А ты сам-то что для себя наметил, Арно? — спросил Кристофер.

— Я? Я продолжу работать с Тимом, — ответил тот и принялся собирать тяжелые квадратные солонки из камня и ложки с роговыми ручками. — Сейчас мы мастерим новый соломенный козырек для пчелиного роя. (Все члены общины были вовлечены в активную творческую деятельность.)

— Сколько сил вы на это тратите, — пропищала Хизер.

— Ничего особенного мы не делаем, — в замешательстве отозвался Арно.

— Прошлой ночью мы провели для Тима небольшую астроцеремонию, верно я говорю, Хизер? — сказал Кен.

— Да-да. Мы целую вечность держали его в космическом луче.

— Затем мы подсоединили его ауру к златоликой богине безмятежности, к Порции.

Оба были переполнены исключительно позитивными эмоциями, и Арно оставалось только одно — поблагодарить за соучастие. Ни Биверсы с их беспардонным апломбом, ни сама богиня Порция Тиму ничем помочь уже не могли. Никто не мог. Оставалось одно — просто его любить. Это было уже кое-что, но недостаточно для того, чтобы помочь ему выбраться из мрака.

Указывать на это чете Биверсов тоже было бессмысленно, потому что практикой позитивного мышления они владели в совершенстве. Мрачные мысли и сомнения им были чужды, а если возникали, то немедленно подвергались уничтожению. Нежелание признавать, что такие оттенки, как серый, не говоря уже о черном, имеют право на существование, сделало их непробиваемо самодовольными. Решение проблемы не представляло для них никаких сложностей. Оно предполагало только три стадии: изложение проблемы, ее максимальное упрощение и незамедлительное решение. При этом каждая из этих стадий была щедро сдобрена сочувствием, с упором на слабые места персоны, сладким, как мед и простым, как глоток кофе.



— Рада, что сегодня не моя очередь дежурить на кухне, — заявила Трикси. — Могу спокойно посидеть в «Черной лошади» и позволить себе выпить чего-нибудь вкусненького. Думаю, сегодня нам всем бы это не помешало.

Кен и Хизер снисходительно улыбнулись: какой, право, удивительный каприз! Никто из обитателей Поместья еще ни разу не заглядывал в деревенский бар. Из-под стола, отряхивая коленки, выбралась Джанет.

— Что ты имела в виду, когда сказала, что сегодня всем нам не помешает выпить? — спросил Арно.

— Визит господина Гэмлина. Только не говори, что ты об этом забыл.

— Конечно, нет, — отозвался тот, забирая пластиковую плошку с остатками мюсли. Одно из золотых правил коммуны гласило, что ни один человек не имеет права выходить из-за стола с пустыми руками, и хотя иногда какой-то предмет сервировки или блюдо исчезало со стола прежде, чем кто-либо им воспользовался, система эта работала вполне эффективно.

— Вы собираетесь сегодня сделать свое знаменитое суфле из порошка, Хизер?

— Думаю, нет. Что, если он будет опаздывать? Ты же знаешь, как иной раз ведут себя эти господа с кучей денег? — Хизер произнесла это с таким апломбом, словно была своим человеком на бирже.

— Мы подумали, что, может, лучше сделать лазанью с фасолью трех видов, — проговорил Кен, машинально поглаживая свои лихо закрученные усы.

— Да, это очень калорийно.

— И еще у нас остались консервированные груши. Да, а если тесто будет плохо раскатываться, мы вольем в него йогурт из молока Калипсо.

— Прекрасно! — натянуто улыбнулся Арно, подумав при этом, что в крайнем случае можно всегда заменить этот шедевр покупным тортом.

Трикси выразила уверенность, что мистер Гэмлин наверняка приготовил для дочери шикарный подарок, на что Джанет резко сказала, что финансовые магнаты не разбираются в подарках, да и таких беспощадных акул интересуют только стейки с кровью.

— Хорошенького же свекра ты себе выбрал, Кристофер! — сказал Кен, подмигивая своим «третьим глазом».

— Давайте-ка не будем торопить события, — бросил тот, собирая вилки, ножи и ложки со стола.

— Здесь, во всяком случае, стейками его кормить никто не собирается, — с отвращением передернула плечами Хизер. — Кстати, откуда тебе известно, что он беспощадный, Джен?

Джанет терпеть не могла, когда кто-то называл ее «Джен». Это прощалось только Трикси.

— Как-то я видела его по ящику. Он был участником дискуссии в какой-то программе, касавшейся финансов. За первые же пять минут он сожрал целую кучу этих стейков и дальше продолжал в том же духе.

— Да ладно вам. Оставьте его в покое, — примирительно сказал Арно. Программу он не видел, потому что в доме телевизора не было. Как известно, это источник негативных вибраций.

Джанет очень хорошо запомнила эту передачу. Запомнила массивную, почти квадратную фигуру. Человек подался вперед, словно намереваясь пробить своим телом экран. Агрессивность била из него ключом. Он выставил вперед крупную, чуть склоненную набок голову и напоминал приготовившегося к нападению быка.

— Лучше бы он сюда не являлся, — вслух произнесла она.

— Спокойно, спокойно! — проговорил Кен и сделал движение руками, словно дирижер. — Не забудь о том, что он один, а нас десять, к тому же нас озаряет божественный свет Океана Сознания. В наших сердцах нет места ненависти.

Заметив, что Джанет по-прежнему выглядит расстроенной, Арно сказал:

— Ты пойми, его не стали бы приглашать, если бы Учитель не счел это разумным.

— Учитель? Но Учитель так плохо знает реальную жизнь.

— Гэмлин и понятия не имеет, что его ждет, — со смешком сказал Кен. — Ему представится уникальная возможность изменить свою карму. Если он хоть наполовину такой, каким ты его нам нарисовала, Джанет, то он непременно ухватится за это двумя руками.

— Чего я никак не могу понять, — вмешалась Трикси, — так это почему Сугами с самого начала не сказала, кто она на самом деле.

— Да ну? А я очень даже это понимаю, — с сухим смешком отозвалась Джанет.

— Вообще-то хорошо, что Кристофер объяснился с ней еще до этого, а то все бы подумали, что он на самом-то деле охотится за ее деньгами.

После бестактной реплики Трикси наступила полная тишина. Кристофер, сжав губы, подобрал оставшиеся ножи и вилки и, извинившись, вышел.

— Ну, знаешь ли, Трикси…

— Подумаешь, я просто пошутила. Я не виновата, что в этом доме не знают, что такое юмор! — возмутилась Трикси и выбежала из комнаты, вопреки правилу, не прихватив с собой даже чайной ложечки.

Поднялся и Кен. У него было что-то неладно с ногой, это не позволяло ему выполнять работы по дому и саду в той мере, в какой бы ему хотелось. Особенно нога досаждала ему в холодные дождливые дни. Сегодня он почти не хромал. Он забрал доску для хлеба и, выходя, бросил через плечо:

— Нет покоя для нас, грешных.

— А если бы он был, мы бы не знали, что с ним делать, — отозвалась Джанет, и на лице Хизер появилось страдающее выражение.

С Джанет ей было нелегко. Умна, спору нет. С хорошо развитым левым полушарием мозга. Но Хизер не знала, с какого бока к ней подступиться. Пришлось воззвать к помощи своего божественного наставника Иллариона. Он ей открыл, что Джанет — физическая манифестация ее собственного недовольства собой. Хизер преисполнилась к нему великой благодарности. Это все поставило на свои места, и она еще более укрепилась в мысли, что забота о Джанет — ее персональный долг. Теперь нарочито спокойным тоном она изрекла:

— Будет лучше, если каждый займется своим делом.

Оставшись с Джанет один на один, Арно взглянул на нее с тревогой. В ее бледности, напряженных движениях рук и пальцев, вцепившихся в совок, ему почудился призыв о помощи. Он хотел поступить как лучше. Подразумевалось, что в этом доме каждый должен быть готов помочь другому советом в любое время, будь то день или ночь. Сам Арно был человеком, не склонным откровенничать, но всегда выражал полную готовность выслушать другого. Правда, реакция здешней публики в некоторых случаях бывала весьма неожиданной, и это его очень беспокоило. Все же попытаться стоило…

— Тебя что-то тревожит, Джанет? Не хочешь со мной поделиться?

— Ты это о чем? — она сразу ощетинилась, словно решив, что он над ней смеется. — Ничего меня не тревожит, могу тебя уверить. — Видимо, ее особенно разозлило выражение «поделиться», автоматически подразумевающее, что человек с охотой примет все то, что ему предложат.

— Ну извини, — добродушно сказал Арно, и его веснушчатое лицо выразило неподдельное облегчение.

— Если ты будешь разгуливать с такой глупой ухмылкой, люди уж точно решат, что это у тебя с головкой не все в порядке.

— Я хотел как лучше…

Но Джанет уже повернулась к нему спиной. Даже ее костлявые лопатки выражали крайнюю степень раздражения. Арно неторопливо последовал за ней. Он направился в центральный холл. Помещение казалось пустым. Он огляделся и негромко позвал:

— Тим?

Никто не откликнулся. Выждав, он окликнул мальчика еще раз, но тот не появлялся. Недавно мальчик нашел себе новое убежище, и Арно, который уважал желание Тима чувствовать себя в полной безопасности, не стал его искать. Тим наверняка объявится, как только Учитель, закончив свои утренние молитвы, спустится вниз. Тогда он будет следовать за своим благодетелем словно тень, а когда тот приостановится, замрет у его ног, как верный пес.

Арно решил отложить изготовление козырька для пчелиного роя до следующего дня. По длинному коридору он направился к выходу. Перед дверью, где висели плащи, зонтики, шляпы и рабочая одежда, он отыскал свой старый пиджак и панаму и вышел с намерением поработать в саду.


Когда все в доме стихло, Тим, настороженно оглядываясь по сторонам, на цыпочках вошел в холл. В центре потолка был расположен великолепный, в форме фонаря, восьмиугольный плафон из разноцветных стекол. В ясные дни солнечные лучи, проникая через разноцветные стеклышки, бросали на деревянный пол снопы янтарного, малинового, густо-розового, фиолетового и нежно-зеленого света. Из-за набегающих облачков световые пятна меняли глубину, они покачивались и играли как живые. Это магическое свечение буквально завораживало Тима. Стоя в центре зала, он начинал медленно кружиться и с блаженной улыбкой следил за калейдоскопом рисунков, возникавших на его руках и одежде под влиянием игры света и теней. Сейчас он недвижно стоял под солнечным лучом в дымке мельчайших пылинок. Ему представлялось, что это облачко крошечных безобидных комариков со светящимися крылышками. Временами волшебный фонарь присутствовал в его снах. При этом у Тима возникало ощущение постоянного движения, он словно плыл куда-то в высоту, раздвигая яркий свет руками и работая ногами как пловец. Однако чаще он летал. Невесомое в мире невесомости, его тело то взмывало ввысь, то ныряло в пустоту, то снова выпрыгивало, изогнувшись дугой. Однажды его сопровождала стая пестрых птиц с добрыми глазами и безобидными мягкими клювиками. После таких сновидений он просыпался с бьющимся от страха сердцем и чувством непоправимой утраты. Тогда он вскакивал с постели и стремглав выбегал на площадку лестницы, чтобы убедиться, что плафон на месте.

Когда Тима впервые привели в дом и оказалось невозможным убедить его что-либо съесть, Учитель, заметив успокаивающий эффект, который оказывает на него этот фонарь, распорядился, чтобы под ним на пол положили две подушки. Почти две недели он сидел с ним рядом, кормя его с ложки: «Это за маму, а это за папу». Потом юноше стало значительно лучше. Он ел за общим столом и прилежно, хотя и с трудом, выполнял несложную работу, которую ему поручали.

Однако страх так и не прошел. И сейчас, когда наверху хлопнула дверь, Тим сорвался с места и умчался, чтобы укрыться в известном ему одному надежном месте, хотя это была всего лишь Трикси, которая направлялась в ванную комнату.

Учитель находился в Зале Солнца. Он сидел, держа в руке чашку мятного чая с лимоном. Сугами не спешила начать разговор, хотя сама просила срочно принять ее. Это часто происходило с оказавшимися в присутствии Учителя. Какого бы свойства, физического или морального, ни была причина, заставившая человека просить совета, в его присутствии она уже не казалась достаточно важной.

«В любом случае, — с безупречно прямой спиной сидя на подушке, убеждала себя Сугами, — слова теперь ничего не изменят. Вред уже нанесен». Она смотрела на своего наставника. На его изящные руки, четкие черты лица, худые плечи. На него невозможно сердиться, глупо думать, что он поймет. Он не от мира сего, его волнует и заботит лишь духовная сторона жизни. Как выразилась однажды Джанет, он предан идее чистоты и добра, он видит вокруг только хорошее…

Тут Сугами представила себе отца, который уже скоро начнет свое разрушительное движение в направлении Каустона, и испытала новый приступ паники.

Чувствительности у Гая Гэмлина было примерно столько, сколько у разъяренного носорога, и подобно ему он на своем пути к цели сеял хаос и разрушение. Вряд ли Учитель мог вообразить, что на свете существуют люди столь несдержанные, столь воинственно настроенные, столь опасные, если их самолюбие задето. И столь снедаемые неутолимой жаждой наживы. Ведь Учитель считает, что частица Господа есть в каждом человеке, и все, что требуется для того, чтобы человек это осознал, — любовь и терпение.

— Я бы не стал настаивать на его приезде, если бы не был убежден, что сейчас для этого самое время, — произнес Учитель, будто читая ее мысли. Поскольку Сугами молчала, он продолжал: — Настало время залечивать раны, дитя мое. Забудь все обиды, от них тебе только хуже становится.

— Я стараюсь, — сказала она, повторяя фразу, которую уже произносила несколько раз на предыдущей неделе. — И все равно не понимаю, почему он обязательно должен являться сюда. Если это из-за денег, то я ни за что не изменю своего решения.

— Не начинай заново. Ты меня не убедила.

— Если вы их не примете, то они пойдут на благотворительность. Вы не знаете, что делают с людьми деньги, Учитель. Из-за них люди начинают на тебя смотреть и думать о тебе иначе… Вот и теперь… Уже началось… — Ее лицо изменилось. В нем читался испуг. Губы дрогнули.

— Что началось?

— Вы никому не рассказали про… дарственную? Про траст?

— Нет конечно, поскольку ты так захотела. Мне все же кажется, что твои родители…

— Мать не приедет. Он написал, что она нездорова.

— Может, так оно и есть.

— Нет! — Сугами яростно замотала головой. — Она и не собиралась приезжать. Она даже притвориться не хочет, будто я для нее что-то значу.

— Разумеется, в таком случае ее визит ни к чему хорошему не приведет. Прояви мужество, Сугами, подави желание сделать больно. Это недостойно тебя и нечестно по отношению к ним. Все, что тебе нужно, у тебя уже есть вот здесь. — И он приложил руку к сердцу.

— Вам это легко дается, а я не смогу.

— Легко это никогда не дается.

Тут он был прав. Всего один раз во время медитации она приблизилась почти вплотную к постижению того, что он имел в виду. Она провела в медитации уже более часа, как вдруг… сначала она ощутила всем существом своим глубокую тишину, затем энергетические волны проникли в глубину ее сознания, после чего светлое состояние полного покоя охватило ее. Все, что сделало ее Сугами — боль, надежды, утраты, сумятица чувств и мыслей, — будто растворилось, исчезло в мощном очистительном свете…

Миг — и все пропало. Она не рассказала об этом никому, кроме Учителя, но тот лишь предупредил, чтобы она не пыталась сознательно повторять подобную практику. Она не послушалась и пробовала еще и еще, но безрезультатно.

Всего год назад она не подозревала о существовании этого человека, и сейчас у нее всякий раз сердце замирало от ужаса при мысли, что их случайной встречи могло и не быть. Один шаг в другую сторону, и встреча не состоялась бы.

Она и полдюжины таких, как она, находились в винном баре у Лайон-сквер. Только что начался так называемый «час счастья», время перед наступлением сумерек, когда одинокие, бесприютные, потерявшиеся в этой жизни могут нырнуть в забытье за половину обычной цены. Все уже были под кайфом и все было как всегда: их попросили оставить бар, они отказались, им пригрозили вызвать полицию. Они вывалились из бара, сцепили руки и зашагали по Теобальд-роуд, с руганью и криками сталкивая на проезжую часть прохожих.

Постер на доске у обшарпанной двери первым увидел Перри. На постере была фотография мужчины среднего возраста с гривой абсолютно белых волос и надпись: «Свет. Любовь. Мир». Неизвестно отчего, им это показалось ужасно смешным. С гоготом и визгом они рванули наверх по ступеням, покрытым затертым линолеумом, и вскоре оказались в небольшом зальце, в конце которого находилось подобие сцены.

Немногочисленная аудитория, главным образом женщины, в основном пожилые. Несколько серьезного вида мужчин с рюкзаками и бумажными пакетами. На голове одного из них была каскетка с пластиковым козырьком. Он покачивал головой и с умным видом что-то бормотал, по-видимому, следовало понимать, что приведенные доводы оратора не представляются ему убедительными. Люди стали возмущенно оглядываться и некоторые вслух выразили свое неодобрение.

Громко щелкая сиденьями откидных стульев, вновь прибывшие устроились, задрав ноги на спинки следующего ряда. Минут пять они вели себя сравнительно тихо, но затем Перри заговорщицки зыркнул на остальных и издал громкий неприличный звук. Те захихикали и завизжали, словно малые дети запихивая кулаки в разинутые рты.

Через десять минут эта игра им надоела, и они, передразнивая человека на сцене и хлопая крышками сидений, ринулись к выходу. У самых дверей одна из них, — это была Сильвия, — задержалась, как она потом поняла, в полушаге от полной катастрофы. Что-то заставило ее обернуться. Она присела на ближайший стул, невзирая на оклики с лестницы.

Слова человека на сцене, теплые и ласкающие, она пила, словно это был медовый бальзам.

Потом ее всегда поражало, что подробностей вечера, так круто изменившего ее жизнь, в памяти не осталось. Единственное предложение из всего сказанного в том зале, которое ей запомнилось целиком, было: «Каждый из нас несет в себе свет». И хотя она не совсем понимала его смысл, оно показалось ей тогда, как, впрочем, и теперь, чрезвычайно значимым и успокаивающим. В первые несколько мгновений после того, как оно прозвучало, она испытала страстное желание отделаться от своего тогдашнего пошлого «я», высвободиться из панциря постылого безобразного прошлого, оставить позади затопленные волнами ненависти дни и мучительные, без капли любви ночи…

Закончив речь, мужчина накинул на свое длинное голубое одеяние легкое пальто. Он выпил немного воды, которую ему подал низенький человек с бородкой, и стал оглядывать опустевший зал. Глаза его остановились на девушке. Он улыбнулся, и она поднялась и пошла к нему, почувствовав, что он желает ей добра. Ей показалось, что он способен защитить ее от всех передряг, способен избавить от боли и печали. Это ощущение было для нее настолько новым и неожиданным, что она заплакала.

Учитель смотрел, как она подходит все ближе. Он видел перед собой тоненькую девушку в кричащем наряде: юбчонка с воланами, вся в серебристых блестках, коротенький топ, едва прикрывавший грудь. Светлые, покрытые лаком волосы стояли дыбом, глаза были обведены черным, ярко-алый рот резко контрастировал с бледным осунувшимся лицом. От нее пахло джином, крепкими духами и несбывшимися надеждами. С каждым шагом ее плач становился громче, и когда она добралась до сцены, уже рыдала. Стоя перед ним на высоченных каблуках-шпильках и прикрывая ладонями грудь, она стонала и выла в полный голос.


Ей казалось, что все это происходило давным-давно, и сейчас она уже плохо помнила, насколько глубоко было ее отчаяние.

— Сделать вам еще чаю, Учитель? — Она протянула руку и взяла его стакан.

— Нет, спасибо.

Меж бровей его залегла глубокая морщина. Он выглядел утомленным, более того, он выглядел старым, Сугами заметила мешки у него под глазами. Было невыносимо думать, что время имеет власть и над ним, хотя кто, как не он, своей мудростью и добротой заслуживал, чтобы время его пощадило? Любить их и защищать их — его предназначение. А что, если его не станет?

Сугами направилась было к дверям, и вдруг ее посетила мысль, что одно дело знать, что человек смертен, и совсем другое — понимать, что в любой момент может умереть некто близкий. Она подумала о Тиме: что ждет мальчика, если его покровителя вдруг не станет? А они? Что будет со всеми ними? Ей стало страшно. Она повернулась, подбежала к Учителю, взяла его за руку и приложила к своей щеке.

— Ради всего святого! Это еще зачем?

— Не хочу, чтобы вы умерли.

Она подумала, что он начнет подшучивать над ее детскими страхами, но Учитель просто сказал:

— Это неизбежно. Все мы когда-нибудь должны будем умереть.

— И вам не страшно?

— Уже не страшно. — Он убрал руку с ее щеки и добавил: — Вероятно, раньше я бы боялся. Но не теперь.

«Зато мне страшно», — подумала она и с тяжелым сердцем оставила его одного.

Из открытого окна первого этажа дома несся поток глубоких низких звуков. Надежно упершись широко разведенными, тридцать девятого размера ступнями в специальный коврик, Мэй исполняла на виолончели сонату Боккерини. Смычок энергично скользил по струнам взад-вперед. Ее густые брови были сосредоточенно сдвинуты, глаза плотно зажмурены. В порыве вдохновения она с такой страстью встряхивала головой, что сверкающие капельки пота разлетались во все стороны, а одна из ее кос, уложенных корзиночками над ушами, отвязалась и качалась туда-сюда в ритме сонаты.

На ней был свободный балахон кирпично-серого цвета с рисунком из пирамид и похоронной процессией. Это было далеко не самое удачное творение закройщика. Из-за его ошибки куски ткани были сшиты таким образом, что на одной части похоронная процессия с носилками умершего, верблюдами и плакальщицами шла в одном направлении, а на другом — в ему противоположном.

Впрочем, не останавливаясь на этом пышном одеянии, взгляд ценителя мог насладиться точеным профилем Мэй, безмятежным и чистым, поскольку в нем читалось стремление сделать всех здоровыми и счастливыми. Ее лицо привлекало к себе внимание еще и потому, что она украшала его и ухаживала за ним так же неутомимо, как за всем, что ей принадлежало, начиная с комнаты и заканчивая самой дешевой безделушкой. Палитра отличалась смелостью и яркостью красок, кисть — щедростью их употребления. Щеки рдели, как розы, влажные полные губы состязались с цветком граната. Растушевка присыпанных серебристыми блестками век сочетала ярко-зеленый, небесно-голубой и лиловый тона. Временами ее лицо пламенело. Это случалось тогда, когда она, предавшись размышлениям об иных мирах, прежде чем напудриться, по рассеянности накладывала на лицо еще один слой тона.

Финальный аккорд — и Мэй опустила ладонь на струны, чтобы погасить их дрожание. «Вряд ли где-то в мире существует еще какой-нибудь инструмент, который способен так элегантно рыдать». На минуту она прижалась щекой к полированной поверхности инструмента, оставив на ней отпечаток персикового цвета, затем прислонила виолончель к стулу и в своих свободных, величественно колыхавшихся одеждах выплыла в сад.

Мэй постояла, глядя на огромный кедр. Ей очень хотелось продлить ощущение покоя, которое она испытывала во время игры. Однако на сей раз блаженство преобразовалось просто в удовольствие, вслед за чем ею овладело непривычное состояние смутной тревоги. Мэй вздохнула и поспешила переключить свои мысли на недавно проведенный ею семинар под названием «Оберните себя радугой». На семинар записалась масса народа, и он прошел с большим успехом, но в данном случае метод переключения мыслей успеха не имел. Ее даже не радовал приближающийся день сеанса возвращения в прошлое, обещавшего во время «регрессии» захватывающие приключения.

Такое настроение раздражало Мэй до чрезвычайности. Она не терпела нытиков, как она называла тех, кто вздыхает и жалуется, но не в состоянии ни на что решиться, не говоря уже о том, чтобы разобраться, в чем суть проблемы. Мэй считала, что подобные типы слишком к себе снисходительны. И вот пожалуйста: именно это теперь происходило с ней самой! Плохо, очень плохо, и ей нет оправдания, потому что в чем в чем, а в советчиках у нее недостатка нет. К несчастью, один из них, — она не знала который, — как раз и мог оказаться причиной ее недовольства собой. Возможно, ей стоило бы обратиться непосредственно к Учителю, хотя у них не было принято обращаться к нему по мелочам. Сложность состояла в том, что в данном случае она не могла точно назвать причину своего беспокойства. У нее возникло чувство, словно вполне надежный источник тепла и света стал потихоньку иссякать. Она пребывала в растерянности, казалось, что все ее покинули, что на самом деле было полной ерундой. Самое главное состояло в том, что вольно или невольно, но источником и причиной этого состояния был сам обожаемый ею гуру.

А произошло это так. Два дня спустя после смерти Джима Мэй проходила мимо спальни Учителя, направляясь в прачечную. Дверь в спальню была приоткрыта, но его знаменитый зодиакальный экран был поставлен так, что увидеть находящихся в комнате было невозможно. Изнутри доносились негромкие голоса. Мэй решила, что там происходит очередной сеанс очищения чакр, способствующий процессу духовного роста, как вдруг услышала:

— Что ты натворил?! А если они сделают вскры…

Шорох одежды и шаги указали на то, что кто-то обходит экран. Она отпрянула от двери и как раз вовремя прижалась к стене. Дверь плотно закрыли.

Мэй продолжала стоять на площадке. Ее била дрожь. Изумленная и растерянная, она все же узнала этот голос, хотя и с трудом, потому что звучавшее в нем волнение было несовместимо с образом гуру. Что это было? Страх, гнев? Или сразу то и другое? Она пыталась убедить себя, что что-то неверно расслышала, что слова, вырванные из контекста (а этот контекст был ей неизвестен) могут иметь совсем иной смысл, чем обычно. Однако к чему еще могло иметь отношение упоминание о вскрытии, кроме смерти Джима? Тут была явная связь.

В прачечной, засыпая в машину экологически чистые, не содержащие энзимов бледно-зелененькие гранулы, Мэй молча негодовала на коварного духа, который направил ее шаги в сторону спальни. Как и все прочие члены общины, она была непоколебимо убеждена, что все события и действия в каждый конкретный момент определяет не она сама, а расположение светил. И Мэй не имела права жаловаться — звезды ее предупредили: луна планеты Марс, под названием Зурба, избегала появляться всю неделю.

Пришло время вынимать из машины выстиранную, переливавшуюся всеми красками одежду, и Мэй невольно подумала, как велика разница между свежестью и безукоризненной чистотой тканей и ее собственными грязными предположениями.

А потом, спустя месяц после того случая, произошел еще один, не менее тревожный. Посреди ночи она внезапно проснулась. Ее разбудил тихий стук. Он донесся из комнаты Джима, которая находилась рядом с ее собственной. За первым звуком последовало еще два. Было похоже, что кто-то осторожно открывает и закрывает ящики письменного стола. Мэй и в дневное время слышала пару раз, как кто-то ходит за стенкой, но тогда не придала этому значения, решила, что кто-то взял на себя печальный труд разобрать бумаги Джима. Но за ночным вторжением явно стояло что-то другое. «Наверное, воры», — подумала Мэй и, схватив с полки самый тяжелый из имевшихся томов, а именно «Новые карты Атланты и ее внутригалактический Логос», выскочила в коридор и, затаив дыхание, храбро повернула ручку двери. Та оказалась запертой.

Как ни осторожничала Мэй, вероятно, ее услышали, потому что внутри послышалось легкое движение. Невзирая на страх, Мэй стояла наготове, подняв том над головой. Однако дверь оставалась закрытой. Она напряженно прислушивалась, не зная, что делать дальше, как вдруг раздался металлический скрежет. Она догадалась, что это звук отодвигаемой оконной задвижки, стремглав влетела к себе в комнату, но пока, оставив книгу, добежала до собственного окна, было уже поздно. Раскрытое окно соседней комнаты чернело в темноте, и она уловила только тень, мелькнувшую в конце террасы.

Это заставило ее задуматься о том, уместно ли сейчас поднимать шум, потому что кто бы ни был ночной посетитель, он бежал не в направлении улицы, хотя сделать это было очень легко: подобно большинству особняков елизаветинского периода, их дом тоже находился совсем рядом с главной деревенской улицей. Пару месяцев назад на их территории уже было замечено несколько случаев мелкого хулиганства (вырванные с корнем цветы, мусор в пруду и т. п.). Тогда они установили галогеновую лампу, которая автоматически включалась при приближении к дому человека или машины. Сейчас она не зажглась.

Вдвойне обеспокоенная, Мэй опустилась на кресло возле окна. На сей раз ни напоенный ароматом цветов ночной воздух, ни мерцающее великолепие звездного неба не произвели на нее, как обычно бывало, успокаивающего эффекта. Несвойственное ей чувство глубокого одиночества овладело ей. Оно было совсем не похоже на то, что овладевает человеком среди ночи, часов около четырех, когда мысль о неизбежности смерти давит на тебя, как повязка на глазах. Нет, это было не безнадежное отчаяние, и все же… Все же ей было не по себе. Ей стало ясно, что в ее Раю, — а для нее это место действительно стало раем, появился самый что ни на есть настоящий Змей — двуликий, двуличный и злоязычный.

Она не знала, кто он, зато знала почти наверняка, что человек, шаривший в комнате Джима, вошел в дом. Мысли ее вернулись к услышанному ранее обрывку фразы. Упрекая саму себя за абсурдность такого предположения, Мэй почему-то была убеждена, что между двумя этими случаями существует некая связь. У нее возникло искушение забыть про них и оставить все как есть в надежде, что ничего подобного больше не произойдет. В данном случае принцип «занимайся своими делами и не суй нос в чужие», возможно, не так уж плох. Правда, такой подход был абсолютно чужд духу их общины. Весь смысл их жизни как раз в том и заключался, чтобы вникать в дела друг друга, в чем же еще, как не в этом, выражается забота о благе ближнего?

Итак, мысли Мэй крутились вокруг этих двух тем — таинственного голоса и таинственного посетителя. Она сидела неподвижно, нервно собирая в складки свое широкое платье, отчего верблюды на нем пришли в движение, создавая вполне реальное впечатление идущего каравана.

Если бы только она знала, с кем разговаривал тогда Учитель — с мужчиной или с женщиной! Тогда можно было бы выбрать в советчики персону противоположного пола. Она вскочила на ноги, готовая только что не рычать от бессильной ярости, ей всегда была невыносима сама мысль о том, что существуют в жизни проблемы и ситуации, которые не поддаются решению. Мэй стала ходить взад-вперед, мысленно, но страстно взывая к персикоцветной госпоже Гуаньинь[3], чье божественное покровительство и деликатное руководство было обещано ей на прелестной церемонии, сопровождавшейся вручением корзины фруктов, нескольких рулонов белой льняной ткани и чека на довольно впечатляющую сумму. И хотя с того самого первого дня не было случая, чтобы госпожа Гуаньинь отказала бы ей в совете или не послала бы в поддержку свои целительные лучи, сегодня она так и не отозвалась.


Арно рыхлил землю для бобов и сражался со своим коаном[4]. Это был очень трудный коан, поскольку разработал его не кто другой, как сам мастер дзен-буддизма Бак Ан. «На что похож звук, издаваемый одной хлопающей ладонью?» — вопрошал он.

Арно знал, что логически последовательное рассуждение ему ничего не даст. Согласно самоучителю сатори[5], для откровения (как бы мгновенно оно само по себе ни происходило) требовались месяцы, а то и годы усиленных занятий интенсивной медитацией и самосозерцанием. Послушник обязан полностью реализовывать свое подсознание в каждый момент каждого дня. Он должен на сто процентов подключать свое сознание и физические силы к любому занятию, каким бы скучным или недостойным это занятие ему ни казалось. Арно придумал для себя кучу маленьких приемов, которые помогали ему вернуться в настоящее, когда его внимание начинало рассеиваться, что случалось постоянно. Сейчас для того, чтобы не отвлекаться от прополки, он ущипнул себя за руку.

Он сжал черенок, сосредоточившись на ощущении полированной поверхности ручки, сконцентрировал взгляд на заржавевшем лезвии лопаты, а также на малюсеньких цветочках мокрицы, с их крошечными тычинками с черными точками наверху.

Уход за садом не доставлял ему ни малейшего удовольствия. Декартово представление о человеке как господине и защитнике Природы-матушки не находило отклика в его душе. Садовая работа была неприятна и трудно понимаема. Сад ему представлялся неким существом, которое только и ждет, чтобы сделать его своим пленником — здесь было полно цепляющихся веток, предательски скрытых травой мокрых клочков земли, куда проваливалась вдруг нога. К тому же здесь всегда была куча мошкары и всякого рода ползающей публики, например, колорадских и майских жуков, слизней и червяков. Каждое из этих существ имело свой личный интерес и жирело на результатах трудов Арно, которые и без того, честно говоря, оставляли желать лучшего. Он не имел ни малейшего представления о земледелии и потому пытался выращивать морковь на суглинке, фасоль и бобы на заболоченных участках, а картофель упорно сажал год за годом на одном и том же месте.

Он понимал, что от агроневежества можно избавиться и как-то даже приобрел соответствующее пособие. Книга была толстенная, с множеством черно-белых фотографий, схем и таблиц, многие из которых прекрасно демонстрировали скудость и поверхностность его знаний. При одном взгляде на убористый шрифт и бесконечные пункты руководящих указаний, Арно одолела такая тоска, что увесистый том быстро оказался где-то среди мотков проволоки и старых пакетиков с семенами в подсобном сарайчике.

Когда его определяли в садовники, Арно, естественно, стал отнекиваться, указывая на отсутствие у себя соответствующих способностей и склонностей. Однако ему терпеливо объяснили: именно это отсутствие склонности и послужило причиной подобного назначения. Его собственные желания должны отойти не на второе, не на третье и даже не на самое последнее место, они просто не должны быть приняты во внимание вообще. Своему эго (этому жадному и властному зверю) не должно потакать! Никаких пристрастий, никакого выбора! Хочешь расти духовно — умерь желания, и короткого пути здесь нет. Арно тяжко вздохнул и вырвал еще несколько сорняков.

Но раздражение его вмиг исчезло, потому что ветерок, пролетев над лужайками и прудом, над дорожками с рододендронами, донес ему сочные басовитые аккорды. Арно отложил лопату, чтобы ничто не мешало ему внимать музыке, исполняемой владычицей его сердца. Больше всего на свете Арно страшился того, что если случится чудо и его прожорливое эго из-за отсутствия пищи умрет с голоду, то с ним умрет и его любовь к Мэй, а это будет означать конец всему.

Теперь-то он уже понял, что не стоит ему говорить вслух об этой восхитительной страсти, хотя так было не всегда. Поначалу, когда он еще не был способен полностью оценить все стороны этой щедрой натуры и ее музыкальный талант, Арно надеялся завоевать ее во что бы то ни стало. Однако его попытки привлечь внимание к своей персоне были столь нерешительны и неуклюжи, что никто их не заметил. Не заметила их, несмотря на свой провидческий дар, и сама Мэй. Когда он понял, что, мягко говоря, несколько переоценил свои способности к обольщению, когда осознал, что предмет его обожания относится к немногим избранным, к тем, кто рожден на земле не для того, чтобы осчастливить кого-то одного, а ради блага всего человечества, Арно отступился от своих притязаний и смирился с ролью молчаливого обожателя.

А ведь он вполне мог и вовсе не встретить ее, потому что его путь в Поместье был весьма непрост и долог. Он остался совсем один. Отец ушел из семьи тридцать лет назад, а вырастившая его горячо любимая мать недавно скончалась. Она была добрейшим в мире существом, а умирала долго и мучительно. Эта несправедливость повергла Арно в безысходное отчаяние. После похорон он, словно раненое животное, укрылся от людей в их маленьком домике с террасой на Элтам-стрит. Он почти полностью перестал следить за собой, ел только, чтобы не умереть с голоду, и выходил из дома лишь в случае крайней необходимости. Он неделями не общался ни с кем, кроме продавцов, потому что ради ухода за больной матерью оставил службу в офисе.

Большую часть дней Арно проводил в постели. Он лежал, сжавшись в комок, как человек, испытывающий сильную боль, с мокрым от слез лицом. Слезы попадали ему в уши, нос был вечно заложен, саднило горло. Друзья матери, — а у нее было много друзей, — стучались к нему в дверь, а при случайной встрече звали к себе на обед. Иногда он находил у своей двери небольшие картонные коробки с консервированными супами, с баночками йогурта. Неделями он почти не вставал с постели. Шторы на окнах были задвинуты, день сменялся ночью, ночь сменялась днем, догадаться о времени суток можно было только по слабому свету в щелях оконной рамы. Однажды, когда он жарил яичницу на завтрак, обнаружил, что часы показывают три часа ночи.

Настал все же день, когда он проснулся, взял в руки книгу и стал читать. Он сварил кофе, но вместо того, чтобы снова пить его лежа в постели, сел за кухонный стол, достал из подарочной коробки пачку печенья и снял с полки «Крошку Доррит». Арно и его мать очень любили авторов викторианской эпохи, хотя она предпочитала Диккенсу Троллопа[6].

Вечером того же дня Арно сделал покупки и отправился в книжный магазин. Он задержался у полок с философской литературой. Сейчас, оглядываясь назад, он понял, что, вероятно, подсознательно стремился постичь причину того, почему на долю его матери выпали такие муки. В этом, конечно, он не преуспел. Арно, правда, купил несколько книг, но они были написаны настолько заумно, что он не смог ничего понять, другие же, напротив, были настолько примитивны и поверхностны, что если бы он был способен смеяться, вызвали бы у него только смех.

Вскоре после этого он посетил несколько спиритических сеансов. Хотя дух его матери так и не явился, для Арно эти сеансы оказались, как это ни парадоксально, полезными, оттого что он сделался свидетелем страданий других людей. Некоторые из присутствовавших пришли потому, что потеряли детей. Зрелище их страданий, детских игрушек, которые они принесли с собой, чтобы вырвать из мрака небытия тени горячо любимых малюток, помогли Арно отнестись к своей утрате более трезво. В конце концов, его матери было восемьдесят и, по ее собственным словам, она устала от жизни.

Боль не прошла, но немного притупилась. Осталось одиночество, и от него не избавляли повседневные разговоры со знакомыми и полузнакомыми людьми. Стало тянуть к более тесному общению с внешним миром, но он не знал, каким способом этого достичь. Чтение всегда было его страстью, поэтому банальный совет выбрать себе клуб по интересам для него не годился. Тем не менее Арно решил как-то воплотить свое желание влиться в общий поток жизни, и он записался на литературные курсы.

Однажды, возвращаясь с очередного занятия, он заглянул в лавочку, чтобы купить мед, и увидел на стене объявление, приглашающее всех желающих провести тематический уикенд под названием «Общение с близким сердцу твоему». То ли его прельстила эта формулировка, то ли просто не хотелось проводить очередной уикенд в тоскливом одиночестве, но Арно решил поехать. Тематический тур оказался довольно дорогим. Подойдя к окошечку турагента, он отметил, что за эту сумму он мог бы пробыть неделю в Испании, но решил, что, возможно, оно того стоит: так у него появится шанс завести новые знакомства.

Выяснилось, что обещанный «ведущий высочайшего уровня» (индеец хули) свалился, атакованный самой что ни на есть примитивной простудой. Однако альтернативная программа «Человек не что иное, как луковица космоса» оказалась довольно занимательной даже для него.

Открыл семинар некто Иэн Крейги, формальный основатель сообщества. На Арно его речь произвела хорошее впечатление. Сравнение человека с многослойной головкой лука, в самой сердцевине которой находится «божья суть», показалось ему забавным. Ему понравились и люди, присутствовавшие там, как и он, в качестве гостей. Его приятно удивило многообразие предлагаемых лечебных курсов: «Терапия цвета», «Настройка гармонии вашего бытия», «Разорвите в клочки негативный сценарий жизни», «Очищение вашего астрального тела». Ознакомительные консультации по заявленным темам входили в стоимость уикенда. Он уже почти решил записаться на лечебный курс «Гармонизация бытия», когда двери в комнату, называвшуюся (как он узнал позднее) Залом Солнца, распахнулись, и на пороге с волнующим шорохом переливающейся всеми цветами радуги тафты появилась Она — мисс Мэй Каттл.

Своего первого впечатления ему никогда не забыть. Высокая, с гривой каштановых, спускающихся почти до талии волос. Лицо отличалось редкостной гармоничностью черт. Довольно крупный с изогнутым кончиком нос, припудренная смуглая кожа, едва заметный золотистый пушок над верхней губой. Довольно широкие скулы, а глаза… Янтарные глаза, излучающие свет, с чуть приподнятыми, как у венгерских цыганок, уголками…

После ужина она сыграла на виолончели. Зачарованный быстротой и плавностью ее смычка, взмывающими к самым стропилам звуками музыки, Арно понял, что любит Мэй всем сердцем, более того — что он каким-то непостижимым образом любил ее всю свою жизнь. Он разузнал, что она руководит курсом цветолечения, тут же записался на консультацию и в течение всего уикенда наслаждался близостью к этой бесконечно щедрой и отзывчивой женщине. С его аурой, с его гардеробом, особенностями его засыпания-просыпания, диетой и взаимоотношениями с Космосом она разобралась в два счета. Проведя таким образом еще три уикенда, Арно продал дом и переехал в Поместье насовсем.

Все это случилось полтора года назад, и за это время чувство счастья, испытанное им в первый раз, постоянно росло и крепло. Постепенно он стал избавляться от чувства одиночества. Оно, подобно ссохшейся и шершавой змеиной коже, еще цеплялось за него, а затем как-то само собой исчезло совсем.

Из тех, кто был в общине, когда Арно туда попал, сейчас остались сам Учитель и Мэй. Коммуниканты, то есть жаждущие постоянного общения, нашли себе другие группы, остальные, судя по всему, воссоединились с Космосом. Их места заняли теперь другие, и в настоящий момент община процветала. Финансовые дела шли настолько успешно, что община смогла выделить деньги на обучение неимущих. Почти каждый месяц набиралась сумма, которую направляли в какой-нибудь район бедствия.

Арно досадливо крякнул и снова, только с большей силой, ущипнул себя за руку. Опять он отвлекся! Уже не в первый раз он усомнился, стоило ли ему выбирать для себя в качестве основной дисциплинирующей системы именно дзен-буддизм. Дзен привлек Арно своей утилитарной практической стороной, своей сосредоточенностью на конкретных задачах, и никаких тебе там духов и порхающих дев! Но как раз это и оказалось для него чертовски трудновыполнимо, даже если не принимать во внимание коан. Он стиснул зубы и вернул себя в настоящее, к лопате и прополке. Ему вспомнился совет Учителя помогать себе сосредотачиваться на конкретной задаче посредством вербализации и, воткнув лопату в землю, он громко крикнул:

— Я пропалываю редиску и бобы! Это восхитительно, чудесно! Я пропалываю…

Но и это не помогло. В его мечтах снова возникла Мэй. Арно обуревало желание лицезреть ее вблизи, перевертывать для нее страницы клавира, кипятить для нее лимонный чай на маленькой спиртовке или просто наслаждаться ее обществом и светом ее сияющих глаз.


Ежедневно поздним утром Кен (он же Задкиил[7] по астрологическому коду), один из ответственных за планетарное свечение, занимался установлением связей Земля — космос. Он садился в позе лотоса и, смиренно смежив вежды, с энергично раздувавшимися ноздрями стремился к тому, чтобы его подсознание проникло сквозь внешнюю границу жизни и подсоединилось к внутренней матрице Реальности. Для того чтобы помочь ему осуществить эти действия, на шее Задкиила болтался атомный рецептор. Он представлял собой золотой медальон, на крошечных пластинах которого были выгравированы крошечные изображения пирамид. Их назначение состояло в том, чтобы задерживать и поглощать всю токсичную энергию (которая могла исходить из чего угодно, начиная с микроволн, щелочных дождей, канцерогенной радиации и кончая поведением Джанет). После поглощения всех этих гадостей прибор производил манипуляции с ДНК тела (в данном случае тела Кена) до тех пор, пока вся токсичность не будет снята, а тело гармонизировано.

Хизер (в астрале Тетис[8]) сидела рядом с супругом, с шумом пропуская воздух через нос. Во время связи с космосом у нее были свои обширные обязанности. Начиная с перезарядки своей собственной энергетической системы с помощью дэвов[9] из центрального энергораспределителя и заканчивая астральным полетом на Венеру с целью возобновления добрых отношений с вознесшимися ввысь душами тех, кто, как и она сама, был спасен при затоплении Атлантиды.

Иногда Илларион (контакт Кена в ином мире) выходил на связь сразу, иногда он начинал с того, что долго дразнился, находясь где-то поблизости, туманно намекая на какие-то важные сообщения в недалеком будущем. На сей раз он быстро начал говорить, Кен едва успел вдохнуть чистый воздух Царства Избранных.

— Я здесь, о землянин. Готов ли ты принять в себя пламень Священного Костра?

— Приветствую тебя, возлюбленный Илларион. Да, я признаю власть над собою Священного Пламени и обещаю всячески способствовать преуспеянию Космических Сил и трудиться на благо победы Духа Любви среди людей.

— Это хорошо. Узнай: те, кто обитает в Царстве Света, блистающие и неуязвимые, те, кто жаждет помочь в скорейшем постижении воли Божьей в мире форм, то есть на планете Земля, благословляют тебя за твои старания.

— Смиренно прошу передать высшим силам Царства Духа мою бесконечную благодарность, о великий и могучий Илларион.

Некоторое время разговор (с обеих сторон) велся в том же ключе. Под конец Кену еще раз было указано на необходимость постоянно следить за тем, чтобы спирально восходящие энергетические потоки драгоценной планеты Земля всегда были разумно гармонизированными и магнетически чистыми. Голос Иллариона странным образом напоминал Кену его собственный, иногда Илларион даже был не прочь похихикать. В первый раз, когда эти механические смешки вырвались изо рта Кена, это его несказанно удивило, он и не подозревал, что Владыкам может быть свойственно такое чисто земное чувство, как юмор. Содержание сеансов было довольно разнообразно, и сегодняшний сюжет, честно говоря, оказался скучноватым — в основном он касался того, каким образом можно избавиться от накопившихся негативных эмоций посредством сброса их в межпланетный спектр фиолета.

Больше всего Кену нравилось (но это случалось довольно редко), когда этот старый чудодей Илларион предлагал какую-нибудь необычную идею вылазки, которая помогла бы Задкиилу и Тетис приблизиться к пониманию того, что являет собой знаменитый Космический Ритм. На прошлой неделе, к примеру, он подкинул им очень неплохую мысль: соответственно настроившись, проследить, откуда и куда ведут на территории Англии все заброшенные железнодорожные пути. Таким образом они вроде как смогли бы получить неопровержимое доказательство того, что Иисус (т. е. Космический Христос) во второй половине двенадцатого века посетил эту страну.

— Внемли мне, Задкиил, — вдруг заговорил Илларион, — у меня для тебя есть пророчество.

Кен встрепенулся, как и Хизер, которая как раз была на обратном пути к Земле.

— Так случилось, что сегодня с восходом ущербной луны богиня Астарта примет телесный облик и будет являть себя всем видам существ нижних галактик, дабы посеять семена лунарной мудрости.

— Ух! — вырвалось у Хизер.

— Советую вам держать в состоянии готовности вашу персональную ауру. Призовите на помощь не знающий границ легион ультрафиолетовых частиц. Стремитесь любой ценой сохранить ритм и информацию при чтении молитв. Не вздумайте только предлагать этой особе ничего горячительного.

— Ни в коем случае! — (Как только этот Илларион мог подумать, что они настолько вульгарны?!) — Простите, нам хотелось бы знать конкретное время.

Но Илларион уже прервал связь, наверное, перенеся себя в какую-нибудь другую галактику, которая ему была больше по вкусу, по всей вероятности, опять стал частью сонма палящих звезд и божественных эманаций Солнца. В небесах возникла и тут же исчезла надпись «Я есть».

Кен с глубоким вздохом выскользнул из своего эфемерного второго «я» и вернулся в полный терний и тревог будничный мир.

— Ну? Что ты по этому поводу думаешь? — спросил он супругу.

— Как тебе сказать… Жизнь, представленная как свет сестринского соединения ангелов? Трактовка доктрины перерождений? Но тебе не кажется, что он повторяется? И потом, с чего это Илларион решил открыть это именно тебе? — стараясь скрыть обиду, спросила Хизер.

Кен вспыхнул, пожал плечами и сосредоточил взгляд на подошве подвернутой ноги.

— Ты не считаешь, что мы должны рассказать все остальным?

— Конечно, — отозвался Кен. — С нашей стороны было бы нечестно промолчать. Однако не следует забывать о состоянии Учителя. Он уже немолод, и у него слабое здоровье. Любая неожиданность может стать для него фатальной. Он может не выдержать.

Сугами доила Калипсо. Она прислонилась щекой к коричнево-белому козьему боку и бережно сдавливала ее сморщенные соски. Молоко струйкой сбегало в пластиковое ведерко.

Когда Калипсо не жевала траву на лужайке, она находилась в специальном помещении, — чистеньком, с дверцей из двух половинок. На полках были разложены яблоки. Несмотря на то что они уже несколько сморщились, они наполняли помещение душистым ароматом, так же как и травяная подстилка, которую меняли ежедневно.

Сугами любила это место. Любила его тишину, золотистую теплоту утреннего солнца, отражавшегося от беленых стен. Оно напоминало ей Зал Солнца, где они собирались для медитаций, здесь было так же сияюще чисто и спокойно. Она сама улыбнулась своему сравнению: что может быть особо духовного в старом хлеву? Но ведь Учитель сказал, что Господь может присутствовать в любом месте, — главное, чтобы твое сердце было открыто и полно смирения.

— Так что отчего бы Ему и не быть здесь, правда, Калли?

Сугами стряхнула в ведерко последние капли молока и погладила теплое крапчатое вымя. Калипсо повернула к ней голову, задрала похожую на большую резинку верхнюю губу и окинула доярку внимательным взглядом. Зрачки у козы были как две горизонтальных щелки на ярко-желтом фоне, а еще у нее была небольшая бородка из пушистых и кудрявых, как у маленькой девочки, волос. Выражение глаз у нее не менялось никогда. Она всегда выглядела задумчивой и несколько самодовольной, словно хранила секрет, о котором кроме нее никто не знал. Черное копытце слегка шевельнулось, и Сугами поспешила отодвинуть ведерко с молоком подальше. Колокольчик на шее Калипсо недовольно звякнул, для нее не было большего удовольствия, как опрокинуть ведерко с молоком.

С минуты на минуту должен был прийти Кристофер, чтобы отвести ее пощипать траву. Идея заключалась в том, чтобы последовательно обходить с ней все лужайки. После того как Калипсо попасется на них, они становились как бархат. С тех пор как бензокосилка была признана экологически вредной, за идею передать права стрижки травы козе проголосовало подавляющее большинство. Воздержался только Кен, у которого была аллергия на молоко.

Сугами надела на шею козы кожаный ошейник и дала ей яблоко. Второе она опустила в прелестную матерчатую сумочку, висящую на спинке стула. Сумочка была подарком от Мэй ко дню рождения. Вышитая цветущими подсолнечниками и лиловыми ирисами на коричневом фоне земли, она была такой же, как у самой Мэй, и Сугами не могла ею налюбоваться. Только на сумке Сугами подсолнечники были чуть бледнее, из-за того что в Каустоне закончились золотисто-оранжевые нитки и остались только густо-желтые, как янтарь. Сугами была растрогана подарком. Она представила, как Мэй, сидя у себя, трудилась над вышивкой потихоньку от нее, потому что ею руководило желание доставлять радость другому.

После приезда в Поместье Сугами не раз испытывала на себе доброту окружающих, не говоря уже о доброте самого Учителя. Незначительные, но так много значащие для нее знаки сочувствия, всегдашняя и всеобщая готовность выслушать и утешить, совместное выполнение несложных домашних обязанностей… Теперь, после того как всем стало известно, кто она на самом деле, все, конечно, скоро изменится. Да, они, разумеется, будут стараться не показывать вида, будто что-то изменилось, но это все равно проявится. Рано или поздно деньги свершат свое черное дело и возведут стену между нею и остальными.

Сугами горько улыбнулась, вспомнив о том, какие великие надежды она возлагала на идею сменить себе имя и фамилию и вместе со старым именем оставить в Лондоне прежнюю себя. Какая наивность, какое ребячество! Да и как можно было надеяться зачеркнуть и забыть двадцать мучительных лет, прибегнув к такому банальному приему? И все же у нее это получилось. Под именем Шейлы Грей она приобрела новых знакомых и завоевала их дружбу. Теперешнее имя, означавшее «Танцующий Ветерок», она получила от Учителя. Он предложил ей это имя, заметив ее серьезный интерес к учению веданты и искреннее желание искать свой путь в этом направлении. Ее переполняло чувство глубокой благодарности, которое она принимала за счастье, потому что не знала, что это такое.

И тут в группе появился он, Кристофер. Дружеские, ни к чему не обязывающие отношения завязались у них почти с первого дня. Он беззлобно поддразнивал ее (злость была ему несвойственна), театрально прижимал ладони к сердцу, словно изнемогая от любви, и клялся, что наложит на себя руки, если она не ответит ему взаимностью. Так он вел себя при всех. Когда же оставался с ней наедине, то становился совсем другим. Рассказывал о себе, о своих надеждах на будущее, о своей заветной мечте оставить профессию оператора и стать сценаристом и продюсером. Иногда он целовал ее, нежно и бережно. Его поцелуи были совсем не похожи на те жевательные упражнения, с которыми ей приходилось сталкиваться.

Когда Сугами думала о том, что Кристофер скоро уедет, она вынуждена была постоянно повторять слова Учителя, что все, что ей нужно для счастья, находится не где-то в пространстве и не в чьих-то руках, а в ее собственном сердце. Она считала, что это слишком суровый принцип, обрекающий человека на полное одиночество, а она и без того слишком долго была одинока.

Скрип гравия на дорожке заставил ее вздрогнуть.

— Ну как тут поживает моя девочка? — спросил Кристофер, перегнувшись через дверцу.

— Твоя девочка опять таскала яблоки.

Вид Кристофера всегда приводил ее в состояние радостного смятения. Эти мягкие черные волосы, тонкое бледное лицо и чуть раскосые серовато-зеленые глаза… Она ждала, что его следующей фразой будет: «А как поживает моя вторая подружка?», потому что такой была обычная манера их общения. Однако Кристофер просто открыл дверцу, подошел к Калипсо, взял ее за ошейник и сказал:

— Пошли, толстушка мохнатая.

«Сейчас они уйдут», — подумала Сугами и торопливо спросила:

— А ты не собираешься поздравить меня с днем рождения?

— Прости. Конечно собираюсь, любовь моя. Желаю тебе счастья.

— И это все? Уже скоро неделя, как ты не признавался мне в страстной любви. Это никуда не годится!

Сугами изо всех сил старалась говорить небрежно, шутливым тоном, меж тем как в ее ушах звучало эхо сотни подобных вопросов, заданных ею в сходных обстоятельствах: «Не зайдешь на минутку?», «Тебе уже пора?», «Может, останешься?», «Ты мне позвонишь?», «Ты меня любишь? Любишь?.. Любишь?..»

«Господи! — думала Сугами. — Выходит, я совсем не изменилась! Но нет, я должна, должна! Так больше нельзя!»

— Я понимаю, конечно, ты говорил это в шутку, — сказала она, с отвращением отмечая в своем голосе умоляющие нотки.

— Ничего подобного. Я не шутил, — хрипло произнес Кристофер и дернул Калипсо за ошейник. — А ну пошла!

— Не шутил? — едва выговорила Сугами. У нее задрожали коленки, и все поплыло перед глазами. — Не шутил? Тогда зачем? Ради чего?

— Теперь это неважно.

— Кристофер! — выдохнула она и преградила ему дорогу. — Что это значит? Ты должен мне ответить — тогда зачем?

— Теперь это бессмысленно.

— Все, что ты говорил… всерьез? — Вне себя от волнения, она схватила его за подбородок, заставив повернуться и посмотреть ей в глаза.

— Тебе следовало сказать мне, кто ты на самом деле.

— Вот она я, — умоляюще воскликнула она, протягивая к нему руки, — такая же, как и вчера…

— Ты не понимаешь. Я влюбился в одну, а теперь выясняется, что она — это совсем не она. Я тебя ни в чем не виню, Сильви…

— Не смей меня называть этим именем!

— Пойми, я в полной растерянности. Ты же все про меня знаешь. Я — никто, во всяком случае, по сравнению с Гэмлинами.

— Боже мой! — Сугами дернулась, будто ее ударили по щеке. — Неужели я всю жизнь обречена слышать эту фамилию, будь она проклята! Гэмлин! Гэмлин!.. Ненавижу! Если бы я могла, я бы вырезала ее из себя ножом, как опухоль, я бы выжгла ее огнем! Ты хоть имеешь представление о том, что она для меня олицетворяет?! Холодность, отчуждение, отсутствие любви. Ты не встречался с моими родителями, так я тебе скажу, они отвратительны. У них одна единственная страсть — деньги: делать деньги, тратить деньги. Это их пища, их воздух, их упование. Они живут только ради денег. Их дом отвратителен. Мой отец — монстр, а мать — ряженое чучело, которое живет на таблетках и алкоголе. Ну да, меня зовут Сильвия Гэмлин, и это сводит меня с ума! — она задохнулась и разразилась бурными рыданиями.

Кристофер, казалось, утратил дар речи. Затем сделал шаг и заключил ее в свои объятия. Через некоторый, довольно долгий промежуток времени он вытер слезы с ее щек:

— Не смей больше так плакать. Никогда.

Глава вторая

Гай и Фелисити Гэмлины стояли на пороге своего многократно фотографировавшегося дома возле Итон-сквер. Его вызывающе красная, как уличный почтовый ящик, дверь под георгианским полукруглым окошечком была приоткрыта. По обеим сторонам черных с белым ступеней стояли в кадках аккуратненькие лавровые деревца.

Гай и Фелисити прощались. То есть Фелисити что-то раздраженно говорила, обращаясь к своему собственному отражению в затейливом изделии из мексиканского стекла, которое служило зеркалом, а Гай осыпал сочной бранью своего шофера Фернье, застрявшего в пробке на Честер-роу. Между собой они не общались. Все самое главное уже давно было сказано, выплюнуто с истеричным визгом или шипением. В настоящее время Фелисити вела себя осторожно, а Гай — с полным безразличием. Однажды, в один из тех редких моментов, когда он вообще вспоминал о ее существовании, Гай подивился, зачем ей все эти воздушные поцелуйчики с маханием ручкой ему вслед каждое утро? Ведь его уход был единственным определенно радостным событием в бестолковом мельтешении ее дня.

Фелисити встряхнула копной абрикосового цвета волос и на мгновение представила, как будет выглядеть, если соберет их в золотую с жемчугом сетку, как на картинах Ботичелли. Тем временем Гай превзошел самого себя. Изощренные ругательства били из него фонтаном, как содержимое выгребной ямы. Лимузин наконец прибыл, и Фернье в серой кепке и униформе вышел, чтобы открыть переднюю дверцу. Он давно привык к брани и предпочитал делать вид, будто ничего не слышит. За лимузином сразу выстроилась череда гудящих машин. Гай показал всем фигу и облокотился на дверцу «роллс-ройса». Ему, человеку, жившему в городе, где быстрота означала особое превосходство, было невдомек, что застрявшие из-за него в машинах люди могут недооценить великолепие его лимузина. Лично им эта дорожная пробка расценивалась как первая за сегодняшний день (поскольку жену он давно не считал достойным соперником) маленькая победа. Это подняло ему настроение и, откинувшись на кожаное сиденье цвета слоновой кости, он раскурил также первую сегодня запрещенную врачами сигару «Дон Периньон».

Оставшись одна, Фелисити переместилась в гостиную. Обычно эти первые минуты после отъезда мужа определяли настрой и ритм ее жизни в течение дня, да и в течение вечера (она заметила, что он захватил с собой дорожный чемодан). Она мечтала, чтобы ее день прошел хорошо. Не радостно, нет. На это она давно перестала надеяться. Просто чтобы все заранее намеченные мероприятия и встречи прошли гладко, так чтобы фразы вроде «Как ваше самочувствие, миссис Гэмлин?» или «Счастливы видеть вас снова!» не содержали ничего личного и не требовали искреннего ответного чувства. У нее в запасе было много маленьких хитростей, механизмов, которые срабатывали безотказно. Они не помогали ей делать верные шаги, но хотя бы удерживали от неверных. Благотворительные ланчи, просмотры, показы мод, дегустация экзотических блюд и редкостных вин… Приглашений было хоть отбавляй. Приходите, только не забудьте захватить чековую книжку — в этом и весь фокус. Сегодня — аукцион русских икон и продажа молодняка на скачках в Нью-Маркете. Альтернатива — позвонить одной из падких до сплетен приятельниц и порасспрашивать о людях, которые ей глубоко безразличны. Она напустит на себя жизнерадостность и уберет мрачность не хуже любой захлебывающейся от восторга домохозяйки (в исполнении актрисы) в рекламном ролике про стиральные машины.

Ее движения сделались неуверенными. Опасный признак. Врачи сказали, что для нее самое важное — все время быть чем-нибудь занятой. Вероятно, они имели в виду чисто физическую занятость, потому что и без того ее мозг не знал ни минуты покоя. В первое время после ее возвращения домой из клиники люди не скупились на советы, но почти все эти советы заканчивались одной и той же фразой: «В любом случае, дорогая, ты же не хочешь снова туда попасть?» Фелисити понимала, что возражать было бы невежливо. Она представляла, каково было бы их изумление, скажи она правду. А правда была в том, что сколько себя помнит, ей никогда не было так спокойно, как в наглухо отрезанном от внешнего мира комфортном уюте клиники Сэджвик.

Сначала ее накачивали снотворным, потом мало-помалу переводили в более щадящий режим. Каждый божий день становился для нее сплошным праздником. Она была в центре внимания: ей присылали цветы и приносили подносы со всякими вкусностями. Всегда улыбавшиеся люди купали ее как маленькую, затем медленно и любовно расчесывали ее длинные волосы. Врачи внимательно выслушивали ее жалобы. Волны жестокости окружающего мира разбивались о стены клиники, не принося ей ни малейшего вреда. Ей представлялось, что она — принцесса, заточенная в таинственной башне.

Это назвали нервным срывом. Что ж, прекрасная фраза, с помощью которой можно было объяснить массу антиобщественных поступков, хотя бы истерику в фешенебельном магазине, а также то, как она в припадке отвращения к себе расцарапала свою физиономию. И все это в один и тот же день. Такая вот случилась вспышка отчаяния и безысходности. Но все это осталось в прошлом.

— Это теперь в прошлом, Фелисити, — громко произнесла она. Она часто произносила вслух свое имя. Это помогало ей справиться, бороться с ощущением растерянности, с чувством, будто она не совсем уверена, кто она на самом деле.

Нарочито быстро, по-деловому, она стала спускаться на цокольный этаж, где располагалась кухня. Полы тяжелого атласного халата хлопали по ногам. Это было огромное помещение, оформленное в стиле итальянского хай-тека. В воздухе витал аромат свежевыпеченных булочек с шоколадом. Если она хочет продолжать носить вещи десятого размера, то это ей verboten[10]. Гай съедал четыре. Мужчинам полнота к лицу.

Когда они только встретились, он был худой и голодный. Он вился вокруг нее, чуть не на брюхе ползал, как изголодавшийся дворовый пес. Все, что от нее требовалось, — лишь лениво протянуть к нему белую руку и улыбнуться. В те дни в его движениях было что-то легкое и стремительное, это чувствовалось в том, как он поворачивал голову, в упрямом неуступчивом изгибе широкого рта с чуть опущенными уголками губ. Он напоминал ей тогда красивую большую лягушку. Этакого Эдварда Робинсона[11].

Фелисити схватила еще теплую булочку и отправила ее в рот всю целиком, лихорадочно заталкивая костяшками пальцев то, что не сразу влезло. Она принялась яростно жевать, с жадностью высасывая всю шоколадно-ванильную начинку, после чего выплюнула всю массу в ведерко для отбросов. Затем закурила сигарету и через цокольное окно уставилась на жалкие платаны с отпиленными верхушками. Она представила себе, как они вырастают, становятся высокими и стройными и разворачивают свои нежные лапчатые листья над копотью и грязью Лондона. Теперь из стволов торчали лишь жалкие прутики, выросшие на месте зарубцевавшихся ран. Какой-то прохожий заглянул в цокольное окно. Фелисити отшатнулась и стала торопливо подниматься наверх.

Спальня находилась на четвертом этаже. Она заперла дверь и упала на постель Гая, тяжело и часто дыша, будто кто-то ее преследовал. У них с Гаем все еще была общая спальня. Она не могла понять, зачем это было ему нужно, — то ли из упрямства, то ли из вредности, чтобы досадить ей лишний раз. Это было для нее довольно утомительно. Гай спал беспокойно, лицо его часто отражало какие-то непонятные сильные эмоции. Иногда он смеялся во сне, и Фелисити была уверена, что он смеется над ней. На его ночном столике в рамке из жемчуга стояла фотография их дочери. Фелисити никогда не смотрела на нее. Она и так могла бы воспроизвести по памяти каждую черту ее облика. Если бы хотела. Сейчас при виде фотографии от жалости к себе самой у нее увлажнились глаза. Она крепко зажмурилась.

И совершила очередную глупость. Взяла фотографию в руки и тут же сорвалась, соскользнула в кучу гибельных воспоминаний. Она смотрела в карие глаза девочки, и постепенно ее личико начало расплываться, дробиться на серию картинок, начиная с самого младенчества. Вот Сильвия на первых занятиях в балетном классе, вот она в слезах, потому что ее отправляют куда-то в закрытую школу, а вот опять она в страшном горе, потому что умер ее любимый пони Кензи… Фелисити хлопнула фотографией об столик с такой силой, что стекло разлетелось вдребезги, и подумала, что ей срочно нужна выпивка.

Выпивка и парочка коричневых бомбошек под названием «Все будет хорошо!». В клинике ее предупредили, что принимать их можно только в самом крайнем случае. Но если в девять утра в неправдоподобно солнечный день в самом фешенебельном районе Лондона ей страшно одиноко и она находится на грани отчаяния, то что это, черт возьми, как не тот самый крайний случай? А еще она примет ванну, это поможет ей быстрее восстановиться. Фелисити одним рывком открыла краны, и оттуда потоком хлынула ароматизированная вода.

Затянувшись сигаретой, она увидела в зеркале свои ввалившиеся, как у мертвеца, щеки. От уголков глаз разбегались лучики мелких морщинок. Вот и верь после этого в уколы с эмбриональной сывороткой, из-за которых столько нерожденных ягнят никогда не узнают, что такое скакать по зеленым лужайкам! Она погасила окурок в баночке с золотистым гелем. Сто пятьдесят — и за что?! За сетку морщин? Кончиками пальцев она провела по тонким линиям, и вдруг судорожным движением вонзила ногти в кожу, оставив на ней багровые полукружия.

Фелисити взяла с собой транквилизаторы и вернулась в спальню. Из изящного маленького шкафчика с черепаховой инкрустацией, который Гай приспособил для хранения выпивки на ночь, она достала шампанское, взболтала его, положила на язык таблетки и выдернула пробку, позволив жидкости выплеснуться на лицо и в рот. В ванной ароматизированная вода уже лилась через край, промочила коврики и стала просачиваться в коридор.

Фелисити выпила еще бутылку и свернулась калачиком на низкой, обитой гобеленом кушетке. Почему-то ее пугал рисунок на гобелене, ей представлялся какой-то разворачивающийся фантастический ландшафт, какие-то заостренные решетки… впивающиеся в алые озера; облака… свинцово-тяжелые, как сжатые кулаки… Все двигалось и наводило ужас.

Хлюпанье и шум воды наконец привлекли ее внимание. Она попыталась встать. Ноги и руки не слушались. Она тупо смотрела на воду. Ей казалось, та прибывает на глазах. Растерянная и испуганная, Фелисити начала плакать.

Где-то на улице вдруг заработал отбойный молоток. Др-р-р! Др-р-р-р-р!

Она зажала уши. Но звук продолжался, ей казалось, что он вонзается ей прямо в череп. Фелисити бросилась к окну, распахнула его и хрипло заорала. Крик получился такой, словно на ветру билась и хлопала мокрая простыня:

— Пре-кра-ти-те, сво-ло-чи! Пре-кра-ти-те!

Отбойный молоток смолк. Она уже собралась отойти от окна, когда снизу ее кто-то окликнул:

— Миссис Гэмлин?

Фелисити высунулась из окна. Внизу, на черно-белых ступенях, стоял и с долей завистливого уважения разглядывал дом совершенно незнакомый молодой человек. Она сбежала вниз и распахнула красную входную дверь. Вероятно, из-за того, что он только что слышал вопли, доносившиеся из окна, он инстинктивно попятился назад. За его спиной виднелся фургон с надписью «Услуги. Бережная сухая чистка и безукоризненный мелкий ремонт». Юноша протянул ей листок бумаги.

— Миссис Гэмлин, это по указанию мистера Гэмлина.

Фелисити издала звук, похожий на хриплый смешок (ей почему-то показалось потешным столь формальное обращение), но бумажку взяла. Это оказался список различных предметов одежды, она прочла его вслух: «Один костюм в синюю полоску; один — в белую; один льняной пиджак…» И подпись: Джина Ломбарди.

— Подождите, — сказала она, опасаясь, что, как только она скроется из виду, парень мигом окажется в холле. Она взбежала наверх, достала из гардеробной нужную одежду, заметив отпечаток губной помады на лацкане пиджака. «Зря стараетесь! Да пусть эта Джина Ломбарди располагает Гаем как ей вздумается! Хоть в качестве племенного жеребца, хоть в качестве чучела!»

Она вышла на площадку и взглянула вниз. Представитель фирмы рассматривал свое прыщавое отражение в мексиканском зеркале.

— Ловите! — крикнула Фелисити, сбрасывая одежду и следя, как она плавно приземляется на пол в холле.

Молодой человек вспыхнул. Опустившись на колени, он стал с нарочитой тщательностью складывать каждый предмет. Ей стало немного стыдно за свою грубость. Фелисити воспитывалась в семье, где вежливость по отношению к нижестоящим считалась хорошим тоном, а нижестоящими ее родители считали всех, за исключением королевы, ее прямого наследника, а по воскресеньям еще и Господа Бога.

Молодой человек занялся проверкой карманов, сначала выворачивал их один за другим, потом заправлял обратно. На самом деле поведение этой дамочки его ничуть не удивило. Всем известно, что очень богатые и очень старые делают и говорят все, что им взбредет на ум, по одной и той же причине — они ничем не рискуют. Эта была явно в улете, запах шампанского он различал прекрасно. Будет, что рассказать Хейзел, когда вернется. Недаром все в офисе называли его Найджелом Демпстером[12]. Чтобы его рассказ получился более красочным, он был вовсе не прочь услышать еще пару-другую сочных ругательств, но тут он понял, что держит в руке бледно-зеленого цвета конверт. Он расправил бумагу и аккуратно положил конверт на столик. Она что-то крикнула сверху.

— Нас на курсах учили проверять все карманы, мадам, — отозвался он.

— Надо же?! И как долго вас учили на этих курсах? — донеслось сверху.

Когда дверь за посыльным захлопнулась, Фелисити спустилась и взяла конверт в руки. Такая неосторожность была несвойственна Гаю. Аппараты-уничтожители ненужных бумаг у него были установлены и в офисе и дома. Правда, последние два дня он был явно чем-то озабочен, но все равно это было странно.

Конверт был самый что ни на есть простой. Он был адресован им обоим. Как ни удивительно, то, что Гай не показал ей это письмо, оскорбило ее сильнее, чем просто измена или пренебрежительное невнимание у всех на виду. Когда она вынимала листок, пальцы ее дрожали. Какая наглость, черт бы побрал эту Джину! Адресовать свое письмо им обоим! Дрожа от ярости, она несколько раз пробежала глазами по строчкам. Когда же наконец вникла в то, о чем сообщалось, она долгое время сидела не двигаясь, словно в трансе. Затем стремительно прошла в гостиную, сняла телефонную трубку и стала набирать номер.

— Дантон? Приезжайте ко мне… Прямо сейчас… Нет! Сию же минуту! Я жду. Произошло нечто совершенно невероятное.


В лимузине, с трудом пробивавшем себе дорогу в объезд Лудгейт-серкус, самым громким звуком было скачущее буханье сердца Гая Гэмлина.

Технику глубоких вдохов и выдохов для успокоения, предложенную медицинской знаменитостью с Харли-стрит, он, хотя и неохотно и нерегулярно, но все же практиковал, так же как и упражнения по расслаблению мускулов. И то и другое он производил с ворчливым раздражением и только потому, что не воспользоваться тем, за что «деньги плачены», было для него невозможно. На самом деле он абсолютно не верил в то, что все эти профилактические манипуляции ему вообще нужны. Он здоров и полон сил. Ему сорок пять, и он ни в чем не уступит любому юнцу, вот и все дела!

Гай ощутил легкое трепыхание в области сердца, как будто кто-то его пощекотал перышком. Он нащупал в грудном кармане пузырек коричневого стекла, с которым ему надлежало никогда не расставаться, даже когда ночью он шел в туалет. Открыв орехового дерева дверцу бара, он смешал себе щедрую порцию «Тома Коллинза»[13] и запил таблетку из пузырька. Вскоре трепыхание стихло, и, хотя Гай и не расслабился, — он этого не делал никогда, — он со вздохом облегчения откинулся на пухлую подушку кресла. Затем отключил телефон и включил голову, предоставив работать мозгу. Тот, в свою очередь, немедленно принялся сочинять варианты сценария ближайшей битвы, до которой теперь оставались считаные часы.

Обычно перед встречей с очередным противником Гаем владело радостное возбуждение, ибо более всего другого он любил драку. Готовность к сражению была постоянным его состоянием. Каждое утро он просыпался в еще не погасшем состоянии возбуждения после приснившейся ему кровавой схватки, в полной готовности совершить налет на предпринимателей и оставить после себя след несбывшихся надежд и покалеченных судеб. В костюме с Севил-роу[14], ухоженный и постриженный в «Трампере»[15], он воображал себя средневековым могущественным негоциантом. На самом деле он был попросту хищным спекулянтом, хотя если бы вы осмелились назвать его так в лицо, адвокаты мистера Гэмлина пригвоздили бы вас к позорному столбу.

Гай не терпел поражений. Он всегда должен быть лучшим при продаже и при покупке, лучшим при нанесении морального или материального ущерба. Его лошади должны были быть самыми быстрыми, яхта самой шикарной, а гоночные машины обязаны были приходить первыми (вторым его гонщик пришел лишь однажды). «Лузеров-молодцов не бывает! — проорал Гай в его потное, заляпанное машинным маслом лицо. — Бывают только лузеры-кретины!»

При том что он покупал и продавал людей как скотину, была одна сфера, где ему до сегодняшнего дня так и не удалось преуспеть, хотя даже в этом случае он до сих пор не признал себя побежденным. Это была любовь и мука всей его жизни, его дочь Сильвия.

Когда Фелисити забеременела, Гай, разумеется, ждал, что родится мальчик. Даже в молодые годы он настолько привык всегда получать желаемое, что рождение девочки воспринял как удар судьбы. Степень его разочарования (он посчитал это оскроблением своего мужского достоинства) встревожила и испугала его жену, ее родителей, медицинский персонал и всех знакомых. Позднее он заподозрил (увы — слишком поздно), что это нанесло вред и самому младенцу.

Через несколько недель он чуть-чуть успокоился, но так и не смирился. Он нанял специалиста, который собрал все последние публикации по генетике. Как выяснилось, эта наука уже достигла той стадии, на которой оказывалось возможным заранее выбрать пол ребенка. Он не собирался позволять природе еще раз обмануть себя. Однако, как выяснилось, все старания, консультации и требования к медикам заняться целиком именно его проблемой были пустой тратой денег, потому что Фелисити так и не смогла забеременеть еще раз.

Во время первой беременности жены Гай завел любовницу и подозревал, что упрямое нежелание Фелисити «дать приплод» было ее своеобразной местью за измену. Позднее, когда эта его точка зрения оказалась медицински опровергнутой, он был поставлен перед пренеприятным для человека с его характером выбором: либо он будет всю жизнь довольствоваться тем, что его отпрыск — всего лишь девочка, либо должен начать все заново и жениться вторично, признав таким образом, что первый брак был ошибкой.

Для того чтобы понять, что подобная альтернатива была для него абсолютна неприемлема, следовало вспомнить, каким незабываемым триумфом стало для него завоевание сердца Фелисити.

Ее семья, разумеется, насчет него не обольщалась. Они запросили данные о его прошлом и пришли в ужас. Фелисити, только что окончив частную школу в Женеве и попав в окружение молодых (и не очень) людей, готовых немедленно предложить ей руку и сердце, нашла их всех при сравнении с Гаем скучными. Гай в равной степени привлекал и пугал ее. Он ловко играл на этом, хотя старался не пугать слишком сильно. Фелисити поверила, что она именно та, которая способна сделать его более мягким. Этого не произошло. Он разрушил ее жизнь, он ее уничтожил.

Пока дочь была маленькой, он не проявлял к ней ни малейшего интереса и едва замечал. В доме всегда были няни (среди них парочка вполне годных к употреблению), иногда какие-то еще дети. Однажды, когда он пришел домой, он застал кучу ребятни с воздушными шариками и в карнавальных шапочках и какого-то человека, разъезжавшего на одноколесном велосипеде в костюме арлекина. В тот раз Сильвия поблагодарила его за разряженную куклу в четыре фута ростом, которую он до этого никогда не видел. Но обычно она к нему не приставала. Откуда Гаю, начисто лишенному воображения, было знать, как страстно жаждало сердце его дочери любви, похвалы или хотя бы человеческого внимания?

Все переменилось в день, когда ей исполнилось двенадцать. Этот день и сам момент он будет помнить всю оставшуюся жизнь. Ее попросили сыграть на пианино. В эксклюзивной школе, куда ее отдали, музыка была одним из основных предметов. Сильвия не обладала большими способностями, но поскольку занятия были ежедневными и обязательными, девочка владела инструментом довольно прилично. Для исполнения она выбрала старинную, очень мелодичную сентиментальную пьеску под названием «Возвращение Робина»[16].

Гай стоял, опершись на каминную полку, раздумывая, не обманывает ли его чутье насчет колебаний курса одной из компаний, когда взгляд его рассеянно скользнул по поверхности рояля и упал на лицо дочери: оно было бледно, сосредоточено и напряжено. Брови сдвинуты, губы плотно сжаты, он смотрел на худенькие ручки, взметавшиеся над клавиатурой, на ее по-детски шелковистые каштановые волосы, зачесанные назад и перехваченные бархатной лентой. На ней было платье в белую с голубым полоску, с широким белым воротником и бантом с мелкими, сверкавшими синими огоньками стразами. Гай увидел все это в деталях с такой потрясающей отчетливостью, будто только в этот момент обрел дар зрения.

Сразу за этим, прежде чем он успел опомниться, с ним произошло нечто еще более странное. Его захлестнул поток абсолютно незнакомых эмоций. Гай чувствовал, что тонет и задыхается в этом потоке, в страхе он крепко ухватился за каминную полку. Он подумал, что заболел, потому что ему стало физически плохо: сердце заныло так, будто кто-то сжал его в кулаке, мышцы живота напряглись до предела. А дальше — еще хуже. Когда боль и головокружение прошли, он испытал настоящее потрясение. Ему открылась великая истина. Он вдруг все понял.

В кратчайшие минуты ему было дано понять и ощутить всю глубину отчаяния и одиночества дочери, ее жадную потребность в любви. У него тут же возникло лихорадочное желание оградить и защитить ее немедленно от всего дурного и нежелательного. Это новое, неведомое Гаю ощущение, знакомое каждому, кто становится отцом, было болезненно, как удар ножом. Он жадно вглядывался в лицо девочки, и тут до него дошло, как редко он видел на этом лице улыбку (Бог ты мой! Как он мог этого не замечать?!).

Растроганный до глубины души, он испытал неистовое желание немедленно загладить вину своей любовью. Он наконец-то понял, насколько важно, чтобы тебя любили, хотя ему самому любви не досталось ни капли. Он мысленно поклялся, что даст ей все, что в его силах. Что найдет для этого время и возместит потерянные годы. Когда пьеса закончилась и прозвучали последние, заключительные аккорды, Гай неистово зааплодировал. Фелисити взглянула на него с насмешкой и изумлением.

— Это было прекрасно, Сильвия! Просто потрясающе, детка! Ты делаешь большие успехи! — громогласно произнес он, сам удивляясь, как естественно у него это прозвучало. У него, который ни разу в жизни никого не похвалил.

Он ждал ее реакции, воображая, как она должна быть обрадована его похвалой. Девочка ему не ответила. Она встала, опустила крышку инструмента и вышла из комнаты. Фелисити расхохоталась.

С этого момента Гай не оставлял дочь в покое. Чтобы иметь возможность видеть ее каждый день, сам забирал ее из школы. Каждый уикенд он придумывал для нее всяческие развлечения. Он постоянно приносил ей подарки либо сам, либо, чтобы сделать ей сюрприз, прятал в ее комнате, иногда она находила их завернутыми рядом со своей та-редкой. И каждый раз у него замирало сердце от предчувствия, что они ей не понравятся. Все попытки проявления любви Сильвия отвергала, причем не то чтобы грубо или с явной неприязнью — он бы это еще как-то мог понять, это хоть стало бы предлогом узнать, чего ей хочется. Она же просто равнодушно отворачивалась от его даров и лишь иногда смотрела ему в лицо своими бледно-голубыми, как прозрачные камешки, глазами.

Свое отношение к нему она позволила себе высказать только однажды. Это произошло, когда в очередном порыве он во время посещения зоопарка попытался облечь свое раскаяние и стыд в слова. Попытался, пусть это было не совсем честно, снять с себя вину хоть отчасти. Но едва он начал говорить, как она повернулась к нему и закричала: «Перестань! Сейчас же перестань! Мне все равно!»

Он подчинился, и остаток времени они провели в полном молчании, словно чужие. «Хотя, — как с болью подумал Гай, — мы и прежде проводили время вместе с той же степенью близости». В тот день, куда бы он ни посмотрел, его взгляд все время натыкался на отцов, державших своих отпрысков либо за руку, либо на плечах. Один юноша, которому было на вид не больше шестнадцати, нес в слинге через плечо крошечного младенца. Тот спал, и его малюсенькое сморщенное личико мирно покоилось на впалой груди молодого папаши. «Я ведь тоже мог носить ее точно так же, — горько думал Гай, смотря на тонкую линию пробора в волосах дочери. — Я даже не помню, носил ли я ее когда-нибудь на руках».

Он больше ни разу не старался словесно выразить Сильвии свои чувства, хотя пытался воззвать к ней в письме. Гай не отдал его Сильвии, а запер в ящике письменного стола вместе с прядью ее волос, несколькими фотографиями и школьным табелем. Шли месяцы, годы, и мало-помалу его боль, принимая во внимание полное к нему равнодушие дочери, утратила остроту.

Но он не отступал. Он продолжал говорить с ней, пока у него не пересыхало в горле, задавал бесконечные вопросы, что-то предлагал, обсуждал повседневные дела. Как-то ему пришло на ум, что в сдержанности девочки виновато присутствие Фелисити. Если бы они жили с Сильвией только вдвоем, возможно, смогли бы каким-то чудом вдохнуть друг в друга тепло и любовь. Он предложил это Сильвии. В тот момент его уже совсем не заботило, что тогда весь мир узнает, что его брак с Фелисити был неудачей. Сильвия выслушала его. Казалось, предложение ее озадачило, но потом, немного подумав, она сказала:

— Не понимаю, с чего ты решил, что мне это нужно. Зачем?

Пять лет назад все снова изменилось. Наутро того дня, когда ей исполнилось шестнадцать, Сильвия исчезла. Она вышла из дома якобы в школу, но туда не пришла и обратно не вернулась. Гай вне себя от ужаса был убежден, что ее похитили. Затем, когда никто не затребовал выкупа, решил, что она стала жертвой несчастного случая или ее убили. Он известил полицию, но как только они узнали, сколько ей лет, отреагировали довольно спокойно, к возмущению Гая. Они высказали предположение, что, вероятнее всего, она гостит у кого-то из друзей или просто ей захотелось какое-то время побыть одной. Гай был уверен, что тут что-то другое.

Он отправился в школу и попросил, чтобы ему позволили поговорить с кем-либо из друзей Сильвии. Он не мог назвать конкретное имя, потому что Сильвия никогда не говорила ему, с кем дружит, и никого не приглашала к себе домой.

В кабинет директора пригласили девочку с узким надменным лицом. Она сообщила, будто Сильвия не раз говорила, что ждет не дождется, когда ей будет шестнадцать, потому что тогда она сможет уйти из дома.

— Она призналась мне, — проговорила будто нехотя девочка, — что всегда ненавидела своих родителей.

Впрочем, когда Гай с горечью и болью передал ее слова Фелисити, только что вернувшейся домой после третьей клиники и уже в дым пьяной, та сказала:

— Боже, какой же ты тупой во всем, что не касается денег! Она ненавидит нас с первой минуты появления на свет!

Гай выследил Сильвию довольно быстро. Она жила в сквоте[17] в Истингтоне. Для сквота там было не так уж плохо: вода, электричество, обрывки ковриков на полу. Он явился туда с бумагами и родословной жеребца трехлетки — его подарок на ее шестнадцатилетие. Она открыла дверь и тут же начала кричать во все горло и осыпать его отборной бранью. Она только что не плевала ему прямо в лицо.

После стольких лет безразличного и отчужденного молчания этот внезапный взрыв ярости подействовал на него как удар током. Он был испуган, изумлен и в глубине души даже обрадован. Внезапно оборвав ругань, она швырнула бумаги на мостовую и захлопнула дверь. Позднее все документы, видимо, подобрали, поскольку лошадь была продана в следующем месяце за две трети первоначальной стоимости. Он уже настолько свыкся с односторонним проявлением внимания, что, как ни странно, это публичное поношение лишь разожгло его давнишнее желание заботиться о ней. Он сомневался, что полудюжине троглодитов, с ухмылками выглядывающих из-за ее спины, хоть сколько-нибудь была небезразлична ее судьба.

В течение нескольких последовавших за этим лет она все время меняла места обитания. Гай связался с известным сыскным агентством Джасперов, поэтому всегда знал, где ее искать. Она никогда не жила одна, иногда на съемной квартире еще с несколькими девицами, реже — с каким-нибудь одним мужчиной. Эти, с позволения сказать, союзы никогда не длились долго. Гай часто писал ей, умолял вернуться домой и всегда вкладывал в конверт чек, в дни рождения и на Рождество эти суммы были особо крупными. На письма она не отвечала никогда, но чеки обналичивались регулярно, так что он хотя бы знал, что какая-то польза от него есть. Как только ей исполнится двадцать один год и она сможет сама распоряжаться положенными на ее имя родителями Фелисити деньгами, нужда в нем исчезнет.

Он утешался мыслью, что Сильвия поступает так, желая наказать его за годы невнимания. «Она долго ждала, чтобы я почувствовал, каково это — быть отвергнутым», — сказал он себе и неожиданно со сладкой болью, чуть не с восторгом, подумал: «Боже, она совсем как я!» Но тут же в голове мелькнула пугающая мысль: «А я бы такое не простил никогда».

Иногда, чтобы утешить себя, он думал, что в жажде отомстить она придумала свой собственный сценарий — наказывать и отвергать его столько же времени, сколько пришлось вытерпеть ей, то есть двенадцать лет. Тогда ей будет уже двадцать восемь, вероятно, она уже выйдет замуж, у нее будут собственные дети… Будет жить где-нибудь далеко, может, даже за границей… Со стыдом и ужасом Гай поймал себя на мысли, что такому варианту он предпочел бы ее смерть.

У него вошло в привычку, стараясь остаться незамеченным, бродить где-нибудь неподалеку от ее очередного дома, подобно отвергнутому любовнику. Однажды, садясь в такси, она заметила его в подъезде напротив и сделала откровенный жест, котором пользуются моряки, подзывая проститутку. Другой раз — еще того хуже. Гай увидел, как она выходит, повиснув на руке какого-то мужчины в дорогом твидовом костюме. Она щебетала, ни на минуту не умолкая, заглядывая ему в глаза, как собачонка. Было видно, что она отчаянно хочет ему понравиться. Переходя через улицу, он на полдороге раздраженно ее оттолкнул и двинулся дальше. Гай был готов убить его, хотя и понимал всю иронию ситуации.

Затем она снова исчезла, и на этот раз не оставила никаких следов. Владелец сыскного агентства Джаспер расценил это как вызов и взялся на поиски сам. Под видом налогового инспектора он навестил квартиру, где ее видели в последний раз, но там его чуть не спустила с лестницы мужеподобная прислуга. Тогда поиски поручили оперативнику-женщине, но и это вначале не имело успеха. Пока она не исчезла, Гай и представить себе не мог, насколько необходимо ему для нормального существования знать, где она находится. Пускай она не разрешала ему к себе приближаться, но он хотя бы понимал, что она, как говорится, «в порядке», то есть жива-здорова. После ее исчезновения ночью и днем, особенно во время сна, когда человек особо беззащитен, он пребывал в постоянном страхе, что его вот-вот поглотит черная пустота.

Однажды, когда страх стал совсем невыносимым, он даже подумал о том, чтобы обратиться в прессу. Может, они ее отыщут. Еще бы — такой материальчик! «Исчезла наследница Гэмлина!» У них фотографии, у них досье, у них свои источники информации, они ее выследят! Ведь должен же был кто-нибудь где-нибудь ее заметить и узнать! Хотя… Подобный шаг с его стороны едва ли изменит их отношения и откроет путь к примирению, на которое Гай, несмотря на горький опыт, продолжал надеяться.

Сильвия пропадала уже более трех недель, когда сотрудница Джаспера умудрилась найти крохи информации. Ей пришла в голову счастливая мысль записаться к постоянному парикмахеру Сильвии. Ее ахи и охи по поводу мастерства Феликса (парикмахера, которому была известна, наверное, добрая половина тайн высшего света) сделали свое дело: польщенный Феликс распустил язычок. Как только он понял, что его клиентка с ее вязаным собственноручно свитером и провинциальной стрижкой никак не может быть журналисткой, он стал сыпать именами и пикантными подробностями с тем, чтобы ей было чем поднять настроение своим жалким скучным приятелям.

По поводу Сильвии удалось выяснить две вещи: во-первых, ей надоело жить в районе Хаммерсмит (а кому бы не надоело?); во-вторых, она собирается перебраться туда, где, по ее выражению, «тихо, чисто и спокойно». На вопрос о том, где конкретно находится это место, Феликс ответил, что точно не знает.

— Она просто сказала, что это не город. Но мы же с вами знаем, что это может быть где угодно, даже в бывших колониях.

Абсурдность подобного поступка, с точки зрения Феликса, была настолько очевидна, что он даже перестал щелкать ножницами.

— Еще она сказала, что встретила потрясающего человека, но связано ли одно с другим, я не знаю.

Хотя эти отрывочные сведения мало что давали, но других не было, и Гай ухватился за них, как утопающий за соломинку, и потребовал, чтобы поиски проводились более энергично. Но эти усилия ничего не дали. Затем последовало еще шесть долгих глухих месяцев. Полное отсутствие информации негативно сказалось на деятельности Гая. Бешеный азарт, который охватывал его при колебаниях рынка бумаг, жажда урвать побольше, всех обогнать, уничтожить соперников превратилась в тупое и мстительное желание нанести побольше вреда — все равно кому. Но злость — плохой советчик. Он утратил ясность оценки при покупках и продажах и впервые за двадцать лет стал терять деньги.

А несколько дней назад он получил письмо. Сначала Гай не поверил своим глазам, что неудивительно — ведь он ждал так долго, целых пять лет, — и вот оно, это письмо, он держит его в своих руках! От волнения руки у него дрожали. Правда, это был не ее почерк (и вообще письмо не от нее самой), но оно было О НЕЙ, более того, оно содержало приглашение!

Гай потянулся к нагрудному карману. С той самой минуты, как он его получил, он то и дело прикасался к письму как к талисману. Письма не было!

Он лихорадочно стал обшаривать другие карманы, но и там ничего не обнаружил. Его охватила паника, но тут он вспомнил, что на нем другой костюм, прежний отдан в чистку. Все это, по сути дела, не имело значения: адрес и каждую строчку письма он помнил наизусть:

«Уважаемые мистер и миссис Гэмлин, уже некоторое время ваша дочь живет с нами. Семнадцатого августа мы собираемся отпраздновать день ее рождения и будем рады, если вы оба сможете приехать около половины восьмого, если вам это удобно. Мы ужинаем в восемь. С благопожеланиями, Иэн Крейги».

Всю предыдущую ночь Гай провел без сна. Возбужденный, он лежал с открытыми глазами и повторял про себя каждую фразу этого короткого письма, стараясь извлечь из него то, что могло бы обнадежить. Его очень успокоили слова «с нами» и «мы». Во-первых, похоже, Крейги — не тот «потрясающий» человек, которого она встретила в Лондоне. «Мы» и «с нами» внушало надежду, что у этого Крейги есть жена, а может, и дети. Кроме того, слова «ваша дочь» звучали так, словно их написал человек в летах.

Гаю в голову не пришло рассказать о письме Фелисити. Ее неприязнь к Сильвии, ее облегчение, когда девочка сбежала, ее полное равнодушие по поводу того, что случилось с дочерью (она даже никогда не упоминала ее имени…). Позволить ей поехать с ним?! Немыслимо! Гай решил сказать, что жене нездоровится. Это было самое простое решение проблемы. И самое что ни на есть разумное.


Дантон Морел слыл одной из самых секретных персон лондонского бомонда. Никто из его клиентов не признавался в знакомстве с ним ни одной живой душе, поскольку его услуги были бесценны. Тем не менее празднование любого сколько-нибудь выдающегося события с участием всех «самых-самых», то есть талантливых и богатых, уже известных и еще неизвестных, — не обходилось без того, чтобы на нем не присутствовал, вызывая завистливый шепот, хоть один образчик дантонова мастерства.

На визитной карточке он с похвальной скромностью именовал себя «Стилистом и визажистом», но поразительные метаморфозы во внешности, которых он достигал благодаря своему таланту, далеко превосходили эффективность всех средств и способов для наведения красоты, рекламируемых в глянцевых журналах и на телевидении. Дантон славился тем, что добивался магического преображения не только прискорбно изменившейся внешности клиента, но и не менее важного преображения его прискорбно изменившейся личности.

Помимо талантов доброй феи, Дантон обладал к тому же звучным, мягким, как шотландское бренди со сливками, голосом. Когда же он молчал, само это молчание вызывало доверие и располагало к откровенности, вследствие чего люди чувствовали непреодолимое желание рассказать ему что-нибудь глубоко личное, все равно что. Дантон выслушивал, улыбался, сочувственно кивая, и продолжал колдовать.

Он стартовал двадцать лет назад в качестве кукловода и изготовителя масок и теперь с иронией думал иногда о том, что, в сущности, он так и не менял профессии. Хотя многие из его почитателей, узнай они об этом, были бы глубоко оскорблены. Его частная жизнь была проста до чрезвычайности: он жил за счет других, он кормился информацией, почерпнутой из сбивчивых речей, признаний и болтовни, из описаний сибаритских прихотей, настолько превышавших все допустимые размеры, что у него от зависти захватывало дух. Он никогда не сплетничал, все считали его абсолютно надежным и хотя бы в этом они, пожалуй, были правы. Не знали они одного: он все тщательнейшим образом записывал вот уже целых десять лет и искренне полагал, что придет время — и его дневник сделает его до неприличия богатым. Когда Фелисити распахнула дверь, он жевал свежий листик лаврового деревца. Вид у нее был абсолютно дикий. Волосы стояли дыбом, как будто она только что пыталась их выдрать, а взгляд был пустой, словно она не понимала, кто перед нею.

Они поднялись наверх, она стала метаться по комнате, жалуясь и причитая. Ее длинные, с дорогостоящим загаром ноги стремительно мелькали в прорезях халата, как коричневые ножницы. Еще внизу она сразу сунула ему в руки письмо. Дантон успел прочесть его и теперь выжидающе молчал.

— Такая подлость, Дантон! Подлость, ужасная подлость! Ведь речь идет о моей собственной дочери! Можно подумать, что я не хочу ее видеть! — отрывисто выкрикнула она. Плечи ее судорожно вздрагивали, и она все время отряхивала руки, словно на нее напали полчища муравьев.

Фелисити ожидала прихода Дантона, барахтаясь в водовороте различных чувств: изумления от самого факта приглашения, ярости от того, что ее об этом не известили и усиливавшегося с каждой минутой неприятного осознания, что, поскольку она нашла этот чертов конверт, ей волей-неволей придется принять какое-то решение. Но самым сильным среди этих противоречивых переживаний было пронзительное чувство удивления. Она даже представить себе не могла, что это письмо так на нее подействует.

Сильвии никогда не нужна была мать. В младенчестве она брыкалась и пыталась отстраниться, если та хотела ее побаюкать или взять на руки. Когда начала ходить, то ковыляла не к матери, а к няне, компаньонке матери или к незнакомому гостю. Фелисити казалось, что девочка готова пойти на руки к кому угодно, только не к той, которая ее любит больше всех.

Позднее, когда Фелисити поняла, что Сильвия не только не любит ее, но что она девочке просто неприятна, она мало-помалу принялась старательно изничтожать в себе любовь к дочери. Это стоило ей немалых страданий; она давным-давно осознала, какой безводной пустыней суждено стать ее браку, она видела в ребенке источник утешения и радости. Как теперь, после стольких лет снова впустить ее в свое сердце? Стоит ли? И смеет ли она на это надеяться?

— Наверняка это чья-то жестокая шутка, — сказала она вслух.

— Почему вы так думаете, миссис Гэм?

Клиенты всегда просили Дантона обращаться к ним запросто, по имени. Но он никогда этого не делал. С Фелисити он позволял себе некоторую вольность, называя ее миссис Гэм, но и это ее чрезвычайно раздражало. Ей представлялось, что подобное обращение делает ее похожей на персонаж уборщицы-кокни из дрянной пьески. Сказать об этом Дантону она не осмеливалась из боязни потерять его расположение.

— От нее не было ни слуху ни духу целые пять лет.

— Помнится, вы говорили, что когда ей исполнится двадцать один, она получит какие-то деньги. Может, это письмо от поверенного и ему требуется ваша подпись или просто письменное согласие.

— Ничего подобного от нас не требуется. Все было оформлено моими родителями в виде траста, когда она была ребенком. Дело явно не в этом. Но в любом случае нас пригласили на праздничный ужин.

— А это большая сумма? Я имею в виду наследство.

— Пять сотен.

Дантон мысленно прибавил недостающие нули и позеленел от зависти. Фелисити остановилась и опустилась на пуфик, обертывая вокруг колен скользкий атлас халата.

— Я поеду туда, — выпалила она и почувствовала себя так, словно шагнула в пропасть.

— Естественно, только как вы намереваетесь выглядеть?

Фелисити непонимающе посмотрела на него и вдруг испугалась по-настоящему. Она вызвонила Дантона, не имея никакого плана, просто она жаждала с кем-то поделиться, а сочувственно слушать лучше Дантона не умел никто.

— Вы не можете вот так просто взять и войти в дом к незнакомым людям в чем попало.

— Разве?

Фелисити казалось, что самое главное — принять решение, о дальнейших шагах она не задумывалась. Ей просто было не до того, чтобы планировать, в чем она поедет и как будет выглядеть. Теперь, когда Дантон об этом упомянул, она сразу сообразила, насколько это важно. В ее беспокойном мозгу сразу стали возникать некие образы возможных ее антагонистов, с которыми ей так или иначе придется встретиться лицом к лицу во время праздничного ужина. А если ее опасения верны, то ей нужно предстать не только хорошо защищенной, но вооруженной до зубов. Правда, с другой стороны…

— Только ничего вызывающего, Дантон.

— Ну уж в этом, я думаю, вы можете на меня положиться.

Он явно обиделся, и Фелисити поспешила извиниться.

— Что ж, тогда, пожалуй, приступим… Как говорится, «находясь в здравом уме и твердой памяти»[18].

Жестокая оговорка, тем более если она намеренная, хотя в данном случае это вряд ли. Кто, если этот кто-то в своем уме, станет намеренно оскорблять клиента, который платит за услуги сто фунтов в час?

Фелисити вышла на площадку и последовала за ним в гардеробную. Ей хотелось выпить еще, но она опасалась показаться вульгарной. Дантон не употреблял спиртного и избегал кофеина. Жажду утолял родниковой водой. Его зубы и белки карих глаз сияли детской чистотой.

Гардероб Фелисити занимал три комнаты: в одной — повседневная одежда, в другой — вечерняя, в третьей — то, что носят от случая к случаю: экипировка для морских прогулок, бикини, спортивные костюмы и почти не используемый инвентарь, как то: теннисные ракетки, лыжи, биты для гольфа (она увлеклась гольфом, и в то же утро он ей безумно надоел). В каждой из комнат стена напротив входа была сплошь зеркальной, а в четырех футах от потолка тянулись ряды металлических прутьев для вешалок с одеждой.

Дантон и Фелисити прохаживались между рядами, то вытаскивали, то заталкивали обратно эти вешалки одну за другой. Воздух наполнился шелестом шелка, скрипучим шорохом тафты, почти беззвучным мягким перешептыванием бархата. При свете дюжины ламп дневного света они доставали и придирчиво рассматривали шедевры от Мюир и Миякэ, Лагерфельда, модели от Беллвиль и Сэссун, Шанель и Сен-Лорана. Рассматривали и в конце концов отвергали.

Оранжевое платье типа фламенко — широкая, вся в оборках юбка, спина оголена полностью, грудь едва прикрыта:

— Не годится, после восьми в нем будет холодно.

Узкое платье черного бархата с небольшим шлейфом, высоким белым шелковым воротником:

— Вы ее мать, а не исповедник.

Прямое платье-блузон из натурального шелка, затканное жемчугом и золотой нитью:

— Невообразимо скучное.

— Может, мышиного цвета жоржет с отделкой из перьев?

— Нет, слишком напоминает танцевальный номер Фреда и Джинджер[19].

Так оно и продолжалось довольно долго, и они уже пошли по второму кругу, когда Фелисити вспомнила еще про одну модель. Она ушла и вскоре вернулась, неся пухлый хлопковый мешок в прозрачной упаковке.

— Я купила его в честь открытия сезона в Ковент-Гардене, — сказала Фелисити.

Она растянула завязки, а Дантон ухватил мешок снизу, приготовившись его вытряхнуть.

— Люди, с которыми я там бываю, всегда покупают ложу, но в тот раз, не помню почему, у нас были места в партере. Пробираться по ряду мимо сидящих было бы немыслимо, поэтому я его так ни разу и не надела. — И добавила: — Это был Паваротти.

— Вы просто обязаны это надеть!

— Да? А оно не кажется вам чуть-чуть…

— Речь идет о торжественном ужине в загородном доме. Там все наверняка принаряжаются в таких случаях. Да и какие еще могут найтись развлечения у этих бедолаг, засевших в своем захолустье?!

На самом деле Дантон считал, что платье не «чуть-чуть», а даже слишком экстравагантное, но оно давало ему потрясающие возможности показать, на что он способен. Оно волновало воображение как в бродвейском мюзикле. Это была сама Мечта, скользящая по лестнице вниз меж двух шпалер, в то время как ее провожают восхищенными взглядами красавцы в высоких котелках.

— Наденьте.

Фелисити без малейшего смущения скинула халат.

— Застегните сзади… Ну и как вам?

— Какая красота! — Дантон немного отступил назад и спросил: — Когда вы намерены выехать?

— Думаю, где-то после часа пик. После шести.

— Ланч у вас когда?

— Никакого ланча. Я все равно не смогу проглотить ни крошки.

— Хорошо. Тогда давайте начнем.

Глава третья

Вскоре после завтрака Сугами и Кристофер отправились привязать Калипсо на другой лужайке. Это приходилось делать довольно часто, потому что Калипсо щипала траву стремительно и с большим энтузиазмом.

Траву Калипсо обожала, тем более что гербицидов для уничтожения сорняков здесь не использовали, и ее пища была чрезвычайно богата витаминами за счет лапчатки, кровохлебки и сочных одуванчиков. Калипсо еще не успела как следует «обработать» местечко, которое ей так нравилось, как Кристофер взял ее на короткий поводок, обмотав остаток цепи вокруг кисти, собираясь повести куда-то еще.

Калипсо достаточно хорошо изучила физические возможности своего ведущего и всегда была готова двинуть куда-нибудь самостоятельно, едва замечала, что его внимание чем-то отвлечено. Совсем недавно она улизнула от него и на приличной скорости рванула через калитку на главную деревенскую улицу, где ее обнаружили через десять минут: она терпеливо стояла в очереди в рыбную лавку. «Глупышка, — попеняла ей тогда Сугами, ведя обратно, — ты же не любишь рыбу».

— Хочешь еще погулять, или вернемся домой?

— Хочу погулять.

— Ладно. Пойдем погуляем.

Кристофер стал забивать в землю колышек, а возмущенная Калипсо начала бодать воздух и брыкаться, но когда поняла, что сделать ничего не может, быстро успокоилась и принялась сосредоточенно жевать, лишь иногда отрываясь от этого важного занятия, чтобы окинуть окружающий мир одним из своих загадочных взглядов.

— Нам нужно серьезно поговорить. Ты со мной согласна?

— Не знаю, — бросила она, отворачиваясь.

— Я люблю тебя. — Он заступил ей дорогу и увидел, как по ее лицу пробежала тень. — Так-так, значит, тут во мне не нуждаются.

— Я нуждаюсь. И это чистая правда. Просто… — она вдруг умолкла.

Кристофер взял ее под руку и повел к древнему кедру.

— Давай присядем, и я тебе скажу все, что думаю.

— Нет, только не туда, — произнесла Сугами.

— Хорошо, — недоуменно ответил Кристофер, и они направились к пруду.

— Понимаю, что это глупо и никакого следа уже не осталось, но у кедра развеяли прах бедного Джима. Не могу избавиться от мысли, что там что-то вроде его могилы.

— Арно мне об этом рассказывал. Наверно, все вы тяжело это переживали.

— В то время — да. Но самое печальное, что все так быстро забывается…

— Что верно, то верно. Если только это не близкий тебе человек.

— Он был очень милый. Такой спокойный и так предан Учителю. Заканчивал работу и уходил к себе. Читал и размышлял. Он не очень подходил для жизни в коммуне. Мне иногда казалось, что ему было бы лучше в монастыре.

— А он не был тайным алкоголиком? Кто-то вроде об этом упоминал…

— Нет, что ты! В том-то и дело, что он капли в рот не брал. Вообще-то…

— Хэлло-о-оу! — донеслось со стороны террасы. К ним, махая рукой, направлялась Мэй.

Она шла с легким сердцем, чувством, что все ее волнения остались позади: ее божественный астральный покровитель Гуаньинь «вышла на связь». И предложенное ею разрешение проблемы оказалось настолько очевидным, что Мэй готова была стукнуть себя хорошенько за то, что не сообразила это самостоятельно. Человек, с которым ей следует поделиться, разумеется, Кристофер. Он присоединился к общине уже после смерти Джима и потому точно никак не может быть замешан. Правда, неизвестно какой окажется его реакция. Например, он может предложить обратиться в полицию. Если он настоит на своем, она будет чувствовать себя виноватой.

Но на ее оклик отозвался не Кристофер, а Сугами.

— Вы что-то хотели, Мэй? — крикнула она.

Мэй сделала неопределенный жест, желая показать, что она успела забыть, что ей, собственно, было нужно. Жест получился довольно неубедительным. Мэй не умела притворяться, по натуре она была простодушна, как котенок.

— На самом-то деле, Кристофер, мне нужен ты.

— Ну вот он я.

— Понимаешь, я… то есть мы собираемся в этот уикенд сцеживать мед, а стерилизатор, похоже, сломался, — скороговоркой произнесла Мэй, избегая смотреть ему в глаза. Ложь давалась ей с трудом и причиняла неудобство, как искривленный зуб.

— В прошлый раз он работал исправно, правда, это было уже довольно давно, — ответил Кристофер.

Втроем они двинулись по направлению к дому и вошли внутрь. Мэй безуспешно пыталась придумать предлог, чтобы остаться с Кристофером вдвоем. Она перебрала в уме несколько вариантов, но все они были такими неправдоподобными, что скорее вызвали бы подозрения у Сугами, чем помогли бы от нее избавиться.

— Я займусь этим после чая.

— Займешься чем? — рассеянно спросила Мэй.

— Тем, о чем ты меня попросила, Мэй, всего три секунды назад. Вспомнила?

— А как же! — встрепенулась Мэй. — Ну да, после чая… Сугами, детка! Мне надо принять женьшень, а я оставила его на столике у кровати. Будь добра, сбегай принеси, а? Пощади мои ножки…

Не успела девушка уйти, как Мэй шепотом произнесла:

— Кристофер, мне необходимо с тобой поговорить. Это срочно.

Кристофер сделал вид, что загнанно оглядывается по сторонам и, изображая шпиона, на ломаном английском тоже зашептал:

— Кажется, им стали известны наши планы!

— Я серьезно!

— Извини, — со смехом сказал Кристофер, — если хочешь, я займусь стерилизатором немедленно. Мы можем поговорить в кухне.

— Со стерилизатором все в порядке. Просто мне ничего другого не пришло в голову. Мне нужно поговорить с тобой совсем о другом, и чтобы никто не слышал. Я места себе не нахожу. Здесь что-то происходит… Что-то нехорошее. И я уверена, что это связано с… — Мэй вдруг замолчала и поглядела вверх, на галерею, но там никого не было. — Что это за звук? — спросила Мэй.

— Я ничего не слышал, — ответил Кристофер, проследив за ее взглядом.

— Какой-то щелчок. Будто хлопнула дверь.

— Вполне вероятно. Так в чем все-таки дело, Мэй?

— Давай лучше выйдем на воздух.

Кристофер не спеша пошел вслед за ней по коридору.

— Что за игры, Мэй? Ты случайно не агент Ноль-ноль-семь? Хочешь меня завербовать, а?

Они подошли к заднему входу в дом. Его застекленная дверь выходила на террасу.

— Микрофильм я глотать не буду. Даже ради тебя, Мэй.

Они вышли, и Кристофер обернулся, чтобы закрыть дверь. Мэй прошла чуть дальше и теперь стояла в двух шагах от него на неровных, изъеденных временем каменных плитах, между которыми виднелась засыпка из желтой галечной крошки. Он уже собирался к ней присоединиться, как вдруг услышал рокочущий звук. Гром? Но небо оставалось безмятежно голубым… И тут раздался глухой удар, и на краю водосточного желоба на крыше он увидел качающийся и готовый вот-вот свалиться огромный черный предмет.

Кристофер вскрикнул и изо всех сил толкнул Мэй вперед. Та, запнувшись о подол своего длинного одеяния, упала и покатилась прямо на цветочный бордюр. Сам он успел отпрянуть назад. Что-то грохнулось как раз между ними на каменную плиту, по которой тут же разошлись во все стороны трещины. Вокруг все было усыпано осколками.

Падение произошло так стремительно, а удар был настолько сильный, что несколько секунд оба они находились в состоянии шока. Мало-помалу до Кристофера дошло, что кто-то за спиной называет его по имени. Это была Сугами:

— Кристофер! Почему ты закричал? Что случилось, Мэй?

Мэй в этот момент пыталась подняться на ноги. Лицо ее было все в царапинах, оттого что она напоролась на жесткий кустик лаванды. Сугами поспешила ей на помощь, а Кристофер, стараясь не шуметь, вернулся в дом. Лестница и галерея были пусты. Вокруг — полная тишина. Он быстро поднялся на галерею и побежал, стуча и заглядывая в каждую комнату, но никого не нашел. Дом казался пустым.

В самом конце правого крыла, скрытая бархатной портьерой, находилась арка, вздымавшаяся до самого верха, а под ней — ступени крутой винтовой лестницы с выходом на крышу. Здесь виднелись следы чьего-то недавнего присутствия: кое-где на ступенях поверх пыли лежали чешуйки краски, ссыпавшейся с рамы светового люка, выходящего на крышу. Кристофер вспомнил, что Арно был здесь всего пару дней назад, когда счищал птичий помет с фонаря на крыше. На самой верхней ступеньке Кристофер пригнулся, приподнял нижнюю часть оконной рамы, закрепил ее ржавой подпоркой и осторожно выглянул.

На крыше никого не было. Он вылез и попробовал сориентироваться: взбежав по крутым разворотам высокой лестницы, он не сразу смог понять, где что находится. Кристофер стал медленно поворачиваться по кругу. Перед ним был участок сада, где выращивали овощи, следовательно, часть крыши над задней дверью должна была находиться в самом дальнем ее конце.

Пока он стоял в нерешительности, на солнце набежало облачко, скрадывая яркие краски с кирпичной кладки и черепицы, и поднялся легкий ветерок. Кристофер поежился, хотя ему не было холодно. Ему вдруг пришло на ум странное, но печально известное и зловещее выражение «Кто-то прошел по моей могиле». Интересно, когда и как оно появилось? Хотя на самом-то деле уж кому-кому, а мертвецам, покоившимся в гробах, должно быть абсолютно все равно, кто там ходит, прыгает, а хоть бы и танцует джигу над их сгнившими головами.

Ему показалось, что на крыше очень много каминных труб, хотя в действительности их было всего три группы, а в каждой группе по четыре дымохода с закопченными колпаками на каждом. Кристофера поразила их величина. Они производили впечатление живых существ, общающихся между собой. Над некоторыми дымоходами были защитные капюшоны и, когда ветер задул сильнее, эти капюшоны с металлическим скрежетом повернулись в его сторону. Неприятное чувство усилилось. У него мелькнула безумная мысль, что под капюшонами таятся какие-то живые существа, и эти существа следят за каждым его движением.

Убеждая себя, что все это чушь, Кристофер стал перебираться на противоположную сторону крыши. Ему пришлось двигаться не по прямой. Крыша состояла из трех круто уходящих вниз секций, разделенных узкими проходами. На двух таких проходах был установлен большой, окованный рубчатым железом фонарь.

Единственным способом передвижения вперед (поскольку проходы были очень узкими) состоял в том, чтобы ступать по черно-синим свинцовым черепицам, ставя одну ногу перед другой, перенося тяжесть с пятки на носок, что Кристофер и делал. Закончив переход, он чуть наклонился вперед, чтобы проверить, точно ли он находится над разбитой внизу плитой. Он сразу заметил вмятину в том месте водостока, откуда металлический предмет полетел вниз. Заметил он и светлое пятно на крыше, где этот предмет столь долго пролежал в полной неподвижности. Это пятно находилось в двух футах от края и на совершенно ровном месте. Немыслимо, чтобы предмет подобных размеров и веса мог скатиться отсюда сам собой. Чтобы протащить его к нужному месту и свалить с крыши, вероятно, потребовались бы усилия не одного человека. И тем не менее это было сделано.

Но в таком случае, — и Кристофер быстро разогнулся и огляделся вокруг, — каким образом этот человек мог так быстро скрыться? С какой скоростью ему нужно было бежать, чтобы перебраться на противоположную сторону крыши, закрыть за собой чердачное окно и спуститься вниз, преодолев крутые ступени в несколько коротких мгновений, которые прошли между тем, как тяжелое ядро упало и он сам успел вернуться в дом? Нет, это невозможно.

«Капюшоны» снова заскрипели, и к Кристоферу вернулось прежнее ощущение, что за ним наблюдают. Возможно, так оно и было на самом деле. Если предполагаемый убийца (а как иначе назвать того, кто сталкивает тяжелый кусок металла на голову стоящему внизу?!) не покинул крышу, а спрятался… То, возможно, он все еще здесь…

Кристофер вдруг физически ощутил, что за его спиной зияющая пустота, то есть воздушное пространство: азот, кислород, окись углерода. Они не обладают способностью поддерживать, скорее, годятся лишь для полета вниз. Кристофер почувствовал, что ноги его не держат. И это в тот самый момент, когда он нуждался в них больше, чем когда-либо.

Кристофер отпрянул от края и прислонился к ближайшему скоплению труб. За ними никто не прятался. Осмотр второго тоже не дал результатов. С колотящимся сердцем он приблизился к последнему. Четыре закопченных фантика из-под карамелек. Он начал на цыпочках обходить трубы. Где-то посредине пути его охватило дикое желание расхохотаться: он вел себя точно так же, как герой дешевых ужастиков, фильмов, где комический персонаж крадучись обходит дерево в то время, как человек в маскировочном костюме идет следом за ним, едва не наступая ему на пятки… опять никого. Кристофер решил, что преступники смылись, пока он разглядывал упавший предмет.

Он уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг заметил что-то между трубами. Кристофер стал осторожно тащить этот железный стержень из щели. В его руках оказался небольшой лом.


К тому времени, как он спустился и добрался до комнаты Мэй, та была полна народу. Стоя в дверях, он произвел подсчет: присутствовали все до одного.

Его взору предстала трогательная картина, выполненная в лучших традициях изобразительного искусства времен королевы Виктории, она была нравоучительна, аллегорична и воспроизводила популярную в ту эпоху сцену: глава семейства на смертном одре, окруженный со всех сторон рыдающими родственниками и приживалами, плюс печальный песик.

Мэй полулежала в кресле и была против обычного довольно бледной. Шелковая шаль ярко-лазоревого цвета с кистями прикрывала ее колени. В изголовье Учитель. Его белые как снег волосы сияют и искрятся в лучах солнца, его рука покоится на лбу Мэй. На коленях у ложа — Сугами. На маленькой скамеечке скорчившийся Тим. Чуть поодаль маячит фигура Арно. Он в немом отчаянии заламывает руки (во всяком случае, только так можно трактовать судорожные движения, будто он выжимает мокрое белье). Джанет и Трикси стоят чуть поодаль. Они присутствуют в сцене, но не являются ее участниками.

Что касается Биверсов, они стоят у изножья. Хизер с гитарой. Она тихо перебирает струны, издающие довольно траурные звуки.

— Нам придется серьезно заняться лечением, — изрек Кен, благоговейно прикасаясь сначала к кристаллу на головной повязке, затем к стопам Мэй.

— Я прекрасно себя чувствую, — сказала Мэй. — Несчастный случай, и все. Перестаньте суетиться.

Хизер приналегла на струны и вдруг визгливо и громко, так что все вздрогнули, разразилась целым катреном:

Лучи, космически бесценный!

О пролей же над Вселенной

Свет, поистине бесценный,

На цветок сей драгоценный.

Кен окинул всех суровым взглядом и затем перевел глаза на портьеры, словно обвиняя их в сокрытии важных сведений. Затем он повернулся к лежащей и с расстановкой произнес:

— В данный момент пси-лучи Юпитера проводят зондирование. Вы должны уже сейчас ощущать их целительное воздействие.

— Это мне и без вас понятно, — нетерпеливо сказала Мэй, комкая шелковую шаль. — Все мы находимся под целительным воздействием лучей, независимо от их источника. А сейчас мне нужно мое восстановительное лекарство и арника, чтобы смазать царапины. Это в коробочке из ракушек. Будьте добры, принесите, пожалуйста.

Арно успел первым и передал то и другое со словами:

— Может принести еще медовый напиток?

— Почему бы и нет? Мед никогда не помешает. Спасибо, Арно.

В полном восторге от того, что понадобился госпоже своего сердца, Арно умчался выполнять ее желание. Он решил отыскать остатки самого что ни на есть ароматного горного меда, добавить туда малюсенькую каплю уксуса и подать питье в какой-нибудь красивой чашке. Должна же в этом доме найтись хоть одна приличная чашка! А если нарвать букетик цветов? Существуют же такие обстоятельства, когда правило не срывать цветы может быть все же нарушено!

Он собирался пройти на кухню, но вдруг остановился. Дверь во двор все еще была приоткрыта. Арно перешагнул через порог и замер возле растрескавшейся каменной плиты и огромного лежащего на ней металлического обломка. Он стоял неподвижно, не отрывая взгляда от сломанного и вдавленного в землю кустика лаванды, на место, где совсем недавно была голова Мэй. При мысли, как близка она была от гибели, он весь похолодел от ужаса. Мир, где нет Мэй. Мир без тепла, без красок. Мир, лишенный смысла, гармонии, музыки…

«Но этого не произошло», — твердо сказал он себе. Мэй будет очень сердита, если поймает его на том, что его мысли приняли негативный, пессимистический характер, она всегда и во всем видела только хорошее. Видела не тучу, а ее серебристую окантовку, не дождь, а радугу.

Красивой чашки Арно так и не сыскал и вернулся, держа в руках большую кружку с медовым напитком. Мэй полуприсела на постели и выглядела снова бесподобно. Она потрясла свой пузырек со спасительным притиранием и втерла немного в кожу рук. Комната наполнилась терпким запахом лесных трав. Арно протянул ей кружку, и пальцы Мэй коснулись его собственных. Веснушчатое лицо Арно вспыхнуло, но он надеялся, что никто этого не заметил.

— Поверьте, мне ничего серьезного не угрожало, — обратилась Мэй к окружающим. — Мой ангел-хранитель был со мной, как всегда. Кто, если не он, сделал так, что Кристофер оказался совсем рядом?

Кристофера одарили благодарными улыбками, но он молчал. Он испытывал некоторое беспокойство из-за решения, которое принял, еще находясь на крыше. После того как прошел шок от странной находки, перед ним встал вопрос — что делать с ломом? Положить, где нашел? Если так поступить, то нападавший, оставшись в неведении, что его застукали, может осмелеть и повторить попытку. С другой стороны, если Кристофер заберет улику, злодей будет настороже и может стать еще более опасным. В конце концов Кристофер принял решение в пользу второго варианта. Ломик, теперь завернутый в одеяло, лежал у него под кроватью. Он решил, что позже отнесет его в загон Калипсо.

Разговор меж тем перекинулся с самочувствия Мэй на сам упавший предмет и на то, каким образом он вообще оказался на крыше. Хизер, единственная из присутствующих, кто дал себе труд, хотя бы с помощью буклета, найденного в ящике кухонного стола, ознакомиться с историей дома, утверждала, что впервые о нем упоминается во времена Английской революции. Тогда считали, что это большой обломок артиллерийского чугунного ядра круглоголовых[20]. Позднее, скорее всего благодаря достижениям научного прогресса и новым открытиям в области астрономии, было решено, что это метеорит. Каково бы ни было его происхождение, он спокойно лежал себе на крыше, несмотря на атаки стихий и бомбардировки Второй мировой.

— Тем более странно, — заключила свое повествование Хизер, — с чего это вдруг он сегодня свалился.

За этой ремаркой последовало долгое молчание. Мэй, хоть и пребывала в уверенности, что ангелы ее в обиду не дадут, выглядела несколько обеспокоенной. Трикси иронически закатывала глаза, когда на нее никто не смотрел; Кена тайна, казалось, заинтересовала, и Хизер догадывалась, что супругу не терпится выйти на связь с Илларионом, чтобы обсудить этот феномен, а Тим, чувствуя общее недоумение, еще плотнее свернулся в комок.

Молчание явно затягивалось, и все головы одна за другой повернулись в сторону Учителя. В самом воздухе чувствовалось напряженное ожидание. Он — и никто другой — сейчас наконец-то разъяснит им это странное нарушение всеобщей гармонии бытия, — читалось на их лицах. Губы Учителя тронула слабая улыбка. На мгновение он наклонился, чтобы погладить Тима по золотым кудрям, потому что мальчика стала бить дрожь, затем начал говорить:

— Энергетическое поле пустого пространства легко возбудимо. Нижний слой атмосферы земли далеко не стабилен. Субатомные частицы находятся в постоянном движении. Не забывайте о том, что такой вещи, как неподвижный электрон, не существует в природе.

Ну вот, все стало на свои места: упавший объект есть всего лишь иллюстрация всеобщего перемещения материи. Люди заулыбались, одни согласно кивали, другие удивленно покачивали головами, поражаясь собственной недогадливости. Кен ударил себя по лбу тыльной стороной ладони, громко повторяя, что он идиот. Никто не стал его разубеждать.

Вскоре Учитель сказал, что пора дать Мэй отдохнуть.

— И возблагодарить должным образом своего ангела-хранителя, — добавил он и направился к двери.

Из страха, что его могут оставить одного, Тим последовал за ним, почти наступая на подол его синего одеяния. У порога Учитель задержался:

— Я беспокоюсь по поводу сеанса вашего перемещения сегодня вечером, Мэй. Эти путешествия требуют много сил. Может, вам следует отложить его на другой день?

— Разумеется, нет, Учитель, — храбро ответила Мэй. — Сегодня новолуние, и мы слышали важное откровение божественного Иллариона. Как я буду себя чувствовать, если Астарта явится, а я не воспользуюсь ожидаемым энергетическим прорывом? И в любом случае, — с сияющей улыбкой выпрямляя спину, она сделала глоток медового напитка, — я уже вполне пришла в себя.

Глава четвертая

Половина шестого. На ужине чета Крейги наверняка будет присутствовать, а после может не представиться шанс застать Сильвию одну. Поэтому Гай прибыл в Комптон-Дондо до срока, указанного в приглашении. Его немного беспокоило, не вызовет ли его раннее появление недовольства хозяев, но, охваченный радостным волнением, он отбросил эту мысль.

Более того, по дороге он умудрился убедить себя в том, что если подумать хорошенько, то письмо наверняка было знаком того, что Сильвия решила его простить. Разумеется, она не хотела в этом признаваться сама. Ее страшно оскорбили, и ей претила роль просителя, — Гай это мог понять и не ждал, что его дочь до этого унизится. «Наверняка, — убеждал он себя, — это письмо хоть и не написано ее рукой, отправлено по ее настоянию». Это означало, что его скорбному одиночеству скоро придет конец. Он стоял около главного входа в Поместье, неловко держа букет дивно пахнувших цветов, куда была вложена карточка «С любовью», и готов был захлебнуться от счастья.

Гай огляделся, в надежде увидеть кого-нибудь поблизости, но вокруг было безлюдно и тихо. В старинном замке торчал тяжелый готический ключ, а из стены торчал металлический штырь с ржавым колокольчиком. Он дернул за штырь, и колокольчик довольно громко звякнул, но дверь оставалась закрытой. По обеим сторонам двери стояли древние и гладкие деревянные скамьи из тех, которые можно до сих пор увидеть возле входа в деревенскую церковь.

Положив на одну из них букет, Гай чуть отступил назад, чтобы целиком охватить взглядом это прелестное импозантное строение. Ему даже не пришло в голову, что Сильвия в эту самую минуту может отсутствовать. Не стоит ли покуда вернуться в отель? Секретарша Джина забронировала ему апартаменты в «Чартвелл-Грейндже», единственном мало-мальски пристойном отеле в округе. Гай решил заранее, что как бы ни сложился сегодняшний вечер, после этого не станет возвращаться домой. Ему захочется побыть одному, чтобы, ни с кем не делясь, все обдумать, оценить, пережить еще раз и, конечно, отпраздновать примирение. К тому же Фелисити хотя и ничего не знала о приглашении, в любом случае ко времени его возвращения будет уже в полубессознательном состоянии. Гаю становилось не по себе при одной мысли, что ему придется увидеть жену сразу же после того, как он расстанется с их вновь обретенной общей дочерью.

Ему не хотелось уходить, ничего не добившись, и он побрел вдоль стены дома. Бордюр был в полном запустении. Цветы, которым полагалось стоять прямо, клонились к самой земле, какая-то длиннющая плеть с синими цветками вообще лежала на гравии без признаков жизни. Он пошел вдоль живой изгороди из кустов жимолости, тянувшейся вдоль правой стороны. В одном месте изгороди ветки были срезаны и образовался проход. Гай не преминул им воспользоваться.

Он оказался на просторном лугу, пестревшем розовыми маргаритками и белыми цветками клевера. Оба растения пользовались пристальным вниманием со стороны красивой крупной козы. В центре луга стоял огромный ливанский кедр, вероятно, такой же старый, как и дом. У самых ног Гая плескался прямоугольный пруд со снующими туда-сюда рыбками. Одни из них были тигрово-полосатыми, другие, более мелкие, — с колючими плавниками и с прозрачными рожками, как у улиток. На дальнем конце луга навесы из бамбука и густота зелени указывали на наличие огорода. Кто-то там все-таки был, потому что оттуда доносился стук то ли заступа, то ли грабель. Может, это сам Иэн Крейги?

Гай двинулся вперед, но не успел сделать и нескольких шагов, как человек с лопатой отбросил ее, воздел руки к небесам и начал что-то говорить. Это было похоже на белый стих и произносилось очень громко. Ко всему прочему, человек еще и темпераментно жестикулировал; он размахивал руками, обратив лицо к солнцу. Гай попятился и, немало встревоженный, поспешил вернуться обратно к входной двери.

Он решил сделать одну, последнюю попытку дозвониться и уже потянулся было вверх к звонку, но тут изменил свое намерение и вместо этого, повинуясь инстинкту, просто повернул тяжелую ручку. Дверь открылась, и Гай вошел.

Он оказался в огромном холле с куполообразным потолком, украшенным великолепной лепниной. Изящная лестница с резными стойками и перилами вела на галерею для музыкантов, разделенную на три секции. Меблировка холла оставляла желать лучшего: два огромных комода, у одного из которых верхняя доска была расколота, какое-то количество разрозненных стульев с потертыми сиденьями, невзрачный круглый стол неопределенной эпохи и одиноко стоявший буфет. Единственным достойным внимания предметом здесь была огромная, около пяти футов в высоту, каменная статуя Будды. Его голова была вся в крутых, плотно прилегающих малюсеньких завитках, издали напоминающих прыщи. Подле Будды стоял стеклянный кувшин с люпинами и горка фруктов на подносе.

Запах здесь был неприятный. Пахло мастикой, невкусной едой и влажной одеждой. Это был запах казенного учреждения. Гай мог отличить его от тысячи других. В подобных местах ему приходилось бывать не один раз. Однако все эти ароматы заглушал еще один густой и сладковатый запах, который, как с опасением решил Гай, должно быть, исходил от воскурения благовоний.

На столе он увидел две деревянные плошки, возле каждой стояла карточка с надписью, выведенной красивыми буквами. На одной значилось: «Чувство вины», на другой: «Подношения любви». В той, что предлагала повиниться, лежало пять пенсов. Еще на столе оказалась масса зачитанных брошюр, изобилующих восклицательными знаками, заглавными буквами и странной пунктуацией в цитатах. Гай подобрал одну из брошюр. Она называлась «Романтика клизмы». Автор — Кеннет Биверс, медиум. Интуитивная диагностика.

На обратной стороне двери, через которую он только что вошел, висела серо-зеленая доска объявлений. Гай приблизился к ней, стараясь, чтобы его шаги звучали нарочито громко.

Ничего интересного. В основном объявления касались распределения домашних обязанностей. Работа на кухне. Кормление и дойка Калипсо. Он пробежал глазами список имен, но имени Сильвии не обнаружил и не знал, должен ли радоваться или печалиться по этому поводу. Там также висел большой постер: «Беседа на тему „Марс и Венера жаждут помочь, но готовы ли мы принять их помощь?“ 27 августа. Каустонская библиотека. Чтобы не пропустить, приобретайте билеты заранее».

Что это за место такое? Какая-то сверхрелигиозная секта? В списке распределения обязанностей значились как мужские, так и женские имена, так что это вряд ли женский монастырь. Возможно, что-то типа убежища? Пребывание Сильвии в учреждении подобного рода, честно говоря, вызывало смех. И какое отношение ко всему этому может иметь Крейги? «Поужинаете с нами». Кто они такие, эти «мы»? Выходит, «мы» — это вся здешняя публика? Эта идея совсем не понравилась Гаю. Он не имел ни малейшего желания, чтобы его примирение происходило в присутствии толпы сдвинутых. Он стал оглядываться в надежде выяснить еще что-нибудь для себя полезное.

Два коридора вели внутрь дома, еще была дверь с надписью «Офис». Гай открыл ее и заглянул. Помещение без окон, кругом кипы бланков, канцелярских принадлежностей и папок, что-то свалено прямо на пол, что-то на полках. На столе — «Гестетнер»[21], возле — кресло с высокой спинкой и… еще один признак наличия жизни.

Длинные ноги в синих джинсах, грива янтарных волос, золотистые завитки над чистым лбом… Под ногой Гая скрипнула доска, и девушка обернулась. Вслед за тем она сорвалась с места, метнулась к пыльной драпировке и судорожно завернулась в нее, словно была голая. Гай успел увидеть ее лицо.

Он в жизни не встречал подобной красоты. Это было само совершенство. Гай разинул рот от изумления, ему понадобилось почти полминуты, чтобы прийти в себя и понять, что он внушает красавице ужас. Гай попробовал извиниться:

— Прошу прощения… Я не хотел вас напугать… Я приехал сюда повидать свою дочь…

Все было бесполезно. Незнакомка дрожала от ужаса и дышала, как загнанный зверь. Ее лицо искривилось, с прекрасных губ потекла слюна, и только теперь Гай понял, что она безумна. И более того, это вовсе не девушка, а молодой человек.

Гая передернуло от отвращения, он вернулся в холл, и тут его наконец-то, видимо, заметили. На галерее щелкнули деревянные кольца отодвигаемой портьеры, и по лестнице торопливо стала спускаться какая-то девушка. Длинные темные волосы были заплетены в косу. На ней были широкие шаровары из тонкого муслина, которые на ходу раздувались, напоминая легкие крылья. Ткань плотно облегала щиколотки, охваченные цепочками с колокольчиками, которые издавали мелодичный звон. Ее босые ножки едва касались пола, и казалось, что она парит в воздухе как перышко. Когда Гай двинулся ей навстречу, он увидел мелкие белые цветочки, вплетенные в косу и красную точку в центре лба. Она сложила ладони вместе в почтительном приветствии, сказала: «Добро пожаловать к нам» — и поклонилась.

Для Гая это был уже третий шок за последние три минуты, но на этот раз он сумел собрать все свое внимание, понимая исключительную важность этого момента. Он опустил глаза на тоненький пробор в длинных волосах, тоже окрашенный в красное, и, бережно коснувшись ее плеча, тихо произнес:

— Здравствуй, Сильвия.

— Теперь меня зовут Сугами. Это имя означает «Танцующий Ветерок».

У нее даже голос стал иным. Ровный, без интонаций, и глухой, словно она произносила слова через много слоев ткани. Гай нашел бы что сказать по этому поводу, но любое его замечание могло быть неверно истолковано. Он молча кивнул и попытался изобразить улыбку. Может, и этого не стоило делать? Смуглое личико дочери оставалось бесстрастным. Затем ее губы разомкнулись, и она сказала всего два слова:

— Ты рано.

— Знаю. Но я подумал, может нам удастся поговорить перед ужином.

— Боюсь, что это невозможно. — Впервые она показалась ему встревоженной. Красную метку на лбу прорезала морщинка.

Гай в растерянности переминался с ноги на ногу и беспомощно молчал. Такое с ним происходило только в присутствии Сильвии, и сейчас он впервые испытал внутреннее возмущение по этому поводу.

А она уже уходила. Она пересекла холл и скрылась в одном из коридоров. Наверняка она ждет, что он пойдет за ней следом. Гай, тяжело передвигая ноги, заторопился, чтобы не упустить ее. Последние несколько минут он чувствовал себя неуютно, как слон в посудной лавке. Коридор кончался дверью с застекленным верхом, выходившей на террасу. Слева от нее шел ряд деревянных крючков, на одном из которых висел старый рабочий плащ и веревочка с прищепками для белья. Под крюками — разные сапоги, галоши и старая керосинка. Напротив он увидел три широкие ступени, они вели еще к одной двери, за которой слышался стук тарелок и бряканье ложек.

Гай вошел. Кухня была большая, квадратная, с низким потолком. Кафель и раковина были старые и потрескавшиеся, длинная чугунная плита тоже старая, но рядом более современная, газовая. Сугами занималась приготовлением чая. С блюда из соломки она взяла несколько веточек мяты, опустила в чайник и залила кипятком. «Гадость, только бы не для меня», — подумал Гай, но тут же страстно захотел, чтобы чай был предложен именно ему.

Она направилась к стойке, где висели ножи, выбрала нужный и стала крошить большой комок чего-то блестящего и липкого. Ее отец, который совсем недавно изучал документацию по наркотикам, подумал, что это очень напоминает сырую коноплю.

— Что это?

— Рамбутан[22].

— А-а…

Она принялась перекладывать все на поднос. Ясно. Значит, все это для кого-то другого. Теперь она в любую секунду может взять поднос и исчезнуть, и он, возможно, больше никогда ее не увидит. Гай вглядывался в ее безмятежное лицо, надеясь увидеть хоть тень какого-либо чувства. Как ей удается сохранять спокойствие? Неужели она не понимает, насколько важна эта встреча для них обоих? Он ожидал чего угодно, но только не этого. Она держит себя как чужая. Его дочь. Чужая.

Что, если ее подвергли социально-психологической обработке? Может, здесь штаб некой секты? Этим объясняются все эти разлетающиеся тряпки, идиотские колокольчики и красный порошок на проборе. Гай, который понятия не имел, что такое реинкарнация, был категорически против всяких изменений, в том числе и изменений в котировке ценных бумаг, если они происходили без согласования с его персоной.

Он отметил, с каким благоговением она относится к каждому предмету, помещаемому ею на поднос. Движения ее были размеренны и сосредоточенны, каждый свой жест она сопровождала кивком головы, будто читала про себя заученную инструкцию. Эта бесстрастность начала действовать на нервы Гаю. Ему хотелось любой ценой добиться от нее хоть какой-то живой реакции, хотя он понимал, что это чрезвычайно рискованно. Ему не приходило в голову, что само его присутствие может внушать ей страх.

— Здесь красиво, Сильвия…

— Да. Я здесь счастлива.

— Я рад, я так рад за тебя, Сильвия! — воскликнул он дрогнувшим голосом. И увидел, как она вся сжалась. — Но почему именно здесь? Что тут такого особенного? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал более спокойно.

— Здесь я обрела покой, — с этими словами она указала на старую плиту, шкафы и кухонные полки. — И нашла людей, которым я небезразлична.

Гай принял этот удар безропотно, хотя остался в полном недоумении.

Он видел, что она говорит искренне или же полагает, что так оно и есть. Отсюда это лишенное всякой живости лицо, эти плавные движения, эти смиренные поклоны. Смирения Гай не выносил, он знал, куда бы он засунул это смирение, будь его воля, — в задницу.

Все тем же бесплотным, шелестящим голосом она продолжала:

— И когда Учитель сказал, что следует тебя пригласить, мы все вместе это обсудили и решили, что день рождения как нельзя лучше для этого подходит.

Этот второй удар, нанесенный, казалось бы, между прочим, поразил Гая гораздо сильнее. Сказать по правде, он его просто оглушил. Выходит, это не она сама пригласила его. Оказывается, идея исходила от кучки заботливых и хлопотливых торгующих миром и покоем психов. Оказывается, он здесь по их милостивому соизволению! Его жгла уязвленная гордость. И зависть. Его инстинктивным желанием было ответить тем же. Сделать ей больно.

— Думаю, это все быстро у тебя пройдет.

— Что?

— Все эти песенки про мир и покой тебе наскучат.

— Нет, ни за что.

— Ты еще слишком молода. Многого не понимаешь.

— Я старше, чем тебе кажется.

В ее словах было столько горечи, что он снова вздрогнул, как будто его ударили. Он заглянул ей в глаза. Пропасти между ними больше не было. Сам воздух, казалось, стал плотным от скопившихся эмоций. Упущенные возможности, ушедшие в прошлое поступки и жесты, неспетые детские песенки… Он невольно подался всем телом навстречу ей, и она отшатнулась.

— Сильвия, прости, прости меня! Поверь, мне так жаль! Поверь, Сильвия!

— Ну зачем, зачем ты только явился сюда? Зачем? — от ее спокойствия не осталось и следа. Глаза были полны слез.

— Я получил письмо…

— Знаю, но к чему было приезжать так рано? Почему ты не приехал, как тебя просили, прямо к половине восьмого?!

— Я же тебе сказал. Я хотел…

— Ты хотел! Ты хотел! Неужели так трудно хоть раз в жизни сделать то, что хочет кто-то другой? Неужели это так сложно? — ее голос прервался, и она отвернулась, закрыв лицо руками.

Стало тихо. Потрясенный этим неожиданным взрывом враждебности, Гай виновато опустил голову. Он упустил возможность примирения. Что из того, что эта возможность была предоставлена ему чужими людьми? Важно то, что ему дали шанс, а он, оказавшись в незнакомом окружении, решил, что все настроены против него, и пожелал взять инициативу в свои руки. «Я сам все погубил», — мелькнула у него мысль, но он поспешил ее отбросить, один неверный шаг еще не означает поражения.

Гай взглянул на Сильвию. Она все еще стояла к нему спиной. Толстая коса с вплетенными в нее цветами перекинулась ей на грудь, оставив открытой беззащитную впадинку у шеи. Она казалась такой же слабенькой и уязвимой, как тогда, когда была еще ребенком. Он слышал, как кто-то назвал это место «отметиной для палача», и весь покрылся холодным потом, как будто палачом был сейчас он сам. Гай заставил себя заговорить снова.

— Я поступил неправильно, но это лишь оттого, что мне хотелось тебя увидеть как можно скорее. А сейчас я не в состоянии… Я не в силах… — от беспомощности, от невозможности что-либо внятно объяснить, у него перехватило горло.

Спина дочери немного расслабилась. Ей уже было стыдно за свой гнев. Ей не следует так себя вести. К чему тогда была ее медитация, стремление всегда находиться в луче света, желание принести благо своим ближним, если она не смогла по-доброму отнестись всего к одному-единственному человеку? Ее отец ужасный человек, но это не значит, что она должна его ненавидеть. Учитель внушал ей это постоянно, и она знала, что он прав. Копить зло — наносить вред себе самой. Отца следует пожалеть. «Разве в мире есть человек, который испытывает к нему любовь? А я? — спросила она себя, прерывисто вдохнув. — Я познала любовь — у меня здесь Учитель, друзья, Кристофер… Меня утешали, обо мне заботились. Я тоже должна быть милосердной».

Она повернулась лицом к отцу. Гай тяжело дышал, и чувствовалось, что его силы на исходе, как у пронзенного шпагой быка. Голова его поникла.

— И ты меня прости, — вымолвила Сильвия. — Ты, пожалуйста, не думай, что я… — она искала слова, которые не прозвучали бы фальшиво. — Всем не терпится тебя увидеть.

— Мне хотелось бы поскорее познакомиться с четой Крейги, — быстро отозвался Гай.

— С четой? — Сугами недоуменно взглянула на него и вдруг рассмеялась, будто он сказал что-то необычайно забавное. — Это не то, что ты думаешь, совсем не то. — Она снова перекинула косу за спину и взялась за поднос. — Мне нужно отнести это Учителю.

— Чай, наверное, совсем остыл.

— Не думаю, — сказала она.

Гай понял, что на самом деле провел на кухне всего несколько минут. С момента их встречи в холле прошло, наверное, не более десяти. Десять минут, чтобы проложить себе путь; встреча, в ожидании которой прошли часы, дни и целые годы…

— Пожалуй, сейчас я поеду, чтобы оставить сумку и принять душ. Я забронировал номер в отеле.

— Да?

— Решил переночевать там. Боялся, что здесь кому-то помешаю. Не хотел причинять лишнее неудобство.

Сугами посмотрела на него долгим взглядом и медленно улыбнулась. Улыбнулась, потому что ее позабавила мысль, что ее отец вдруг озабочен тем, что может доставить кому-то беспокойство, но Гай принял ее улыбку за явное выражение симпатии. Присущая ему самоуверенность, изменившая ему на некоторое время, вернулась в полном объеме. «Все теперь будет хорошо, — решил он. — Нужно только одно — играть по ее правилам. Это я смогу. Буду на все соглашаться, буду всех их любить или прикинусь, что люблю».

Глядя вслед дочери, он испытывал гордость, будто одержал большую победу. Сильвия увидит, что он действительно любит ее. Полный оптимизма, Гай прошел мимо плиты, мимо груды обуви и вешалок и выбрался на солнечную террасу.

Глава пятая

— Там на террасе кто-то есть, — сказала Трикси, прижимаясь щекой к окну. От соприкосновения с кожей стекло издало тонкий писклявый звук, но мужчина головы не поднял. — Наверное, это папаша Сугами.

Джанет подошла к окну и тоже взглянула вниз, на мгновение коснувшись плеча Трикси.

— Он похож на гангстера, — заметила Трикси и чуть отстранилась.

И в самом деле, большеголовый коротконогий Гай представлял собой некий куб. Щеки и подбородок, сразу после бритья отливавшие лиловатой сединой, сейчас потемнели, как оранжерейный черный виноград.

— Какой вульгарный костюм! — воскликнула Джанет.

В своем неистовом желании во всем соглашаться с подругой, она предпочла не узнать известную фирму высокой моды и качество ткани, из которой был сшит синий двубортный костюм Гая. Джанет обратила внимание на мощную, на удивление хорошо вылепленную голову в крутых завитках черных волос, спадавших на широкие мясистые плечи. Шея будто отсутствовала вовсе.

— Наверняка это у него парик.

— С чего ты взяла? — Трикси бросилась в дачное кресло и закинула ноги на подлокотники. На ней был легкий нейлоновый халатик и почти ничего под ним. — Вообще-то, он выглядит очень сексуально. Прямо как этот из твоей книжки, как его там, Миннатор, что ли?

— Минотавр, — автоматически поправила ее Джанет и тут же пожалела об этом.

— Тебе бы училкой быть, — процедила Трикси с расстановкой, так что ядовитый контекст нельзя было не почувствовать: пыльная классная доска, неприязнь к равнодушным ученикам, ночи в одиночестве за проверкой небрежно выполненных работ, старательные и никем не оцененные приготовления к следующему рабочему дню… — Тебе бы только к чему-нибудь придраться.

— Извини, пожалуйста.

— Ты зачем пришла, вообще-то?

— Хотела взять у тебя нитки.

На самом деле Джанет просто очень любила бывать в этой комнате, даже когда Трикси в ней не было. Временами ей казалось, что последнее предпочтительнее первого. В таких случаях она чувствовала себя более свободно. Могла расслабиться. Подышать ее воздухом, в нем густой запах пудры, духов, дешевого спрея для волос смешивался с терпким ароматом роз. Однажды она уловила запах сигаретного дыма. Эта смесь запахов создавала дремотную атмосферу с привкусом чего-то недозволенного. К примеру, розы здесь пребывали незаконно. Цветы предназначались для особо торжественных случаев. Их надлежало ставить там, где ими могли любоваться все. Но Трикси всегда делала что хотела, безошибочно рассчитывая на существовавшее в общине негласное правило избегать критики ближнего.

Джанет выдвинула ящик и сделала вид, что ищет нитки. Она перебирала шелковые трусики персикового цвета, тонкие колготки, какие-то штучки из скользкого шелка, которые она как-то имела глупость назвать комбинацией. В следующем ящике она обнаружила упаковки «Тампакса» и несколько кружевных бюстгальтеров на проволочной основе.

— Там ты не найдешь того, что тебе нужно.

— Да-да, я вижу. Как я не сообразила…

Костлявое лицо Джанет вспыхнуло, и она, словно обжегшись, выпустила из рук какую-то шелковистую вещицу. — Я собиралась включить нитки в список для Арно.

«Однажды, когда я приду к ней в очередной раз за пластырем, аспирином или булавкой, она прямо скажет, что знает, зачем я прихожу, знает, что на самом деле мне это не нужно, что я прихожу лишь затем, чтобы дышать воздухом, которым дышит она, или затем, чтобы касаться вещей, которых касалась ее кожа».

— До чего же крепкие, мускулистые плечи.

По тону Трикси всегда чувствовалось, что она вот-вот скажет очередную пошлость. Джанет, сцепив зубы, приготовилась и услышала:

— Интересно, каков он в постели?

«Что она хочет услышать от меня в ответ? — подумала Джанет. — Что ей сказать? Пропустить мимо ушей? Выдать какую-нибудь плоскую шутку вроде: есть только один способ узнать — проверить на практике? Но она никогда бы не задала подобного вопроса, если бы не понимала, что я не могу и не буду ей отвечать в таком же духе».

Перед глазами Джанет замелькали картинки.

Два сплетенных тела, одно нежное, молочно-белое, и другое — грубое и волосатое, руки, шарящие по беззащитной плоти, толстые пальцы, мнущие и терзающие грудь, дергающие за золотистые волосы…

Ее замутило. Боясь расплакаться, она взглянула на Трикси — и получила еще один удар, как из рогатки — прямо в лоб.

— Честно говоря, всегда мечтала потрахаться с миллионером. Все говорят, что власть действует лучше всяких там возбуждающих средств…

«Кто это — все? Трикси, подобно Клеопатре, судя по всему, за золото была готова на все что угодно».

— …зуб даю, что так оно и есть. А этот тип действительно сложен так, что может прижать к стенке кого угодно.

Джанет могла ей кое о чем напомнить. Когда Трикси появилась у них впервые, то ни у кого не было сомнений, что совсем недавно ее саму кто-то сильно приложил к стенке: синяк на скуле, щеки и шея расцарапаны, губа разбита, волосы торчали клоками. И несмотря на попытки Хизер «поговорить с ней по душам», Трикси никогда не упоминала и не объясняла обстоятельств, при которых так пострадала.

— Только не говори, что ты из тех, кому нравится, когда мужчины распускают руки.

Трикси звонко расхохоталась, как будто Джанет сказала что-то страшно забавное, затем вскочила на ноги со словами:

— Если бы ты знала…

— Знала — что? — Джанет вытянула шею и подалась вперед, с нетерпением ожидая признаний. Может, именно сейчас Трикси объяснит, что за письма в дешевых синих конвертах время от времени приходят на ее имя, или расскажет о телефонных звонках и о том, почему торопливо вешает трубку, когда кто-нибудь входит.

Но Трикси дернула плечиком и снова переместилась к окну. Гай все еще был там. Он неторопливо огляделся по сторонам, затем стал медленно спускаться по ступеням и остановился, устремив взгляд на луг. Трикси откинула оконный крючок.

— Ты что делаешь?

— А как ты думаешь?

— Ты же не собираешься вот так… высовываться. Хотя бы накинь что-нибудь…

Она беспомощно наблюдала за тем, как Трикси, устроившись на подоконнике, высунулась из окна. Двумя пальчиками она придерживала халатик у талии, но нейлоновая ткань упрямо соскальзывала. Глядя на ее дерзкий профиль, Джанет видела, что Трикси невероятно возбуждена.

— Хэлло-о! — пропела Трикси. — Взгляните-ка наверх!

— Здравствуйте, — он улыбнулся, но голос его не соответствовал улыбке, он звучал хрипло и без всякого намека на удовольствие.

Халатик снова сполз с плеча, когда Трикси высунулась из окна почти наполовину.

— Кажется, вас бросили одного?

Джанет наугад выдвинула еще один ящик, на этот раз со свитерами. У нее все плыло перед глазами.


— Как вам такая погода? — поинтересовалась Трикси, кивая в сторону поникших цветов и вялых листьев живой изгороди. Говоря, она теребила завязочки на вырезе легкой маечки, то прикрывая, то снова позволяя видеть свои чуть веснушчатые груди.

— Жарковато для меня, — последнее слово Гай произнес, чуть повысив тон, так что высказывание скорее могло быть воспринято как некий скрытый намек.

Трикси рассмеялась грудным воркующим смехом:

— Еще бы вам не было жарко в таком-то костюме!

Через минуту она стояла уже на террасе чуть ближе к Гаю, чем допускала простая вежливость, в позе драчуна-мальчишки, вызывающе расставив ноги.

— В таких случаях выпивка здорово помогает расслабиться.

— В холодильнике есть чай с лимоном.

— Я имел в виду нормальную выпивку. Как раз сейчас я собираюсь ехать в свой отель. Мы с вами могли бы найти там что-нибудь подходящее.

— Ой, я право не зна-а-ю.

Учащенным дыханием и стыдливо опущенными, густыми, как у куклы, ресницами ему давали понять, что он несколько торопит события. То, что Гай сразу же определил для себя как дешевый выпендреж, в действительности не было сплошным притворством. Когда она, торопливо одевшись, бегом бежала по лестнице на террасу, ею руководило детское желание увидеть вблизи того, кто так богат и знаменит. Однако почти сразу после того, как она назвала себя и они начали разговаривать, а разговор шел главным образом о Сугами и продолжался минут десять, Трикси ощутила знакомое, чисто физическое влечение к этому человеку. Ее замечание насчет того, что деньги «заводят» не хуже всякого другого возбудителя, которое она сделала главным образом, чтобы разозлить Джанет, оказалось на удивление верным.

Трикси никогда не слышала выражения: «богачи отличаются от других лишь тем, что у них много денег», а если бы и слышала, то категорически с этим не согласилась бы. Гай представлялся ей фантастическим существом высшего порядка. Он казался ей живым воплощением могущественного злодея из мыльной оперы — того, кто управляет людскими судьбами и жизнями, недосягаемой фигурой, главой целого клана, кем-то вроде султана…

Они направились к его машине. Трикси зачарованно взирала на слепящее зеркальное великолепие линий, мощные фары, белые сверкающие шины и капот, словно свернутый парус яхты. Она не сообразила даже, что полагалось сделать вид, будто такая шикарная машина ей не вновинку. Все, что ей пришло в голову, это выговорить:

— Как потрясающе красиво. Вы, должно быть, ужасно богатый.

На что Гай лаконично ответил:

— Как Крез.

При виде их Фернье отложил «Ивнинг стандарт», поправил кепку и выскочил из машины, чтобы открыть заднюю дверь. Трикси влезла внутрь и осторожно присела на самый краешек сиденья, как будто оно было из стекла. Когда же машина тронулась, она расположилась поудобнее, а когда они въезжали в Каустон, она уже уютно устроилась в уголке и была вполне готова к тому, чтобы изящно помахать ручкой знакомому прохожему, если таковой попадется, или незнакомому — не все ли равно?

Между тем Гай, верный принципу делать, если можно, не одно дело, а сразу несколько, потихоньку придвигал руку к коленке Трикси, одновременно заглядывая ей в глаза и расспрашивая о жизни коммуны.

— Что он собой представляет, этот ваш Путеводный Свет?

— Вы об Учителе? Он хороший. Добрый и… понимаете, по-настоящему хороший.

Теперь, когда ее спросили, Трикси сама удивилась, как мало может о нем рассказать. Гая такая краткость явно не устраивала. Она попыталась сообщить еще хоть что-нибудь полезное.

— С ним так хорошо беседовать, — наконец нашлась она. Это утверждали все, так что, наверное, это действительно правда. Собственные редкие беседы с Учителем наедине скорее нервировали ее, нежели успокаивали. — Он много времени проводит в медитации.

Гай презрительно фыркнул. Он с глубоким недоверием и осуждением относился к тем, кто сторонился хаотической круговерти жизни. Сам Гай, как он любил повторять, трудился сорок восемь часов в сутки. Фелисити не без иронии замечала, что в его устах это звучит так, будто он целый день камни ворочает.

Трикси больше хотелось услышать о его жизни, чем рассказывать о собственной, но прежде чем она сумела повернуть разговор в желаемом направлении, Гай сказал:

— Вам наверняка известно о нем гораздо больше.

— Нет, что вы! Честно.

— Бросьте, вы же умная девушка. — И Гай широко улыбнулся, глядя в маловыразительное кукольное личико. — К примеру, этот дом, он что, находится в его собственности?

— Не знаю. Всем управляет совет.

Его рука гладила ее коленку.

— Это Мэй и Арно. Они с ним чуть ли не с самого начала. Не надо.

— Не надо? Не надо что?

Тон был грубый, напористый, от громады его тела исходил крепкий дух табака, ликера и масла для волос; резкий лимонный аромат одеколона не мог перебить запах мужского пота. Он придвинулся вплотную и зашептал ей что-то прямо в ухо. Трикси ахнула:

— Какие, право, ужасные вещи вы говорите!

— Я и есть ужасный человек.

Рука Гая, требовательная, настойчивая, скользнула чуть выше. В отличие от военных и спортсменов он не верил в то, что сексуальные упражнения физически изнуряют и морально ослепляют. После секса Гай чувствовал себя посвежевшим, с ясной головой и в хорошем расположении духа. Если он намерен добиться полного успеха, то все эти качества сегодня вечером будут ему нужны как никогда, поэтому появление Трикси показалось ему как нельзя более кстати. Он взял ее руку, перевернул ладонью вверх и провел по ней ногтем.

С некоторым усилием Трикси оторвала взгляд от пылающего вожделением Гая. Прямо перед ней оказалась спина шофера. И хотя Фернье сохранял идеально прямую осанку, а глаза, отраженные в зеркальце заднего вида были устремлены на дорогу, у нее создалось впечатление, что шофер смеется.

Жарко дыша, Гай прижал свои толстые губы к уху Трикси, просунул средний палец между третьим и четвертым пальцем ее руки и стал вертеть им, все убыстряя темп. Трикси попыталась, правда не очень решительно, отодвинуться. Она не оценила, что этой, так сказать, прелюдией она была обязана только тому, что они были еще в пути. Обычно Гаю было достаточно знать, что его партнерша не спит.

Лимузин скользнул на подъездную дорожку к отелю, и Трикси поправила волосы. Фернье припарковался и выгрузил чемоданы. Холл занимал обширную площадь с большим количеством обитых ситцем диванчиков, глубоких мягких кресел и столиков, заваленных спортивными журналами и брошюрами с видами окрестностей. Тут же на двух коринфских колоннах возвышались великолепные цветочные композиции.

Будь Гай более чутким по отношению к другим, он наверняка бы отметил некоторый холодок, повеявший на него из-за надписи «Добро пожаловать!». Крошка Джилл Мередит, принимавшая заказ на бронирование номера, была ужасно шокирована тоном секретарши Гая. Когда Джилл поинтересовалась, нужен ли для двух клиентов двойной номер, секретарша высокомерно произнесла, растягивая слова:

— Не будьте дурой. У вас разве нет при номере прихожей или чего-то в этом роде? Вот и поместите туда шофера.

Как изволил сказать босс Джилл, утешая позднее свою служащую охлажденным «Малибу», у секретарши не было ни малейших оснований говорить с Джилл подобным тоном. Ведь вежливость не стоит ни гроша. Джилл кивнула и пожалела, что в тот момент не додумалась почему-то до такого остроумного ответа. Она вручила ключи без намека на улыбку. Мальчик в опереточном костюме с белыми перчатками под одной из эполет понес в номер багаж.

— Ну а теперь, пожалуй, можно и выпить, а? — обратился Гай к своей спутнице, крепко обнимая ее за талию.

Трикси кивнула, зачарованно и немного испуганно глядя на него снизу вверх. Она была уверена, что все до одного знают, кто он такой, что, соответственно, повышало и ее собственный статус в их глазах. Она не подозревала, что бизнесмены средних и более лет в сопровождении секретарш, помощниц и девушек-поклонниц в амплуа Пятницы при Робинзоне Крузо были для отеля делом обычным. Среди служащих эти добавления к основному составу получили наименование «сопровождаемый багаж». С ними никто не считался, их не замечали, но не из моральных соображений, а просто потому, что они не давали чаевых.

— Виски… Джин… Лед. Сода.

— Когда вы желали бы…

— Прямо сейчас доставьте к дверям номера. Сию минуту.

— А то лед весь растает, — хихикнула Трикси, входя в лифт. Она и понятия не имела, что Гай расправлялся со своими партнершами по сексу так стремительно, что за это время не то что лед, даже одна отдельно взятая льдинка не успевала пустить слезу. Дверь лифта еще не успела захлопнуться, как Гай уже залез ей под юбку, а взбухший инструмент тер ей бедро. Едва они оказались в номере, он набросился на нее как голодный волк, разрывая белье, кусая, тиская… Из его рта непрерывным потоком сыпались грязные ругательства. Полностью одетый, он только расстегнул ширинку. В последнюю минуту он стал пригибать ее голову книзу.

— Нет! — пискнула Трикси. — Я не хочу…

— Ниже! — приказал Гай, хватая ее за волосы.

Она закричала.

— Ниже, я сказал, упрямая сучка!

Когда он кончил, Трикси метнулась в ванную и принялась с остервенением чистить зубы, полоскать рот, раздирая до крови десны и губы. Затем прополоскала несколько раз горло, но это мало помогло.

Она посмотрела на себя в зеркало, потом, неуклюже ступая, вернулась в спальню, подобрала трусики, разорванную блузку и стала оглядываться в поисках юбки. Затем присела на краешек кровати, чувствуя, как сводит судорогой мускулы. Она избегала смотреть на Гая и остановила взгляд на вазе с фруктами. Там лежала карточка отеля с надписью: «Вам было хорошо? Мы рады. Расскажите об этом вашим друзьям. Или нам. С наилучшими пожеланиями — Ян и Фиона».

Гай принес бутылки, стал смешивать себе двойную порцию виски. Сделав большой глоток, он достал из нагрудного кармана бумажник, вынул купюру и положил на кровать.

— Вот, возьми.

За секс со случайной партнершей он всегда платил. Так было проще, никаких претензий, никаких приставаний. Никто никому не должен. Никакой слюнявой чепухи насчет того, чтобы встретиться как-нибудь еще, быть на связи или созвониться. И никаких занудных монологов насчет несчастливого детства. Сунул, вынул и пошел. Всё.

Трикси смотрела на деньги. Гай снял пиджак, повесил его на стул и стал поправлять галстук. Затем сделал еще глоток виски и, большим пальцем указывая на поднос, бросил через плечо:

— Налей себе. — Когда ответа не последовало, он спросил: — В чем дело?

— В чем? И вы еще спрашиваете?

— Пятьдесят, и ни пенса больше, если ты верещишь из-за этого.

— Я не хочу этих денег. — Трикси съежилась и ее передернуло.

— Тогда в чем проблема? — Губы Гая растянулись в лягушачьей улыбке. — Или у нас неделя благотворительности под девизом «Миллионерам даем даром»? Брось, бери, пока дают. Купишь себе новый топ. От этого мало что осталось.

— Вы… вы… вы отвратительны, — выдохнула она, судорожно обхватив себя расцарапанными руками.

Гай взглянул на нее озадаченно.

— Чего-то я не въезжаю. — Он снял галстук и принялся расстегивать рубашку. — Слушай, ты мне уже чертовски надоела. Либо выпей и начни вести себя нормально, либо катись отсюда. Меня устроят оба варианта.

Он исчез в ванной, затем вернулся, чтобы снять брюки и трусы. Трикси смотрела, испытывая злость и отвращение к себе. Как можно было позволить, чтобы он до нее хоть пальцем дотронулся?! Он отвратителен — кожа блестит от пота, черные волосы облепили все тело, включая и член, темный и скользящий, как крысиная шкура… Гай снимал носки. Чувствуя себя обманутой и униженной, Трикси позволила себе пофантазировать. Вот она берет бокал, разбивает об эту облепленную короткими завитками голову, а осколки засовывает ему в рот и глаза. Или прыгает на него, лежащего в ванне, вцепляется в его скользкие, все в мыле, плечи и с нечеловеческой силой заставляет его погрузиться в воду с головой и держит, пока на поверхность не перестанут подыматься пузырьки воздуха… Затем ее осенила идея, и она крикнула ему:

— Эй, я забыла тебя предупредить, у меня СПИД.

Гай кинул на нее острый взгляд и коротко рассмеялся:

— Ой, напугала! Да я еще во чреве матери придумал бы что-то покруче!

— Нет, это чистая правда, — сказала Трикси, но ей и самой было ясно, насколько фальшиво звучит ее голос. Кипя от ярости, она все-таки нашла, чем ранить его в самое сердце. Она вспомнила их разговор на террасе, тень, пробежавшую по его лицу, когда он упомянул дочь. Тогда она не придала этому значения, но теперь… Трикси подняла голову и заговорила светским тоном:

— Странно все-таки, что Сугами вдруг оказалась в нашей коммуне, вы не находите? С ее-то возможностями. С ее-то деньгами. Ведь дома она могла иметь все, что хочет.

Резкая перемена в выражении лица Гая ее испугала, но желание поквитаться с ним было так сильно, что она продолжала:

— Правда, она очень привязана к Учителю. Похоже, видит в нем отца. И это при том, что у нее есть родной отец.

Последние слова Трикси произнесла с запинкой, потому что Гай быстрыми шагами направлялся к ней. Она еле удержалась от того, чтобы не зарыться в подушки. Его лицо было настолько близко, что она видела поры на его коже и жесткие волосинки в ноздрях.

— Сейчас я иду в душ. Надо смыть с себя вонь сточной канавы. Когда я выйду, чтобы здесь духу твоего не было. Даю пять минут. Все поняла? — он говорил шепотом, но этот шепот был настолько полон ярости, что его дыхание обжигало ей кожу.

Дверь ванной захлопнулась и остатки мужества покинули Трикси. На трясущихся ногах она подошла к туалетному столику. В зеркале она увидела свое мокрое лицо и поняла, что плачет. Надо же, она и не подозревала, что можно плакать и этого не замечать. Ей стало так жалко себя, что она слабо простонала, но тут же испуганно смолкла, хотя за закрытой дверью Гай все равно не мог ее услышать.

Она различила плеск воды. Значит, он уже в душе. В бархатной коробочке она обнаружила бумажные салфетки и протерла насухо лицо. В спешке она наложила слишком много косметики. Поморщившись от этого воспоминания как от боли, она попыталась кое-как поправить ущерб, нанесенный ее макияжу слезами и потом. Это оказалось непросто, учитывая, что у нее не было с собой сумочки. Не было поэтому и денег, о чем она вспомнила только теперь.

Как добираться обратно? При мысли о том, что придется на стойке регистрации спрашивать, как найти Фернье, ее снова бросило в дрожь. Кроме того, без разрешения Гая он никуда ее отвозить не станет. Трикси вспомнила о своем ощущении, что он над ней смеялся. Наверное, подумал, что она проститутка. Может, и все другие здесь тоже так думают? Трикси отвернулась от зеркала. Ей было невыносимо стыдно.

Она еще слышала шум воды, хотя минуты две наверняка уже прошло. Но что он может сделать, если увидит, что она еще не ушла? Выкинет ее вон, только и всего. Ему плевать на скандал. Деньги для того и существуют, чтобы можно было ни за что не извиняться.

Она взглянула на лежащую на постели бумажку в пятьдесят фунтов, от которой разило совокуплением. На какой-то момент у нее возникла предательская мыслишка взять эти деньги, но ей стало стыдно себя самой. Хотя… Это была бы не плата за секс, а компенсация за расцарапанную грудь, ноющую спину и ноги. Вероятно, чтобы спасти себя от соблазна, она схватила купюру и разорвала ее надвое, потом еще и еще, пока пятьдесят фунтов не превратились в конфетти. Она уже подняла руку, чтобы разбросать эти обрывки по комнате, как вдруг заметила торчащий из кармана бумажник. Вытащив его, она принялась их запихивать в него. Это ребяческая выходка немного ее успокоила. Она представила, как он в ресторане достанет бумажник и найдет там конфетти.

Засовывая бумажник обратно, она нащупала в кармане что-то маленькое и твердое. Это оказался пузырек из толстого коричневого стекла. Отвернула крышку. Она узнала эти таблетки даже без наклейки: нитроглицерин! Такие же были у ее отца. На случай сердечного приступа. Он с ними не расставался, даже когда шел в ванную. Трикси высыпала таблетки в ладонь, завернула крышку и вернула пузырек на прежнее место. Вода в ванной прекратила шуметь. Она стояла, прислушиваясь. За дверью — шорох и стук. Значит, снял с вешалки халат. Сейчас Гай его наденет и выйдет. И застанет ее. С маленькими белыми таблетками на ладони. «Ж-ж-ж», — послышалось из-за двери. Бреется. Трикси почувствовала прилив энергии. Одновременно она осознала всю серьезность того, что сейчас сделала. Это можно расценить как кражу. Нужно срочно положить их обратно. И зачем только ей взбрело в голову их высыпать? Чистое безумие!

Трикси успела сделать всего один шаг, как в комнате пронзительно зазвонил телефон. Гай выключил электробритву. И Трикси обратилась в бегство.


В березовой роще, окаймлявшей поля позади дома, Джанет ходила взад и вперед, раздраженно подкидывая ботинками старые листья и хрустя упавшими ветками. Сумрак рощи, куда из-за густой листвы солнечные лучи почти не проникали, вполне соответствовал ее внутреннему состоянию. На высокие шнурованные ботинки падали слезы, она прерывисто дышала. Иногда из ее груди вырывались хриплые звуки, похожие то ли на кашель, то ли на сдерживаемые стоны.

Джанет вспоминала, как Трикси торопилась, намазывая на губы помаду, опрыскивая всю себя (и даже под трусиками!) духами. Подмигивала ей, виляла бедрами, как восточная красавица, и напевала: «Money makes the world go around, the world go around, the world go around…»[23] До чего ужасное и унизительное зрелище! Словно голодный нищий спешит подобрать корку хлеба! Она понимала, что сильно преувеличивает, но все же… Трикси стоило лишь намекнуть, и она отдала бы ей все свои накопления. Джанет ожесточенно терла щеки кружевным платочком, когда-то похищенным ею у Трикси.

А он? Да он выглядит как настоящий бандит-убийца… Она остановилась и присела на поваленное дерево. «Он похож на гангстера», — сказала Трикси. Что он может сделать Трикси? Она настолько беззащитна… Все время пытается показать, — как это говорят? — ну да, пытается показать, что прошла огонь, воду и медные трубы, а на самом деле совсем ребенок, поэтому ее так хочется защитить. Защитить, не более того. Разумеется, она не… влюблена в Трикси, ничего подобного! Она же не лесбиянка. Конечно, нет. Если бы кто-нибудь предположил подобное, она бы ужаснулась. Она ведь никогда ничего такого не делала. Ей даже в голову это не приходило! Это было бы отвратительно! Стремясь оправдать себя в собственных глазах, она полагала, что трепетные отношения между подругами очень напоминают то экзальтированное поклонение, которое в XIX веке являлось любимой темой книжек для девочек под названиями вроде «Мэйси наводит в порядок!» или «Саки добивается своего!».

Стараясь успокоиться, Джанет рассеянно отковыривала кору, которая напоминала отсыревший шоколад. Напрасно она так разволновалась. Наверняка они отправились куда-нибудь выпить. В любом случае этот тип пробудет у них не более пары часов. После ужина он всяко уедет, и на этом все кончится. Наверное…

Ее действия потревожили каких-то жучков. Они стали падать на землю и разбегаться. Один упал вверх тормашками и лежал на спине, беспомощно перебирая лапками. Джанет перевернула его ногтем и взглянула на часы. Трикси отсутствовала почти час и могла появиться в любую минуту. А вдруг она уже пришла?

Джанет стремительно вскочила, зашагала к опушке, перебралась по приступке через изгородь и оказалась на задах дома, где воспользовалась старой калиткой, чтобы попасть в цветник. Неожиданно ею овладело дурное предчувствие. С Трикси беда! Она нужна Трикси! Девочка зовет на помощь!

Джанет побежала. Она бежала через луг, спотыкаясь и скользя на кочках, бежала, как на спортивных соревнованиях, согнув руки и работая локтями.

Она уже проскочила через проход в живой изгороди, когда увидела подъехавшее к дому такси и выходившую из него Трикси. Джанет побежала к машине и, тяжело дыша, облокотилась на капот. Трикси, казалось, вполне владела собой, только отчего-то странно придерживала пальцами блузку у горла.

— Расплатись за меня с шофером, пожалуйста, — сказала Трикси, торопливо направляясь к дому. — Деньги я тебе верну, — бросила она через плечо.

Джанет попросила шофера подождать, принесла деньги и, как только машина ушла, поднялась наверх. Она несколько раз деликатно постучалась, но ответа не последовало. В конце концов, Джанет ушла ни с чем. Ей нужно было срочно заняться приготовлением праздничного ужина.

Глава шестая

Преображенная до неузнаваемости, Фелисити сидела неподвижно, глядя в зеркало в гардеробной. Они с Дантоном были окружены подобием подковы искусственного черного мрамора, которую подпирали мрачные кариатиды. Поверхность этого творения была невидима под нагромождением сверкающего стекла — пузырьки, флаконы, бутылки — и металла — тюбики помады, спреи, баночки. В небольшом замкнутом пространстве все эти вульгарные признаки тщеславия стократно умножались за счет хитроумного расположения зеркальных экранов, установленных под углами на стенах.

Когда она встала, Дантон чуть отступил и приподнял ладони, застыв в странной позе актера театра кабуки. Этот жест означал одновременно и гордость, и изумление, как если бы он едва мог постичь совершенство своего собственного искусства. Лицо Фелисити было абсолютно белым, за исключением двух жемчужно-розовых мазков на скулах. Огромные глаза были обведены фиолетовыми и серебряными тенями, плечи блестели и мерцали под покровом радужного, словно раковина мидии, шелка. Губы насыщенного цвета красного вина были чуть приоткрыты в явном в смятении.

— Я выгляжу, как ангел смерти.

— Миссис Гэм… Миссис Гэм! — «Какой, однако, комплимент», — подумал Дэнтон. При первом же взгляде на выбранный наряд ему пришла мысль о кладбище. — Вам нужно выпить еще шампанского.

— Нет. — Фелисити начала трясти головой, но тяжелая масса пепельных локонов не дрогнула. — И так уже перебор.

— Тогда давайте дорожку. — Дантон всегда носил с собой комплект «аварийного восстановления» для своих клиентов.

Фелисити колебалась.

— Я уже некоторое время назад с этим завязала. — Она смотрела, как Дантон открывает кейс. — В любом случае — даже если сейчас приму, то к тому времени, как я буду там…

— Возьмите с собой. — Он ловко засунул коробочку и стеклянную трубочку ей в сумку. — Если будете знать, что это у вас с собой, все будет в порядке.

— Хорошо.

Фелисити уже тогда знала, что она будет далеко не в порядке. Она смотрела на себя и не верила своим глазам. Как все вообще могло зайти так далеко? Она всего-то и сделала, что сняла трубку и позвонила. Но от этого простого действия, а также от того, что она решилась принять приглашение, с ней произошло нечто странное и непонятное. Она чувствовала, что попала в капкан. И все же, вероятно, был какой-то момент, когда еще можно было отступить. Возможно, отказаться от платья, — теперь она понимала, насколько дико в нем выглядит. Или в тот момент, когда Дантон, оглядывая ее только что вымытые волосы со всех сторон, воскликнул:

— Остывший пепел!

Но этот момент уже давно позади. Через пятнадцать минут прибудет машина. Ее охватила страшная апатия. Окутала пелена фатализма. Казалось, будто у нее не осталось собственной воли. Начав путешествие, она должна продолжать. Фелисити увидела себя за обеденным столом. Привидение в разгар торжества, как призрак Банко в «Макбете». Гай будет смеяться над ней, как он делал это во сне. Сильвия будет огорчена, и ей станет стыдно за мать. После того как все закончится, Фелисити, накинув плащ и капюшон, немедленно исчезнет, скроется от всех.

— Аромат. — Это был не вопрос. Пальцы Дантона запорхали над флакончиками изысканных духов. Он выбрал «Египет».

«Отлично подходит», — подумала Фелисити. Пьянящий и гнетущий. Сразу представляются закрытые гробницы, засушенные трупы, промозглый безжизненный воздух.

Он щедро опрыскал ее, а затем снова набросил на волосы легкий, как туман, шарф:

— Я снесу вниз вашу сумку.

Она согласилась с его предложением взять с собой дорожный саквояж. Но она знала, что не будет оставаться на ночь, и даже решила не отпускать машину, чтобы как-то оправдать свое бегство.

Дантон вернулся и встал за спиной своей клиентки. Прикоснулся к серьгам, поправил завиток. Фелисити склонила голову, будто над плахой.

— Выше голову, миссис Гэм, — сказал Дантон. — Вы позабавитесь на славу. Жаль, что я не еду.

На улице раздались гудки автомобиля.

— Это за нами. — Он спрятал свой чек и расправил ее бархатный плащ, как матадор. — Наберите мой номер, как только вернетесь, и расскажите все о вашем чудесном вечере. Я буду на связи.


Ровно в 6.55 «роллс-ройс» снова свернул к усадьбе, и Гай снова потянулся к звонку. На этот раз он не будет делать ошибок. Сильвия — нет, Сугами, — он должен запомнить это выдуманное имя, — позвонила в отель и сказала, что Учитель хочет встретиться с ее отцом в семь часов перед обедом.

Услышав звук ее голоса, Гай возликовал. Ему безумно хотелось снова ее увидеть, чтобы исправить дневной промах. Только не торопиться… Нужно охладить свой пыл. Нужно быть осторожным, чтобы никого не обидеть. Держать свое мнение при себе. Это чертовски трудно, но он справится, потому что нашел ее, и не допустит, чтобы она снова исчезла.

В этот момент из-за угла дома появилась пламенеющая колонна. Алые и оранжевые драпировки летали, блестели, мерцали и пылали. Их стягивал пояс, усыпанный похожими на искры камнями. И женский голос произнес:

— Вы не в индиго.

— Я никогда не ношу индиго, — сказал Гай. — Причем здесь индиго?

— А следовало бы. Вы чрезмерно агрессивны. Слишком много красного.

— И красный я тоже не ношу. — «Да кто она такая, чтобы мне советы давать», — подумал Гай, ощущая некоторую неуверенность оттого, что разговор уже вышел из-под его контроля.

— Он в вашей ауре. Сплошной красный. Да еще и огромная дыра размером с дыню.

— Что… правда?

— Эфирные утечки — это вам не шутка. — Сурово глядя на него, Мэй открыла дверь. — И очень много темных пятен. Вы, часом, не скряга ли?

— Нет, конечно, — раздраженно ответил Гай, следуя за ней в коридор. Как можно назвать скупым человека, у которого есть «роллс-ройс корниш»?

— Ну, я вижу серьезный дисбаланс, мистер Гэмлин. Слишком однообразно проводите время, я полагаю. Не хочу совать нос не в свои дела. Но если вы жаждете материального успеха…

— Я его уже достиг. И ничего не жажду. — «За исключением дочери. Сильвия — вот самая серьезная причина моего дисбаланса. Моя жизнь». — Я здесь, чтобы повидать…

— Я в курсе. Я провожу вас. Сюда, пожалуйста.

Она обогнала его и пошла впереди. Они миновали дверь, за которой он обнаружил сумасшедшего, когда она снова заговорила:

— Вы остановитесь на ночь?

Гай промямлил что-то об отеле.

— Отлично. Завтра зайдите, я вам дам несколько бутылочек и составлю корректирующий режим.

Гай совсем не был уверен, что придет. У него в голове вертелось только словосочетание «раздраженный кишечник». Он спросил, что это за сеансы.

— Я начинаю с чакр. Промываю их, очищаю каналы связи. Потом я пытаюсь войти в контакт с одним из великих учителей. Та, что мне покровительствует, — несравненна. Она возлюбленная седьмого луча.

— Но здесь ведь уже есть один учитель, — сказал Гай, изо всех сил стараясь сохранить серьезное лицо. — Может, просто спросим его?

Реакция Мэй его удивила. Она показалась взволнованной, и ритм ее величественной походки на мгновение сбился.

— Я не могу. Он… он устал. Ему нездоровится.

— Моя дочь не упоминала об этом.

— В самом деле? — Мэй остановилась у резной двери, постучала и стала ждать. Затем, получив ответ, который Гай не расслышал, открыла дверь и сказала: — Мистер Гэмлин здесь, Учитель, — и впустила его.

Гаю сначала показалось, будто он в огромной комнате, но он сразу понял, что это от того, что она просто почти пустая. Некое подобие японского интерьера, тусклого и аскетичного. На полу лежали две подушки, у окна ширма — деревянная рама, на которой натянут шелк, окрашенный в радужные цвета.

Человек непринужденно встал с одной из подушек и пошел ему навстречу. Гай настолько пристально смотрел в его глаза, что сначала даже не увидел какие-либо другие детали его внешности. Как только он все разглядел, то сразу же расслабился. Длинные белые волосы, голубой балахон, сандалии — все для достижения эффекта Просветленного. Ни дать ни взять Повелитель Вселенной. Гай крепко пожал ему руку и улыбнулся.

Приглашенный сесть, он с трудом опустился на подушку, оперся на руки и вытянул ноги вперед. Ему было неудобно, но он оценил стратегию. У Крейги наверняка была нормальная мебель (в такой пустой раковине жить невозможно), но он намеренно сделал ее такой, чтобы занимать преимущественное положение по сравнению с посетителем. Обычный фокус: пусть видят, кто здесь главный. «Но со мной это не пройдет, Крейги», — Гай посмотрел на него с вызовом, мол, посмотрим, кто кого.

Крейги слегка улыбнулся в ответ, но ничего не сказал.

Молчание затягивалось. Вначале Гай весь кипел — его разум, как всегда, яростно просчитывал все ходы сражения с воображаемым противником и его полный разгром, но уходили секунды, а затем и минуты, и его бурлящее раздражение начало ослабевать, а затем и вовсе утихло. Он все еще мог слышать свой внутренний голос, но уже с трудом, будто звуки битвы из-за дальних холмов.

Молчания Гай не любил. Ему нравилось то, что он называл «чуток жизни», подразумевая чуток шума. Но сейчас тишина на него действовала странно. Он будто укрылся в ней, как в широких, утешающих объятиях. Ему хотелось все забыть. И просто расслабиться. Ему казалось, будто тяжкий груз спал с его плеч. Он чувствовал, что должен прокомментировать это необыкновенное состояние, но понял, что словами это передать невозможно, поэтому просто продолжал сидеть, объятый молчанием. Ни в чем не было никакой спешки, и он больше не чувствовал себя неуютно.

Комната была наполнена светом заходящего солнца, и полоска из шелка вдруг словно вспыхнула. Гай уставился на нее, а пылающие цвета разгорались все ярче — они светились до такой степени, что походили на нечто живое, пульсирующие энергией. Он поймал себя на мысли, что невозможно оторвать глаз от этих светящихся переливов, и начал задаваться вопросом, а не под гипнозом ли он. И тогда человек заговорил.

— Я рад, что вы смогли приехать и посетить нас.

Гай очнулся и попытался собраться с мыслями. Это было нелегко.

— Это я вас благодарю. За вашу доброту к моей дочери.

— Она восхитительная девушка. Мы все очень любим Сугами.

— Я был очень обеспокоен, когда она исчезла. — Правило первое: «Никогда не признавать свою слабость». — Не то чтобы мы были очень близки. — Правило второе: «Не признавай своих ошибок».

«Что со мной случилось? Это же противник. Человек, который заменил Сильвии отца. — Гай изо всех сил старался вернуть чувство ревности и мести. Без них он ощущал себя будто голым. Он вглядывался в ясные голубые глаза, бесстрастное лицо. Впалые щеки. Тонкий заострившийся нос старика. — Так. Надо сосредоточиться на этом. Он дряхлый. Одной ногой в могиле. Но какова челюсть?! Челюсть солдата на лице монаха. Это как?» — Гай был в полном недоумении.

— Даже в самых сплоченных семьях молодые люди должны когда-то уйти. Это всегда болезненно.

Было что-то в Крейги, может быть полная его сосредоточенность на словах собеседника, что требовало ответа. Гай сказал:

— Болезненно — это еще мягко сказано.

— Эти раны могут быть излечены.

— Вы так думаете? Считаете, это возможно?

Сцепив руки, Гай подался вперед всем телом. И начал говорить. Потоки горьких воспоминаний лились из его уст. Реки сожаления. Море самооправдания. Он все говорил и говорил, и казалось, этому не будет конца. Гай слушал себя с невыразимым отвращением. Какой-то отвратительный черный понос. Его словно прорвало! Как будто он давно ждал, чтобы выплеснуть это из себя.

Когда наконец все закончилось, он был абсолютно обессилен. Гай посмотрел на Крейги, который сидел, опустив голову. Он пытался по выражению его лица понять, что думает о нем этот человек. Ему показалось, что на лице Крейги застыла сочувственная отчужденность, но так просто не могло быть. Тем более одновременно. Либо одно, либо другое. Гай просидел молча еще какое-то время, пока ему не показалось, что он уже слишком долго ждет ответа. Он изо всех сил напрягал свой ум и затем добавил в свое оправдание:

— Я дал ей всё.

Иэн Крейги сочувственно кивнул.

— Это понятно. Но, разумеется, недостаточно.

— Невозможно купить любовь, имеете в виду? Это уж точно. В противном случае не было бы так много одиноких миллионеров.

— Я имею в виду, что в конечном счете материальные вещи не могут принести удовлетворения, господин Гэмлин. В них нет жизни, если вы понимаете, о чем я.

Гай не понимал. Конечно же, вещи, приобретения существуют для того, чтобы ими пользовались, и все это видели. Как же еще люди могут понять, кто ты есть? И конечно, для начала существует необходимость в крове, еде и одежде. Он и высказался в этом духе.

— Так-то оно так. Но есть четвертая большая потребность, которую мы по непониманию игнорируем. И это потребность в опьянении. — Крейги улыбнулся, объясняя Гаю значение слова в данном контексте. — Я имею в виду эмоциональный и духовный подъем. Иногда мы находим его в играх. Слышим его в музыке…

— Я понял. — Гай вспомнил наполненные людьми городские ульи. Жесткие уроки возмужания. Прокуренные комнаты общежитий, ежеминутное ожидание удара в спину. Это опьяняло более чем. — Но я не вижу, как здесь… — и Гай раскинул руки, — что-то может опьянять.

— Здесь мы предаемся молитвам. И стремимся к добру.

Тревожный намек на иронию. Гай не любил иронию, рассматривая ее в качестве оружия, необходимого только наглому слабаку.

— Вы говорите так, будто не относитесь к этому всерьез.

— Я отношусь серьезно. Но люди нет. По крайней мере, я таких встречал мало.

Гай вдруг почувствовал холод, как будто источник тепла и покоя резко убрали. Неужели его вера в то, что он изливал свою печаль чуткой и восприимчивой натуре, было не более чем иллюзией? Гай почувствовал себя обиженным. Даже обманутым.

— Стремление к добру? Я не совсем понимаю.

— Конечно, абстрактные существительные — вещь трудная. И опасная. Мне кажется, самым простым образом это можно объяснить так. Когда ты действительно веришь, что какая-то вещь существует, и ты способен до нее дотянуться, почувствовать, что это такое, ты уже не сможешь от нее отступиться.

Гай подумал о своей всепоглощающей любви и все понял до конца.

— Мы проводим большую часть нашего времени здесь, отстранившись от внешнего мира, падаем, поднимаемся и вновь падаем — и вновь поднимаемся.

— И это стремление к добру… то, за чем гонится Сильвия, да?

— По крайней мере, на данный момент. Ее медитации дали ей пищу для размышлений. Но она еще очень молода. Мы примеряем на себя множество масок на протяжении всей нашей жизни. В конце концов мы находим ту, которая подходит больше всего, и уже никогда ее не снимаем.

— Я никогда не носил маску.

— Вы правда так думаете?

В дверь постучали.

Старик крикнул:

— Еще пару минут, Мэй, — и снова повернулся к Гаю. — Мы еще даже не коснулись проблемы наследства вашей дочери, которая была одной из главных причин, по которой я просил вас прийти.

— Траст Макфадденов?

— Она хочет все отдать общине.

Гай издал сдавленный стон, и Учитель наклонился вперед с тревогой.

— Что с вами, мистер Гэмлин?

Гай поднял лицо. На нем застыло выражение сильной тревоги. Его челюсть отвисла. Учитель посмотрел на это жалкое зрелище, а потом улыбнулся, но не разжимая губ. Они были плотно сжаты. Через несколько минут он снова заговорил:

— Не стоит мучить себя. Я не возьму ее деньги. По крайней мере, пока. Ваша дочь чрезмерно благодарна за нашу любовь к ней, как бывает с детьми, лишенными любви родителей. Более того, наследство напоминает ей о несчастливом прошлом, поэтому она хочет скинуть с себя этот груз и попытается сделать это. Если не здесь, то в другом месте.

Гай побледнел, и даже его винно-красный нос стал белым.

— Об этом я и желал с вами поговорить. Я, возможно, сделаю вид, будто согласен, но на самом деле мы устроим так, чтобы деньги находились в полной неприкосновенности еще в течение года. Возможно, она все еще будет хотеть избавиться от денег, но опыт мне подсказывает… — теперь ирония была очевидна, — …что она передумает.

— Учитель, пора ужинать, — приложив губы к замочной скважине, полушепотом сказала Мэй.

— Мы еще вернемся к этому, мистер Гэмлин. Пожалуйста, не беспокойтесь. Мы что-нибудь придумаем.

Несмотря на эти безукоризненно вежливые слова, Гай почувствовал, что Иэна позабавила его реакция, и он вознегодовал. Какой человек в здравом уме не будет тревожиться при мысли о том, что полмиллиона долларов ускользают из рук! Макфаддены — паршивая семейка, но их деньги так же хороши, как и у всех прочих. Он с трудом поднялся на ноги, и все его предыдущее недовольство, исчезнувшее в этой странной позе, вернулось.

Крейги не двигался.

— Вы не идете?

— Я ел в полдень.

— И все? Вы, должно быть, проголодались.

— Совсем нет. — Внимание к персоне Гая было потеряно мгновенно. С таким же успехом Гай мог подумать, что остался в комнате один. — А теперь прошу меня простить. Мне нужен отдых.


В массивной колонне автомобилей на М-4 нанятый Фелисити автомобиль неподвижно стоял между «форд-кортиной» и БМВ. Водитель начал жать на гудок. Фелисити сняла туфлю, решив проверить на прочность разделительную панель своим каблуком со стразами. Водитель подскочил с встревоженным лицом.

Он наблюдал за ней с того момента, как они покинули район Белгравия. На самом деле, если бы он сам мог решать, то вообще бы ее не повез. Мало того что она выглядит как любовница Винсента Прайса[24], так она еще и очень странно себя ведет. Постоянно стягивает с себя шарф, потом наматывает обратно, что-то напевает, высовывается в окно. Он опустил стеклянную перегородку.

— Делая заказ, я сообщила, что мне нужно быть на месте в половине седьмого.

— Я не виноват в том, что мы попали в пробку, миссис Гэмлин.

— Тогда вы должны были приехать раньше. Раньше! Вы меня слышите?

— Я приехал в означенное время.

— Но вы должны были знать, что все будет именно так.

Этот диалог происходил снова и снова, и водитель уже еле сдерживался.

— Поймите же, в письме написано «семь тридцать», потому что ужин в восемь. Поместье в Комптон-Дандо. Это безумно важно.

Не было необходимости повторять ему адрес. Тот впечатался ему в мозг. Она повторяла его, не переставая, с той минуты, как села в машину. Он его записал.

— Вы не можете как-нибудь вырулить и обогнать остальных?

Водитель улыбнулся, кивнул, немного обеспокоенный тем, что она все еще держит туфлю в руке, и поднял перегородку.


— Возвращаясь к нашей беседе, мистер Гэмлин…

Гай, снова следуя по коридору за Мэй, ее не услышал. Он изо всех сил пытался вернуть себе свое обычное «я», которое таинственным образом сначала было надломлено, а затем уничтожено в той тихой комнате. «Боже мой, — думал он, — если бы я мог научиться вытворять подобное. Какое бы у меня появилось оружие!»

— Я провожу семинар по светотерапии в сентябре. Еще несколько мест осталось, — сказала Мэй.

Крэйги — этот хрупкий и почти безмолвный человек — маг. Трюкач. Да, так оно и есть. Разве это можно объяснить по-другому? Все эти разговоры о добре и духовном воспарении были просто оболочкой. Под покровом миротворческого мистицизма скрывается манипулятор, жаждущий власти. А это его нежелание принимать деньги Сильвии? Блестящий блеф. Мистер Гэмлин не был невеждой в политике балансирования на грани, но никогда не видел, чтобы так рисковали. «Прямо дух захватывает! А как была организована „консультация“ с родителями! Все было сделано идеально для того, чтобы укрепить образ бескорыстной любви. Умный, гад. Фигура отца. Я покажу ему чертову фигуру отца! Он еще не знает, с кем связался. С таким, как я, ему еще не приходилось сталкиваться».

К тому времени, когда они дошли до столовой, Гай снова стал самим собой. Ему показалось, что народу ужасно много. Все сидели за длинным столом. У одного или двух на лицах застыло выражение страдальческого терпения. Гай подумал, не стоит ли извиниться за то, что заставил их ждать, затем решил, что опоздание на самом деле не его вина. Но все же рассудил, что если этого не сделает, Сильвия рассердится, поэтому пробормотал несколько вежливых слов, обращенных сразу ко всем.

— Думаю, вы хотели бы выпить.

Мэй проводила его к буфету, на котором стояли два стеклянных кувшина. Один был полон до краев темно-розовой жидкостью, а в другом, полупустом, было что-то зеленоватого оттенка. Исходя из идеи, что местные жители всегда знают, что лучше, Гай остановил свой взор на последнем.

— Ну-с… — сказала Мэй, взмахнув над кувшинами рукой, словно волшебник. — Что будете?

— То, что покрепче.

— Домашняя слива богата селеном. С другой стороны, турнепс даст вам немного йода, довольно много витамина С и хорошую порцию марганца.

— Я имел в виду с самым высоким градусом алкоголя.

— Так вот в чем дело! — она сочувственно похлопала его по руке. — Вы отчаялись завязать с крепкими напитками? Это объясняет состояние ваших чакр. Не волнуйтесь, — продолжала она, наполняя стакан. — Бросить никогда не поздно. Здесь был алкоголик несколько месяцев назад. Когда он приехал, он не мог даже нормально стоять. Я дала ему особый маятник, работая над ним с фиолетовым лучом Арктура, прочистила и активировала его чакры и научила его приветствию Солнцу. И знаете, где этот человек находится сегодня?

Гай вспомнил, что оставил свою фляжку в машине. Он последовал за своей проводницей, потягивая зеленую жидкость. На вкус она была лучше, чем на вид, но не намного. Он обрадовался, когда увидел свободный стул рядом с Сильвией, но, направляясь к той части стола, был искусно перехвачен Мэй, которая усадила его на совершенно другое место и отошла, чтобы сесть самой.

— Можно мне сесть рядом… — начал он, но его перебила женщина справа:

— У каждого из нас есть свое постоянное место. Это наше маленькое правило. Немного дисциплины. Вы сидите на месте гостя.

Гай уставился на нее с некоторой неприязнью. Покатый подбородок, длинные седеющие волосы удерживаются цветной головной повязкой, глаза навыкате, излучающие благорасположение. На ней была футболка с надписью: «Вселенский разум — единственный выбор», под которой наблюдалось явное отсутствие лифчика. Ее огромные, с большими сосками груди свисали почти до талии. Седой человек, сидящий напротив нее справа от Гая (так как он был в конце стола), был в свободной верхней рубахе. Он передал Гаю тарелку с коровьими лепешками.

— Хотите ячменного торта?

— Почему бы и нет.

Гай взял парочку этих штук, натянуто улыбнулся и посмотрел на остальную пищу. Жалкое зрелище. Много кувшинов с какими-то напитками, буханки хлеба, обсыпанные чем-то вроде черновато-коричневого мелкого гравия, блюдо из клейкого на вид вещества, в котором металлическая ложка стояла вертикально, как будто придя в ужас.

Мистер Гэмлин удрученно думал об обеденном меню в его номере в «Чартвелл-Гранж». Жареная в кляре средиземноморская финта[25] на подушке из миндального риса, а в дополнение ранние английские грибы, мелкий молодой картофель и сельдерей. «На что только не пойдешь ради любви», — думал Гай, глядя в сторону своей дочери и надеясь увидеть ее улыбку.

Сильвия обернула себя в красивое яблочно-зеленое с розовым сари. Серьезным юным лицом со свежей блестящей красной точкой и прической отшельницы она напоминала ему ребенка, играющего в странной школьной пьесе. Он не мог допустить, что она искренне верит во всю эту околорелигиозную чепуху. Она сидела рядом с юношей с длинными темными волосами, который общался с ней очень интимно, даже иногда шептал ей что-то на ухо. Возможно, это был тот дивный человек, из-за которого она покинула Лондон. Если это так, он, казалось, во многом преуспел.

Гай заметил его обманчиво нежную улыбку. Наверное, охотится за ее деньгами. Бедняжка была окружена ими, кровожадными грифами. Он не мог даже представить себе, что кто-то, кроме него, может любить ее бескорыстно, а не по причине ее предполагаемого наследства.

Мэй принялась колдовать над неглубоким металлическим блюдом, что-то нарезая на порции широкими движениями. Когда она приподнимала очередной кусок, длинные, бледно-желтые полоски снова падали обратно. Занимаясь непростым делом раздачи, Мэй не переставала говорить:

— …что касается катаракты, медицина не может понять, что это проблема чисто психосоматическая. Пожилые люди не могут справиться с современной жизнью. Компьютеры, уличное насилие, крупные супермаркеты, ядерные отходы… Они не могут спокойно на это смотреть. Как следствие, глаза перестают видеть. Это же так просто понять. Гай, держите.

— Спасибо.

На его тарелку была навалена гора чего-то непонятного. Мозаика из красного, коричневого и цвета хаки, а также какие-то черные завитки, похожие на каучук. Гай взял нож и вилку, посмотрел на удивленные и недоумевающие лица сидящих и снова отложил их. Ожидая, пока другие будут готовы к трапезе, он внимательно оглядел окружающих.

Человек-гном с ярко-рыжей бородкой, женщина с густыми жесткими волосами и угрюмым выражением лица. Несчастный парень-дурачок, который сидел по другую сторону от Сильвии. Гай с глубоким отвращением наблюдал, как нежно она говорила с этим жалким существом, даже один раз положила ему руку на плечо. Таких, как этот мальчик, следует изолировать, а не позволять им изводить своими приставаниями наивных и милосердных. Его дневной подружки не было видно. Гай не знал, радоваться этому или огорчаться. Как ни странно, вскоре после ухода Трикси он ощутил смутное беспокойство. Мистер Гэмлин до сих пор не понял, в чем заключалась проблема, — девушка недвусмысленно предложила ему себя, он этим предложением воспользовался. Вдобавок к воплям уязвленной гордости, когда она уехала, пятьдесят фунтов исчезли. Нет — Гая волновало другое, то, что она может обо всем рассказать Сильвии и при этом исказить правду. Возможно, даже насочиняет, будто все это случилось против ее воли. Поэтому он решил, что, когда снова увидит девушку, будет вести себя дружелюбно, дабы ее умаслить. Может быть, стоит даже пойти на крайние меры и извиниться, хоть он до сих пор не понимал за что.

После того как все получили свои порции, на некоторое время воцарилась тишина. Гай взглянул на коровьи лепехи, которые выглядели по-прежнему издевательски. Его седовласый сосед снял рубаху и теперь остался в спортивной футболке, надпись на которой гласила: «Уважайте мое личное пространство». Он заговорил с Гаем.

— Эй… как насчет того, чтобы со всеми познакомиться? Я Кен, то есть Задкиил, Биверс. А это моя духовная половина, Хизер, — сказал седовласый. — Или Тетис — это ее астральное имя.

— Гай Гэмлин.

Все они пожали друг другу руки, затем Гай ковырнул вилкой и спросил:

— Что тут такое?

— Лазанья, конечно же. Само собой разумеется. Эта маленькая горка — пюре из нута, а вон тут, — указал он на черные катышки, — араме. — Кен произнес это слово очень странным образом, широко открывая рот. — Где бы мы все были, если бы не океан?

— Что?

— Араме — это морские водоросли. Из Японии. — Он произнес название страны как «Джапония». — Ешьте их — и вы навсегда забудете о герписе.

Гай, у которого вообще-то никогда его не было, с сомнением кивнул и отложил вилку. За гулом разговора он расслышал музыку. Или, скорее, сладостные звуки природы. Птицы чирикали, деревья шелестели листвой, ручеек журчал. Эти звуки будто промывали уши.

Без сомнения, такое звуковое сопровождение должно было располагать к безмятежности. И похоже, оно работало. Атмосфера была удивительно умиротворяющей. Все голоса нежны. Никто не хватал то, что хотел. Просто указывал рукой и тихо просил передать. Мистер Гэмлин задавался вопросом, куда они подевали всю злость. Она же есть в каждом. Это — как часть организма, наряду с печенью и глазами, зубами и ногтями. Они избавились от нее с помощью медитаций? Спрятали ее под покрывалом добрых дел? Или одним заклинанием навсегда отправили ее летать в космосе? Что за сборище мягкотелых лицемеров? Жмутся друг к другу, сбиваются в кучку, убегая от тьмы и от самих себя. Он понял, что нахмурился и, поспешно сменив выражение лица на более приемлемое, повернулся к своему соседу.

— А что вы все здесь делаете?

Хизер встряхнула своими длинными волосами.

— Мы смеемся… мы плачем… — Она сложила ладони, затем воздела вверх руки и раскрыла их, словно выпуская голубя. — Мы живем.

— Все живут.

— Не в самой глубокой чаше своего существа. — Она протянула ему тарелку с чем-то зеленым. — Хотите фасоли с витаминной смесью?

Гай заколебался.

— Окопник, майоран и совсем немного пикульника.

Гай покачал головой.

— Единственное, что мне категорически запрещено. Пикульник.

— Концентрат солнца, — пояснил Кен, кивая на хорошо измельченную смесь.

— В каком это смысле?

— Травы, пропитанные солнечным светом. — Его кристалл в головной повязке мигал и мерцал, как бы подтверждая его слова. — Только не говорите мне, что никогда не слышали о пяти Платоновых телах[26].

— Слышал о них? — сказал Гай. — Я их ем. — Он улыбнулся, чтобы показать, что это была шутка, а потом вполголоса и с умышленным ехидством спросил, имеется ли тут хоть какое-то мясо.

Это привело к полной укоризны лекции от Хизер, с общим посылом, что «в любой момент в толстом кишечнике любого наугад взятого плотоядного можно обнаружить по крайней мере пять фунтов животного белка, ферментирующегося в нем».

— Пять фунтов?!

— Как минимум.

Гай присвистнул, а Кен, возможно, чтобы подчеркнуть отличную работоспособность собственных реакций кишечника, испортил воздух. Гай сморщил нос. Хизер сменила тему, предлагая Гаю еще одно блюдо с эрзацем протеина.

Не сумев убедить его попробовать, она спросила:

— А вы чем занимаетесь?

— Я финансист. Вы как будто не знали!

— Трудно… наверное.

— Нет, если у вас есть яйца, — галантно и громко отозвался Гай. Возникла неловкая пауза. — Ах, боже мой, я кого-то обидел? Я думал, что здесь все едины с природой.

— Мы отдаем предпочтение внутреннему миру, а не внешнему.

— Темная пелена невежества, — прервала Хизер, — скоро спадет.

«Ну в твоем-то случае — точно», — подумал мистер Гэмлин и вслух произнес:

— Я и сам не прочь иногда заняться мозговым штурмом.

— Все мы здесь миллионеры духа, — сказал Кен. — И я думаю, что крысиные бега — для крыс. — Эту остроумную фразу он произнес с набитым ртом.

— Не ожидал услышать подобные высказывания в свой адрес. Особенно в качестве гостя в вашей коммуне.

Кен покраснел. Гай устал от них обоих. Он наклонился вперед, стараясь говорить тихо, чтобы его не поняли остальные.

— Слушай меня, пердун, это не люди отказываются от крысиных бегов. Это бега отказываются от них. От тех, у кого кишка тонка. И они тихо жмутся по углам, оставив управление кораблем кому-то другому.

Кен улыбнулся, успокаивающе приподнял ладони и произнес:

— Печально слышать, как…

— Нет, не печально. Это заставляет тебя прийти в ярость, но у тебя не хватает мужества, чтобы сказать об этом. И убери руку с моего плеча.

Рука отдернулась, как вспугнутый лосось.

— Где бы мы были, — не умолкал Гай, — если бы все решили слинять и сосредоточиться на лицезрении собственного пупка. Нет врачей, нет медсестер, нет учителей…

— Но этого никогда бы не случилось, — возразила Хизер. — Число людей, желающих вести затворнический образ жизни морально-философского толка, — это духовная элита, если хотите, и самой природой устроено так, что их не может быть много. Это люди, ведущие подвижнический образ жизни. Они ограничивают себя во всем.

— Я заметил, что вы пользуетесь современными технологиями. — «Тот, у кого задница, как у слона, — думал Гай, понимая, что пора бы ему заткнуться, — не имеет права говорить о подвижничестве». — А вам никогда не приходило в голову, что в то время, как вы расслабляетесь в своей обители добродетели, какой-то бедняк ползет на коленях глубоко в шахты, чтобы вы могли топить углем печь?

— Но это его карма.

Гай уловил негодующие нотки.

— Значит, он находится на очень низком уровне реинкарнации. Вероятно, он поднимается от букашки.

На другом конце стола оживленно разговаривали. Джанет задавалась вопросом, не сходить ли наверх еще раз, чтобы убедить Трикси выйти. Мэй интересовалась, не заметил ли кто-то еще, что нут на вкус довольно странный, и Арно сказал, чтобы она ни в коем случае больше его не ела. Тим продолжал жадно поглощать пищу, останавливаясь время от времени лишь затем, чтобы погладить янтарные подсолнухи на новой сумке Сугами.

Сама Сугами почти не ела. Она сидела, наблюдая за своим отцом в состоянии нарастающего беспокойства. Тому, кто не знал его, он казался идеальным гостем. Кивает, общается, слушает, улыбается, а ест немного. Притворяется? Конечно, притворяется! Жестокое двуличие было его визитной карточкой. И он редко пользовался иными приемами. Сейчас в его взгляде и в повороте головы было что-то такое, что ей не понравилось. Она испытала внезапный приступ паники, и ей захотелось изгнать отца с помощью какого-нибудь заклинания, сделать так, чтобы он исчез. Сугами попыталась вслушаться в то, что говорила Хизер.

— …и мы считаем, что единственный путь познать истинное счастье — это забыть, кто ты есть. Поэтому мы стараемся устранить свою индивидуальность в заботе о других. О больных или тех, у кого нет крыши над головой… о бедных…

— Ах о бедных… — загремел голос Гая.

В его мозгу вспыхнули пламенем мучительные, столь долго подавляемые воспоминания о далеком прошлом. Паренек. Он стоит на коленях перед счетчиком электроэнергии. Ножик застрял в щели, и он не может получить обратно ни нож, ни деньги. Тот же парень, которому здорово доставалось по ушам, если его замечали, копается в месиве фруктов и овощей из треснувших ящиков позади рыночных лотков. В лучшем случае его живот бывал набит дешевыми крахмальными продуктами, так что когда мальчик вырос, он ел только то, что рано или поздно обязательно должно было привести к остановке сердца: обильно политое соусом красное мясо, горы шоколада и взбитых сливок. Лобстер «Термидор»[27].

— …нужно быть сильным… вырваться… сбежать… иначе пропадешь… — Гай весь дрожал. Он невидящими глазами оглядывался по сторонам, потрясенный силой и яркостью собственных воспоминаний. Он задыхался и с трудом бессвязно произносил: — Вши… бедняки… это вши…

— Нет… Вы не должны так говорить, — Арно наклонился вперед. Он побледнел, но голос его не дрогнул. — Они тоже люди и заслуживают уважения. Им нужно помогать, потому что они бессильны. Разве не говорится в Библии, что кроткие наследуют землю[28]?

— Они уже исполнили свое предназначение! — внезапно выкрикнул Гай. — Ими забиты все кладбища.

Полная тишина. Все переглядывались, не в силах поверить, что они на самом деле слышали эти шокирующе жестокие слова.

Мистер Гэмлин сидел неподвижно, все еще с открытым ртом, испытывая чувство ужаса. Что он наделал? Как он мог позволить ввести себя в такое состояние парочке престарелых хиппи, когда на кону стояло так много? Он поднял голову, холодную и тяжелую, как булыжник, и попытался извиниться:

— Простите… простите меня. — Он встал. — Сильвия, я погорячился…

— Ты никого никогда не щадишь, верно? — Сугами также встала, на ее лице не было никаких эмоций. — Все доброе, или красивое, или хорошее ты обязательно втаптываешь в грязь. Я была счастлива здесь. Теперь ты все испортил. Я ненавижу тебя… Ненавижу!..

Тим тревожно вскрикнул и уткнулся в колени Мэй. Кристофер, схватив за руку Сугами, сказал:

— Нет, дорогая… Пожалуйста… Не надо…

Остальные столпились вокруг них и заговорили все сразу. Сугами заплакала:

— В мой день рождения… в мой день рождения…

Кристофер гладил ее волосы, Мэй успокаивала Тима, а Кен и Хизер нацелили полные укоризны глаза на Гая, стоявшего на дальнем конце стола — отвергнутого и презираемого, словно он был зараженным чумой в карантинном бараке.

Затем, когда успокаивающее бульканье голосов утихло, он ощутил какую-то странную перемену в наступившей тишине. Все сдвинулись ближе друг к другу, и создалось впечатление, что они одновременно возбуждены и встревожены. Гай почувствовал, как прохладный ветерок пробежался по его шее. Он обернулся и увидел женщину, неподвижно, будто призрак, стоящую в тени открытой двери.

Она была укутана в многослойную дымчатую ткань. В руке у нее был огромный букет цветов в целлофане, украшенный множеством ленточек. Медленно волоча за собой длинные полосы шелка и тафты, шелестевшие на голых досках пола, она двинулась вперед. На полпути остановилась, откинув за спину туманного цвета шарф. При виде ее лица с впалыми щеками, широко распахнутыми глазами и взъерошенной копны глинисто-серых волос люди прижались друг к другу еще теснее.

— Предсказание Иллариона. Оно сбылось… — не веря собственным глазам, пробормотал Кен.

Гостья робко оглянулась и откашлялась, издавая звуки, похожие на шелест сухих листьев.

— Я звонила в дверь, — голос был настолько робок, что его почти не было слышно. Она протянула квадрат зеленой бумаги, как бы в оправдание своей назойливости. — Меня пригласили.

Гай, узнав письмо, онемел от удивления. Негодуя, он смотрел, как его жена, шатаясь как наркоманка, нашла ближайшую точку опоры в виде низкого раскладного стула. Сделав несколько шагов, она опустилась на него, ее цвета грозовых облаков подол пошел волной, а на лице обозначилась неимоверная гордость за успешно выполненный маневр.

Кен и Хизер двинулись к ней, молитвенно вытянув руки. В нескольких футах от нее они опустились на колени, касаясь лбами пола.

— Приветствуем тебя, божественная Астарта!

— Привет тебе, королева Полумесяца.

— Десятки тысяч поклонов тебе, о воплощение лунного света!

Фелисити смотрела на них и моргала. Тогда Сугами, бледная и смущенная, окликнула ее:

— Мама? — Она подошла к сидящей особе. — Он сказал, что ты не сможешь приехать.

Гай поморщился от этого пренебрежительного местоимения «он», глядя на то, как ежевичного цвета губы Фелисити дрожали от усилий в попытке выдать ответ. Но вместо ответа она протянула букет. Сугами взяла его, прочитала открытку и сказала:

— Как мило, спасибо.

Мистер Гэмлин вспомнил о своих цветах, забытых в прихожей, а потом понял, что это и были его цветы. Во имя всех святых! Он уже ничего не мог поделать. Бежать и требовать их обратно выглядело бы крайне мелочно. Теперь дочь подумает, что он вообще не принес ей подарка. Сильвия добавила:

— Он сказал нам, что ты болеешь.

— Боже мой! — произнесла Мэй. — Ведь так оно и есть.

«Да не болеет она, — подумал Гай. — Под „снегом“ или пьяна в стельку. Приехала злорадствовать, если дела пойдут плохо? Или, если все будет идти гладко, вставлять палки в колеса? Только посмотрите на них всех, столпившихся вокруг. Как какие-то пучеглазые туземцы из фильма „Тарзан“, выползшие из джунглей. Да здравствует белый бог на железной птице с неба! Господи, ну что за вечер!»

— Бедняжка, — продолжала Мэй, — вы выглядите ужасно. Сугами, принеси своей маме попить.

— О да, пожалуйста, — воскликнула Фелисити и услышала смех мужа.

Она посмотрела на него. Ее взгляд мог выражать что угодно или совсем ничего. Гаю он показался торжествующим и поэтому он не преминул огрызнуться:

— Ты присоединилась к живым мертвецам, Фелисити?

— Прекратите. — Мэй достала маленькую пластиковую бутылку из кармана своей накидки. — Ваша жена и без того очень расстроена. Держите руки так… — Она налила несколько капель в сложенные чашей ладони Фелисити. — А теперь вдохните.

Фелисити вдохнула и начала чихать.

Мэй сказала:

— Превосходно! — И добавила: — Дайте мне, пожалуйста, салфетку.

Кен и Хизер, все еще находившиеся под сильным впечатлением от ее появления, стоя рядом с Фелисити, стали спрашивать, знает ли она, какой сегодня день. Фелисити, которая с трудом представляла, какой сегодня год, попыталась отрицательно покачать головой. Сугами принесла питье. Фелисити протягивала руку два или три раза, но так и не смогла его взять.

— Астральный мир живет по другим законам, — пискнула Хизер.

Мэй взяла стакан и аккуратно один за другим прижала к нему пальцы Фелисити. Та сделала несколько глотков, а потом, когда мозг и язык наконец синхронизировались, начала объяснять причину своего позднего приезда. Она оправдывалась и говорила так виновато, как будто опоздание могло стоить ей потери целой кучи баллов в соревновании.

Все заговорили разом:

— Это не важно.

— Правда, это не имеет значения.

— Здорово, что вы вообще приехали.

Они начали привыкать к ней. Арно, закрывая входную дверь, обнаружил ее саквояж из свиной кожи и внес его.

Гай, конечно же, был прав, полагая, что Фелисити не была больна. Дело в том, что она вдохнула одну дорожку перед выходом из дома и еще одну в машине. Обычно кокаин вызывает эйфорию. Закрученный луч света и окрыляющая самоуверенность возносят вас прямиком к вратам рая. Нюхни дорожку волшебной пыли — и ты на пути к звездам.

Но на этот раз случилось обратное. Фелисити испытала чудовищно преувеличенное чувство собственной уязвимости. Она чувствовала себя как один из бедных моллюсков, выброшенных отливом и оставленных умирать на песке. Она боялась людей, нависших над ней. У них были горящие глаза и эластичные, словно из резины, рты, которые все время меняли форму. Когда кто-то протянул руку и прикоснулся к ней, Фелисити взвыла от ужаса.

Гай бросил: «Черт подери!» — и все они вновь обернулись к нему.


Прошло чуть более часа с момента драматического прибытия Фелисити. Первые блюда были убраны со стола, чтобы освободить место для пудинга и пирога ко дню рождения Сугами. Это была испеченная Джанет обыкновенная шарлотка, залитая соевым марципаном. На шарлотке была S-образная свеча с оборкой из зеленой туалетной бумаги.

Девять человек сели за стол, ожидая десерт. Мэй уединилась, чтобы подготовиться к своей «регрессии». Трикси уже убедили присоединиться к компании. Это было достигнуто отчасти благодаря увещеваниям Джанет через замочную скважину, а также благодаря тому, что ей удалось ловко подогреть интерес Трикси. Джанет, зная ее страсть к модным тряпкам, долго и изобретательно описывала ослепительную, мистическую красоту вечернего платья Фелисити. Также она, инстинктивно чувствуя, что той это понравится, описала в красках обмен репликами матери и дочери и последовавшее за этим смущение Гая.

Вообще-то, Трикси не собиралась выходить, пока Гай не уйдет. Сидя в своей комнате, в холодном поту от страха, она тысячу раз рисовала бешенство Гая, когда он обнаружит пропажу своего нитроглицерина. В каждом последующем эпизоде он становился еще злее и грубее, так что она уже приготовилась к тому, что он вот-вот поднимется по лестнице, бормоча: «Фи-фай-фо-фам»[29], выбьет дверь и съест ее живьем.

Потом, когда Джанет сказала, что он не переоделся к обеду, Трикси начала лелеять надежду на то, что он пока не заметил исчезновения пилюль. А если бы и заметил, то навряд ли захотел еще больше расстроить Сугами очередным скандалом. «Кроме того, — думала она, когда все же решила сойти вниз, — что мешает мне сказать, что я ничего не знаю ни о каких пилюлях?» Никто не может доказать обратное. Конечно, никому и в голову не придет, что она выкинула их из окна такси в приступе дикой паники. И вот теперь она была здесь и с жуткой завистью разглядывала платье, а иногда с опаской кидала через стол взгляд на Гая. В конце концов их глаза встретились, и он послал ей такую преувеличенно радостную улыбку, что она горько пожалела об этом.

Кристофер говорил. Он рассказывал всем о своем последнем задании (документальный фильм об Афганистане) и о бесконечно сложном пути в Чагай-Хиллз[30], когда раздался плавный, набирающий обороты звук, похожий на сигнал крейсера в море.

— Раковина, — объяснила Фелисити Хизер и любезно добавила: — Нам пора.

Хоть и с неохотой, но Хизер и Кену пришлось наконец признать, что Фелисити — существо из плоти и крови. Однако они остались при убеждении, что она волшебным образом послана свыше. Когда Мэй ушла, Хизер взяла на себя ее роль. Она наполнила кружку Фелисити (теплое козье молоко с ложечкой меда), а также щедро излила на нее массу тактичных советов. Мешанина из психологических рекомендаций, астрологических предсказаний и подсказок по устранению негативных эмоций. Фелисити слушала ее с серьезным выражением лица и отвлеклась только, чтобы похлопать в ладоши, когда разрезали пирог.

— Пойдемте! — Хизер помогла ей подняться.

— Куда?

— В Зал Солнца. Вы увидите Учителя. Разве не замечательно?

— Замечательно, — сказала Фелисити, прищурив глаза в попытке обнаружить, где же именно край стола. — Мы будем там танцевать?

— Она все еще в ином измерении, — сочувствующе сказал Кен, взяв ее за другую руку. А потом добавил: — Представьте, скольких бангладешцев можно было бы накормить на это платье!

Остальные уже покидали зал. Трикси смеялась, громко разговаривала и взяла подруку удивленную, но довольную Джанет. Кристофер нес сумку Сугами, а Тим остановился в холле, глядел, словно в трансе, на фонарь и отказывался уходить, пока Сугами не пообещала, что он сможет вернуться туда позже. Мистер Гэмлин шел один, всеми забытый.

Арно, заметив это, преодолел свое естественное отвращение, подошел к нему и представился. Он даже протянул ему руку для пожатия с таким храбрым и решительным видом, словно Гай был кровожадным тигром, которого требовалось укротить.

Арно. Что за имя такое? Ни на что не похоже. Как название одного из затерянных в океане островов, о которых упоминают в прогнозах погоды для судов. «Девятибалльный шторм в районе Росса, Арно и Кромарти[31]». Гай проигнорировал руку, безразлично сказав:

— У вас остатки пудинга на бороде. — Затем он демонстративно достал длиннющую сигару и закурил.

Зал Солнца располагался в конце коридора. Это была длинная комната с высокими балками и черным полом. На нем двумя безукоризненно ровными рядами и на равном расстоянии друг от друга лежали двадцать четыре больших пуфика в свободных чехлах из прочного отбеленного хлопка. Эти параллельные линии направляли взор на небольшой помост с тремя ступеньками, покрытый плотным зеленоватым ковром. На помосте стоял стул с резной спинкой, а рядом лежало несколько вещей: морская раковина, небольшой гонг из латуни и гораздо больших размеров деревянная рыба, отполированная настолько хорошо, что чешуйки блестели, будто ириски. Темнело, поэтому лампочку, находившуюся внутри подвесного бумажного фонаря, включили.

Учитель, облаченный в белое, был уже на месте, опираясь на резную спинку стула. Тим пробежал через комнату и скорчился у его ног. Остальные расположились либо на ступенях, либо рядом с Учителем.

Гай был рад, что больше не нужно будет сидеть на подушке. Он повернулся, чтобы взглянуть на Крейги, который приветствовал Фелисити ласковой, полной сострадания улыбкой. Глядя на его хрупкое тело и белые, словно снег, волосы, прикрывающие его узкие плечи, Гай не мог понять, как он мог поверить ему. Как он мог купиться на такое очевидное позерство хоть на мгновение? Теперь, видя, что все заняли свои места, Крейги взял рыбу. Он раздвинул ее массивные шарнирные челюсти и свел их вместе, издав громкий щелчок.

В дверях показалась Мэй. На ней была простая лиловая льняная рубашка и никаких украшений, кроме серебряного кулона в виде единорога. Ее широкие ступни были босы, а волосы, распущенные и расчесанные, доставали почти до талии. Она шла к ним медленно и торжественно, держа осанку, как будто несла на голове невидимую амфору.

На полу, между шестью дальними подушками и на расстоянии около десяти футов от помоста, было расстелено покрывало с орнаментом. Мэй легла на него с выражением серьезности на лице и скрестила руки на груди. Потом, буквально через несколько секунд, она снова села.

— Честно говоря, в прошлый раз на галере мне было прохладно. Пожалуй, мне не помешает набросить свою пелерину. Она в моей сумке.

Кристофер, стоявший на платформе, нагнулся.

Сугами остановила его:

— Это моя.

— Да, точно. Извини.

— Моя у двери, — сказала Мэй.

Кристофер подобрал сумку и понес к ней, открывая ее на ходу и вытаскивая кремовую плиссированную накидку.

— Так лучше? — Он обернул ее вокруг плеч Мэй.

— Превосходно! — сказала Мэй и завязала тесемки. Затем снова легла, закрыв свои потемневшие глаза, и начала глубоко дышать.

Учитель попросил Арно убрать лишний свет, и он заторопился к выключателю, на какое-то время отвлекшись от волшебной картины, которую являла собой его возлюбленная.

— Может, я побуду рядом, Мэй? — спросил Кристофер, присев у ее левого плеча. — Буду держать тебя за руку на случай, если что-то пойдет не так.

— Если хочешь, но все будет в порядке. Я всегда благополучно возвращаюсь.

После того как свет погас, все стало выглядеть совсем иначе. В темноте неподвижные силуэты обезличились. Они выглядели таинственно, их очертания были размыты, словно у статуй в саду в сумерках. Дыхание Мэй стало лучше слышно; глубокие ритмичные вздохи с все более и более длинными паузами между каждым выдохом.

Когда Учитель поинтересовался, готова ли она, Мэй звонко ответила:

— Я готова.

Затем ей было велено сосредоточиться на самом центре своего естества, и, после нескольких еще более медленных и более глубоких вдохов, она прижала одну из своих ладоней к животу.

— Что ты видишь в центре себя?

— Вижу мяч… золотой шар.

— Можешь направить его в ноги? Правильно… и вытолкнуть через пятки… вот так — выталкивай его…

Мэй что-то проворчала.

— Теперь верни его и направь к голове…

Мэй раскачивала свой центр туда-сюда, с каждым разом все дальше, пока он не вырос из маленького мяча в большой мерцающий золотой шар, отталкивающийся от стен, словно гигантский воздушный шар с гелием. Затем, освобожденный, он стал свободно парить. Мэй коротко взглянула вниз и увидела трубы на покрытой мхом крыше Поместья, а затем унеслась. За холмы, за облака и еще дальше.

— Где ты сейчас, Мэй?

На самом деле, где? Под ней все быстро менялось. Местность стала пустынной и дикой. Леса и тьма кустарников. Вдали обозначились круги палаток за высокой каменной стеной.

— Скажи нам, что ты видишь?

Она стала снижаться, и палатки росли на глазах. Одна из них была просто роскошной. Больше, чем все остальные, и с развивающимися знаменами, в пурпуре и золоте. На знаменах был изображен взлетающий орел.

— Что находится внутри?

Внутри палатки воняло кипящим жиром, разлитым вином и едким дымом от факелов. Там творилось что-то невероятное. Мужчины орали друг на друга, смеялись, кричали. Собаки рычали, дрались за кости. Где-то посередине стоял бард. Он аккомпанировал себе на маленьком барабане и изо всех сил старался, чтобы его услышали.

От вонючего воздуха ее — слугу, пробующего блюда перед их подачей вождю, — чуть не стошнило. Он отправил в рот кусок медвежьего мяса, пожевал, с трудом проглотил, а затем положил остатки на металлическое блюдо. Только что открыли новый бурдюк с вином, и он сделал несколько глотков. Раб вождя, негритянский мальчишка, взял блюдо и бокал и поставил их к остальным, что остывали на каменной плите. Вождь никогда не ел горячую пищу (не все яды быстродействующие, должно пройти время). И был пока еще жив.

Он только что покончил с бараньими почками. Отрыгнул, издал непристойный звук, вытер жирные пальцы об пышные волосы мальчика-негра и залил в себя еще вина. По всем правилам этикета он полулежал, опираясь на правый локоть. Его грубая туника задралась, и все могли видеть его блестящие, как дикий каштан, штаны из шкуры его любимого жеребца.

Следующим блюдом были грибы. Пробователь ненавидел грибы. Хорошо известно, что некоторые виды грибов смертельны, и хотя эти все-таки были тщательно отобраны (благодаря его самоотверженным предшественникам), один-другой мог проскользнуть. В таком случае повар и пробователь наверняка лишатся жизни. Но вождь любил грибы, полагая, что они делают его неутомимым в любовных утехах и непобедимым в бою.

Грибы варились в небольшом бронзовом котелке на подставке с четырьмя ножками, и жидкость была неприятно яркого цвета. Пробователь положил себе в рот полную ложку фиолетовой жидкости с грибами и тут же стал задыхаться. Мышцы его горла онемели, угольно-черный язык высунулся, глаза вылезли из орбит. Он упал, задев при этом котелок, который опрокинулся ему на руки и остывающую пищу.

В последний миг он успел заметить испуганные лица и мечущихся рабов, а потом паралич пополз вниз, достиг груди, и пламя его жизни угасло.


— Мэй… Мэй… — Арно слегка запинался от ужаса, услышав звуки удушья.

Он первый бросился к Мэй с помоста. Остальные столпились вокруг. Даже Фелисити с видом скорее озадаченным, нежели встревоженным, подошла поближе и уставилась на тело, корчившееся на пестром одеяле.

— Сделайте что-нибудь! — воскликнул Арно, стоя на коленях рядом с Мэй. — Кто-нибудь… сделайте что-нибудь…

Он выхватил руку Мэй у Кристофера и начал растирать ее сам.

— Сделай ей искусственное дыхание.

— Она же не тонет.

— Откуда ты знаешь, что она не тонет?

— Может, нужно ослабить пояс?

— Посмотрите на ее лицо!

— Уберите подушку. Положите ее ровно.

— Она и так почти не дышит.

— Кен прав. Ей станет еще хуже.

— Нужен репейник.

— Думаю, что репейника здесь уже более чем достаточно.

— Не особо уместное замечание в данный момент, мистер Гэмлин.

— Прошу прощения.

— Если вы не заметили, у нас тут чрезвычайный случай.

— Я сожалею, понятно?

Мэй раздвинула губы и издала жуткий булькающий звук.

— Что бы она сказала, если бы могла говорить?

— Нужно представить себе цвет в соответствии с космическим законом.

— Точно. Какой сегодня день?

— Пятница.

— Значит — фиолетовый. — Хизер наклонилась ближе и крикнула: — Мэй, ты меня слышишь? Подумай о фиолетовом.

Мэй сильно трясла головой и, изо всех сил стараясь заговорить, наконец-то произнесла:

— Гр… гр…

— Что она имеет в виду — «гр», «гр»?

Озадаченное молчание, затем Арно крикнул:

— Собаки! Так рычат собаки. Мэй в Антарктиде. — Он стянул с себя свитер. — Вот почему она дрожит. Она замерзла. Быстрее…

Все кинулись снимать с себя что-то. Фелисити предложила блестящий, как ракушка, шарф. Всем этим укутали Мэй, и наконец что-то начало меняться. Она перестала давиться, бульканье прекратилось, хрипота ее дыхания смягчилась и почти пропала, ее грудь поднималась и опускалась спокойно и размеренно.

— Помогло, — Арно повернулся к остальным с сияющим лицом. — Ей лучше.

Пока он говорил, Мэй открыла глаза, широко зевнула и села.

— Боже мой! Наверное, это было самое захватывающее приключение всей моей жизни. Почему на мне все эти вещи?

— Мы думали, что ты замерзла.

— Ты вся дрожала.

— Бред какой-то. В той палатке было душно. Кто-нибудь, включите свет, и я расскажу вам, как все было.

Кристофер пошел к выключателю. Когда свет озарил комнату, все стали поднимать и надевать на себя свои вещи. Мэй окрикнула своего духовного наставника:

— Итак, Учитель, это было довольно-таки… — она замолкла, а потом вскрикнула.

Привлеченные этим, остальные тоже повернулись в его сторону и застыли.

Учитель стоял прямо перед своим стулом. Он медленно и, казалось, с большим усилием поднял правую руку, указывая пальцем. А потом упал, очень изящно и медленно повернувшись в полете так, чтобы лечь лицом вверх, а его молочно-белые волосы рассыпались по зеленому ковру. Он лежал, крестообразно раскинув руки, а из его груди торчал нож. Вогнанный в тело по самую рукоять.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ДОПРОСЫ И ВОПРОСЫ

Глава седьмая

Старший инспектор Барнаби толок семена кардамона в каменной ступе. На нем был простой передник, похожий на те, что носят официанты в дешевых закусочных, а под рукой, на столе, бокал вина «Шардоне».

На протяжении уже многих лет Тома огорчало, что Джойс, его любимая, его опора и поддержка, не собиралась (не видя на то никаких причин) совершенствоваться в искусстве приготовления блюд. Хочешь — ешь, не хочешь — не ешь, таково было ее отношение к еде. И тот факт, что в основном он не ел, не побудил ее что-либо изменить. Она просто не понимала его. Ему потребовалось немало лет, чтобы наконец удрученно признать это и примириться. Джойс с удовольствием ела то, что готовила сама, а теперь и то, что готовил ее муж, когда у него находилось время, с не меньшим удовольствием и без какого-либо намека на то, что это лучше и вкуснее ее стряпни. Барнаби давно для себя решил, что она страдает гастрономической глухотой.

— Что у нас с закусками?

— Будут фаршированные яйца с эстрагоном.

Джойс сделала большой глоток вина и восхищенно воскликнула:

— Это я люблю.

— В этот раз я добавлю еще и мяту.

Барнаби хотел приготовить заливное, но приготовление заливных блюд было седьмым по счету в цикле «Двенадцать кулинарных уроков для абсолютных новичков», которые он посещал в Каустоне, и именно в тот раз Том не присутствовал из-за срочного вызова. Ему сразу понравилось готовить, и каждую неделю он с нетерпением ждал вечера вторника, когда снова мог погрузиться в мир весов, ножей, кастрюль и сковородок. Он был единственным мужчиной в группе из семнадцати человек, но его уже оставили в покое и не подшучивали, привыкнув к его присутствию и некоторой неуклюжести. Лишь одна дама, миссис Квини Баншафт, по-прежнему продолжала лукаво спрашивать, где он спрятал свою дубинку и кто из них станет его блюдом дня. Когда Джойс начинала ему перечить, Барнаби грозился сбежать с миссис Баншафт.

Обед намечался в честь помолвки его дочери. Оба родителя были обрадованы, хотя и несколько удивлены, когда Калли сообщила им об этом несколько недель назад. Барнаби, увидев кольцо из белого золота с узлом в форме сердца, инкрустированное викторианскими гранатами, довольно язвительно заметил:

— А я-то думал, что он явился из ниоткуда, имея при себе лишь зубную щетку и пачку мятных презервативов.

Калли мечтательно улыбнулась и застенчиво потупилась. Застенчиво, это надо же! Как потом сказала Джойс, с ней это случилось впервые с тех пор, как она вылезла из подгузников. Николас выглядел просто обескураженным, будто не мог поверить своему счастью (на самом деле так оно и было).

— Молодежь… — протянула Джойс, как только они умчались пританцовывая. — Ну просто голливудское кино: павана[32], шампанское в ведерке со льдом и пение скрипок.

— Скоро это пройдет.

— У них же нет денег.

— У них столько же, сколько было у нас когда-то.

— По крайней мере, у тебя была нормальная работа. Театр, Том… представляешь?!

— Они же не супружеская пара с пятью детьми, они только помолвлены. Во всяком случае, у нее достаточно сил для полусотни таких, как он.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. — Джойс осушила свой бокал и потянулась к миске с кокосовой стружкой.

— Убери руки. У меня все тщательно взвешено.

— Не смей мне указывать! Ты не в участке! — Джойс закинула себе в рот щепотку кокоса. — В воскресенье же все пройдет гладко, правда ведь, Том?

— Скрестим пальцы.

На тот момент дела в участке шли ни шатко ни валко. Нехватки в преступлениях не наблюдалось (разве вообще когда-нибудь она наблюдалась?), но в течение последних нескольких дней все они были какими-то простыми и заурядными. Такое случалось не часто и длилось не долго. Обычно разбои и нападения, казалось, происходили на каждом шагу — крики, визг тормозов и физические увечья. Барнаби иногда чувствовал себя так, будто его засасывает в вечно вращающийся водоворот жестокости. Он сам понимал, что ему больше нравится именно это время. Такое умозаключение не доставляло ему ни удовольствия, ни комфорта, но он и не пытался это скрывать.

В коридоре раздался телефонный звонок. Джойс встала, произнеся:

— Только не это.

— Наверное, Калли.

— Это точно не она.

Барнаби начал резать перец чили, краем уха слушая, что говорит Джойс. Она появилась на кухне с каменным лицом. Барнаби дернул веревочки своего передника и выключил газ. Через пять минут Джойс помогала ему надевать пиджак.

— Прости, любимая.

— Не знаю, зачем ты продолжаешь неискренне извиняться, Том. Ты делаешь это на протяжении почти тридцати лет, и со временем это не стало звучать более убедительно. Ты уже выглядишь вдвое оживленнее, чем во время готовки.

Барнаби застегнул пуговицы и поцеловал жену.

— Ладно, куда на этот раз?

— В сторону Айвера.

— Ты будешь поздно?

— Похоже на то. — Он знал, что она непременно станет его дожидаться, и все же добавил: — Не жди меня.

— Позвонить Калли и все отменить? — крикнула она ему вслед.

— Пока не надо. Посмотрим, как пойдет.


Трой начал носить очки для вождения. Блистающие стальной оправой, они сделали его похожим на Гиммлера.

— Шеф, я оторвал вас от чего-то важного?

— Ничего особенного.

«Всего-то собирался приготовить что-нибудь к обеду в честь помолвки дочери», — сказал Барнаби про себя и улыбнулся, представив реакцию своего помощника. Презрение, скрытое за учтивостью. «Неужели, сэр?» А затем подшучивание над стареющим шефом в полицейской столовой, разумеется, в отсутствии самого шефа.

По мнению Троя, кулинария, как и работа парикмахера или портного, была чисто женским занятием. Или занятием для гомиков. Он даже гордился тем, что за всю свою жизнь не приготовил ничего, даже тоста, и не выстирал ни одного носка. «Начните делать такого рода вещи, — говорил он, — и вы получите женщину с кучей свободного времени. А когда у женщины есть свободное время, это ничем хорошим не кончается. Общеизвестный факт».

Конечно, рождение ребенка кардинально решает проблему свободного времени. Его малышке скоро годик. А уже такая умненькая. Трой раздумывал, не подходящий ли это момент, чтобы рассказать, что девочка произнесла сегодня за завтраком. Для малышки ее возраста — просто гениально. Он рассказал об этом всем в участке; кому-то даже дважды. Но с боссом никогда нельзя быть уверенным. Иногда кажется, что он внимательно слушает, но потом обнаруживаешь, что он не слышал ни слова. Иногда ни с того, ни с сего взрывается. Все же попробовать стоит.

— Вы ни за что не догадаетесь, что она сказала сегодня утром, шеф.

— Кто?

— Кто…? Как это кто? — Трой был настолько ошарашен, что ответил не сразу. А затем сказал: — Талиса-Лин.

— Хмм.

Что-то похоже на ворчание. Или на кашель. Может быть, просто вздох. Только самый безумный родитель воспринял бы это как поощрение.

— Она ела свои печеньки из хлопьев… ну, это я говорю «ела»… Скорее кидалась ими… — рассмеялся Трой, качая головой в полном изумлении от гениальности своего дитятки. — Что-то на слюнявчик… что-то об стену… даже на…

— Давайте уже покончим с этим, сержант.

— Пардон?

— Что она сказала?

— Ах да. Она сказала «мяч».

— Что?

— Мяч.

— Мяч?

— Чистая правда. Чтоб мне не сойти с этого места.

— Боже мой.

Небо было почти что темным, только на горизонте виднелась малиновая полоска, когда автомобиль, сделав крутой поворот, въехал в деревню. Старший инспектор ожидал увидеть скорую помощь, но там были лишь две полицейские машины и «вольво» Джорджа Булларда.

Как только Барнаби вылез из машины, он услышал ужасные вопли, будто какое-то животное попало в ловушку. Он почувствовал, как по коже пробежали мурашки.

— Господи! — Трой присоединился к нему у входа. — Что за чертовщина?

Констебль, стоявший в прихожей, увидев начальство, вытянулся в струнку.

— Все наверху, сэр. Вдоль галереи налево до конца.

Пока они поднимались, Трой оглядывался, слишком встревоженный страшными звуками, чтобы войти в свое обычное состояние досады и злости, в которое всегда впадал, имея дело с представителями высшего общества. Он принюхался:

— Что за вонь?

— Ароматические свечи.

— Пахнет, как из кошачьего лотка.

Место преступления — длинная комната, почти лишенная мебели. Здесь царила обычная деловая обстановка, каждый занимался своим делом. Фотограф сидел на ступеньках. «Пентакс» с прикрепленной фотовспышкой свисал с его шеи. Второй констебль стоял у двери. Барнаби поинтересовался, кто это так кричит.

— Один из тех, кто здесь живет, сэр. Видимо, он немного не в себе.

— Веселенькое дело.

Барнаби подошел к помосту и присел у облаченного в белые одежды тела. Немного крови еще сочилось из раны в груди, и на полу был длинный узкий блестящий ручеек, будто от свежесваренного варенья.

— Что тут у нас, Джордж?

— Как видите, — сказал доктор Баллард, — артистический ножевой удар.

— Чисто сработано. — Барнаби внимательно присмотрелся, а затем кивнул в сторону молодого человека, который перестал выть и теперь громко стонал. — Вы не можете с ним что-нибудь сделать? А то от него сам с ума сойдешь.

Врач покачал головой.

— Насколько я понял, для него уже выработана схема приема лекарств. Не разумно будет смешивать. Я предложил им вызвать его врача, но мне ответили, что такого нет. Они все делают сами с помощью трав и настоек.

— Врач должен быть. Иначе откуда берутся лекарства?

— Из аптеки Хиллингдона в Аксбридже, судя по всему. — Буллард встал, старательно отряхивая колени.

— Он что, шел баиньки? — поинтересовался Трой, указывая взглядом на мертвого человека, одетого во что-то похожее на ночную рубашку.

— Когда это произошло, Джордж?

— Около часа назад. Но на этот раз вам не нужны мои умозаключения по поводу того, что произошло. Видимо, они все были здесь, когда это случилось.

— Что… Вы имеете в виду, они дурачились? И это несчастный случай?

Трой уловил нотку разочарования в голосе шефа. Какое-то время Барнаби выглядел так, будто его предали. Улыбаясь про себя, сержант посмотрел на покойника, отметив утонченные, но холодные черты лица и сухую, пергаментную кожу. И обратил особое внимание на волосы. Человек был похож на одного из библейский святых. Наверное, его можно было бы представить в пустыне, как Моисея, кричащего: «Отпусти мой народ». Или там было «не держи»? Трой был не особо знаком с Библией.

Барнаби теперь разговаривал с Грэмом Аркрайтом, полицейским, обследовавшим место преступления. Сержант прислушался.

— …боюсь, что еще многое не ясно. Мы нашли это за занавеской вон там. — Аркрайт указал на небольшую нишу в стене и приподнял пластиковый пакет с ярко-желтой перчаткой внутри. — Что касается ножа, на нем мы обнаружили нитку. Тебе что-нибудь приходит на ум, Том?

Барнаби отрицательно покачал головой.

— Моя жена ходила сюда на курсы вязания. Я целую вечность не мог избавиться от того шарфа, что она связала. В конце концов сбагрил его на церковную распродажу. А потом его выставили в витрине «Оксфама»[33]. Она не разговаривала со мной целую неделю.

— Если бы со мной так вышло, я бы сказал, что мне повезло, — прокомментировал Трой.

Старший инспектор взял пакет с перчаткой и второй пакет с ножом и сказал:

— Я потом занесу это в лабораторию.

Мелькнула еще одна вспышка фотоаппарата, и Барнаби с Аркрайтом направились к констеблю, стоявшему в дверях.

— Вы явились сюда первым, сержант?

— Да, сэр. Прибыл одновременно с машиной скорой помощи. Вместе с женщиной-полицейским, с Линли. Я связался с отделом уголовного розыска и остался рядом с телом. А офицер Линли отправила всех вниз в большую комнату в конце коридора.

— Что можете сказать по этому делу?

— Что ж… пожалуй, ничего особенно важного. Всё как обычно. Они стояли вокруг, выглядели потрясенными. Сумасшедший мальчишка надрывался от криков. Я спросил, прикасались ли они к покойнику. Сказали, что нет. Больше ничего из них выудить я не смог.

— Ну ладно. — Барнаби тяжело потопал обратно вниз.

Трой, тонкий как хлыст в своей поношенной кожаной куртке и узких серых брюках, побежал вперед, открыв по очереди две двери, прежде чем найти нужную.

Комната была достаточно просторной, с деревянным потолком и деревянными же стенными панелями, что создавало впечатление, будто ты в огромном резном коробе. Там было много стульев в форме ракушек на тонких металлических ножках и плохо вытертая школьная доска. Место для проведения лекций и семинаров.

Все члены коммуны сбились в кучку, за исключением одного, который стоял поодаль, у двустворчатого окна. Засунув в карманы стиснутые кулаки, он, казалось, был сбит с толку и полон злости. На его левой щеке была длинная царапина, из которой капельками сочилась кровь. У Барнаби возникло чувство, что он где-то его уже видел раньше.

Трой прежде всего заметил женщину-полицейского (далеко за тридцать и невзрачную), а потом всех остальных. Плачущую девушку в сари утешал мужчина в джинсах. Орущий парень уткнулся головой в колени женщины с решительным лицом, одетой в синее. Еще там были милашка блондинка и женщина в вельветовых брюках с полуседыми волосами, сидевшая с суровым видом. Двое толстых, жалких на вид хиппи с какими-то камнями на головных повязках и женщина в диком одеянии, которая выглядела лишь чуть более живой, чем покойник наверху. А также маленький круглый субъект с бородой цвета томатного соуса.

Старший инспектор представился и поинтересовался, может ли кто-нибудь из присутствующих точно описать случившееся. Наступила длинная-длинная пауза. Трою показалось, что девушка в сари изо всех сил пытается побороть свои всхлипывания, желая что-то сказать; потом все (кроме человека у окна) повернулись к женщине в синем. Поглаживая голову плачущего юнца, она с неохотой кивнула и попыталась встать, но мальчик цеплялся за ее колени так крепко, что подняться оказалось невозможно. Она заговорила очень напряженным голосом. Низким и спокойным, но неестественным, словно все ее эмоции были намеренно глубоко спрятаны от посторонних.

— Учитель покинул нас. Он вошел в астральное тело и слился с высшим духом.

«Силы небесные, — думал старший инспектор. — Похоже, это надолго».

Трой размышлял, есть ли у него время выскользнуть на быстрый перекур, прежде чем начнется серьезная работа. Он сократил перекуры до пяти в день. Первые четыре сигареты он выкурил еще до завтрака, и теперь, после длинного перерыва, от желания почувствовать вкус дыма он чуть на стену не лез. После того как женщина в синем умолкла, в течение двух минут никто не вымолвил ни слова. Затем женщина с отвисшей грудью начала стенать. При этом она то раскидывала руки, то обхватывала себя ими, будто стараясь согреться.

Сержант наблюдал за этим идиотским поведением с раздражением и неприязнью. Услышав, как они изъясняются, можно было подумать, что это толпа эмигрантов. Итальянцы. Или вздорные латиносы. Его рука скользнула в карман и тоскливо нащупывала зажигалку и пачку «Честерфилда».

* * *

Барнаби сразу понял, что допрос всех скопом ни к чему не приведет. Все, что ему пока удалось установить, было имя покойного. Это больше походило на допрос захваченных военнопленных. Поэтому он попросил отдельную комнату, и ему предложили что-то вроде кабинета.

Это место явно было оборудовано под офис — коробки канцелярских принадлежностей и бумажных конвертов, картотека, старая модель ксерокса. На стене — плакат о тайнах реинкарнации: «Вы никогда не подписывали чек именем Шекспира? Не удивлялись, почему вдруг это сделали?» Это была комната без окон, что делало ее идеальной для полицейских допросов. Присутствие следователя и полная отключенность от внешнего мира создавали у допрашиваемого впечатление, что он уже на полпути к тюрьме.

Барнаби сидел за небольшим круглым столом со стопкой бумаги и несколькими карандашами, у его ног лежали пластиковые пакеты. Трой ходил из угла в угол. Прибыла еще одна патрульная машина, высадив у входной двери констебля, который теперь сидел с шариковой ручкой и блокнотом. Свое кресло он поставил так, чтобы его самого не было заметно во время допроса. В данном случае старший инспектор не мог использовать обычный порядок допроса, начав с наиболее полезного свидетеля, так что первой он пригласил женщину, выступившую от лица всей коммуны, и уже пожалел об этом.

Барнаби был убежден, что за тридцать лет службы сталкивался почти со всеми чокнутыми, что имелись в его стране: разных психологических типов, цветов кожи, сексуальных вкусов, не говоря уже о различных политических и религиозных фанатиках. Через несколько минут он понял, что ошибался. Женщина, сидевшая перед ним, назвала свое полное имя, свое астральное имя — Пасифика — и заявила, что Барнаби должен писать на желтой бумаге, а не на белой, дабы избежать путаницы и снять раздражение. Бездумно разрисовывавший листок бумаги, старший инспектор отложил ручку в сторону.

Отвечая на вопрос о смерти в Зале Солнца, она объяснила, что это слово в данном случае неуместно. Учитель перевоплотился и теперь существует как одна из множественных эманаций в космическом поле и малая капля в огромном океане космического сознания.

— Хорошо, пусть так, мисс Каттл… — («Ловкий ход», — подумал Трой.) — Для меня главное понять, кто ответственен за отправку его туда.

— О нет, нет, нет, вы неправильно меня поняли, — она наградила его приятной, но слегка покровительственной улыбкой.

Барнаби чувствовал, что в любую минуту ему могут прочитать нотацию, чтобы он не ломал голову над тем, что ему понять не дано.

— А как же тогда все было? — спросил сержант Трой.

— А вот как… — Мэй устроилась поудобнее, прижав свою сумку, как кенгуру, к животу. — Все началось с моего путешествия в прошлое.

Она замолчала, заметив по лицу Барнаби, что тот немного напрягся.

— Боже правый… это так трудно объяснить непосвященному. Достаточно сказать, что мы все были на этой земле уже не один раз, и, под руководством Учителя, я могла вновь переживать эпизоды той или иной из моих жизней в третью пятницу каждого месяца, за исключением февраля, когда был семинар по психологической самозащите. Во время таких путешествий обычно приливает огромное количество энергии, но сегодня было нечто невероятное. Сегодня днем, например, со мной произошел неприятный инцидент, и теперь я понимаю, что это был не несчастный случай, а знак свыше. Кусок железа упал с крыши…

— Давайте-ка придерживаться событий этого вечера, мисс Каттл.

— А? Ну хорошо. На самом деле это все взаимосвязано. Материализация Астарты, богини луны. А позже, в процессе самого путешествия, все было в тумане, звезды сталкивались, дротики серебряного света сверкали, потоки золотого дождя лились, луны вращались… Уход просветленного имеет огромное астральное значение и не может быть осуществлен путем обычных законов механики. Это не может быть простой случайностью или совпадением.

— Какое уж тут совпадение!

— Я смотрю, вы пытаетесь найти здесь какое-то вмешательство человека.

— Да, расследование пойдет именно по этому пути.

— Когда вы вышли из этого транса, или где вы там были, — спросил Трой, — что конкретно вы увидели?

— Я же только что рассказала. Луны проносились со свистом…

— Я имею в виду — на самом деле.

— Все так на самом деле и было.

Старший инспектор продолжил, решив сузить поставленные вопросы таким образом, чтобы в дальнейшем не оставить лазейки для астрологической чепухи.

— А сейчас, мисс Каттл…

— Личный слуга вождя, пробующий кушанья перед подачей.

— Что, простите?

— Тот, кем я была сегодня. В Римской Британии.

— Вот как? — Барнаби, который никогда не был поклонником культа предков, упрямо продолжал: — Не могли бы вы сказать мне — или еще лучше показать, — где сидел Учитель и где находились остальные, прежде чем вы начали. — Он потянулся за карандашом и листком бумаги и поспешно добавил, заметив, что она открыла рот: — Есть только белая.

— Знаете, мой конек — это музыка, а не рисование, — сказала Мэй.

— Изобразите, кто где находился. Если хотите, ставьте крестики. Но не гадайте. Если вы не уверены, оставьте место пустым.

Она водила карандашом, словно ребенок, так старательно, что даже высунула кончик языка. Барнаби посмотрел на рисунок.

— А эти их позиции изменились, когда… ну… вы снова стали собой?

— О да. Все столпились вокруг меня. Арно даже заплакал, глупенький.

— Из-за чего?

— Я отравилась. Когда пробовала какие-то грибы. Они все волнуются за меня. Ему следовало бы помнить, что со мной все будет в порядке. Однажды меня привязали к колеснице…

— Вы сказали, все столпились, — прервал ее Трой. — И Крейги тоже?

— Нет. Но я это поняла, только когда Кристофер включил свет.

— Покажите его на схеме. — Барнаби взял рисунок.

— Его там нет. Он был рядом со мной.

— То есть было темно? — уточнил Барнаби.

— Я бы сказала, темновато.

— Очень удобно, — заметил Трой.

Мэй нахмурилась.

— Не понимаю вас.

— Кто предложил выключить свет?

— Никто. Так всегда делается при сеансах медитации.

— Так что же вы увидели, когда свет снова зажгли?

— Учитель стоял рядом со своим стулом…

— Все еще на помосте? — Барнаби вновь взглянул на рисунок.

— Да. А потом он как бы соскользнул вниз со ступенек, — голос ее прервался, и губы дрогнули. — Он уже получил небесное копье прямо в грудь.

Терпение старшего инспектора было на исходе. Он взял один из полиэтиленовых пакетов и резко пододвинул его к Мэй его через стол.

— Вот это ваше копье, мисс Каттл. Это оно?

— Оно… — Она взяла пакет. Пятна крови на лезвии уже окислились до оранжевого цвета ржавчины. — Но ведь это же один из ножей с нашей кухни. — Она снова положила его на стол. — Как это?..

Долгое время она смотрела на него, наморщив лоб, а глаза выдавали замешательство. Затем ее взгляд прояснился.

— Ну разумеется. — Железная уверенность вернулась. — Мы здесь все непробужденные, инспектор. Мы стремимся, мы молимся, мы боремся за совершенство, но это долгое и трудное ученичество. Никто из нас, по всей видимости, еще не готов к осознанию божественной мудрости. Понимая это, боги, в неизреченной доброте своей, преобразовали возвышенное мистическое оружие в скромный предмет бытового назначения. В нечто такое, что даже мы, простые послушники, можем легко усвоить и понять. Я даже не сомневаюсь, что на ноже вы обнаружите кармический отпечаток пальца.

Трой фыркнул. Почти отчаявшийся Барнаби достал второй пакет.

— И это тоже из кухни?

— Да. Джанет надевает такие. У нее небольшое раздражение кожи, но оно постепенно проходит, благодаря моей специальной мази. Откуда это у вас?

— Мы обнаружили перчатку за одной из занавесок в зале.

— Как странно. Там никто не мог мыть посуду.

Принимая во внимание ее соображения насчет мистического оружия, указывать на то, что тут явно существует определенная связь, не имело смысла.

— Вы не видели, подходил ли кто-нибудь к окну?

Мэй покачала головой.

— И эти путешествия, они всегда оборачиваются такой драмой?

— Временами. Однажды меня настигла черная смерть, и я орала, как ненормальная. А в следующий раз был довольно игривый разговор с Генрихом Восьмым. Заранее никогда не знаешь, что тебя ждет.

«Хороший был вопрос, — подумал Трой. — Очень хитрый. Ведь если кто-то знал заранее, что может быть какой-то драматический отвлекающий момент…» И немедленно спросил:

— Был ли кто-то, кому незнаком сей процесс?

— Да, конечно. Мистер и миссис Гэмлин, наши гости. («Гэмлин! — подумал Барнаби. — Так вот кто это».) Они приехали на день рождения своей дочери. Бедное дитя.

Ее манера говорить бесила Троя. Еще бы! Зеленый бархат травки на ипподроме. Врожденный дар приказывать и управлять другими. Или просто уверенность, что они имеют на это право. С таким аристократическим выговором даже псих может сойти за нормального человека. Но коли убил, то тут не отвертишься!

Барнаби расспрашивал об иерархии общины и о том, к кому теперь перейдут бразды правления.

— Мы здесь все равны, инспектор, хотя, как и во всех подобных группах, полагаю, вы обнаружите естественную иерархию.

Барнаби кивнул, думая про себя, что люди, которые произносят эту фразу, редко причисляют себя к тем, кто внизу пирамиды.

— Я здесь дольше всех, и, думаю, вы можете назвать меня казначеем. Я занимаюсь всеми закупками — от соевых бобов до сена для Калипсо. И бухгалтерией. Еще мне дано право подписи чеков. — Она продолжила перечислять других членов коммуны, порядок их появления здесь и продолжительность пребывания.

— А этот юноша? — Барнаби кивнул в сторону двери. Стенаний уже не было слышно.

— Тим? О, его… нашли, — она казалась смущенной. — Я не знаю всех подробностей. Арно никогда мне об этом не рассказывал. Он очень сильно расстроился, когда я спросила об этом во второй раз. Однажды они с Учителем просто привезли Тима сюда. Как же он это переживет… бедный мальчик. Учитель был для него всем, был смыслом его жизни. Я боюсь за него. — Она встала. — Если на этом всё, могу я идти? Я хочу увидеть…

— И последний вопрос, — сказал старший инспектор. — Кто-нибудь переодевался после случившегося?

После того как она ответила отрицательно и была отпущена с миром, трое мужчин обменялись озадаченными взглядами. Барнаби обронил:

— Сено для Калипсо?

— Они здесь все вегетарианцы, сэр, — сказал молодой констебль.

— Ты записал все, что она говорила, дружище? — спросил Трой.

— Нет, конечно, сержант, — ответил тот и начал заливаться краской. У него были несуразно пушистые усы, похожие на утиные перышки. — Только самые важные детали.

— У них было достаточно времени, чтобы обсудить тут все до того, как приехала патрульная машина, шеф. Этот мистический бред станет их общей версией.

— Сомневаюсь. Все не могут быть такими же шизиками, как эта.

Раздался стук, и в комнату вошла женщина с длинными седыми волосами, а следом мужчина с лихими усами. Они сняли головные повязки и надели на лица одинаково скорбные, траурные выражения. Глаза, однако, светились живейшим интересом. Она держала поднос с тремя чашками, а он тарелку, которая легко бы поместилась на подносе.

— Мы думали, вам надо подкрепиться…

— Желудевый кофе…

— Отличный заменитель натурального, я вас уверяю.

— И немного торта.

Барнаби, взяв чашку, спросил их имена. А потом сказал:

— Ну, раз уж вы здесь, не возражаете ответить на несколько вопросов касательно убийства господина Крейги? — он намеренно употребил именно это слово, чтобы они понимали, о чем пойдет речь.

Видимо, весь маневр с угощением был рассчитан на такой поворот, потому что оба немедленно уселись рядышком. Кен начал первым:

— Вы не можете называть это убийством. — И любезно добавил: — Во всяком случае, в том смысле, как его трактуют непосвященные.

— У этого слова лишь одно значение, мистер Биверс. Насильственное отнятие человеческой жизни. Вы можете обернуть это в любой сказочный фантик, какой захотите. Но это убийство.

На снисходительное покачивание головами, выражавшие полное несогласие, Барнаби отреагировал тем, что придвинул к ним карандаши и бумагу, велев изобразить всех на схеме. Он добавил:

— Не переговариваться! — И принялся смотреть, как они рисуют.

Их схемы, как и их одежда и прически, оказались почти идентичны. Таких можно встретить зимой в одинаковых свитерах, одинаковых шляпах с помпонами на одинаково удлиненных головах. Трой старался справиться с куском торта, который вполне мог бы послужить одним из краеугольных камней в качестве фундамента для любого здания.

Кен отдал свой листок, добавив:

— Пожалуй, у меня найдутся кое-какие комментарии метафорического содержания к тому, что вы сказали.

— Я вас слушаю. Но, пожалуйста, выражайтесь точнее. Я не могу торчать тут всю ночь, — ответил Барнаби, опасаясь, что все-таки придется.

— Нож всадила рука смертного, — с некоторой неохотой признал Кен. — Но эта рука направлялась высшими силами. Честно говоря, мы оба были немного расстроены, что для этого избрали не нас.

— Мы бы сочли это за честь.

— Более преданных последователей, чем мы, трудно найти.

— Так или иначе, — тяжко вздохнул Кен, — этому не суждено было случиться.

— Вы должны быть благодарны, что этого не произошло, мистер Биверс. Если только у вас нет желания ближайшие десять лет провести в тюремной камере.

— На что это вы намекаете? — воскликнула Хизер. Она строптиво откинула голову назад и на мгновенье стала видна некая часть ее расплывшегося лица, которую при упорных физических упражнениях и дорогостоящих вмешательствах пластического хирурга, наверное, можно было бы превратить в подбородок.

— В жизни астрального тела нет такого понятия, как камера, — сказал Кент, и в этот момент Барнаби выложил перед ним на стол два пакета с уликами.

Прикоснувшись к тому, что с ножом, Кен дрожащим от волнения голосом пробормотал:

— Вибрации все еще идут… слабые, но еще уловимые.

— Он действительно может вам помочь, инспектор, — заверила Хизер. — Представьте, что он ваш космический камертон.

«Парочка обдолбышей, — подумал Трой. — Психопаты, не иначе». Он поинтересовался, как же Кен сможет помочь.

— Мой муж сенсорик.

— Что такое сенсорик?

— Это термин, используемый для обозначения души, находящейся в гармонии не только с бездонной глубиной своего собственного естества, но и со всеми потоками жизни скрытой от нас Вселенной.

— Неужели?

— Именно поэтому, вероятно, я был избран в качестве медиума для Иллариона, — сказал Кен с трогательной скромностью, пожимая плечами. — Один из величайших умов, какие когда-либо знавал этот мир. Он перевоплощался множество раз и может быть вам более известен как Самуил, пророк Господа. Или Мерлин. А еще как Фрэнсис Бэкон, или сын Елизаветы Первой, или же Роберт Дадли…[34]

— Чего бы мне по-настоящему хотелось… — Барнаби попытался остановить этот поток перечисления мистических перерождений.

— …истинный автор так называемых шекспировских пьес.

— Чего бы мне по-настоящему хотелось… — Он умел сверлить взглядом, когда это было необходимо, что сейчас и сделал. Оба допрашиваемых присмирели. — …Так это узнать, почему произошло это убийство.

— Все было вовсе не так.

— Давайте всё же представим, — сказал Трой, наклоняясь к их лицам, — что все было именно так.

— Но это невозможно. Все его любили.

— Как минимум один, очевидно, его все-таки недолюбливал, миссис Биверс, — отрезал Барнаби. — Итак, я знаю, что в комнате было темно, но не замечали ли вы каких-либо странных движений во время сеанса? — Он взглянул на схему. — Может, кто-нибудь оставался сидеть на ступеньках?

— Мы все встали из-за Мэй. И бросились к ней.

— Все одновременно?

— Вроде бы все, не припоминаешь, Хиз?

Хизер кивнула.

Барнаби подозревал, что и остальные версии не будут сильно отличаться от этой. Затемненная комната. Внимание сосредоточено на лежащем горизонтально объекте. Все смотрят в одну сторону, а совсем в другой кто-то проявляет ловкость рук. Обычные уловки трюкачей. Тем не менее это был рискованный шаг. Так зачем же выбирать такой опасный момент? На данном этапе вопрос не имел ответа, поэтому он сменил тему, пытаясь хотя бы заполнить пробелы.

— Сколько здесь людей?

— Здесь всего десять на постоянной основе, хотя мы, разумеется, можем разместить и гораздо больше. Иногда, на период семинаров, может быть сорок… пятьдесят человек.

— Должно быть, нелегко, — заметил Трой, — жить постоянно в таком тесном кругу. Наверное, бывают споры, обиды.

Оба закачали головами, умиленно улыбаясь.

— Несходство характеров? Споры из-за денег?

— Материальное нам чуждо.

— Что есть деньги, как не одна из затвердевших форм астральной энергии?

Через пару минут Барнаби их отпустил. Дверь за Биверсами не успела закрыться, как они начали обсуждать их с Троем:

— Эти люди… они как будто с другой планеты… а?

— Они тебя слышат, но не слушают.

— В следующий раз, как Морин попросит больше денег на хозяйство, нужно не забыть ей сказать эту фразу, — заметил Трой. — Насчет того, что деньги — это что-то там затвердевшее. Кстати, о затвердевшем. Вы пробовали этот их торт?

— Я уже сегодня достаточно рисковал, — ответил Барнаби. — Хватит того, что я пил напиток.

— Да, пожалуй, не скажешь, что мы сильно продвинулись вперед, а? — Сержант присел на столе, ответив на кислую мину шефа жизнерадостной улыбкой. — Может, разовьем теорию сговора? Престарелая красотка намеренно разыгрывает драму, чтобы отвлечь внимание от помоста… все они устремляются к ней, таким образом оставляя часть…

— Вот именно. К ней бросились все.

— Да… но… посмотрите… — Трой развернул рисунок Мэй. — Сколько их там было… девять? Темновато. Девять человек не могут двигаться одновременно. Очевидно, кто-то чуть отстает, делает свое черное дело и присоединяется к остальным. Сколько бы времени это заняло? Секунду? Две? А среди воплей и визгов никто бы и не услышал внезапного вскрика.

— Мм. Звучит разумно.

Трой самодовольно ухмыльнулся.

— Не уверен, что здесь тайный сговор, и все же… Ладно, теперь давайте пообщаемся с… — Барнаби развернул схему, — …с неким Кристофером Уэйнрайтом. Он во время всего процесса оставался рядом с мисс Каттл, так что, как и она, находился прямо напротив помоста. Возможно, он видел…

Раздался легкий стук, и женщина-полицейский (та, что за тридцать) просунула в дверь голову.

— Что еще?

— Там снаружи мисс Макендрик, сэр. Говорит, что у нее есть какая-то срочная информация о том, что случилось наверху.

Офицер едва успела закончить фразу, как Джанет уже протиснулась в комнату. Она стояла сгорбившись, нервно щурясь и моргая, и тут же торопливо заговорила. Слова спотыкались друг о друга.

— Извините, но я не могла ждать, пока вы послали бы за мной, извините, просто я кое-что видела, уверена, это важно, и вы захотите это знать, прежде чем тратить свое время на остальных людей, извините…

Девушка была полна раскаяния. Казалось, она готова была просить прощения за свой высокий рост, за свою убогую одежду, торчащие лопатки, за само свое существование. Однако, несмотря на все это, она проявила настойчивость. Невзирая на то, что перед ней не кто-нибудь, а старший инспектор полиции. На такое отважился бы не каждый.

Барнаби попросил ее присесть. Джанет начала:

— Я знаю, кто это сделал. Он был в перчатках, верно? В перчатках для мытья посуды?

— Почему вы так решили?

— Они были за занавеской, правильно?

Она умолкла, и Барнаби сказал:

— Продолжайте… — отметив отсутствие горя в выражении умных, широко раскрытых глаз и пульсирующую вену на шее.

— Он достал их из кармана. Я видела. Он оглядывался по сторонам, словно выжидая, когда на него никто не будет смотреть, так что я отвернулась, сделав вид, что с кем-то разговариваю, но я его засекла!

— Кого, мисс Макендрик?

— Как кого… Гая Гэмлина, конечно, — она изо всех сил пыталась говорить спокойно, но в ее голосе было столько торжества, что это невозможно было скрыть.

«Конечно», — отметил для себя Барнаби и задался вопросом, почему «конечно». Может быть, как и его сержант, она была одной из тех, кого терзала зависть при виде очень богатых людей. Барнаби как-то не очень в это верилось. Он спросил, что она думает о господине Гэмлине.

— Я? — она залилась багровой краской. — Нет у меня никакого мнения. Я только сегодня с ним познакомилась.

— Вы вместе обедали.

— Совсем не вместе. Мы были там вдевятером.

Барнаби кивнул, одобряюще глядя на нее в ожидании продолжения. Пауза затягивалась, но выражение живого интереса на его лице не изменилось. Не ответить было бы просто неприлично.

— Если вы действительно хотите знать, что я думаю, то Гэмлин — довольно неприятный человек. Полнейший эгоист, как и большинство мужчин. Если не унижал нас, то подкалывал. Смеялся над нашими идеалами и образом жизни. Конечно, некоторых людей легко соблазнить властью. И деньгами.

— Пожалуй, таких большинство?

— Большинство глупцов.

Барнаби упомянул о схеме и предложил ей лист бумаг, но Джанет стала отнекиваться:

— Зачем? Я не имею к этому никакого отношения.

— Мы просим об этом всех.

— А разве еще не всё? Я имею в виду, почему бы вам просто не арестовать его?

— У вас есть какие-то причины, чтобы хотеть этого, мисс Макендрик? — Трой встал за ее стулом.

— Нет!.. — выпалила она и стала вертеть головой, чтобы понять, кто спрашивает. Она увидела его торчащие рыжие волосы, тонкие губы, заметила холодную недоброжелательность и явно встревожилась. Она повернулась, почти с облегчением на лице, к старшему из двух полицейских. — Просто я подумала, что тот, кто использовал нож, должен был надеть перчатки, чтобы не оставлять отпечатков пальцев. Когда я увидела, как он прячет…

— Вы сложили два и два? — закончил мысль Трой.

Джанет начала работать над схемой. Барнаби смотрел на ее опущенную голову, пока она рисовала. Отметил ее безукоризненно ровный, волосок к волоску, пробор. Металлические заколки безжалостно стягивали кожу на висках. Он представил себе, как каждое утро и каждый вечер она расчесывает свои жесткие, непокорные волосы, проводя по ним щеткой пятьдесят раз подряд. Словно прогоняя злого демона. И это скорее самобичевание, чем наведение красоты. Желание изгнать беса. Или нет никакого беса? Какой демон, спрашивал инспектор себя, это может быть? Зависть, отчаяние, лень… похоть? Она отдала свой набросок с таким же видом (глядя вниз), как это делали и все остальные.

— Вам нравится здесь жить, мисс Макендрик? Вы ладите с остальными? — спросил он наугад.

Она настороженно посмотрела на него. Он уловил нежелание отвечать.

— Скорее да, чем нет.

— У вас есть близкий друг?

— Нет! — Одним резким движением она поднялась со стула и устремилась к двери. Открыв ее, она повернула к Барнаби измученное лицо. — Я скажу вам кое-что еще о Гае Гэмлине. Учитель указал на него пальцем, когда умирал. Указал для всех нас. Чтобы мы знали — он точно виновен. Спросите кого угодно…

Глава восьмая

— У меня была такая учительница физкультуры, — сказал Трой, — костлявые коленки, резиновые тапочки, фиги вместо титек и свисток на шнурке вокруг шеи. Меня от таких тошнит, мутит от лесбиянок этих. Все они — балласт жизни, балласт общества. А тебя от них не мутит? — обратился он к молодому констеблю, ведущему записи.

Молодой человек решил не рисковать понапрасну и ответил нейтрально:

— Я как-то не задумывался над этим, сержант.

— Собираетесь пригласить для допроса господина Гэмлина, сэр? — спросил Трой начальника.

— Предпочитаю сперва услышать, что нам скажут остальные. Посмотрим, что у нас нарисуется в результате, — сказал Барнаби и велел констеблю вызвать Кристофера Уэйнрайта.

— Думаю, этот Гэмлин не привык, чтобы его заставляли ждать.

— Будем считать тогда, что это привнесет нечто новое в его жизнь.

Трой восхитился шефом. Он знавал многих офицеров полиции (и иные из них занимали более высокие, чем Барнаби, должности), которые не стали бы держать в ожидании такого человека, как Гай Гэмлин, дольше, чем потребовалось бы времени смахнуть пыль со стула, куда тому предстояло сесть. «Когда стану инспектором-детективом, буду таким, как шеф! — пообещал себе Трой. — Не допущу, чтобы на меня давили сверху. И мне плевать, какой пост кто из них занимает». Ему не пришло в голову, что в его случае это скорее будет свидетельствовать о слабости, нежели о силе духа.

Кристоферу Уэйнрайту на вид было около тридцати. По контрасту с угольно-черными волосами его лицо казалось очень бледным. На нем были джинсы в обтяжку и спортивного типа рубашка с короткими рукавами и маленьким зеленым крокодильчиком на груди. Если он и пребывал в растерянности, то очень хорошо это скрывал. У него был открытый взгляд, но отвечал он на вопросы осторожно, что озадачило Барнаби. Чем встревожен этот паренек? Он был одним из тех двоих, которые никоим образом не могли нанести рокового удара. Волнуется не за себя, а за кого-то другого? Может, за девушку, которую обнимал? Барнаби спросил, видел ли он что-нибудь, достойное упоминания, со своего очень, надо сказать, выигрышного для наблюдения места. Кристофер отрицательно покачал головой.

— Нет. Большую часть времени я наблюдал за Мэй. Последние несколько минут даже держал ее за руку. Кроме того, мы находились в добрых десяти футах от остальной группы, а освещение было очень слабое.

Когда его попросили обозначить схематично, кто где находился, Кристофер сказал:

— Боюсь, что не могу ручаться за точность. Я не очень хорошо помню, кто где стоял. Убийство явилось шоком, тут было не до того, чтобы запоминать детали.

— Есть ли у вас какие-либо соображения относительно причины того, почему его убили?

— Ни малейших. Это был человек, абсолютно неспособный кого-то обидеть. И добрый, по-настоящему добрый, в отличие от некоторых здесь присутствующих, которые много болтают о любви к людям, но своими поступками не очень-то это подтверждают.

— Разве вы не верите в принципы, лежащие в основе деятельности коммуны?

— В некоторые верю, но не во все. Можно считать, что я придерживаюсь позиции объективного наблюдателя. В прошлом году во время отпуска я побывал в Таиланде и остался под глубоким впечатлением от мировосприятия тамошних людей, от их храмов, монахов. Когда вернулся, стал читать книги по буддизму, затем мне попалось объявление о трехдневном медитативном семинаре по теме «Алмазная сутра». Я записался, и вот, спустя полтора месяца, я все еще здесь.

— Могу я спросить, почему, господин Уэйнрайт?

— Я… я встретил здесь кое-кого.

Барнаби отметил, что при этом его плечи расправились, морщинки вокруг глаз, свидетельствовавшие о нервном напряжении, разгладились, и понял, что его настороженность не была связана с девушкой. Тут было что-то другое. Кристоферу явно хотелось поговорить о ней, и Барнаби не стал ему мешать.

— Понимаете, сначала я просто не мог в это поверить, — сказал он смущенно, словно признаваясь в тайном пороке. — Влюбился… Это надо же! — Кристофер пытался иронизировать сам над собой, но это ему удавалось плохо. — Конечно, всякие там романы… У кого их не бывает, — он пожал плечами. — Чего-чего, но этого я от себя никак не ожидал. Честно говоря, сначала я хотел сделать ноги. Я был вполне доволен своей жизнью — милая квартирка, никакого недостатка в женском обществе… Но я пропустил момент, задержался чуть-чуть дольше и — попался в ловушку. Клетка захлопнулась. — Его бледное лицо покрылось румянцем, но он не выглядел несчастным. Наоборот, светился от счастья. — Тогда я еще не знал, кто она такая. Я взял очередной отпуск, — я работаю телеоператором на Би-би-си, — затем еще три месяца, которые накопились у меня за время службы, но и они подходят к концу. За оставшееся время я намерен убедить Сильви выйти за меня замуж. Думаю, ей боязно решиться. Гэмлины грызлись между собой не переставая. Должно быть, в детстве ей пришлось несладко.

— Итак, в этом смысле можно считать, что смерть Крейги вам скорее на руку. Ее положение здесь становится весьма неопределенным.

— Да. Конечно, я сожалею, что он умер, и все такое, но да, я надеюсь, что теперь моя чаша на весах перетянет.

«Ну и ловкач! — подумал Трой. — Вот после этого и верь, что только коты умеют, когда падают, приземляться на все четыре лапы. Не знал он, видите ли, кто она такая. За дураков нас держит! Да и любой дурак догадался бы, как там все было на самом деле. Узнаёт через своих дружков по работе, где скрывается эта богатенькая бедняжечка, заселяется, обольщает, — и вот она, птичка-синичка, уже не в небе, а в его надежных руках. Дальше все совсем просто: у них появляется совместный счет в банке — и только она его и видела. Его и свой новенький „феррари“».

Это логическое умозаключение, вкупе с размышлениями Барнаби по поводу мотива, подсказало Трою некую идею.

— Где именно находится выключатель, мистер Уэйнрайт? Покажите, пожалуйста.

Кристофер послушно обозначил на только что набросанной схеме точное место.

— Понятно. Значит, чтобы подойти к нему, вам пришлось бы пройти совсем рядом с платформой?

— Не обязательно. Вот так быстрее, — отозвался Кристофер, проведя по диагонали прямую линию.

— И вы пошли именно так?

— Ну да, — молодой человек непонимающе уставился на сержанта. — Эй, к чему вы клоните? — воскликнул он и, когда до него дошло, громко рассмеялся: — Да бросьте вы, это же несерьезно.

Сержант выхватил у него из рук листок и сделал вид, что тщательно его изучает. Он опустил веки, чтобы скрыть злость. Трой, как он сам был убежден (и напрасно!), мог вынести все что угодно, кроме тех случаев, когда его слова вызывали смех.

— Кажется, перед тем как упасть, умирающий на кого-то указывал, — заметил Барнаби.

— Он действительно стоял, вытянув руку пред собой. Но я не стал бы утверждать, что он хотел указать на кого-нибудь конкретно.

— Тогда я вообще не вижу смысла в его жесте.

— Было высказано предположение, что он указывал на Гэмлина, — проговорил Трой, бросая на стол листок со схемой.

— Кто его высказал? — спросил Кристофер и, не получив ответа, продолжал: — Это можно понять. Он здесь единственный чужой. Никто не верит, что такое мог сделать кто-то из своих.

Кристоферу предъявили нож и перчатку, он подтвердил, что обе вещи взяты из кухни.

— У Сильви есть некоторые мысли по поводу того, что случилось на самом деле, — сказал он затем. — Лично мне они кажутся довольно дикими. Кстати, я хотел спросить, не разрешите ли вы мне присутствовать, пока будете с ней беседовать? Она в таком нервном состоянии…

— При условии, что вы не будете вмешиваться, — бросил Барнаби и дал знать, что Кристофер может быть свободен.

— Вы считаете, это хорошая идея, шеф? — спросил Трой, когда за свидетелем закрылась дверь.

— Думаю, да. Чем спокойнее она будет и чем подробнее обо всем расскажет, тем быстрее мы сможем перейти к допросу следующего свидетеля.

— Должен, однако, сказать вам кое-что относительно этого парня: он красит волосы. — Трогательным желанием отличиться Трой напоминал верного песика, который приносит хозяину необычной формы косточку. Барнаби уже и сам заметил крашеные волосы и потому промолчал. — А он явно не из тех, для кого важны имидж и мода. Тогда, спрашивается, зачем он их красит?

Дочка Гэмлина, похоже, ждала за дверью, она и Кристофер тут же вошли. Она все еще плакала и, видно, еще не пришла в себя после случившегося. Барнаби, вообще говоря, не любил допрашивать убитых горем свидетелей, но в этом, несомненно, были свои преимущества: как правило, они забывали об осторожности. Сейчас это подтвердилось полностью. Не успев присесть, девушка разразилась потоком слов, из которого явствовало, что она во всем винит себя.

— …это я виновата, я одна… он явился сюда из-за меня… а его теперь не стало… не стало самого доброго, самого замечательного человека на всем белом свете… Он всех нас любил… Он еще столько добра мог дать миру… вам не понять, чего мы все лишились… Это подло! Причинить такую боль. Не нужно мне было приезжать сюда! — Она продолжала изливать душу, и все это время Уэйнрайт держал ее за руку, а Барнаби пытался разобраться, к кому относятся многочисленные местоимения третьего лица. Наконец девушка немного успокоилась и вытерла глаза краем сари, которое уже было все в мокрых пятнах от слез.

— Так вы считаете, что это случилось из-за вас, мисс Гэмлин?

— Конечно. Если бы не я, отец никогда бы сюда не явился.

— Думаете, это он повинен в смерти мистера Крейги?

— Я знаю, что это он. — Девушка вскочила на ноги. — Знаю! Никто другой не мог. За что? Мы все боготворили Учителя. Для нас он был центром мироздания.

— Выходит, ваша уверенность основана лишь на эмоциях.

— Нет, не только. Умирая, Учитель прямо указал на моего отца. Ошибки быть не могло.

— Но в тот момент, кажется, вокруг мисс Каттл собралось несколько человек. Он мог указывать на любого из стоявших.

— Нет, он указал на моего отца.

— Что скажете по поводу ножа? — Барнаби пододвинул к ней орудие убийства.

Она взглянула на него с содроганием.

— Да, он лежал на полке в кухне. А отец туда заходил. И это тоже моя вина. Я оставила его одного, когда понесла наверх поднос. Тогда он и взял нож. Он, видимо, все спланировал заранее.

— А мотив?

— Ха-ха! Мотив, говорите?! Да у него мотив всегда один — деньги. Сегодня мне исполняется двадцать один, и я смогу распоряжаться полумиллионом фунтов!

Кристофер ахнул:

— Почему ты мне не сказала?

— Мистер Уэйнрайт! — Барнаби предупреждающе поднял руку. — Прошу вас, продолжайте, — сказал он девушке.

— Мне они не нужны. С ними одна морока.

«Господи! — воскликнул про себя Трой. — Чертовы богачи, чтоб их… Деньги для них одна морока! Это ж надо!»

— И я решила их отдать.

«Можете больше не искать кому, дамочка, отдайте их мне!»

— Я хотела отдать их в коммуну. Учитель считал, что это неумно, предложил мне обсудить это с родителями. Кроме того, он хотел, чтобы они и я нашли путь к примирению. — У нее снова вырвался сухой смешок. — Он был так наивен… Он не понимал, как чудовищны бывают люди.

— Скажите, мисс Гэмлин…

— Не нужно так ко мне обращаться! Я не имею к ним отношения!

— Ваши родители успели увидеться с господином Крейги?

— Отец. Они говорили минут тридцать. Это было часов в семь. Мать приехала позднее.

— Вам известно, чем закончилась их беседа?

— Знаю только, что позднее они намеревались поговорить еще. Не думаю, что Учитель сумел как-то на него повлиять. Во время ужина отец был злой как черт.

— Как он отреагировал на ваше решение относительно денег?

— Я ему ничего не сказала. Я предоставила это Учителю.

— Вы считаете, что ваш отец стоял непосредственно за стулом мистера Крейги?

— Да. Теперь вы понимаете, отчего я так уверена… Ему и всего-то нужно было чуть наклониться и…

— Не все так просто, как вам представляется, мисс. К примеру, вы сами только что сказали, будто отец не знал о вашем решении передать деньги общине до разговора с Крейги, так?

— Так.

— Разговор состоялся в семь.

— Да.

— Тогда зачем ему в пять часов понадобился нож?

— Ах да.

«Интересно, как она вывернется», — подумал Трой и занял позицию за спиной Барнаби, чтобы лучше видеть ее лицо. Он любил следить за тем, как ведут себя застигнутые врасплох свидетели.

— Понимаете, причиной его поступка могли быть не только деньги. Я успела рассказать ему, как я счастлива здесь.

— Как это могло кого-то задеть?

— Вы его не знаете. Он ужасно ревнив. Он не допускает мысли, что я могу найти счастье с кем-то или где-то без его на то соизволения. Когда я ушла из дома, он преследовал меня, стоял в подворотнях, шпионил за мной. — Она протянула руку к пакету с перчаткой. — Он надевал ее?

— Мы полагаем, что эта перчатка была на руке, державшей нож.

— Перчатка с левой руки. А он левша. Какие еще доказательства вам нужны? А состояние Мэй сыграло ему на руку: никто на него не смотрел.

— Сложность в том, мисс Гэмлин, — устроившись на краешке стола, Трой со злорадством назвал ее ненавистным ей именем, — что все это как раз работает против вашей теории о преднамеренном убийстве. Раз он никогда не бывал здесь раньше, то откуда ему было знать, что произойдет с Мэй?

— Вы намерены позволить ему выкрутиться? — воскликнула она и посмотрела на Троя с отвращением, будто нисколько не сомневалась, что он берет взятки. — Ну ясно, как это я сразу не догадалась. Деньги решают всё.

Трой был вне себя от ярости. Может, он и не святой, но взяток не брал и никогда в жизни не возьмет!

— Слушайте, вы, не смейте меня оскорблять, а не то…

— Достаточно, Трой. — Слова были произнесены совсем тихо, но, встретившись с взглядом инспектора, Трой тут же соскользнул со стола и отвернулся.

Барнаби понял, что явная необъективность данного свидетеля делает дальнейший допрос бессмысленным. Отсутствие у нее фактических доказательств приведет к тому, что она начнет выдумывать. Он отпустил обоих, после чего напустился на своего оруженосца.

— Что вы себе позволяете, Трой? Как можно было так реагировать на слова молоденькой девушки?

— Гм. Ну да, хотя…

— Хотя что?

— Ничего, сэр.

Барнаби сверился со своим списком и послал молодого констебля за мистером Гибсом. Прямой как струна Трой уставился на старенький ксерокс. Его украшал желтый стикер, отрицательное отношение к атомной энергии на нем было выражено лаконичной и вежливой надписью: «Нет уж, спасибо». Мягкий тон упрека Барнаби никак не умалял, по мнению Троя, его обидной неуместности. Его одернули в присутствии младшего чина, у которого еще молоко на губах не обсохло, мало того — на глазах у двух гражданских лиц! Со стороны Барнаби это было непростительно. Сокрушительно равнодушный к чувствам других, Трой был раним до крайности и при малейшем намеке на критику в свой адрес вставал на дыбы, как дикий мустанг.

— Раздобудьте, пожалуйста, воды. У меня горло пересохло.

— Извольте, — процедил Трой преувеличенно-благопристойным тоном, которому позавидовал бы герой романов Вудхауса, знаменитый Дживс.

— Только чтобы это действительно была чистая вода. И никаких заменителей, никаких настоев, этой дрянью я даже канализацию не стал бы прочищать.

Когда Трой открыл дверь, за ней стоял Гай Гэмлин. Гай шагнул вперед, и Трою пришлось сделать шаг назад.

— Сейчас я возвращаюсь в отель. Буду там до завтрашнего утра. Это «Чартвелл-Грэндж», возле Дэнхема.

Барнаби неспешно поднялся на ноги.

— Присядьте, мистер Гэмлин. Перед тем как вы нас оставите, мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

Они смерили друг друга взглядами. Гай садиться не стал и на первые вопросы Барнаби отвечал односложно: «не знаю» или «понятия не имею». На предложение набросать схему расположения людей ответил отказом:

— Я не помню, где находился сам, а про других и говорить нечего. За исключением, конечно, того, где находилась эта мычащая корова.

— Хотите сказать, что коммуна не произвела на вас положительного впечатления?

— Никчемные кривляки, занимающиеся самообманом и черте-чем еще.

— В таком случае, вы вряд ли были рады тому, что в этой компании находилась ваша дочь.

Мощная челюсть Гая выдвинулась вперед, дыхание стало неровным, но он промолчал, и Барнаби продолжил:

— Как я понимаю, вы и ваша дочь несколько лет не общались.

— А вы больше верьте желтой прессе.

— Разве это не так?

— Не совсем так. И это не ваше собачье дело.

Гэмлин откровенно хамил. Старший инспектор понял, что перед ним человек неуравновешенный, готовый кидаться из одной крайности в другую.

— Вы когда-нибудь встречались с Крейги до сегодняшнего дня?

— Нет.

— Что вы о нем думаете?

— Он был мошенником.

«Рыбак рыбака видит издалека», — думал Трой, с завистью посматривая на часы Гэмлина — сверкающий овал из белого золота и хрусталя с каллиграфически четкими римскими цифрами, на браслете из платиновых колец. Моя зарплата за несколько лет, вот так-то».

— Он хотел выжать из Сильвии полмиллиона. Хотя, конечно, вы это уже знаете.

Барнаби, выигрывая время, солидно прочистил горло и выжидательно молчал.

— В свое время я много всякого жулья повидал, в Сити их всегда полно, однако такие ловкачи, как этот, мне, можно сказать, не попадались. Он не только пытался убедить Сильвию не дарить деньги общине, он и меня просил с ней поговорить.

— Вам не кажется, что это был с его стороны довольно рискованный ход?

— Ничего подобного. Вы не понимаете, как эти проходимцы работают. Это последний, самый сильный ход. Как на рынке — покупатель делает вид, будто уходит, но он знает, что его сейчас окликнут, потому что от него одного зависит сделка. Отказ от денег — всего лишь хитрый ход, это работает на его имидж святого, неужели непонятно?

В его голосе, в налитых кровью бычьих глазах было что-то напускное, что не очень согласовывалось с употребляемыми им словами. Только что именно? Зависть? Разочарование? Неверие? Барнаби показалось, что это может быть даже отчаяние. А Гэмлин продолжал свою разоблачительную речь.

— Этот Крейги хотел того же, что и все ему подобные гуру-самозванцы, — власти и денег. Это их заводит почище, чем секс. — Каждое его слово было пропитано черной злобой.

— Значит, вы не увидели света, мистер Гэмлин?

— Нет, я увидел мрак. Это предпочтительнее. Во тьме хотя бы знаешь, чего бояться.

— И поэтому вы убили его? Из-за денег?

— Как вы сказали? — необычайно тихо переспросил Гай. В его словах не было шипящих, но всем показалось, что Гэмлин зашипел. Вцепившись в край стола, он весь подался вперед и приблизил свое напоминающее мясистый багровый шар лицо почти вплотную к лицу инспектора. — Слушайте, вы. Поаккуратнее со мной, черт возьми! Я и не таких сжирал с потрохами, я на таких зубы отточил.

От бессильной ярости он брызгал слюной. Небольшое пространство между двумя мужчинами было наэлектризовано ненавистью. Старший инспектор, с каплей слюны на галстуке, сидел не двигаясь. Высказывания особого впечатления на него не произвели, в отличие от степени ярости Гая. Барнаби еще никогда не был так близок к пониманию того, что происходит, когда у самого твоего лица взрывается бойлер. Сейчас, похоже, наступил критический момент перед взрывом. Стол дрогнул под его ладонью.

Замер и Трой, готовый в любой момент броситься вперед. Оба — инспектор и Гай — напоминали двух лосей перед началом схватки: плечи напряжены, головы пригнуты к земле… Трой глядел на твердую линию профиля своего шефа и с чувством корпоративной гордости сказал про себя: «Ох, не на того ты нынче напал, парень!» Между тем Барнаби достал пакет с перчаткой.

— Мы полагаем, кто бы ни воспользовался ножом, надевал эту перчатку. Вас видели, когда вы ее прятали.

— Кто видел?

— Вы отрицаете, что держали ее в руках?

— Нет. — Мистер Гэмлин успешно справлялся со своим гневом. Брал его под уздцы.

Барнаби заметил синий след прикуса на отвислой нижней губе. Гай сел и постарался выровнять дыхание. Его рука коснулась нагрудного кармана, но он ее тут же убрал.

— Может быть, хотите пить, мистер Гэмлин? Стакан воды?

— Нет. Не надо. — Он немного отдышался и сказал: — Так вот, насчет перчатки. Когда бородатый карлик с дурацкой фамилией пошел вызывать скорую, а все остальные стали переглядываться, не зная, что делать, я полез в карман за платком и вместе с ним вытащил перчатку.

— Наверняка кто-то должен ведь был это видеть, сэр?

— В тот момент я так не думал. Понимаете, я находился в самом конце комнаты, в стороне от других. Персона нон грата, так сказать. Весь вечер. Мне даже не позволили сесть рядом с дочерью. У них, видите ли, за каждым закреплено постоянное место. Я сунул перчатку обратно в карман. Мне сразу стало ясно, что произошло. Кто бы ни убил этого Крейги, он заранее спланировал подставить меня. Я отошел к окну, выждал, подумал, что за мной никто не наблюдает, и бросил перчатку за занавес.

— Вы левша?

— Да, левша.

— Возможно, все было так, как вы описываете, мистер Гэмлин, но что вы скажете тогда по поводу того, что умирающий указывал прямо на вас?

К удивлению Барнаби, Гэмлин не стал пытаться отрицать или как-то объяснять это. Отмахиваться от обвинения он тоже не стал.

— Да-а. Не знаю, что и сказать. Это, конечно, очень на руку убийце. Плюс еще этот инцидент с перчаткой… Все сходится.

— Правда, если вы стояли не один… — Барнаби специально не закончил фразу. Ему хотелось проверить, как поведет себя Гэмлин, если предоставить ему возможность выкарабкаться из западни.

— Нет, он указывал именно на меня. Я стоял поодаль от остальных. Странно, тогда мне показалось, что он хочет мне что-то сказать. Но… понимаю, это звучит неубедительно, — Гэмлин неуверенно пожал плечами.

«Неубедительно, это еще слабо сказано», — подумал Барнаби. Дело, однако, осложнялось тем, что Гэмлин не лицемерил. Ему было абсолютно все равно, что про него думают и говорят другие. Подобная позиция в зависимости от точки зрения могла быть воспринята либо как свидетельство уверенности в своих силах, либо как наглость. Инспектор, который и сам был человеком приблизительно того же типа, склонен был причислить Гэмлина к первой категории. Он спросил, есть ли у самого Гэмлина какие-то мысли по поводу личности убийцы.

— Никаких. Я слишком мало знаю, что здесь вообще происходит. Честно говоря, по-моему, ни у кого из них не хватит силенок, чтобы хотя бы муху прихлопнуть.

Он немного помолчал, а затем сказал:

— Я просто идеальная кандидатура, верно? Чужак воплощает всю грязь и зло внешнего мира; они, чьи руки белее снега, и я, у которого руки в крови по локоть. Надо отдать им должное, этим прохвостам. Прекрасно сработано.

Гэмлин издал горлом какой-то странный каркающий звук. Барнаби не сразу понял, что это смех.

— Думаете, что приглашение приехать имело эту цель?

— Нет, конечно. Меня пригласил сам Крейги. Вряд ли он замешан в организации своей собственной смерти. Если только… — и тут он посмотрел на Барнаби взглядом ясным, внимательным, в котором не осталось и следа ярости, переполнявшей его всего минуту назад, — если только кто-нибудь не подсказал ему пригласить меня, что означало бы, что все это планировалось заранее. Не исключено, что в последнюю минуту он все понял. Тогда его указующий жест можно расценить как предупреждение.

Трой в свое время встречал подозреваемых, которые умели быстро выкручиваться, но для того, чтобы их версия выглядела правдоподобно, все-таки требовалось некоторое время. Этот виновен, да еще стремится их одурачить, и Трой диву давался, отчего Барнаби с ним церемонится. Они поднялись на ноги.

— Мне нужно будет еще раз с вами побеседовать, — изрек Барнаби.

Гэмлин не ответил. Он направился к двери и, уходя, вел себя значительно сдержаннее, чем при появлении. Когда за ним закрылась дверь, Трой спросил:

— Почему вы не арестовали его прямо сейчас, шеф?

Шеф ждал от него последней заключительной фразы типа: «все ясно как божий день» (или «как дважды два четыре» или «преподнесено на тарелочке с голубой каемочкой») — по части избитых изречений Трой мог считаться специалистом высшей категории.

— Успеем это сделать утром. Узнаем больше, когда допросим остальных. Пока что все выглядит не слишком убедительно.

Стоя за спиной босса, Трой лишь покачал головой, не веря своим ушам. Зачем еще кого-то допрашивать! Что Гэмлин будет говорить, будто перчатку ему подкинули, было и ежу понятно. Любой бы стал это утверждать на его месте. Как не ухватиться за такой шанс! Всё есть — мотив, возможность достать нож, удобный случай им воспользоваться и, в довершение, черт его побери, — погибший сам указывает на него пальцем! И вот он на мушке. На мгновение у Троя даже мелькнула мысль, действительно ли его шеф уж настолько неподкупен, как кажется.

Барнаби что-то про себя бормотал. Трой не был уверен, что понял правильно. Что-то насчет того, что его шефу всегда было жаль какого-то Калибана[35]. Он вспомнил, что Барнаби просил принести воды, и вышел.

К тому времени, когда он вернулся, уже опрашивали Арно. Тот сидел, нервно подняв плечи, и смотрел в глаза инспектору. Когда его попросили нарисовать схему, он быстро и легко нарисовал разные фигурки: одна из них изображала человека на спине со сложенными на груди руками. Барнаби, сообразуясь со статусом Арно в коммуне и его волнением, почел за лучшее отложить на время разговор о трагическом происшествии.

— Скажите, мистер Гибс, как, по вашему мнению, сложатся теперь дела? Что будет, например, с Поместьем?

— Не знаю, право. Не представляю, — уныло отозвался Арно. Ему было стыдно признаться, но, когда прошел первоначальный шок, он думал только о том, что теперь станется с ним самим. Что будет, если коммуна распадется? Кто станет заботиться о Тиме? Но самое главное, как он сам сможет существовать без мощной поддержки своей безмятежной и сияющей подруги? Без этих глаз, светивших ему и обогревавших его с восхода до заката, его жизнь не будет стоить ломаного гроша.

— Имеете какое-то представление о том, в чьей собственности находится поместье?

— Нет. И не думаю, чтобы кто-нибудь другой знал. Мы это никогда не обсуждали.

— Члены общины каким-то образом становились совладельцами? Может, покупали какие-нибудь ценные бумаги?

— Нет, ничего подобного. Коммуна окупает себя с помощью чтения разного рода курсов и практических занятий. Мы даже собирались получить статус благотворительной организации, создать фонд, но… — и он сокрушенно пожал плечами.

— Вы знали о том, что мисс Гэмлин собиралась вложить в вашу организацию большую сумму денег?

— Нет. Только теперь узнал. Сейчас все это обсуждают.

— Ну а насчет сегодняшнего дня…

Арно заметно напрягся.

— …Как, вы думаете, это могло произойти?

— Господи боже… Не знаю. Все это совершенно ужасно. Так непонятно и неожиданно… Учитель как раз руководил Мэй в ее путешествии в прошлое…

— Вы имеете в виду — словесно? — прервал его Барнаби.

— Да.

— Об этом мы слышим впервые, — сурово сказал Трой, и Арно понурил голову, словно чувствовал себя за это в ответе.

— Как вообще происходит это руководство?

— Учитель задает вопросы, например: «Где ты находишься?», «Что ты видишь?», а Мэй отвечает. Потом мы узнали, что она оказалась в Британии времен римского завоевания. Он попросил описать место, где она находится, и она стала рассказывать про палатку. Кажется, это был последний раз, когда мы все вместе слышали его голос. Сразу после этого с Мэй стало твориться что-то ужасное. Она застонала, и мы все, конечно, бросились к ней.

— Почему «конечно», мистер Гибс? — спросил Трой. — Нам говорили, что подобная реакция во время таких сеансов — дело обычное.

— Нет, настолько плохо ей никогда раньше не бывало. Но она держалась до последнего. У нее смелое сердце и неудержимая жажда к познанию нового.

Трой заметил, как у говорящего дрогнул голос и как возбужденно и восторженно нырнула и задралась вверх маленькая рыжая бороденка, и подумал: «Ай-яй-яй! Или я полный дурак, или у нас тут еще одна влюбленная парочка намечается! Если бы влюбленные выше среднего возраста представляли себе, до чего они забавны, то, пожалуй, могли бы найти для изъявления чувств более приличествующее случаю место, например в парке».

— Мы были предупреждены, что сегодня произойдет нечто из ряда вон выходящее. Кен, то есть не он сам, а вещающий его устами Задкиил, предупредил, что нынче ожидается грандиозный выхлоп космической энергии. К тому же нам был явлен знак. Они… я говорю о Кармическом совете, всегда посылают предупреждение — омен. На случай, если одному из Великих предстоит быть отозванным с земного уровня. К несчастью, мы слишком поздно поняли связь знамения с тем, что случилось. Все думали, что знамением было явление богини луны Астарты в облике миссис Гэмлин. Но я лично считал, что зна́ком было то, что случилось с Мэй.

— Да-да. Она упомянула о каком-то происшествии, мистер Гибс.

— A-а. Простите, но как мне кажется, вы отнеслись к этому без должного внимания.

— Сейчас все наше внимание сосредоточено на убийстве, — отрезал Трой. — Теперь ответьте, считаете ли вы, что Крейги перед смертью указал пальцем на Гая Гэмлина?

Чувствовалось, что Арно колеблется.

— Понимаете, мне бы не хотелось кого-то обвинять, но… да, во всяком случае, мне так показалось. Это, разумеется, не обязательно должно означать, будто жест был обвиняющим.

— А как вы думаете, на что еще умирающий тратит последнее мгновение своей жизни? — спросил Трой.

Арно пришел в смятение, которое только усилилось, когда Барнаби заявил о своем желании следующим допросить «малость тронутого паренька».

— Нет, только не это! Он замкнулся в себе, он даже говорить не в состоянии. Вы только напрасно потратите время!

— Он свидетель, мистер Гибс, — отозвался Барнаби, разглядывая схему. — К тому же он сидел практически у ног Крейги. То есть находился к нему ближе, чем кто-либо из присутствовавших.

— Тим спит. Дайте ему хотя бы отдышаться! — На лбу Арно выступили блестящие капли пота.

— Хорошо. Тогда завтра с утра.

Арно это, видимо, не успокоило, и Барнаби добавил мягко:

— Мы не инквизиторы, мистер Гибс.

— Ну конечно же! Я отнюдь так не считаю. Можно мне будет присутствовать?

— В тех случаях, когда свидетель душевно больной, это допустимо. Если вы считаете, что справитесь лучше кого бы то ни было, то да, можете присутствовать.


Следующей, с кем они беседовали, была миссис Гэмлин. С точки зрения экзотики это представляло некоторый интерес, что же касается всех других аспектов, то тут они оказались на нуле. Мэй, которая ввела их в общую гостиную, описала ее состояние как неустойчивое и добавила, что ей требуется отдых. Трой еще перед допросом информировал шефа, что у дамочки с крышей полный непорядок.

— Разбила машину, — докладывал он на ходу, — тогда при ней нашли дурь. Лишили лицензии. Об этом писали газеты.

— Не может быть.

— Ручаюсь, что она в транквилизаторах по самую макушку.

Оказавшись лицом к лицу с Фелисити, Барнаби начал склоняться к мысли, что Трой прав. Ее огромные глаза под размазанными лиловыми веками бегали во все стороны; руки постоянно и бесцельно двигались, пальцы то тянулись к лицу, то перебирали ткань платья, то зарывались в волосы. Осунувшееся лицо сморщилось и стало похожим на мордочку испуганной мартышки.

Фелисити догадывалась, что возле нее какие-то люди. Один из них что-то настойчиво говорил, его голос эхом отзывался в черепе, но слов она не разбирала. Он дал ей в руки листок бумаги приятного голубого цвета. Фелисити вежливо полюбовалась им и отдала обратно. Человек снова сунул листок ей в руки, на этот раз вместе с карандашом, и вроде бы хотел, чтобы она проверила, как тот пишет. Она улыбнулась и согласилась его испробовать, в детстве она очень любила рисовать. Она трудилась над рисунком довольно долго, и Барнаби вынужден был признать, что в результате у нее получилась довольно миленькая картинка: несколько очаровательных лошадок, правда одна из них трехногая, зато вокруг шеи у нее венок из цветов, каждый размером с увесистый кочан капусты.

Фелисити попросила пить, и Трой принес ей воды. Она имела в виду, естественно, не воду и потому опрокинула стакан ему на брюки. После этого допрос был прерван.

Тем временем как раз над гостиной, где находилась Фелисити, металась по своей комнате Трикси. Она курила сигареты одну за одной, и воздух был пропитан вонючим дымом.

— Почему они так долго?

— Я думаю, они намереваются поговорить с каждым из нас, — ответила ей Джанет и, повернув к себе будильник, прибавила: — Они здесь всего около полутора часов. И работают довольно быстро.

— Еще бы, это не тебе сейчас идти на допрос!

— Не понимаю, с чего тебе так волноваться. Ты ко всему этому вообще никакого отношения иметь не можешь.

Она подошла к окну и отодвинула штору, впустив в комнату серебристый лунный свет. Месяц висел низко и был холодный и острый, словно серп.

— Зачем ты это сделала? Ты же знаешь, я ненавижу ночь.

Джанет послушно задвинула штору.

— Какие они?

Джанет вспомнила узкие губы, жесткие коротко стриженые волосы…

— Нормальные.

— Ты не забыла сказать про перчатку?

— Я тебе уже тысячу раз говорила…

— И про то, что ты видела своими глазами, как он ее прятал?

— Сколько можно тебе повторять…

— Тогда они должны были его арестовать, разве нет? Не понимаю, почему они этого еще не сделали.

«Мы обе этого не понимаем, — тоскливо подумала Джанет, но все это из-за того, что ты уехала с ним сегодня днем». После первого взрыва злости со стороны Трикси она больше не приставала к девушке с расспросами, но нетрудно было догадаться о причинах размазанного макияжа, смертельной бледности лица и изорванной одежды. Когда Трикси сказала, чего она хочет от Джанет, та поняла, что Трикси горит желанием отомстить.

— Дело в том, Джен, — сказала она, — что я действительно своими глазами видела, как он прятал перчатку. Иначе я не стала бы тебя в это впутывать. Просто когда Гэмлину станет известно, кто его продал, он сразу скажет копам, что я сделала это из мести, и они поверят ему.

— Почему?

— Да потому, что он богатый и влиятельный, дурочка!

— Почему бы тогда не сказать, что мы обе это видели? Я бы подтвердила твои слова.

— Я вообще не хочу иметь ко всему этому никакого отношения.

Итак, Джанет солгала ради Трикси. Хотя и не уверенная в том, что та сказала правду, Джанет всей душой ей сочувствовала и отчасти разделяла ее желание отплатить за зло той же монетой.

В дверь постучали, и женщина-полицейский осведомилась, не уделит ли им мисс Чаннинг немного своего времени.

— Надо же, какая деликатность! — заметила Трикси. — Представляю, как они бы среагировали, если бы я послала их куда подальше!

— Не задирай их, будь добра. И не бери с собой сигареты. Ты и так уже…

— Господи, перестань кудахтать, Джен. Ты прямо как старая наседка.

Трой не имел ничего против сигарет. Едва белые кудряшки Трикси обволокло струйками дыма, он раздул ноздри, жадно вдыхая те, которые до него долетали. Это помогло ему отвлечься от промокших брюк. Девушка сидела, скромно сдвинув коленки и сжимая в руке пачку «Бенсона» и зажигалку.

Барнаби видел, что она испугана. Он даже чувствовал запах ее страха, кисловатый и стойкий. Он встречал его и раньше, даже как-то пытался его описать, но единственное, что при этом приходило ему на ум, это запах, который исходит от старых, засыпанных песком рыболовецких сетей. Он спросил, как долго она живет в Поместье.

— Несколько недель. А что? Какое это имеет отношение к делу?

— Будьте добры, уточните, с какого времени вы здесь.

— Не могу. Не помню.

— Вам нравится здесь? — Барнаби был вежлив, но она тут же оскорбилась.

— Ну ясно. Считаете, что мне здесь не место. А все потому, что я не ношу вонючих тряпок и с утра до ночи не славлю боженьку.

Трой хмыкнул. Ошибочно приняв это за выражение сочувствия, Трикси взглянула на него с новым интересом. Затем она стала уверять Барнаби, что в отношении «бедного нашего Учителя» она не может помочь никоим образом, хотя, судя по схеме, стояла почти рядом.

— Было довольно темно, знаете ли. Мы все кинулись помогать Мэй, а когда свет включили, все уже было кончено. Он указал на Гая Гэмлина. Хотя наверняка вам об этом уже сказали, — закончила Трикси и выжидающе поглядела на Барнаби.

— На этот счет мнения расходятся, — соврал инспектор.

— Что вы! Все тут предельно ясно. Учитель показал именно на него, — воскликнула Трикси и вспыхнула; она поняла, что ее настойчивость может показаться подозрительной. — У нас наверху говорили, что видели, как он прятал перчатку. Должно быть, это та самая, которой он держал нож.

— Мисс Чанниг, вы встречались с мистером Гэмлином когда-нибудь раньше?

— Ну вы даете! Я в таких кругах не вращаюсь, — выпалила она, но тут же снова вошла в образ скромницы и сказала: — Они все такие материалисты! Только о деньгах и думают, правда?

— Похоже, вы абсолютно уверены в его виновности.

— Никто, кроме него, не мог этого сделать.

— Мэй Каттл, например, считает, что его гибель была осуществлена высшими силами.

Трикси расхохоталась жизнерадостно и беззаботно. Никакого страха, ей просто стало смешно.

— Так вы не из тех, кто верует во все это? — спросил Трой.

— Ой! — Умильное выражение лица вернулось с молниеносной быстротой, причем переход был настолько неестественен, что это выглядело просто глупо. — Что вы! Конечно, я верую, но я ведь только в самом начале пути.

«Ну если ты верующая, девочка, — подумал Барнаби, смотря на торчащие маленькие груди, влажные блестящие губки и три аппетитные складочки на животике, — то я не иначе как Джоан Коллинз[36]».

Трикси меж тем снова вернулась к теме Гэмлина.

— Слушайте, а… а он еще здесь? — Когда Барнаби, с озабоченным видом перебиравший бумажки, ей не ответил, она продолжала: — Видите ли, нам же надо знать, если кто-то остается на ночь! — И, помолчав, добавила: — Ну, чтобы постелить постель… приготовить завтрак…

Барнаби, сжалившись над ней, ответил, что, по его сведениям, мистер Гэмлин отъехал в отель.

— И вы его отпустили?!

— Я бы не стал на вашем месте так беспокоиться, — сказал Трой. — Мы следим за ним. Как и за всеми прочими…

Трикси пролепетала, что вряд ли это поможет, набросала свой вариант схемы расположения людей и была отпущена.

— Она чего-то сильно опасается, шеф — сказал Трой, когда за ней закрылась дверь.

— Она определенно что-то скрывает. Так же, как Уэйнрайт и Гибс. Но когда я коснулся убийства, никто не дрогнул. Интересно почему?

— Явно тут дело нечисто.

— Ее почему-то сильно зацепил Гэмлин. Утверждает, что до сегодняшнего дня не была с ним знакома, но делает все возможное, чтобы нафаршировать его и сунуть поскорее в печку, как яблоко на десерт. Если я чего и не выношу, так это — когда меня подгоняют, — заключил Барнаби, вставая и разминая затекшие ноги.

— Будете утром с ним опять говорить?

— Обязательно. Думаю, мы его задержим. А пока забрось это в лабораторию для экспертизы по пути домой.

Трой взял пакеты. Лаборатория была совсем не по пути. Она находилась в стороне, а если уж кому-то и по пути, то скорее самому инспектору, а не сержанту…

— Будет сделано, шеф — отозвался Трой, закинул пакеты в машину и с блаженным вздохом потянулся за пятой сигаретой.


Гай сидел, откинувшись в мягком кресле, перед мигающим телевизором. Он разделся, но в душ не пошел. Он позвонил своему адвокату, но не почистил зубы. На нем были носки, шорты и расстегнутая, в пятнах пота рубашка. Запонки вынуты, рукава болтались, закрывая кисти рук.

За исключением руки, время от времени тянувшейся к бутылке, стоявшей в ведерке со льдом, его тело находилось в полной неподвижности, зато голова, казалось, готова была разорваться от ярости. Его подташнивало то ли от выпитого (бутылка виски, которую он заказал в номер, была почти пуста), то ли от мрачных мыслей.

Сильвия… Думать о ней было мучительно и страшно. Его все время преследовала мысль, что она находилась к нему ближе всех прочих в тот момент, когда они окружали Мэй. И именно слева от него, со стороны кармана, где он обнаружил перчатку. В своем просторном одеянии Сильвия могла с легкостью спрятать и нож, и перчатку. Это, а также факт, что он приехал туда только ради нее, подталкивал его к страшному заключению: его подставила, возможно, родная дочь. Как Гай ни стремился противиться такому выводу, пьяный угар и болезненное воображение не позволяли ему этот вывод исключить. Голова раскалывалась, шейные мускулы превратились в стальные узлы.

Чем дольше он думал, тем убийственно логичнее выглядели его предположения. Это объясняло, почему Сильвия заманила его в кухню и зачем оставила его зам одною: конечно, для того чтобы обеспечить ему теоретическую возможность завладеть ножом и перчаткой. И наконец, самое ужасное — ее спонтанное обличение. Ведь всего несколько секунд прошло с момента, когда при зажженном свете все ошеломленно смотрели на падающего человека в белом, как Сильвия повернулась к нему и с криком «Это ты! Это всё ты!» ударила его по щеке.

Кто-то стал ее успокаивать, а Гай отошел в сторону, смирившись с ролью парии, в которой и предстал перед полицейскими. Вероятно, с этой минуты его и решили рассматривать в качестве главного подогреваемого. Вот ведь маленькая язва!

Гай застонал, потянулся за льдом, использовал стакан вместо совочка, и плеснул на кубики льда виски. Напиток расплескался, часть его вылилась в ведерко, часть на поднос. Запах виски в комнате стал резче. Стакан он опорожнил в два глотка.

К мучительным мыслям о предательстве дочери примешивалось чувство раздражения. Ведь они с Крейги договорились продолжить беседу. Гай на это очень рассчитывал. Хотя ни в поведении, ни в словах Крейги не было и намека на осуждение, Гай отдавал себе отчет в том, что представил себя в очень невыгодном свете, и это его тоже бесило. Он понимал, что выглядел человеком с завышенным представлением о себе, который не умеет себя контролировать. Гай считал себя сильным. Жизнь, она заставила его стать таким, каков он есть. Никто из тех, кто был за столом, представления не имеет, чего стоит выбраться из сточной канавы. Какая сила нужна, какое упорство… и какую цену платишь, чтобы создать себя заново. Мгновение слабости — и тут же снова окажешься в канаве, а дюжина башмаков с заклепками будет втаптывать тебя лицом в грязь. Если бы он успел рассказать об этом Крейги…

Ему вспомнились вдруг покой и тишина той пустой комнаты. Чувство, что на короткое время он скинул с себя бремя того, кто называл себя Гаем Гэмлином. Бремя, о котором он сам даже не догадывался. Что, если попробовать вернуться туда? Будет ли там также тихо? И может ли тишина принести исцеление?

Он вздрогнул и рассердился на себя, подумав, что, наверное, спятил. Что за ерунда лезет ему в голову?! Этот Крейги всего лишь дешевый фокусник, разве не так? Так! Устроил маленькое шоу со светом и полосками шелка, а он раскис! Это правильная мысль. Только бы ее не упустить.

«Не упустить», — и он несколько раз покивал головой для большей убедительности. Затем зачерпнул еще льда и отвинтил крышку у бутылки.

Чтобы хоть чем-то отвлечься от мрачных мыслей, он включил телевизор и прищурился, пытаясь понять, что означают смутные движущиеся пятна. Ага: женщина на кухне у раковины, рядом — девочка. Они обсуждают разные средства для мытья посуды. Женщина рассмеялась фальшивым «материнским» смехом и украсила носик девочки шариком мыльной пены. Гай резко щелкнул кнопкой, но картинка уже сделала свое черное дело.

Чувство потери овладело им с новой силой, а с ним — и понимание того, что эта потеря невосполнима. Слишком поздно. Он тосковал, он хотел прижать к сердцу не эту высокую лицемерную незнакомку, а того ребенка, каким она была когда-то. Его плоть и кровь. Он осознал всю безнадежность своего желания, волна отчаяния накрыла его, и лицо исказила гримаса боли.

В высоком зеркале напротив Гай увидел свое отражение: складки жира над эластичным поясом шорт, грудь, заросшая спутанными потными волосами, рубашка вся в пятнах виски; потное лицо цвета непропеченого теста…

Он смотрел на эту отталкивающую картину и вдруг почувствовал сильное головокружение, а вслед за этим его бросило в жар. Гай зажал голову между коленей. Комната качнулась в одну сторону, потом в другую. Он выпрямился, держась за плетеные ручки. Его сильно тошнило. С трудом превозмогая слабость, он кое-как встал на ноги и направился в ванную. На полдороге он почувствовал страшной силы боль, будто кто-то пытался разорвать ему грудь крюком. Гай вскрикнул и, шатаясь, огляделся.

Пилюли. В кармане пиджака. Гай сдвинулся с места. Тяжелые, как мраморные колонны, ноги его не слушались. Еще шаг — и новый приступ боли в груди свалил его с ног. Он полежал на спине, а когда тиски чуть ослабли, приподнялся на локте и другой рукой схватился за край стола. Пальцы скользнули по вазе с фруктами и задели маленькую белую карточку. Яблоки, апельсины, груши и бананы обрушились на его запрокинутое лицо и раскатились по полу.

Эта его попытка оказалась последней. Боль вернулась с ощущением, что его рвут раскаленными щипцами. Гай откинулся на ковер и позволил ей себя сожрать.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЛОЖЬ ВО СПАСЕНИЕ

Глава девятая

В восемь тридцать утра Барнаби уже сидел за своим рабочим столом, пересматривая записки, размышляя над многочисленными сообщениями и разнообразными замечаниями свидетелей и сверяя схемы. В последних он кое-где обнаружил пропуски, но в целом каждый представлял себе, кто находился с ним рядом. На основании этих схем Барнаби соорудил себе одну общую, которая теперь в увеличенном виде висела на стене.

Он как раз был занят ее внимательным изучением, когда дверь приоткрылась и на пороге возникло похожее на привидение бледное существо с кругами вокруг глаз, как у панды, и с подносом в руках.

— Принесли мой чай? Самое время.

Барнаби спал пять часов. Ему обычно больше шести и не требовалось, и он находился в прекрасной форме. Трой добрался до постели в три, малышка проснулась в четыре и орала с короткими перерывами до семи тридцати. К тому времени ее папуля уже встал и оделся, после чего ребенок успокоился и сладко заснул. И это происходило каждую ночь уже в течение целой недели. Такая мстительность в столь нежном возрасте заставила Троя серьезно обеспокоиться.

Он поставил перед Барнаби чашку с чаем, добавил в собственную три кусочка сахара и стал пить. Барнаби сделал глоток и с гримасой сказал:

— А сахар?

— Вы же говорили, что собираетесь употреблять его поменьше.

— Поменьше, но не вообще без сахара.

Трой пододвинул к нему сахарницу, и шеф положил себе в чашку немалое количество кусочков.

— Ох уж мне эти радости отцовства! — не без лукавства заметил он.

— Она такая милашка… Такая красавица, но…

— Но не тогда, когда будит посреди ночи. Я хорошо помню то время. — Они с Джойс целых полтора месяца дежурили по очереди у постели Калли, когда у малышки болел животик. Он не очень-то верил в то, что Морин, жена Троя, получает такую же помощь от своего муженька.

— Надеюсь, что я научусь не обращать внимания на ее плач.

— Я в этом почему-то уверен, Гевин.

Утешенный словами человека с опытом и возвращенный к жизни сладким чаем, Трой стал разглядывать большую схему.

— Ага, значит вот как это выглядит!

— Да. Только я не очень понимаю, что это нам дает, в смысле, насколько важно в данном случае местоположение каждого. Мы вернемся к схеме еще раз, когда у нас будут данные из лаборатории. Сопоставим с углом, под которым вошел нож, и всякое такое.

— Я вот о чем подумал, шеф, — сказал Трой, выскребая из чашки остатки нерастворившегося сахара. — Нож-то был очень длинный и очень острый. Даже если предположить, что его спрятали где-то на себе под одеждой, вряд ли можно было чувствовать себя комфортно. Я подумал, а вдруг его принесли в Зал Солнца заранее?

— Да где ты его там спрячешь, в пустой-то комнате? К тому же его нужно еще вовремя достать.

— А подушка?

— Очень рискованно. В критический момент на подушке может находиться чужая задница.

— А если эта задница твоя собственная?

— Там никто не садился. Все стояли.

— Что правда, то правда.

Трою очень не хотелось расставаться со своей теорией. Он подошел к окну. Пальцы его беспокойно двигались от желания сжать сигарету и тем достойно завершить чаепитие. Чтобы отвлечься, он стал смотреть в окно.

— Но ведь могло быть так, — не успокаивался он, — что Гэмлин знал заранее, когда будет происходить этот самый улет-полет. Мы можем выяснить это у него сегодня же.

Зарывшись в бумаги, Барнаби ему не ответил. Трой уже повернулся было, чтобы поставить чашку на поднос, как вдруг краем глаза заметил некое движение на парковке для гражданских.

— Эй, к нам прибыл какой-то денежный мешок.

Барнаби, обрадованный возможностью размять ноги, присоединился к своему сержанту. Великолепный «бентли» цвета горького шоколада как раз закончил свое движение и элегантно замер. Из него не без усилий выбрался человек и направился прямиком в главное здание. Наблюдая за его неторопливым и величественным продвижением к цели, Барнаби имел время восхититься гениальностью его портного, ухитрившегося скроить костюм так, чтобы громадного размера пузо выглядело достойно, а не уродливо.

— Это еще кто такой? Вы его знаете?

— Я догадываюсь.

Вскоре констебль из главного здания принес им по виду скромную визитную карточку, и Барнаби прочел вслух начертанное на ней имя:

— Сэр Джон Уиллоуби Сент-Джон Грейторекс. Что ж, Трой, давайте-ка, ведите его сюда.

Уголовный отдел находился в отдельном корпусе, и с главным управлением его соединял застекленный проход. Расстояние было довольно большое, но Трой ухитрился сделать его еще больше. Он протащил Уиллоуби через транспортный отдел, поднялся с ним еще двумя этажами выше и все это время шел быстрым деловым шагом, так что когда они вошли в офис, толстяк уже задыхался. С непроницаемым лицом Трой доложил о прибытии джентльмена, однако взор его в это время блуждал по потолку.

Барнаби назвал себя и предложил кофе. Уиллоуби отказался и, отирая мокрый лоб шелковым платком, сообщил:

— К сожалению, мне велели ограничиваться одной чашкой в день, а я выпил уже три.

Барнаби кивнул в знак сочувствия, но на самом деле его не испытывал. Неуправляемость его собственного пищеварительного тракта была естественной реакцией организма на несистематическое домашнее питание и на всякого рода пережаренную и жирную пищу в разных забегаловках. Он подозревал, что кишки Грейторекса просто отказываются работать от перегрузки изысканнейшей пищей во время бесчисленных деловых ланчей и ужинов с маленьким кусочком паштета фуа-гра и бокалом вина.

Сэр Уиллоуби имел совершенно фантастической формы фигуру. Больше всего он напоминал задрапированную в твид громадных размеров грушу. Грушевидным было не только все тело, но и каждая отдельно взятая его часть: нос, отвисшие щеки, мешки под глазами. Даже мочки его ушей напоминали сережки, готовые весело зазвенеть при первом дуновении ветерка.

— С другой стороны, — неожиданно произнес он, — в самое ближайшее время мне, вероятно, предстоит участвовать в длительном и весьма неприятном дознании, так что если я еще раз нарушу врачебную рекомендацию, большого греха не будет.

«Какая невоздержанность, какое отсутствие самодисциплины у этих господ жизни!» — возмущался отправленный за кофе Трой.

Вскоре сэр Уиллоуби, деликатно отпивая кофе, заговорил:

— Будьте любезны, объясните мне поточнее ситуацию, связанную с господином Гэмлином. Разговор по телефону с ним вчера вечером получился довольно сумбурным.

«О, как тактично! — подумал Барнаби, представив себе, какой поток проклятий и непотребной ругани обрушился на сэра Уиллоуби из телефонной трубки. — Нет сомнений, что присланный Грейторексом счет будет вполне пропорционален этому потоку». Он объяснил ситуацию.

Сэр Уиллоуби терпеливо выслушал этого человека, которого говоривший по телефону обзывал «поганым мерзавцем с рожей красной, как сырой бифштекс». Затем положил длинные, на редкость красивые пальцы на элегантно скрывающие его полноту брюки, но тут же страдальчески сморщился и, поставив почти полную чашку кофе на стол инспектора, повернулся к Трою со словами:

— Как вы думаете, найдется здесь для меня стакан воды?

Парадоксально, но вежливость Уиллоуби раздражала Троя гораздо сильнее, чем если бы тот был надменен. В любом случае о том, чтобы уста Троя разомкнулись и произнесли «сэр Уиллоуби» не могло быть и речи. Даже простое обращение «сэр», которое безо всяких различий используется при общении с любым более-менее взрослым и относительно трезвым мужчиной, осталось невостребованным. Пробормотав «будет исполнено», Трой покинул офис.

— Как я заключил после беседы вечером с мистером Гэмлином, он был официально обвинен в убийстве («Эти гады меня припечатали, Уилл!»).

— Это не совсем так, хотя сегодня утром мы будем его допрашивать еще раз. Поскольку вы адвокат мистера Гэмлина…

— Нет уж, увольте! — И сэр Уиллоуби махнул рукой, категорически отрицая свою причастность к Гаю. — Я поверенный семейства Макфадденов и здесь, собственно, для того, чтобы защитить интересы миссис Гэмлин.

Барнаби на какой-то миг даже испытал нечто вроде сочувствия к Гаю. Бедняга, он, наверное, кровавые мозоли заработал, пока втерся в этот узкий круг избранных. Принеся воду, Трой поставил стакан на самый дальний край стола и ретировался к окну.

— В любом случае мы будем рады, если вы сможете присутствовать на допросе, — сказал Барнаби. Его предложение не было совсем бескорыстным. Присутствие адвоката на допросе — гарантия того, что впоследствии он не будет чрезмерно придираться. И не нужно будет его дополнительно информировать, если дело дойдет до суда. Сэр Уиллоуби улыбнулся, потянулся за водой, чуть-чуть отпил и сделал снова жест, несомненно, изящный, но довольно неопределенный, который мог означать что-то одно, всё в целом, ничего или иметь все три значения одновременно.

«Они решили бросить Гая на съедение волкам», — подумал Барнаби и решил узнать у Уиллоуби подробности вчерашнего телефонного разговора. В нормальных обстоятельствах просить адвоката обвиняемого оказать помощь в расследовании столь же глупо, как доить мышь, и с точно таким же результатом. Однако сэр Уиллоуби отнесся к его просьбе со всей серьезностью.

— Все было довольно сумбурно, знаете ли. Что-то насчет перчатки и колоритные замечания по поводу еды и присутствовавших. Ну и само убийство, разумеется. Потом продолжительные жалобы по поводу дочери.

— Что он говорил об убийстве?

— Только то, что не имеет к нему ни малейшего отношения.

— Он упоминал про деньги Сильвии?

Сэр Уиллоуби выпрямил спину или, во всяком случае, сделал все при своем весе для этого возможное.

— Нет, не упоминал.

— Как я понял, мисс Гэмлин собирается подарить эти деньги общине.

— О! — Адвокат оправился от этого известия моментально, можно было подумать, что страдальческое «о!» вообще не прозвучало. — Что ж, это в конце концов ее деньги, и она теперь может ими распорядиться сама. — Он раскачался и затем встал со словами: — Мне сегодня после полудня нужно еще заглянуть в суд, так что…

— Вы сами привезете на допрос мистера Гэмлина, или нам послать за ним машину?

— Право, я не знаю, когда мы с ним увидимся. Отсюда я отправлюсь прямо в Поместье, чтобы узнать, как там Сильвия и ее матушка. Не думаю, что стоит на меня рассчитывать.

«Ну да, я был прав, — сказал себе Барнаби, — они определенно решили бросить беднягу на съедение волкам».

Трой дал инструкцию женщине-полицейскому Брирли сопроводить Уиллоуби и теперь наблюдал за тем, как отчаливал «бентли».


Ночью никто из них почти не спал. Завтрак тоже едва заслуживал подобного наименования: каждый убеждал соседа, что необходимо подкрепиться, но при этом сам не мог проглотить ни кусочка. До завтрака они все собрались в холле (никто теперь не осмеливался называть это место «Зал Солнца») и встали в круг, держась за руки, чтобы «подзарядиться энергией», но даже десятиминутный сеанс дыхательных упражнений не возымел почти никакого эффекта. Горе их разъединило, и каждый переживал его запершись в одиночной камере скорби. Даже Джанет, чье уважение и любовь к Учителю никогда не носили характера преклонения, была сама поражена силой своей печали.

Кристофер налил себе сока, Арно кромсал на блюдце ячменный кекс, Хизер намазала мармеладом подгоревший тост, и теперь он сиротливо лежал у нее на тарелке. Кен, вооружившись распрямленной металлической вешалкой, собрался побродить по саду, чтобы с помощью этого нехитрого искателя обнаружить следы духа Учителя, сколь бы эфемерны они ни были. Кен назвал это мероприятие «Операция Свет Кармы». Во главе стола сидела Мэй. Ее роскошные волосы рассыпались по плечам. С влажно блестевшими от недавно пролитых слез глазами, осунувшаяся и без макияжа, она казалась тенью себя прежней и выглядела лет на десять старше. При взгляде на нее у Арно сердце готово было разорваться. Он никогда еще не любил ее так сильно.

Большую часть ночи Мэй провела у постели Тима. В четыре утра ее сменил Арно. Когда он спустился вниз к завтраку, Тим оставался в постели. Он лежал, свернувшись в комок и обхватив руками колени, как младенец во чреве матери, глаза его были крепко зажмурены, хотя он не спал.

— Заварить еще чаю? — предложила Джанет.

Ей никто не ответил. Хизер спросила, где Сугами.

— Она не хочет спускаться, — отозвался Кристофер. — Винит себя в том, что отец оказался здесь, и ей стыдно перед всеми нами.

— Бедная девочка, — проговорила Мэй и устало поднялась на ноги. — Кто-то должен побыть рядом с ней.

— Вы к ней не попадете, — сказал Кристофер, — она и со мной говорила сквозь запертую дверь.

— Бог ты мой! — Она сдалась и вопросительно взглянула на Джанет: — А Трикси?

— Тоже не спустится, — быстро ответила Джанет, у которой посветлело на душе от того, что она считается самой близкой подругой Трикси и хранительницей всех ее секретов. — Она еще спит. Я заглянула к ней, когда шла сюда.

— Мы сейчас печалимся о себе, — заметила Мэй, возвращаясь к тому, о чем думали все присутствовавшие. — Для него все уже закончилось. Сейчас он уже среди просветленных.

— А может, уже обрел новое рождение, — добавила Хизер с подобием улыбки.

Вероятность этого никого из них в этот момент не утешила. Чудовищность не только самого убийства, но и способа его осуществления накрыла их всех будто черный саван. Они до сих пор не могли поверить в то, что произошло прямо у них на глазах. Это было непостижимо. Также непостижимо, как неожиданно увидеть кровь посреди выложенной желтеньким кирпичиком дорожки к дому. Мэй была единственной, кого от этой дополнительной психологической нагрузки спасала непоколебимая уверенность в том, что ее наставник был переправлен «наверх» по велению мощных сверхъестественных сил.

— Нам надлежит срочно очистить души от страха, — заявила Хизер. — Я намерена направить на это все свои силы прямо сейчас. Учитель наверняка хотел бы от нас именно этого.

— Как ты права! — Кен вскочил с той резвостью, на которую только был способен со своей непослушной ногой. — Сегодня всем нам как никогда нужно любить друг друга! Предлагаю начать с соприкосновения сердцами. Ты готова, Хизер?

— Да!

Его жена вышла из-за стола, и оба заняли позицию друг напротив друга, крепко обнявшись.

— Глаза в глаза.

— Лоб ко лбу.

— Полный контакт всем телом.

— Дышим. Медленно и неглубоко.

— Мед-лен-но. Не-глу-бо-ко.

— Волны сочувствия.

— Чакра сердца — к чакре сердца.

— Обнимаем.

— Отпускаем.

Они разжали объятия. Они улыбались, но никто больше соприкасаться сердцами не пожелал. Арно сделал глоток сока и отломил еще кусочек кекса.

— По-моему, лучше всего нам может помочь… кроме того, что предлагала Хизер, конечно, — начал он, бросив извиняющийся взгляд на Хизер, — это каждому найти для себя какое-нибудь занятие. Я хочу сказать, что в подобных случаях… надо много всего успеть организовать. — Он вспомнил похороны матери, постоянный поток соболезнующих, письма, на которые нужно было обязательно отвечать, поминальные распития чаев… — Вероятно, будет вскрытие. А пока не выдадут тело, в общем-то, заниматься особенно нечем.

Это практическое замечание вызвало у Мэй новый поток слез. Арно потянулся было, чтобы взять ее руку в свою, но в последний момент смелость ему изменила, и его веснушчатая длань, неподвижная, но успокаивающая, осталась лежать всего в каком-то сантиметре от пальчиков Мэй. Ему представилось, что, быть может, по рассеянности Мэй сама возьмет его за руку, и у него закружилась голова.

— Думается, пока каждому из нас стоит продолжать выполнять свои обычные повседневные обязанности. Учитель, вероятно, хотел бы этого. Ну а в перспективе… — начал говорить Кристофер.

— Что вы имеете в виду? В какой такой перспективе?

— Кристофер имеет в виду, что с практической точки зрения, — вмешалась Джанет, — все будет зависеть от того, что станется с домом.

— Не понимаю, о чем ты, — сказала Мэй.

— Это значит, что если предположить, — мягко пояснила Джанет, — что дом был собственностью Учителя, он мог и не оставить его общине.

Ее слова повисли в тревожной тишине. Должно было пройти какое-то время, чтобы смысл сказанного дошел до каждого. Мэй заговорила первая.

— Не может такого быть. Мы — это и есть его семья. Самые близкие ему люди — это мы. Он сам мне об этом как-то сказал.

— И мне тоже, — подтвердил Арно.

— Неужели никто из вас не знает, как обстоит дело с юридическим правом наследования? — спросил Кристофер.

Арно покачал головой. На него угнетающе подействовал переход разговора в чисто практическую сферу.

— Мы всё обсуждали сообща: административные вопросы, курсы и семинары, финансирование. Но об этом речь как-то не заходила.

— В этом не было никакой необходимости. До сегодняшнего дня, — добавила Мэй.

— У него был поверенный в делах?

— Он никогда не упоминал об этом. Его банк, — я хочу сказать, банк, обслуживающий поместье, — это отделение национального вестминстерского банка в Каустоне.

— Узнай у них про все, когда будешь там в следующий раз. Ты ведь оплачиваешь счета, они тебя хорошо знают, — сказал Кен.

— Это правда. У них есть образец моей подписи. Но ведь она действительна только для ведения дел, касающихся общины. Не думаю, что они сочтут возможным сообщить мне что-нибудь о личных делах Учителя.

— Они, по крайней мере, могут ответить на вопрос, не было ли поместье заложено.

— Заложено? — поразился Кен. — Мне почему-то это даже в голову не приходило.

— Он был не от мира сего, — вздохнула Хизер. — Я бы нисколько не удивилась, если бы он и вовсе не оставил завещания.

— Не согласен. Он всегда думал о нас и держал свои документы в полном порядке.

— В любом случае он наверняка должен был подумать о Тиме, — заметила Мэй.

— Наше пребывание здесь не зависит лишь от того, в чьем владении находятся стены и потолок, — продолжал рассуждать вслух Кристофер. — Любое сообщество, — будь оно светским или религиозным, — держится на некоей личности, которая для всех является наивысшим авторитетом. Для нас таковым и являлся Учитель. Кто способен читать такие лекции, кто способен так наделять людей энергией, давать советы, как это делал он?

— Вообще-то, я являюсь дипломированным консультантом, — сказала Хизер вызывающе. На стенах в ее комнате висело целых пять сертификатов, если считать и тот, который был вручен по случаю успешного завершения ею семинара Храма Венеры.

— Кристофер абсолютно прав, — сказала Джанет, имевшая довольно отчетливое представление о Хизер в роли консультанта: она бесстрастно выслушивала жалобы клиента; затем, указав ему на то, что все болезни психического или физического свойства являются результатом внутреннего духовного невежества, предлагала астральный рецепт излечения. Получив плату за визит и попрощавшись с клиентом, она обычно заявляла, что истратила на него все силы. — По правде говоря, — продолжала Джанет, — мы все здесь дилетанты и занимались чисто практическими делами, что-то выращивали, вели какие-то курсы. Мне кажется, наш духовный потенциал совсем невелик.

— Это как у кого, — сухо заметил Кен, и Арно поспешил прервать неприятную паузу, осведомившись, заглядывал ли кто-нибудь с утра к миссис Гэмлин.

— Ее лучше пока не тревожить. Сейчас только восемь. Пускай поспит подольше. Я дала ей успокоительный отвар.

— Этой женщине срочно нужна помощь! — произнесла Хизер. Она распрямила плечи и двумя пальцами — большим и мизинцем — крепко взялась за переносицу, словно где-то там в капиллярах носа находился источник чудодейственной силы. — Право, не знаю, смогу ли я справиться.

— По-моему, здесь никто вас об этом и не просил, — отозвалась Джанет и стала разливать чай.


В конце концов к Фелисити отправилась Мэй. В девять она тихонько приоткрыла дверь в гостевую комнату и за пенным ворохом лежащих посреди пола юбок разглядела худую фигуру в одних трусиках. Женщина сидела на краешке постели, устремив неподвижный взгляд на противоположную стену.

Фелисити пребывала в полном смятении чувств. Она старалась понять, что, собственно, с ней происходит. Старалась из спутанного клубка эмоций вытянуть хотя бы одну-единственную нить, ухватиться за нее и понять, с чем она связана. Но не успевала она об этом подумать, как та ускользала и снова пропадала в клубке прочих. Ей казалось, что с ее прибытия в Поместье прошла целая вечность. До рассвета она вообще не сомкнула глаз, а после спала только урывками, что, естественно, не способствовало ясности мыслей.

Поначалу странные и страшные события предыдущего вечера никак ее не волновали. Картинки были яркие и занятные, но нереальные, словно все происходило на сцене, а она наблюдала откуда-то издалека. Или через толстое стекло (перед тем как подняться, она сделала себе в гардеробной еще одну, третью дорожку). Однако вскоре после появления полиции эффект от очередного заряда пропал, и в мозг, сметая толстое стекло, потоком хлынули страх, недоумение и отчаяние. Пришло осознание, что она каким-то образом имеет отношение к происходящему, что выглядела она совершенно неподобающе, что Дантон выставил ее на посмешище, за что она заплатила ему фантастические деньги… Скрип двери заставил ее подпрыгнуть. Она уставилась на Мэй, не понимая, кто это.

В руках Мэй держала чашечку восхитительно ароматного чая. Угощение для почетных визитеров (пакетики с «Эрл Греем», кофе в зернах и прочие презренные лакомства) хранились в отдельном буфетике. Для скорейшего выздоровления гостьи Мэй добавила в чай несколько капелек чудодейственного эликсира собственного изготовления. Поставив чашку на столик, Мэй присела и взяла руки Фелисити в свои.

Выглядела та ужасно. Опухшее лицо было разрисовано, как будто малое дитя пробовало на нем весь набор цветных карандашей. Гели, муссы и спреи превратили ее волосы в свалявшуюся липкую массу. Мэй с улыбкой стала поглаживать ее руку и через некоторое время уговорила выпить немного чаю.

Фелисити попыталась, но губы у нее дрожали, зубы клацали о края чашки, и чай лился мимо рта. Мэй вернулась к поглаживанию рук. Принимая во внимание неуравновешенное состояние Фелисити и свою собственную усталость, Мэй едва ли была способна оказать той более эффективную помощь. В том, что Фелисити в этой помощи срочно нуждалась, у Мэй не было ни малейшего сомнения: ее аура была в весьма плачевном состоянии. В практике Мэй это был едва ли не самый сложный случай.

Спустя некоторое время Мэй подошла к лежавшему на полу саквояжу, чтобы отыскать для Фелисити чистое нижнее белье, потому что решила искупать ее в ванне. Она наткнулась на розовую с золотом баночку крема и медленными бережными движениями принялась снимать с лица Фелисити макияж. После третьего захода мусорная корзина наполнилась до краев использованными влажными салфетками, а из-под слоев краски появилось бледное матовое лицо.

Мэй пошла к себе, порылась среди своих переливавшихся всеми цветами радуги нарядов и выбрала халатик глубокого синего цвета (ни один цвет так не восстанавливает хорошее настроение, как синий). Прихватив затем шампунь с экстрактом цветков мальвы и мягкое полотенце, она возвратилась, чтобы вымыть Фелисити голову.

Это оказалось гораздо сложнее, чем снять макияж, хотя Фелисити покорно склонилась над раковиной, приложив к глазам мягкую салфетку. Прежде всего, волос оказалось фантастически много. Они заполнили раковину целиком, и Мэй казалось, что она сражается с целой львиной гривой. Отчасти этому нашлось объяснение, когда после второго промывания значительная часть этой гривы осталась в руках Мэй. В какой-то миг ей с ужасом представилось, уж не открыла ли она новый вид аллергии на мальву, но тут же поняла, что имеет дело с шиньоном. Мэй его промыла, отжала, повесила на крючок стекать и снова нанесла шампунь: и как только можно терпеть на своей голове эту слипшуюся гадость? Наконец вода стала прозрачной. Мэй вытерла волосы Фелисити полотенцем, чуть пригладила, откинула назад и обвязала косичкой кумихумо[37].

— Ну вот так-то, — сказала Мэй и, улыбаясь, заглянула в глаза Фелисити. — Правда, сразу стало лучше?

Фелисити издала слабый звук, похожий на мяуканье оголодавшего котенка.

— Успокойтесь. Главное — не волноваться, — сказала Мэй и, держа руку Фелисити в своей, продолжала: — Сейчас самое разумное — до ланча полежать. После можно будет принять ванну и съесть что-нибудь легонькое.

Фелисити опустилась на постель и взглянула на Мэй темными страдальческими глазами.

— Все в порядке, все уладится, милая моя, — прошептала Мэй. — Мы о вас позаботимся. — Она наклонилась и чмокнула Фелисити в щеку.

Пока остальные ублажали Фелисити, Джанет занималась мытьем посуды и гремела в раковине плошками собственного изготовления. Ополаскивая посуду, она думала о том, как пройдет ланч. Подавать еду сегодня должна была Сугами, но она еще не появилась, хотя уже было почти десять. Вероятно, всем предстоит сумбурный день. И скорее всего, не последний. Она заново осознала необратимость случившегося. Она была убеждена, что как бы все ни старались делать вид, что ничего не изменилось, прежнему существованию пришел конец.

Что теперь с ними станет? Куда они денутся, если выяснится, что здесь им нельзя оставаться. Захотят ли они жить коммуной где-то в другом месте? И захочет ли этого она сама?

Джанет знала, что у нее нет ни дара, ни склонности влезать в чужие проблемы, то есть того, что в коммуне воспринимали как умение дружить. Их жизненную философию она тоже не поддерживала. Ей были чужды и нелепые, неподтвержденные ничем теории, фантастические идеи; она считала ребячеством делать вид, что любая проблема имеет решение. Ко всему прочему она любила поворчать, что весьма здесь не одобрялось. Совсем недавно она позволила себе в довольно уничижительном смысле высказаться насчет капризов погоды и тут же вынуждена была выслушать целую лекцию Хизер о том, как ей следует благодарить Всевышнего за то, что она не слепая и не поражена склерозом мозга.

Все эти размышления ее настолько взвинтили, что Джанет решила нарушить коммунальные правила и побаловать себя настоящим кофе. Ей нужно взбодриться, и черт с ним, панкреатитом! Или с прободением чего-то там. Да, кофе! Для себя и для Трикси. И немножко печенья.

В шкафчике она отыскала преступно не экологичную пачку «Сладостей на патоке от дядюшки Боба», затем смолола зерна, с наслаждением вдыхая запретный аромат кофе, и открыла пачку с печеньем. На обертке, видимо для придания ускорения процессам культурной интеграции, была изображена китаянка в сомбреро, с полей которого на веревочках свисали винные пробки[38]. Для «Сладостей от дядюшки Боба» она сначала выбрала голубенькую тарелочку в цветочек, потом отставила и взяла маленькое блюдце цвета горчицы с россыпью красных бутонов, но и это ей показалось недостаточно хорошо. Наконец она выбрала бледно-розовое блюдце с волнистыми краями и на нем веером разложила глазированное печенье. Пока настаивался кофе, она срезала с горшочка на кухонном окне бледную, в тон блюдечку, розу.

Нагруженная подносом, она вышла в холл. Все ее мысли были заняты предвкушением того, как будет удивлена Трикси, когда Джанет разбудит ее. Неожиданно она остановилась, как вкопанная. У подножия лестницы она увидела Мэй и Арно. Они разговаривали с огромных размеров господином в костюме с искоркой. Пока Джанет думала, подойти ей или нет, Мэй и неизвестный господин стали подниматься наверх.

— Кто это, Арно?

— Поверенный Гэмлинов. — Арно смотрел на Мэй и не сразу перевел взгляд на Джанет. — Произошло нечто ужасное. Во всяком случае, так принято говорить, когда происходит подобное. Не могу отделаться от мысли, что на самом деле это не так чтобы очень плохо. Этим утром его нашли мертвым. В номере отеля.

— Кого? Гая?

Арно кивнул.

— Он просил, чтобы его разбудили в девять. Горничная принесла ему чай в номер и нашла его на полу. Спать, видимо, он так и не ложился. Считают, что это сердечный приступ.

— Какой ужас! — Но даже, когда она произносила эти дежурные слова, Джанет не обманывала себя: она была рада. Он был очень скверным человеком; жестоким и агрессивным. От его смерти мир только выиграл. И какой приятный сюрприз для Трикси! Великолепный подарок, он во сто раз ценнее, чем натуральный кофе и «Сладости дядюшки Боба». Даже лучше, чем роза!

Между тем Арно продолжил:

— Мэй подумала, что первой надлежит известить об этом Сугами, поскольку ее матушка еще не очень… адекватна.

Но Джанет уже не слушала его, она спешила.

Трикси не спала. Она сидела с ногами на стуле возле окна и курила.

— Почта пришла?

— Да, — отозвалась Джанет. Она поставила поднос на стол и подумала о том, что Трикси, вероятно, ждет очередного письма в голубом конверте.

— А что, ты ждешь какого-нибудь сообщения?

— Нет.

На Трикси было платьице цвета зеленого яблока. Кожа ненакрашенного лица была у нее гладкая и белая, как сметана. Багровые царапины на внутренней стороне рук стали лиловыми.

— Я приготовила для тебя настоящий кофе.

— Тебе дадут по мозгам. Забыла — мы на зоне, где кофеин в запрете.

— И принесла печенье.

Джанет отставила свою кружку и подошла с подносом к окну. Здесь роза выглядела довольно нелепой и, по меньшей мере, ненужной. Она позабыла, что у Трикси уже есть целый букет.

— Выпей, пока еще не остыл.

Трикси от нее отмахнулась, но Джанет восприняла эту грубость безропотно, сознавая, что в ее власти преподнести Трикси подлинный сюрприз. Она прихлебнула из своей кружки. Бог мой, она уже почти забыла, какое наслаждение доставляет настоящий кофе. Стоит ли очищенная до блеска прямая кишка такой жертвы?

— Ну как? — робко спросила она.

— Прелесть! По крайней мере, согреюсь!

Джанет недоуменно подняла брови. Солнце пекло во всю, и его жаркие лучи падали прямо на Трикси.

— Новости есть? Я имею в виду — из полиции.

— Они сейчас здесь. И вместе с ними — поверенный Гэмлинов.

Джанет сделала паузу. Ее худощавое лицо приняло сосредоточенное выражение. Пришел ее час. И все же она колебалась, новость — средство одноразового воздействия, другого шанса заслужить благодарность Трикси уже не будет. Но она не хотела и не умела скрытничать и потому сказала:

— Гай Гэмлин мертв. Умер от сердечного приступа.

То, что затем произошло, запомнилось ей надолго. Трикси дернулась, словно ее ударило электрическим током. Кофе выплеснулся на ее яблочно-зеленое платье и на ноги, чашка покатилась по полу. Она испустила крик, который тут же затих, потому что она прижала ладошки ко рту.

— О боже, что мне теперь делать?! — завопила она затем и разразилась бурными рыданиями.


Спустя тридцать минут после того, как стало известно о новом драматическом событии, полицейские явились брать показания у Тима.

К нему в комнату их провожал Арно. Он шел медленно и с явной неохотой. Перед самой дверью Арно и вовсе остановился и, положив ладонь на рукав Барнаби, настойчиво сказал:

— Послушайте, он вам ничем не может быть полезен.

— Разрешите пройти, мистер Гибс. Мы это уже с вами обсуждали.

— Ну уж если этого не избежать, то подождите еще немного. — Он сделал жест, приглашая их отойти в сторонку и, когда оба полицейских присоединились к нему, тихо заговорил: — Я хотел бы объяснить вам, что с ним произошло. Здесь об этом никому не известно, но это убедит вас быть с ним помягче. Я встретил, вернее сказать, нашел его, примерно полгода назад…

Арно умолк, на мгновение взялся за виски и заговорил снова:

— Я отвозил Учителя в Аксбридж, в больницу, он заезжал туда каждый вторник, мы договорились встретиться у машины. Там рядом со стоянкой есть общественный туалет, и мне понадобилось туда зайти. Я спускался по ступенькам, а навстречу мне оттуда поднимались трое. Огромные мужики. У одного, я запомнил, были на руках красно-синие татуировки. Они громко хохотали, и в их смехе не было ничего веселого, он звучал отвратительно. Мне показалось, что внизу пусто. Я воспользовался писсуаром и уже собирался уйти, когда услышал чье-то жалобное всхлипывание в одной из кабинок. Это был он, Тим. Со спущенными брюками и окровавленным задом. Они… они его использовали.

Голос Арно упал до шепота, и Барнаби вынужден был наклониться вперед, чтобы лучше слышать.

— И деньги. Они запихнули ему туда пятифунтовую банкноту. Это было… жуткое зрелище.

Голос Арно оборвался. Он отвернулся и отер платком глаза. Барнаби переполняло чувство жалости, и даже циник Трой не удержался, чтобы не сказать про себя: «До чего же скверная штука эта жизнь!»

Арно извинился и продолжал свой рассказ:

— Ему было больно, и он не понимал, что произошло. Никогда не забуду его взгляда. Как у израненного ребенка… или у зверька, попавшего в капкан. При виде меня он стал громко кричать. Я пытался оказать ему помощь, но он вцепился в унитаз обеими руками, и я не знал, что делать. Побежал на стоянку, рассказал все Учителю. Он пошел со мной. Тим к тому времени защелкнул дверь. Учитель беседовал с ним из-за двери почти целый час, не обращая внимания на подозрительные взгляды заходивших в туалет мужчин. Вы, инспектор, никогда не слышали, как Учитель умел говорить. У него был совершенно удивительный голос. Не просто мелодичный, но полный надежды, в его голосе была доброта и обещание счастья… И к тому же огромная сила убеждения. Ему верили. В конце концов Тим отпер дверь. Учитель утешал его, гладил по голове… Через некоторое время мы помогли мальчику одеться, усадили в машину и привезли сюда. Мэй уложила его в постель. Мы стали о нем заботиться, и делаем всё, что в наших силах, и теперь.

Арно помолчал.

— Разумеется, нам пришлось связаться с социальными службами. Нас досконально проверяли на благонадежность, что, по сути, выглядело довольно забавно, если учесть, как до этого пренебрегали своими обязанностями они сами. Они быстренько выписали его из больницы, запихнули в маленькую комнатенку и навещали в лучшем случае раз в неделю. Мы забрали к себе его документы на пособие, его медицинскую книжку, и они успокоились. Вероятно, помогло то, что мы вроде как представляем собой религиозное сообщество. Нам сказали, что нас регулярно будут проверять, но за все время никто к нам не заявлялся. Думаю, они были рады сбыть его с рук.

Арно остановился и выжидающе взглянул на Барнаби, явно полагая, что тот откажется от допроса. Увидев, что это не так, он сказал:

— Ну что ж, давайте войдем.

Комната была почти погружена во мрак. Только солнечные зайчики, проникавшие сквозь щели в задвинутых бархатных шторах, маленькими пятнышками подрагивали на подоконнике. Арно всего чуть-чуть раздвинул шторы, но и этого оказалось достаточным, чтобы живой комок под одеялом скрутился еще сильнее и задрожал. Воздух был спертый и удушающе жаркий, и Барнаби сразу же захотелось распахнуть окна.

Арно приблизился к постели, ласково выкликая: «Ти-им! Ти-им!», и отвернул одеяло. На подушке блеснула копна золотых кудрей, и глаза Тима механически раскрылись, как у игрушечной куклы. Барнаби услышал за своей спиной сдавленное, восхищенное восклицание, да и он сам не остался равнодушным. Лицо юноши, даже обезображенное слезами и горем, было удивительно красивым.

— Тим? Слышишь, Тим? Господин Барнаби хочет с тобой немного поговорить. Все хорошо, Тим, не волнуйся!

Юноша уже собирался снова нырнуть под одеяло, отчаянно тряся головой. На белом как мрамор виске, словно тонкий червячок, пульсировала жилка.

— Я буду рядом, — добавил Арно.

Барнаби неторопливо взял стул, чтобы не нависать над Тимом, а быть с ним на равных, и поставил его с другой от Арно стороны. Он кивнул Трою, и тот отошел в дальний конец комнаты и приготовился записывать, явно не ожидая от этого допроса особых результатов.

— Тим, — начал Барнаби, — я понимаю, что сейчас тебе очень нелегко, но уверен, ты очень хотел бы нам помочь.

Барнаби ворковал, словно голубь. Никто в их участке никогда бы не поверил, что он на это способен, но Тим все равно схватил Арно за руку в состоянии крайнего испуга. Накануне Арно говорил, что это его обычное состояние, но инспектору показалось, что, несмотря на все его предосторожности, страх мальчика с каждой минутой нарастал. Глаза его потемнели, и пульсирующая вена на виске проступила еще явственнее. Барнаби досчитал до пяти и продолжил:

— Ты понимаешь, что произошло, Тим? Я хочу тебя спросить, ты понимаешь, что кто-то погиб?

Долгая пауза. Затем страдальческое лицо на мутно белеющей подушке повернулось к Барнаби. Щеки мокры от слез; яркие синие глаза встретились с глазами Барнаби, убежали в сторону, вернулись. Это повторилось несколько раз. Наконец мальчик перестал отводить взгляд и вроде был готов заговорить:

— Скл… Спр-ить.

— Спросить? Кого спросить, Тим?

— ай-ей…

Набор бессмысленных звуков, но Барнаби не совершил ошибки, он не стал наклоняться ближе к его лицу. Выхватив, как ему показалось, местоимение женского рода, он повторил:

— Спросить, говоришь? Кого спросить? Мэй? Или Сугами?

— Не-нее. — Юноша яростно затряс головой, и нимб из золотых волос заколыхался и засверкал. — Слу-сть. Слу-сть.

— Ты хочешь сказать, случайность?

— Нет, инспектор, он всего лишь…

Арно замолчал, потому что мальчик явно пытался повторить слово, произнесенное Барнаби:

— Счу-сть… Счу-сть… Счу-сть…

Он спотыкался и начинал снова, переходя на фальцет и все время ускоряя темп, до тех пор пока произносимое вообще не перестало быть похожим на человеческую речь. Его тело под одеялом закаменело, а глаза дико вращались. Арно бросил на Барнаби взгляд, полный ярости, которую трудно было заподозрить в таком покладистом и деликатном человеке. Он стал гладить мальчика по голове с видом собственника, словно хотел сказать: «Посмотрите, что вы натворили своими вопросами».

Барнаби упрямо просидел у постели Тима еще минут тридцать, хотя подозревал, что ничего связного уже не услышит. Хотя мальчик скоро затих, скользнув в защитное состояние полудремоты, Арно по-прежнему негодовал. Силу его негодования Барнаби ощущал даже на расстоянии.

Но Барнаби не чувствовал за собой никакой вины. Он имел полное право допросить Тима и постарался сделать это со всей возможной деликатностью. Сам факт, что мальчик находится в невменяемом состоянии, еще не значит, что он не мог заметить что-то важное. Правда, Барнаби до сей поры не подозревал, насколько юноша не в себе. И все же…

И вдруг он поймал взгляд Троя. Тот моментально сделал непроницаемое лицо и прикрыл глаза веками, но опоздал: инспектор успел прочесть в его взгляде нетерпение и насмешку, что означало, как догадался Барнаби, что-то вроде: «Это все пустая трата времени».

Пожалуй, он сам с этим не согласился бы. Вряд ли можно было назвать несущественным тот факт, что Тим, находившийся к Учителю ближе, чем кто-либо еще, счел его смерть несчастным случаем. И что-то подсказывало Барнаби, что поведение Арно свидетельствовало о наличии у него более сильных чувств по отношению к Тиму, чем простое желание покровительствовать.

Барнаби поднялся, направился к выходу, и последней его мыслью было, что допрос оказался далеко не напрасной тратой времени.


Услышав о смерти Гэмлина, Кристофер пустился на поиски Сугами. Ее комната была пуста, и в конце концов он обнаружил ее на террасе, откуда ступеньки вели к грядкам с лечебными травами. Мэй пыталась отговорить его от встречи, утверждая, что Сугами сейчас лучше побыть одной, чтобы спокойно обдумать новости. При его приближении Сугами не шелохнулась. Она застыла, неподвижная, как соляной столб. Он изучал ее профиль. Сугами выглядела абсолютно спокойной. Она целиком ушла в себя, мысли окутывали ее, словно сари.

— Ну как ты?

— Не знаю даже. — Она повернулась к нему, и Кристофер понял, что она не столько спокойна, сколько ошеломлена. — У меня такое чувство, будто я что-то потеряла, только не знаю, что именно. Конечно, не его. Нет, не его. — В повторенном дважды этом коротком отрицании странным образом смешивались удивление и удовлетворение.

Кристоферу стало не по себе. Ее неподвижность казалась ему неестественной.

— Давай пройдемся, — сказал он и взял ее за руку.

Они спустились со ступенек и направились к саду. Несмотря на ранний час, было уже очень жарко. Душный воздух гудел от пчел, хозяйничавших в кустиках лаванды и огуречной траве. Кристофер не мог думать ни о чем, кроме своих отношений с Сугами. Если бы не смерть ее отца, то он сейчас постарался бы убедить ее оставить общину. Он полагал, что удерживало ее здесь только одно — ее личная глубокая привязанность к Крейги. Может быть, она и теперь предпочтет остаться. В этом случае останется и он, потому что без нее не мыслит своей жизни. Они уселись на небольшой круглой лужайке, засеянной тимьяном и ромашкой.

— Как твоя мать восприняла новость?

— Она еще не знает. Уилл сказал только мне. Я сообщу ей днем. Или ближе к вечеру. Какое это имеет значение?

— Это правда, что их брак был неудачным?

— По-моему, да. Да и кто мог бы быть счастливым, живя рядом с ним! — Она повернула к Кристоферу лицо. — Возможно, и с нами произойдет нечто подобное, — с трудом выговорила она.

— Никогда. Ни за что. — Он с облегчением улыбнулся, ее «мы» вселяло оптимизм. Он потянул ее к себе и стал целовать, шепча: «Это же ты и я».

Отсутствие какого-либо отклика с ее стороны его озадачило. Еще вчера она буквально таяла в его объятьях. Он порылся в кармане и вынул маленькую плоскую коробочку, обернутую в подарочную бумагу.

— Я купил это тебе ко дню рождения. До того, как узнал, кто ты такая. Потом я решил, что не имею права тебе их дарить.

— Зря ты так решил.

— Ну да, наверное.

— Кто я такая, — повторила Сугами, задумчиво наматывая на палец ленточку. — Нужно понять, кто я есть. Как раз об этом и говорил Учитель. Ведь именно в этом все дело — разве не так, Кристофер? Все остальное — это зыбучий песок.

— Когда состаришься, можешь философствовать сколько хочешь. В любом случае есть такие вопросы, на которые нет готовых ответов. Лучше разверни свой подарок.

Это были серьги. Мелкие жемчужины дрожали среди переливчатого, струящегося филигранного серебра. Девушка надела их и покачала головкой.

— Ты невероятно хороша. Прямо как маленькая баядерка[39].

Она недоверчиво покачала головой. Без следа кокетства, как это сделала бы любая другая на ее месте.

— Господи, что я еще могу сделать, чтобы ты мне поверила? — в притворном отчаянии воскликнул он.

Она пожала худенькими плечами. Это, очевидно, должно было означать, что это неизвестно и ей самой.

— Вчера ты видел меня такой, какой я была когда-то, — испуганной, растерянной, цепляющейся за счастье, за других людей. Ту, которая больше всего на свете страшилась остаться одна. Я так больше не хочу жить, Кристофер. И не буду.

— Теперь тебе нечего бояться. Я никогда тебя не оставлю одну.

— Это сейчас ты так говоришь и, может быть, сам в это веришь. Но человек, как и любое живое существо, все время меняется.

— Ну, это звучит слишком пессимистично.

— Нет. Просто такова реальность. Изменчивость — единственная постоянная величина в этой жизни. Я не хочу прожить свою жизнь в страхе перед переменами.

— А как же вера и надежда?

— Не думаю, что в моем случае это важно.

— Ты рассуждаешь прямо как старый вояка перед боем. Или неврастеник. Боишься завязывать новые отношения, потому что что-то может не сложиться. И зачем? Чтобы закончить жизнь в одиночестве, полутрупом, как…

Наступило молчание. Слышнее и громче стало жужжание пчел. Плеснула выскочившая из воды рыбка, зашелестела трава на ветру.

— Я никогда не стану такой, как мать.

— Прости.

— Ты сердишься на меня?

— Конечно, сержусь. Я вижу, как наше будущее скрывается за горизонтом.

— Ты так ничего и не понял.

— А ты сама не знаешь, чего хочешь.

— Я хочу… — Ей вспомнился момент озарения тогда, в Зале Солнца. И слова Учителя во время их беседы всего сутки тому назад. Его непоколебимое убеждение, что где-то под слоями ее запутанной и сумбурной жизни есть все, что ей требуется для собственного покоя и счастья. — Я хочу того, что всегда будет со мной.

— «Все имеет конец». Урок номер один. Настольная книга стоика.

— Нет-нет. Нужно лишь открыть и понять это в себе, я знаю. Учитель называл это «жрагоценной жемчужиной».

«Ох, до чего оригинально!» — с иронией подумал Кристофер. Он протянул руку к ее волосам, шутливо подергал за косу, и нежные душистые пряди скользнули по его ладони.

— Почему бы нам не открыть это чудо вместе? Меня все эти вещи тоже волнуют. Иначе отчего бы я здесь оказался? Если захочешь, мы могли бы в свой медовый месяц вдвоем посетить какие-нибудь философские чтения на природе.

— Медовый месяц! — эхом отозвалась она мечтательно.

Кристофер с воодушевлением продолжал:

— Для духовного совершенствования совсем не обязательно принадлежать к какому-либо религиозному сообществу. Есть масса людей, которые специально отводят часть своего времени на молитвы и медитацию. Почему бы и нам не последовать их примеру?

Сугами наморщила лоб. У нее был неуверенный вид, будто она не совсем его поняла.

— Тебе не кажется, что сакральное знание приносится ветром? Если ты повернешься в нужном направлении в нужный день, то все отлично, ну а если нет…

Сугами улыбнулась. Такой ход мыслей совпадал с ее собственным. Это подтверждало слова Учителя о том, что сознательно заниматься поиском верного пути контрпродуктивно. Кристофер ответил ей улыбкой; улыбкой широкой и торжествующей, улыбкой человека, уверенного в себе. А еще в его улыбке была страстная решимость: она будет принадлежать ему и никому другому.

Когда они вернулись, все сидели в кухне за столом и лакомились печеньем «От дядюшки Боба», жадно вдыхая аромат натурального кофе. Выразив явное удовольствие при виде запретных деликатесов, Сугами и Кристофер выпили кофе и разделили на двоих последнее печенье. Говорили про Трикси, но разговор (и вопросы) был затеян в основном ради Джанет, которая вжалась в спинку кресла и выглядела, мягко говоря, растерянной.

— Вы уверены, — спрашивал ее Арно, — что ни слова не поняли из того, что говорила Трикси?

— Должна же была она сказать хоть что-нибудь вразумительное? — добавила Хизер.

— Люди в истерике редко говорят вразумительно.

Сцену, которую устроила Трикси, они обсуждали уже почти час, и Джанет это порядком надоело. Все, кроме нее, разбирали этот эпизод по косточкам и по деталям в той назойливой манере, которую они здесь применяли при каждом удобном случае. Джанет раздраженно думала о том, что никому из них неведома разница между тактичным участием и настырным выпытыванием. Правда, Джанет признавала, что и сама иногда давила на Трикси, хотя и делала это неосознанно.

Когда Трикси вдруг принялась вопить, Джанет кинулась к ней с криком «не надо, перестань!» и, что было еще глупее, со словами «все в порядке, дорогая». Но Трикси вырвалась и стала как безумная размахивать руками, и один из таких ее беспорядочных ударов пришелся по шее Джанет. Ее рот раскрывался, как у выброшенной из воды рыбки, а взгляд был абсолютно пустой. Именно этот ее пустой, отсутствующий взгляд, в котором не осталось ничего от Трикси, заставил Джанет, как она поняла позже, сделать то, что она сделала.

Джанет не предполагала, что удар будет настолько сильным. У нее и сейчас еще ныла рука. Видимо, она здорово размахнулась, потому что когда ее ладонь соприкоснулась со щекой Трикси, ту шатнуло в сторону, и она ударилась об стенку. Зато пощечина сработала точно, как в кино: Трикси прекратила вопить, ее взгляд стал осмысленным, а щека побагровела. Тут на крик явились все остальные и увели Джанет.

Она стояла на галерее, вцепившись в перила, снова и снова переживая случившееся. Чуть раньше она была глубоко убеждена, что действовала спонтанно (все что угодно, только бы не слышать этого дикого воя!). Однако теперь она стала думать, что все гораздо сложнее. Она должна была признать, что после того, как влепила Трикси пощечину, испытала удовлетворение. Будто она за что-то ей мстила. Это открытие потрясло ее. Джанет не отдавала до сих пор себе отчета в том, что ее безнадежная и непрошенная привязанность может таить в себе враждебность. Трикси была права, отвергая ее дружбу. Джанет поймала встревоженный взгляд Арно и через силу улыбнулась.

Она была далеко не единственной причиной беспокойства Арно. Его глаза остановились на ней почти случайно. Разумеется, больше всего его волновало убийство. Он, как и все прочие, считал виновником Гэмлина, но не мог решить для себя, хорошо ли, что он умер или плохо. Хорошо это будет в том случае, если полиция докажет, что виновен именно он. Плохо, если у них не достанет доказательств и начнется долгое дознание, отчего все они пострадают еще больше, чем если бы он оставался жив. Теперь еще этот непонятный скандал, учиненный Трикси. Ее бурная реакция на смерть Гэмлина тоже очень ему не понравилась. Он вообще не очень понимал вспыльчивых людей, тем более если их эмоциональные взрывы не поддавались логическому объяснению, как это только что произошло. Трикси ведь едва знала этого человека. Его не утешало даже то, что благодаря звуку пощечины ему в мгновение ока стал понятен наконец смысл его коэна. Ему сделалось еще больнее: он подумал, с какой радостью спешил бы поделиться с Учителем своим успехом. Арно стал опять прислушиваться к разговору за общим столом. Оказалось, Хизер как раз высказывалась по поводу главного из волнующих его вопросов:

— Если бы только знать, что между ними вчера произошло! — посетовала она.

— Конфуций говорил, что настоящее знание — это знать степень своего невежества, — провозгласил Кен нарочито поучительным голосом и приподнял пальцами уголки век, таким образом демонстрируя восточную природу этого мудрого наблюдения.

— Между ними произошел конфуз[40], — с иронией сказала Джанет.

О вчерашней трагедии не упоминали, возможно, потому, что полагали: любые домыслы по этому поводу в присутствии Сугами неуместны. В этот момент она старательно мыла в раковине шпинат. Хизер, видимо, решила разрядить обстановку.

— Сегодня спозаранку я медитировала на лужайке в саду. Сидела тихо-тихо и призывала небеса ниспослать нам свет Кассиопеи — ведь была как раз суббота, — и знаете, что случилось? Ни за что не догадаетесь!

За столом все притихли.

— Близко-близко, прямо рядом с моей рукой, опустился большой шмель. Красивый, как в сказке. Он сидел и сидел, даже не думал улетать, только жужжал своими крылышками… И знаете что? Можете назвать этот звук пневмосинтетическим, но мне почудилось, будто он хочет мне что-то сказать. Ну, я в конце концов решилась, подумала, отчего бы и не попробовать? — протянула руку и погладила мизинцем его пушистую спинку, а он сидел и не шевелился. Ну скажите, разве это не чудо?

— Как вы думаете, что он хотел сообщить вам, Хизер?

— Простите, если эта мысль покажется вам слишком приземленной, но я думаю вот что: трансмутация Учителя произошла совсем недавно, так что эфирные частицы его астрального тела могут еще оставаться где-то неподалеку. И отчего, спрашивается, этим частицам не попасть на крылышки красавца шмеля? Я говорю так потому, что прикосновение к этому маленькому мохнатому комочку подарило мне ощущение непередаваемой благодати.

— Очень может быть, — отозвалась Мэй. — Вероятно, именно этого и пожелал бы нам Учитель, если бы только был в состоянии это сделать.

— Возможно, это и был сам Учитель. Реинкарнация уже произошла, и это его новый облик — заметила Сугами, промокая шпинат кухонным полотенцем.

Кен и Хизер обменялись насмешливыми взглядами.

— Думаю, вряд ли архат, то есть тот, кто приобщен к Высшему Знанию, тот, кто всю жизнь посвятил служению ближним, будет снова рождаться в образе насекомого, — с видом превосходства объявил Кен.

«Для начала перестал бы ты сам жужжать», — шепнул Кристофер Сугами. Та рассмеялась и принялась перекладывать шпинат в большую кастрюлю.

— Хизер, возможно, права насчет оставшихся в эфире следов, — заметила Мэй. — Рано утром я тоже об этом подумала. Маленькие озорники Эолы всю ночь шушукались под моим окном. Теперь только и жди от них какой-нибудь шалости. Они обожают прокатиться в небо на чьей-нибудь ауре. Что ж, уже скоро двенадцать. — Мэй отодвинула стул и встала. — Пойду приготовлю Фелисити ванну. Ты справишься без меня с обедом, Джанет?

— Конечно.

— А нам с тобой пора заняться садом-огородом, — сказал Арно Кену.

— Вообще-то, у меня сегодня побаливает нога.

— Ну так есть же тяпки и мотыги.

— Наклоны усугубляют мое состояние.

— Так кроме ноги у тебя, оказывается, еще и спина есть, а Кен? — сказала Джанет не без яда.

Кен снисходительно покосился на нее. «Бедняга Джен, — подумал он, — опять она выпендривается». Если бы, когда она заявилась, группа потрудилась последовать его совету и прокачать желательность ее присутствия, то тогда они хотя бы были готовы, знали, чего от нее ожидать.

— У меня и без этого есть чем заняться.

— А именно?

— Илларион предупредил меня о массовом нисхождении на землю богоподобных существ с Плутона. В качестве подготовки хочу провести длительную церемонию по звездному очищению почвы.

Глава десятая

Трой отправился в лабораторию, чтобы забрать оттуда личные вещи Иэна Крейги. Вскоре к ним должен поступить полный отчет с места преступления. Барнаби очень надеялся, что специалистам удалось обнаружить какое-нибудь неопровержимое доказательство виновности Гэмлина, поскольку пока у них имелись лишь косвенные улики. Если таковое доказательство найдено не будет или будет установлено, что Гэмлин никак не причастен, то это будет означать, что у Барнаби на руках оказалось дело сложное и интересное, каковых у него давно не бывало.

Первой (или почти что первой) реакцией на известие о кончине Гэмлина было огромное облегчение. В тот вечер после убийства Барнаби едва не арестовал его сразу же. Однако смерть задержанного всегда влечет за собой, что вполне справедливо, тщательное расследование. А это обязательно сопровождается теперь воплями по поводу «бесчеловечности» полицейских. Можно представить, какие силы в защиту Гэмлина обрушились бы «сверху» на его голову: лощеные адвокаты-помощники Уиллоуби, вся репортерская рать, пресса, возможно, даже запросы в парламент… Барнаби горячо возблагодарил судьбу за то, что ему удалось всего этого избежать.

Появился Трой, прижимая к себе пакет с вещдоками.

— Вот. Принес пожитки нашего мистика и щеголя, шеф, — произнес он значительно. Глаза его сияли. С нарочитой медлительностью Трой стал доставать из пакета вещи одну за другой: сандалии, окровавленное длинное одеяние, белье. Достал и, сделав драматическую паузу, замер.

— Если вы ждете, что сейчас раздастся барабанная дробь, как при исполнении смертельного номера, то можете прождать до первых петухов. Не тяните.

Рука Троя мгновенно нырнула в пакет и появилась снова с длинной гривой ослепительной белизны волос. Барнаби взял парик. Он был сделан с подлинным искусством: натуральные волосы держались на тончайшей основе из кисеи.

— Как мило. И очень дорого.

— Заставляет задуматься, а, шеф?

— Что да, то да.

Барнаби оживился. Впервые мертвец сам рассказал о себе хоть что-то. До сих пор вся информация о нем была вторичной, то есть основана на том, что помнили, что думали или что знали о нем другие. А тут — сообщение прямо из могилы, можно сказать, от первоисточника. Отодвинув этот основной предмет актерского гардероба в сторонку, Барнаби вслух задался вопросом, многие ли знали, что Крейги носил парик.

— Ручаюсь, что никто, — отозвался Трой. — Выходит, версия Гэмлина подтверждается. Это точно неотъемлемый атрибут профессии мошенника.

«Вполне логичное заключение. Более того: очень соблазнительное. К чему истинному служителю веры приукрашивать себя?» — подумал Барнаби, но тут же вспомнил роскошные одеяния священников и прелатов, представителей церкви более ортодоксальных конфессий. По сравнению с ними паричок выглядел более чем скромным.

Хорошо. Крейги, оказывается, прибегал к некоторым ухищрениям для создания более впечатляющего образа. Из этого не обязательно вытекало, что его учение или сам он как личность были заведомо лживы. И все же…

Гэмлин не колебался ни секунды, назвав его мошенником. Почему? Из-за денег, которые его дочь хотела отдать общине? Или, как предположил Трой, он почуял, что они с Крейги одного поля ягода? Что ж, проверить прошлое Крейги имеет смысл, хотя разыскивать мошенников и вымогателей — труд долгий и неблагодарный. Начать с того, что такой человек нигде не задерживается надолго и имеет столько же имен, сколько счетов в офшорных банках. Наилучшие из них работали так чисто, что никогда не попадались, и по компьютеру их вычислить невозможно. Но попытаться стоит.

— У меня есть одна мысль насчет перчатки, шеф, — сказал Трой. — После того, как Морин кое-что сказала за завтраком. — Последнее слово он произнес безо всякого энтузиазма. Завтрак, который, как предполагалось, должен был поддержать силы кормильца семьи до ланча, состоял из кукурузных хлопьев и чая, к тому же не свежезаваренного. Подумать только — одно крохотное существо умудрилось своим появлением добиться того, что сварить яйца, кинуть на сковородку бекон, поджарить грибки и сунуть в тостер пару кусочков хлеба вдруг стало для Морин непосильным! Пришлось раскошеливаться в столовой на бургер и чипсы. И это уже второй раз за неделю, а сегодня только вторник. А теперь еще и шеф на него косится…

— В чем дело, шеф?

— Вы говорили про перчатку.

— Ну да. Она мыла посуду и ворчала, что резиновые перчатки быстро рвутся. Я, вообще-то, не вслушивался, как и вы бы, наверное. И вдруг: «И первой всегда рвется почему-то левая». Тут у меня в мозгах что-то щелкнуло, ведь наш-то герой был левша. А она и говорит: «У меня уже три правых скопилось, а оказывается, есть такие, которые на любую руку годятся». Я и подумал, может, и у нашего была такая?

— Может. С другой стороны, ничто не мешало убийце надеть на левую руку перчатку для правой или наоборот, просто для того, чтобы запутать следы.

— Так нож держать сложнее, а наш парень сделал все очень аккуратно.

— Верно. Давайте-ка начнем проверку по Крейги. Обычно эти типы не склонны менять имя и фамилию целиком. Могут, например, сохранить свои собственные инициалы.

— Сколько ему было? За пятьдесят? Около шестидесяти?

— Примерно так. Может, чуть больше. Загляну-ка я к патологоанатомам. Узнаю, может, у них есть подвижки. — Барнаби снял с крюка легкий пиджак. — Затем навестим Фелицию Гэмлин. Посмотрим, вдруг она скажет нам что-нибудь путное.

Уже перед дверью он обернулся:

— Заодно и ауру свою проверить можно.

Трой ткнул пальцем в середину лба, изображая глубокое раздумье.

Барнаби хмыкнул.

— Ну тогда пусть они составят вам гороскоп. Какой у вас знак? Сириус, созвездие Пса, — я прав?

— Если это и так, то, похоже, пес в эту минуту задрал ногу у столба.


Арно неохотно поковырялся в саду, затем, чтобы привести мозги в рабочее состояние, поел фруктов и теперь мучился над сочинением стиха в жанре хайку. Его мыслями целиком владела Мэй, и стих был, соответственно, адресован ей. Хайку, то есть трехстишие, где первая и третья строки должны состоять из пяти слогов, а средняя представлять семисложник, — не самый легкий из размеров: пол вокруг стула Арно был устлан многочисленными вариантами в виде комочков бумаги.

Он испустил глубокий вздох, сетуя на изменчивый нрав музы поэзии Талии и на отсутствие гибкости английского языка вообще.

Цветок любимый,

Легкокрылый музыкант,

Огонь таящий…

Ох, не мог он предложить ей это. Во-первых, стих выглядел как начало, за которым должно последовать продолжение. И еще это слово — «любимый». Как ни пытайся, от этих избитых слов никак не избавишься. Оно присутствовало во всех забракованных вариантах. «Если женщина в посланиях, ей адресованных, встречает такие слова, как „душа души“, „ангельская пушинка“ или „медовая плюшечка“, она в конце концов должна понять, что речь идет о чувстве более пылком, чем дружба и уважение!» — в творческом изнеможении думал Арно.

Он отложил в сторону стих и пошел к раковине отмывать сильно испачканные руки. Для выполнения творческой задачи он купил лучшую бумагу, натуральные индийские сине-фиолетовые чернила и специальное перо для каллиграфических работ, полагая, что его священнодейственный труд требует для своего выполнения наилучших материалов. Однако поскольку он привык пользоваться нормальной шариковой ручкой, то никак не мог наловчиться писать пером, и брызги чернил летели во все стороны.

Он скреб ладони и пальцы и безо всякого удовольствия разглядывал себя в маленьком мутном зеркале. Никогда, никогда в жизни он не сможет примириться со своей внешностью! Эх, если бы он был строен, высок и красив, как ясный месяц! Он схватил бы ее в объятья, перекинул через седло и ускакал бы с нею прочь отсюда на белом коне в сверкающей золотом и бриллиантами сбруе.

Арно грустно усмехнулся. Его матушка в таких случаях всегда говорила, что он впадает в патетику. Он вгляделся в свое отражение, подергал бородку, попробовал разделить ее надвое, накручивая на пальцы кончики.

Он уже как-то пытался отрастить роскошную бороду, которая ниспадала на грудь, как у поэта Блейка, но она ему явно не шла. С ней он был похож на гнома с ковриком на подбородке. Эта была, по крайней мере, аккуратной. И отливала золотом, потому что он регулярно мыл ее с хной. Временами, правда, ему казалось, что без бородки он бы выглядел моложе. Напоследок Арно сполоснул лицо в мисочке зеленоватой воды, где была замочена трава-камнеломка. Хизер уверяла его, что это лучшее средство для избавления от морщин, но вот уже месяц, как он проделывал эту процедуру, а результатов пока не заметил. Арно вытер лицо и аккуратно повесил полотенце. Скоро можно будет спускаться к ланчу.

Что подать в качестве основного блюда, Джанет придумала за десять минут до начала ланча. До этого она без энтузиазма рассматривала содержимое буфета, где хранились продукты, вынимая то одно, то другое, и наконец остановилась на пакете с заменителем колбасок под названием «Соссомикс». На пакете красовалась картинка с шипящими на сковороде гранулированными сосисками. Джанет уже не первый раз подивилась извращенной практике наименований, принятой фирмами-производителями продуктов для постоянно растущей категории граждан, отказывающихся от мясной пищи: «Ореховые стейки», «Овощные гамбургеры», «Жаркое из кэшью». Поблизости в магазине «Кармический пульс» торговали цыплячьими ножками из тофу с пупырышками из сои. Они, как горделиво указывалось на обертке, ничем не отличались от натуральных.

Задумавшись, Джанет плеснула в гранулы слишком много воды, и вместо однородной желейной массы у нее получилось нечто вязко-водянистое. Она попыталась слить немного воды и вместе с жидкостью упустила часть фарша. Раздосадованная, Джанет опрокинула всю эту массу на дуршлаг и отправилась наверх, чтобы попытаться выманить из комнаты подругу.

После того как Трикси практически вытолкала за дверь всех, кто пытался ей помочь, она заперлась на ключ. В этом, конечно, не было ничего странного, но раньше она по крайней мере подавала голос хотя бы для того, чтобы попросить оставить ее в покое, когда кто-нибудь стучался.

Но так было вчера. Сегодня изнутри не доносилось ни звука. Джанет тихонько постучала. Глухая тишина.

— Трикси, ланч готов! — сказала она.

И снова полное молчание, ни шороха, ни скрипа, ни шелеста шагов… Не похоже, что там вообще есть кто-то живой.

Джанет оглянулась по сторонам, не видит ли ее кто-нибудь и, проклиная себя, опустилась на колени и заглянула в замочную скважину. Ей был виден только край неубранной постели. Джанет покраснела от стыда и быстро вскочила.

Вернувшись, она обнаружила на кухне Кристофера. Он успел сбегать в деревню и вернулся с непристойно большим шоколадным тортом, «чтобы всех немножко подбодрить», как объяснил он.

— Но Хизер уже приготовила пудинг из тапиоки с финиковой глазурью!

— Вот именно поэтому!

Джанет рассмеялась. «Соссомикс» повел себя хорошо и впитал всю воду, масса загустела настолько, что ее можно было теперь пожарить в форме колбасок. Она зажгла газ под кастрюлей со шпинатом и сказала, что можно звать остальных.

Арно нашел Хизер на террасе. Стоя там в ярко-голубом спортивном костюме и вытянув руки вверх, чтобы дотянуться ими до энергетических токов Земли, она нараспев произносила:

Движение — суть моя.

Бег и прыжок — суть моя.

Я — это бег, я — это прыжок.

Она стала подпрыгивать на месте, и вместе с нею запрыгали и затряслись, как незастывшее желе, ее большие груди и мощный зад. Кристофер уже готов был сообщить, что ланч на столе, но его остановило лирическое отступление:

Каждая клеточка тела поет,

Каждая клеточка счастья ждет.

Кристофер был хорошо знаком с ее приверженностью к пространственному позитивизму. Она знакомила с ним любого клиента, какой бы ужасной болезнью тот ни страдал. Он встал перед ней и одними губами произнес слово «кушать». Запыхавшаяся Хизер перестала подскакивать, отрывисто вымолвив:

— Кенни… в офисе… позову. — И затрусила вдоль стены, исчезнув за углом дома.

Кен размножал постеры «Мы увидимся ясным, полным солнышка днем!» для следующего семинара на тему брака. Пресловутая больная нога — на столе, рядом стрекочущий аппарат.

— Ланч готов, — прощебетала его половинка, заглядывая в дверь.

— Давно пора. Я ужасно проголодался.

— К сожалению, сегодня все делается кое-как, сам понимаешь. — Хизер подошла к столу и взяла в руки постер. На бледно-голубом фоне красовалась парочка голубков. Один с длиннющими ресницами был обряжен в передничек, на другом не наблюдалось ничего, кроме распущенных белых перьев. Этот последний крыльями обнимал первого посредине туловища. Под изображением стояли имена Кена и Хизер с указанием сферы деятельности. Кен обозначил себя как интуитивного диагноста, писателя и медиума, а Хизер отрекомендовал как целительницу, писательницу и жрицу.

— Это наверняка привлечет к нам слушателей, — сказала она, рассматривая постер. — Надеюсь, что семинар не сорвется. Ну, я имею в виду последние события.

— Полностью с тобой согласен. Задержись на пару минут, мне есть чем поделиться.

— Да ну? Давай рассказывай. — И Хизер села на ковер, с немалым усилием скрестив ноги.

— Ты же знаешь мой принцип — делай не одно, а три дела сразу. Так вот, пока я возился с этими постерами, то одновременно запустил свою мозговую энергетику для связи с Илларионом. Хотелось выяснить, какова наша перспектива.

— Здорово! И что он сказал?

— Не захотел говорить, старый греховодник… Ой-ой-ой! — вскрикнул Кен. Он согнулся, втянул голову в плечи и прикрылся руками, будто защищаясь от камнепада. — Извини, Илларион, я просто пошутил! — Затем выпрямился и продолжал будничным тоном: — Зато сообщил новую информацию: общий анализ космической и земной ситуации, — можешь себе представить? Особое внимание он уделил озоновым дырам, и тут — полный сдвиг в парадигме: он сказал, что по их поводу абсолютно нечего волноваться, вот!

— Да ты что? Прямо не верится! — На сияющем лице Хизер изумление сочеталось с надеждой, что так оно и есть.

— Он сказал правду. Ты же знаешь, когда рождается дитя, то сначала отходят воды. Ну так здесь происходит то же самое. Всем известно, что именно в данный конкретный период времени с высших ангельских высот происходит огромный выброс духовной энергии. Сама подумай — как ее потоки могут достичь землян, если в небесах не сделать отверстий?!

Хизер захлопала в ладоши.

— Надо же, как здорово! Никогда бы не догадалась!

— Да, старый лис глубоко копает!

— Выходит, все эти разговоры насчет вреда для атмосферы всяких там аэрозолей и холодильников…

— Пустая болтовня.

Хизер тяжело поднялась на ноги.

— Нужно срочно поделиться этой новостью с остальными.

— Для начала. А после и со всем миром.

Проходя через холл, Кен проверил, как он это делал всегда, чашу «Чувство вины». Денег сегодня там не оказалось, зато он нашел кое-что другое — ключ с бирочкой «25». Это был ключ от комнаты Трикси.


К середине дня жара усилилась. В кабинете Барнаби оба окна были распахнуты настежь, но воздух был неподвижен, ни малейшего ветерка. Женщине-полицейскому Брирли сегодня исполнилось двадцать два года, и кто-то догадался притащить лед, пакет с лимонами, сосиски в тесте, пирожки и печенье. Старший инспектор, держа в руке бокал с только что приготовленным лимонадом, осторожно надкусывал жареный пирожок, стараясь, чтобы начинка не вывалилась на рубашку и кипу бумаг на столе, среди которых был и только что полученный подробный отчет с места преступления.

Через полуоткрытую дверь до него долетал хор коллег с неизменным «Happy birthday to you». Ему был виден и Трой. Он сидел на краешке стола виновницы торжества, в руках у него были распечатки. Он тоже пел, не сводя глаз с девичьих коленок, обтянутых черным нейлоном.

«За те три года, что она с нами работает, малышка Одри заметно повзрослела, — думал Барнаби. — Вначале она была очень стеснительной, не знала, как реагировать на попытки пофлиртовать с ней с одной стороны и мужской шовинизм — с другой, причем нередко одно соединялось с другим, словно сиамские близнецы. Обычно девушки, которые задерживаются на этой работе, быстро набираются опыта и за словом в карман уже не лезут».

Тем временем Трой с наглой ухмылкой наклонился к Одри и что-то зашептал ей, подмигивая. Одри тоже подмигнула ему и что-то ответила. Раздался взрыв хохота, и сержант ретировался в кабинет.

— Раньше такая миленькая была, — сердито сказал Трой, бросая распечатку на стол.

— По-моему, она и сейчас миленькая.

— Им комплимент делаешь, а они тебя загрызть готовы.

Комплимент, упомянутый Троем, звучал так. Трой: «Надо отметить по-настоящему. Пойдем выпьем. Я приглашаю. Тут есть одно уютное местечко возле реки. Ну как? Ты не пожалеешь, недаром меня называют „всегда готов“!» Одри: «Этим „всегда-готов“ ты свой чаек помешай, Гевин».

— Грубые и бездушные обычно любят повыпендриваться, правда, шеф?

Барнаби, просматривавший распечатки, заметил:

— В списках нет ни одного Крейги.

— Я проверил их еще и на предмет сходных фамилий, — сказал Трой, пытаясь делать вид, будто нисколько не задет, — там есть некто Брайан Крэг. Подделывал страховки. Но он умер. В Бродмуре[41].

— Ну, это довольно обширная территория, там человека отыскать вряд ли возможно, — пошутил Барнаби, что в принципе делал редко. Его шутка явно не дошла до того, кому предназначалась.

— Есть еще кандидаты. С минуты на минуту я получу данные на Крэнли и Кроушоу. — Судя по уверенному голосу Троя, он не сомневался в успехе. — Убийца — Гэмлин. Я это нюхом чую. — Трой всегда «нюхом чуял», но на этот самый нюх можно было полагаться точно так же, как на нюх сенбернара, нализавшегося бренди.

— В рапорте с места преступления есть что-нибудь стоящее, сэр?

— Очень немного.

Трой просмотрел плотно отпечатанные страницы рапорта. На перчатке — ничего, хотя этого следовало ожидать. На всем прочем — тоже. И увеличенный снимок нитки, зацепившейся за нож.

— Да, тут не разгуляешься, — сказал он, окончив чтение, а по поводу ножа заметил: — Не каждый был одет так, чтобы пронести его незаметно. На Мэй Каттл, правда, было платье с широкими длинными рукавами, но она исключается. Однако она могла передать нож кому-то еще. Может, Уэйнрайту? Он сам никак не мог пронести его на себе: джинсы в обтяжку, рубашка с короткими рукавами и туфли без задников.

— Он был среди тех, кто не подходил близко.

— Тогда кто у нас остается? Мужеподобная тетка? Она была в брюках, значит, могла спрятать нож. Блондиночке спрятать что-либо было бы довольно сложно. Гибс мог пронести под свитером. Гэмлин и Биверсы могли, и этот паренек заторможенный тоже мог, на нем был мешковатый свитер. Или жена Гэмлина, в своих тряпках она могла спрятать вилок и ножей для целой столовки. То же самое можно сказать и про ее дочку в сари. — Последние слова Трой произнес с презрительной гримасой, он терпеть не мог, когда белая женщина одевается как цветная. — Если бы это была моя дочь, — прошипел он, — я притащил бы ее домой, смыл под краном этот гадкий кружок со лба и задал бы хорошую трепку.

— Люди не автомобили или стиральные машины, сержант. Они не чья-то собственность, и о них не стоит говорить «моя» или «мой». По-моему, вы кого-то забыли.

— Никого я не забыл, — Трой указал на схему. — Или вы думаете, что это сам Крейги? — расхохотался он. — Не мог же он помогать убийце прятать нож, которым тот будет его убивать?

— Он присутствовал. Исключать его мы не имеем права. Что мы обязаны делать, а, Трой?

— Обязаны держать голову холодной и ум открытым для любых идей, сэр! — А про себя подумал, что у некоторых при холодной голове и открытом уме мозги вообще могут перестать выполнять свое назначение.

— Не посмотрите ли, не осталось ли там хот-догов?


Джанет обыскивала комнату Трикси. Она делала это уже дважды, первый раз лихорадочно, еще не веря в ее исчезновение; и второй — неторопливо, методично, вытряхивая каждый ящик. Она шарила под матрацем, заглядывала под коврики, перелистывала книги; в момент бессильного отчаяния перетряхнула даже ящик под каминной решеткой. Однако никакого намека на то, куда сбежала Трикси, так и не обнаружила.

На самом деле Джанет искала письмо, но ничего подобного так и не нашла, не нашла даже клочков, которые можно было бы сложить. И в офисе в ее досье тоже ничего полезного не оказалось. Справки она наводила по телефону, за ним последовал визит на выходные, который затянулся на неопределенное время благодаря тому, что в общине нашлись лишние деньги.

Сила собственного горя встревожила Джанет чуть ли не сильнее, чем само горе. Как она умудрилась так привязаться? Это произошло так незаметно! Сначала Трикси не вызывала у нее ни малейшей симпатии. Девушка казалась ей пустой и глупой, между ними не было ничего общего. Но мало-помалу игривый характер Трикси стал вызывать у Джанет восхищение, даже зависть. Ей импонировала ее уверенность и забавляла дерзость. Сама Джанет, воспитанная в традициях холодной вежливости, часто терялась, либо не зная, как лучше ответить, либо боясь обидеть.

О том, что Трикси абсолютно равнодушна к вопросам религии и никакой не адепт, Джанет догадалась довольно скоро. Небесное царство не особенно ее интересовало. Она посещала сеансы медитации, беседовала с Учителем, в ожидаемом духе высказывалась на полурелигиозных диспутах, но Джанет видела, что Трикси это глубоко безразлично. Ее так и подмывало спросить, зачем вообще Трикси все это, но она не осмеливалась, та любила повторять, что не терпит, когда кто-то сует нос в ее дела.

Теперь, сидя за туалетным столиком, на котором еще благоухал букет роз, Джанет изнывала от чувства тоски и потерянности. В сотый раз она открыла верхний ящик и стала перебирать все, что осталось от Трикси: начатая упаковка «тампакса», кружевной свитерок из ангорской шерсти с сильным запахом пота, несколько безвкусных дешевых романов, из тех, что обычно продаются в аэропортах. Они были добродетельно-порнографические (Джанет заглянула в один-два), хотя что касается добродетели, то обычно ей приходил конец уже на седьмой странице.

Джанет была уверена, что Трикси сбежала, сильно чего-то испугавшись. Вероятно, это было как-то связано с Гэмлином. Даже смерть этого человека причинила многим массу неприятностей. Джанет представила себе охваченную паникой, стремившуюся скрыться Трикси. Были ли у нее деньги? Надо надеяться, что она не остановила первую попавшуюся машину, после всех этих жутких историй. Скорее всего, она покинула дом где-то около двенадцати. Прокралась через холл со своим чемоданом на голубых колесиках, когда Джанет находилась всего в нескольких шагах от нее, в кухне! Бог ты мой!

Она вскочила, крепко обхватив себя руками. Сейчас, как никогда, девочка нуждалась в ее дружеской поддержке. Джанет чувствовала, что способна дать ей многое, она ощущала это даже физически, как тяжелый камень, давящий на сердце. Ей казалось, что этот груз становится тяжелее день ото дня.

Джанет поймала свое отражение в зеркале: растрепанные волосы, острый, обтянутый кожей нос с горбинкой… Внезапно до нее дошло, что, возможно, она больше никогда не увидит Трикси. Она будто слышала, как утекает сквозь пальцы время, и опустошающее чувство потери сдавило ей горло. Это пригнуло ее к земле, и Джанет упала на колени. Впереди ее ожидали унылые и невыносимые сумерки, бесконечные сумерки без надежды увидеть когда-нибудь солнечный свет.

Она прочла когда-то, что очень сильное внезапное потрясение может убить в человеке воспоминания. Она, наверное, согласилась бы на это: думала бы о Трикси с любовью, но отстраненно, не вспоминая событий прошлых месяцев. В этом было нечто очищающее душу, стоическое. Абсолютная уверенность в том, что ты в этом не ищешь ничего для себя лично, уже действовала успокаивающе. Она будет идти по жизни одна, все время повторяя про себя жестокие и невеселые слова о том, что единственный верный способ получить в этой жизни то, что хочешь, — это хотеть то, что у тебя есть.

Ее мать употребила бы в этом случае слово «удовольствоваться». Джанет вспомнила, как она, покупая ткань, кусок мяса или рисунок для вязания, говорила: «Пожалуй, я удовольствуюсь вот этим». Джанет всегда толковала эти ее слова однозначно: «Это не то, чего мне хотелось бы, но лучше, чем ничего».

Однако едва Джанет решила удовольствоваться тем, что есть, как на нее нахлынула сильнейшая жажда общения, человеческого тепла и света. Она зарылась лицом в букет душистых роз и разрыдалась.

Кристофер и Сугами в это время находились в кабинете. Она стояла, глядя в окно, он опустился на одноногий крутящийся стул, на котором еще недавно сидел, ведя допросы, Барнаби. У ног Кристофера лежал небольшой кейс из свиной кожи, а на столе перед ним — большой нераспечатанный конверт. За три дня все поверхности в комнате уже успели покрыться слоем пыли.

Они говорили о смерти. Сугами — с усилием и раздражением, как бывает, когда ты вынужден дотрагиваться до еще открытой раны; Кристофер, которого это тоже начинало раздражать, — с явной неохотой.

— Ведь это невозможно, не так ли? — сказала она, — я имею в виду, невозможно представить, что значит быть мертвым. Ты способен, конечно, представить это с чисто внешней стороны: море цветов, все роняют слезы и так далее. Но все это вообразить ты в состоянии, только пока живой.

— Наверное. Слушай, давай все-таки поговорим о чем-нибудь другом, а?

Когда она не ответила, он приподнял кейс и положил его на ближайший деревянный, с высокой спинкой стул со словами:

— Разберем хотя бы вещи твоего отца.

— Разберем? Незачем разбирать — там всего лишь одежда. В следующий раз, когда кто-нибудь поедет в Каустон, пускай сдаст все в благотворительный центр.

— Тут еще и конверт.

— Да знаю я про конверт! Я же расписывалась, когда его получала.

— Успокойся, пожалуйста.

Он вытряхнул на стол содержимое конверта: бумажник Гая, ключи, платок, приспособление для обрезки сигар, зажигалка, пустой коричневого цвета пузырек. И маленькая визитная карточка, смятая так, будто кто-то сжал ее в руках, с тисненым посланием от Яна и Фионы. На обратной ее стороне был изображен изящный веночек и к нему — текст: «Мы всей душой желаем счастья вам!»[42] У. Шекспир. В конверте осталось что-то еще. В самом дальнем его уголке.

Кристофер засунул туда руку и вытащил часы. Они лежали на его ладони, источая ослепительный свет, снопы ярких огней. Сплошные бриллианты. Он не удержался от восхищенного возгласа. Сугами обернулась. Когда он поднял на нее глаза, то увидел, что она смотрит на него в упор изучающим взглядом. Лицо ее ничего не выражало. Он положил часы на стол, и на его розовато-коричневой запыленной поверхности они засияли, словно звезда. Стараясь, чтобы голос не выдал его страстного желания обладать этим сокровищем, он спросил:

— Что будем со всем этим делать? Может, передадим твоей матери?

— Не думаю, — ответила она, подходя к столу. — Лишнее напоминание о нем — это последнее, что нужно ей теперь. Это из-за него она стала такая, как сейчас.

— Пустой пузырек?

— Там были его сердечные пилюли.

— Значит, у него было время их принять.

— Похоже на то.

— Его бумажник чем-то набит.

Действительно, в одно из отделений коричнево-кремового бумажника из крокодиловой кожи явно что-то запихнули. Кристофер тряхнул его, и оттуда, как конфетти, вылетело целое облачко бумажек. Кристофер поймал несколько обрывков.

— Это деньги, — произнес он.

— Полный абсурд! — воскликнула Сугами, глядя на рассыпавшиеся клочки. Ей сделалось страшно. — Он никогда бы этого не сделал. Если только… — На мгновение она представил себе, как Гай, внезапно поняв тщету и никчемность нажитого богатства, в приступе ярости разрывает в клочки крупную банкноту, но тут же отвергла это бредовое предположение.

— Если только — что? — переспросил Кристофер.

— Не знаю я. Когда мы встретились после полудня, он был сам не свой. Очень нервничал. Мне даже стало его жалко. Правда, я этого ему не показала.

— Почему?

— Он презирал жалость. Он считал доброту проявлением слабости.

— Похоже, невесело ему жилось.

— Только не трать на него свой запас сочувствия. Это же он взял в руки нож. Да убери ты все это с моих глаз! Нет, постой-ка… — Быстрым движением она пододвинула к нему часы. — Возьми себе.

— Что?!

— Возьми.

Он задохнулся от изумления.

— Давай же, бери! Ну?

Кристофер сглотнул слюну. Против его воли глаза, словно притянутые невидимой нитью, обратились к часам и уже не могли от них оторваться.

— Ты шутишь?

— И не думаю.

— Не знаю, право. Они так невероятно красивы… — Он знал, что откровенное желание их иметь явственно читалось на его лице, но ничего не мог с собой поделать.

— Кому они теперь принадлежат?

— Только мне. Он всегда говорил, что все оставит мне.

— Но ты же не можешь вот так просто… — прошептал он, но пальцы его уже как бы сами собой потянулись к лежавшему на столе предмету.

— Очень даже могу.

Она стремительно наклонилась к нему, кинула часы ему на ладонь и тут же резко выпрямилась.

— Ты уверена?

— Абсолютно. — Она уже снова стояла у окна. — Если хочешь, можешь продать. Купи себе то, что риэлторы называют уютным гнездышком. Только не носи их при мне. Никогда.

Кристофер опустил часы в карман. Они были невесомы. Ее королевский подарок восхитил Кристофера, и в то же время странная, почти небрежная манера, в которой Сугами это сделала, немного его встревожила. Можно было подумать, что она его проверяет. Следом пришла совсем невеселая мысль о том, что, возможно, ему было устроено своего рода испытание, и, приняв подарок, он этого испытания не выдержал.

Он почти физически ощутил, что Сугами напряжена до предела, и не понимал почему. Что, если это с ее стороны некий утешительный приз и она уже приняла решение идти своим путем? Без него. Он почувствовал, как в нем нарастает гнев, — и не только из-за унижения от того, что она хотела от него откупиться. Он хотел Сугами гораздо сильнее, чем какой-то там счетчик времени, как бы великолепен он ни был.


Было уже три, когда Барнаби и Трой подъехали к Поместью. Их встретила Мэй. В пестром полосатом одеянии с кованым медным поясом она выглядела сногсшибательно.

— А вот и вы! Наконец-то, — сказала она так, как будто лично их пригласила. — Очень рада. Мне нужно кое-что вам рассказать.

— Вот как, мисс Каттл? — вежливо отозвался Барнаби, проходя за ней в холл.

В доме было тихо и спокойно, только где-то брякала посуда. Искрящийся поток света, который лился из стеклянного фонаря наверху, привел его в восхищение, о чем он не преминул сказать.

— Мы купаемся в этих лучах, старший инспектор. Мы очищаемся и согреваемся в них душой по крайней мере раз в день. Целительную силу света нельзя недооценивать. Возможно, и вы сами могли бы…

— Пожалуй, как-нибудь в другой раз. Так о чем вы хотели…

— Только не здесь. — Она ускорила шаги и, приглашая их следовать за собой, сделала нетерпеливый приглашающий жест рукой. Барнаби она напомнила боевую рубку субмарины. Сегодня ее волосы были собраны в замысловатую прическу. Это хитроумное сооружение из локонов и завитушек на женщине не столь ярко выраженного рубенсовского типа выглядело бы претенциозно. Они следовали за ней без возражений. Ее поразительные развевающиеся одежды действовали завораживающе и исключали возможность сопротивления. Она пропустила их в комнату, оглянулась, нет ли кого в коридоре, и прикрыла за собой дверь.

После столь энергичного вступления Барнаби приготовился получить немедленно такой же стремительный поток важных сообщений, но Мэй не спешила. Она морщила свой римский нос, раздувала изящные ноздри и наконец сказала:

— Здесь присутствуют чрезвычайно негативные, чтобы не сказать тяжелые вибрации. — Она сурово оглядела обоих мужчин и остановила свой взгляд на Трое: — Думаю, это от вас.

Сержант поднял брови, что должно было означать холодное удивление.

— Я попрошу дать мне пару минут, чтобы привести в норму позитивные ионы и восстановить уровень жизненной энергии.

Она уселась за круглый, покрытый вязаной салфеткой с бомбошками стол, прижала локти к его краям и закрыла глаза. Прошла одна минута, за ней, как и следовало ожидать, вторая и еще несколько.

«Может, она не в себе, — с опаской подумал Трой. — Надеюсь, она не такая, как моя тетка Дорис». Тете шел пятый десяток, когда ее сбил «форд-сиерра», и язык у нее был острый, как электропила.

О радостные лучи,

Влейтесь в тело,

Восстановите равновесие.

Ида и Пингала[43], очистите!

При первых звуках глубокого контральто Трой буквально подпрыгнул. Барнаби рассматривал с преувеличенным вниманием свои туфли, избегая встречаться взглядом с сержантом. На противоположном конце комнаты он заметил еще один столик, заставленный бутылочками и пузырьками с разноцветными жидкостями. Ну разумеется — чудесные снадобья для доверчивых простаков. Мэй сделала еще несколько вдохов и выдохов, после чего открыла глаза, огляделась и одарила их приветливой улыбкой.

— Ну вот! Так-то лучше. Вам здесь удобно беседовать?

Барнаби кивнул. Трой с каменным лицом смотрел в окно.

— Как вы понимаете, прошлой ночью мне почти не удалось поспать, так что я ненадолго прилегла перед ланчем. Я задремала, и меня посетил наставник Раковски; он обслуживает зеленый колер и, как вы, надеюсь, знаете, лучший советчик, когда речь идет о проблемах нефизического характера. Он сказал, что я непременно должна с вами поговорить.

— Понятно, — протянул инспектор, сраженный наповал этим неожиданным признанием.

— Это связано не с вознесением Учителя, а с совершенно другим событием. Оно меня давно беспокоило, и я уже собиралась обсудить его с Кристофером, но тут упал метеорит, и это у меня просто вылетело из головы. Тогда мы еще не поняли, что это предвестие. — Ошибочно приняв тщательно сохраняемое выражение бесстрастности на лице Барнаби за полное непонимание, она мягко разъяснила: — Предвестие, то есть знамение.

— Да, я знаю.

Мэй перевела взгляд на Троя. Стоя у окна, тот прижимался лбом к стеклу.

— Слушайте, ваш сержант случайно не заболел?

— Нет. С ним все в порядке.

— Я боюсь, — выпалила Мэй. — Я больше не хочу изображать… верблюда, прячущего голову в песок. Здесь определенно происходит что-то подозрительное.

«Ничего себе, — подумал инспектор, — мы тут по горло увязли в деле об убийстве, а оказывается, что для нее это „что-то подозрительное“!»

— Все началось после того, как от нас ушел Джим Картер.

— Это имя мне ни о чем не говорит, мисс Каттл.

— Конечно. Он умер прежде, чем вы успели увидеться.

Барнаби уже не пытался что-то понять и тупо спросил:

— Кто это?

— О, это был превосходный человек. Он один из самых старых членов коммуны. С ним произошел несчастный случай. Он упал с лестницы. Удивительно, что вы об этом не знаете.

— Несчастный случай. Это не наш профиль.

— Но ведь дознание-то проводили! — Мэй взглянула на него с неодобрением, как на школьника, которого застала с сигаретой возле стойки с велосипедами. — Через несколько дней после его смерти я спускалась в прачечную и услышала спор. Не весь, но частично. Дверь в святая святых Учителя была приоткрыта, и я отчетливо услышала слова: «Что ты натворил? А если они сделают вскры…» Тут они умолкли и закрыли дверь.

— И вы не знаете, кто это был?

— За дверью был зодиакальный экран.

— Думаете, это был голос мистера Крейги? — оживившись, спросил Барнаби и подался вперед.

Трой перестал тыкаться в стекло лбом и вернулся к столу. У него заблестели глаза. В комнате вдруг стало душно.

— Не могу сказать точно. Голос был искажен волнением. После, когда проводили дознание и коронер огласил рапорт и опросил свидетелей, я решила, что придала этому слишком большое значение. Но примерно месяц назад я проснулась среди ночи. Меня разбудили звуки, как будто кто-то рядом переставлял мебель и выдвигал ящики.

— Где?

— В соседней комнате, где жил Джим. Ее вообще никогда не запирали, и к чему входить туда среди ночи, крадучись, а не сделать это днем?

— Может быть, вор?

— Нет, не может, — отрезала Мэй и объяснила, что видела кого-то, бежавшего по террасе.

— А вам не пришло в голову обратиться в полицию? — спросил Трой.

— Мы здесь такие вещи не практикуем. Уверена, вы прекрасно делаете свое дело, — покровительственно улыбнулась ему Мэй, — но это могло нанести всем серьезную психологическую травму.

— Тот или та, кто убегал, могли услышать, как вы открывали окно?

— Вполне возможно, — ответила она и, устремив на него безмятежный взгляд, спросила: — Это важно?

Трой воспринял этот вопрос со смешанным чувством изумления и благоговейного трепета. Перед ним была женщина, которая водила машину, занималась финансовыми делами в коммуне, общалась с банкирами, принимала и организовывала обслуживание большого числа людей. Все эти качества сочетались у нее с пламенной верой в архангелов, в практическую помощь высочайших сил при решении вполне конкретных юридических или бытовых проблем, вплоть до посылки на землю астрального виртуоза в обращении с холодным оружием, когда понадобилось не более и не менее как переместить в высшие сферы главного заправилу в этом балагане. Он увидел, как Мэй наклонилась к Барнаби, у которого был страдальческий вид, и участливо спросила его:

— Вам, кажется, нехорошо, инспектор?

Шеф издал скрежещущий звук, будто прочищая горло. Мэй это явно встревожило:

— У вас что-то с ларинксом, это может быть признаком непорядка с почками.

Этот серьезный диагноз был выслушан шефом стоически.

— Если хотите, могу сию минуту сделать вам ингаляцию с пассифлорой?

Барнаби сдержанно, но достаточно решительно отказался. Трой подумал про себя, что его шефу никакие подобные средства пока еще не нужны: «Он вполне еще крепок, старый хрыч, хотя неплохо бы ему хоть чуть-чуть себя поберечь».

Барнаби видел, что Мэй разочарована его отказом. Она с сожалением покачала головой, но ее уверенность в своих возможностях от этого ничуть не пострадала. Это явно была одна из тех натур, для которых помогать всем и каждому естественно. Он не сомневался в ее добрых намерениях, хотя подозревал, что эти намерения будут осуществляться так, как считает нужным именно она, а не тот, кого она решила облагодетельствовать.

— Разрешите нам осмотреть комнату мистера Картера?

— Там ничего не осталось.

— И все же.

Она двинулась к дверям, но продолжала говорить:

— Хочу дать вам маленький совет, инспектор. Думаю, он будет вам полезен: выдерните с корнем амарант, — только это нужно делать обязательно в пятницу и при полной луне, — иначе бессмысленно, — заверните в чистую льняную белую ткань и носите как ладанку. Это защитит вас от пули.

— Полиция обеспечивает нас защитным обмундированием на этот случай.

— Да? Теперь налево. Это очень любопытно. И сейчас вы в нем? Можно взглянуть?

Глаза Мэй сияли так же, как и янтарные крупные серьги в ее ушах. Она подумала, что участие в расследовании довольно интересное дело! Подумала и о том, что, вполне возможно, отказываясь от контактов с телевидением, а также от печатной продукции недуховного содержания, они оберегали себя не только от негативных вибраций, но и от благостного воздействия тонов и полутонов цветовой палитры современной жизни. «Пожалуй, мне стоит это восполнить», — решила она и тут же устыдилась своей нелояльности к принципам общины.

— Как считаете, инспектор, можно ли сказать, что я помогаю полиции в расследовании? Мне всегда было любопытно, что сия фраза означает.

Они уже подошли к дверям соседней комнаты, и Мэй не получила ответа на свой вопрос: ее поблагодарили и оставили за дверью.

Барнаби и Трой огляделись. В помещении царил образцовый порядок. Меблировка включала только самое необходимое. Два стула светлого дуба с гнутыми спинками, которые умелый продавец мог бы с легкостью выдать за антикварные, очень дорогие; узкая кровать; маленький столик; шкаф — пустой, за исключением обувной коробки с наименованием индийской фирмы дорогой обуви; комод с выдвижными ящиками. На дальней стене — три крюка, ввинченных в простую доску. Белое покрывало из хлопка, похожее на те, которыми обычно застилают кровати в общежитиях для мужчин, застелено по-больничному, без единой складки поверх жесткого матраца. Все остальное в этой комнате лишь подчеркивало атмосферу аскетизма и самоотречения. В этом пуританском месте любая лишняя складочка показалась бы свидетельством роскоши или беспутства. Голые стены. Лишь на одной они прочли текст: «Бог есть круг, чей центр везде, чья окружность нигде».

Трой проверил ящики. Пусто. Барнаби оглядывал комнату и думал о том, сколь явственно ее обстановка указывает на существующую в сознании многих связь между необходимостью физического дискомфорта и достижением духовного совершенства. Думал о целителях во власяницах, о самоистязании, об измазанных сажей, со спутанными волосами смердящих йогах, проводящих годы во мраке пещер; о людях, добровольно сжигающих себя или идущих навстречу смерти в пасти больших полосатых кошек. Старший инспектор не видел в этом ни поэзии, ни здравого смысла. Другое дело — отдых в любимом кресле на закате дня или в летний вечер в гамаке, когда рядом бокал с вином и из открытых окон доносятся божественные звуки музыки. А ночи с Джойс, о, как он все еще любил эти ночи! И зимние вечера, когда он делал наброски ее все еще юного профиля.

Старший инспектор не имел склонности к долгим философическим раздумьям, и не столько из-за недостатка времени, сколько от того, что считал это занятие абсолютно непродуктивным. Он старался жить честно. Заботился о жене и дочери, занимался стоящим делом, как мог, оказывал поддержку нескольким благотворительным организациям. У него было не так уж много друзей, потому что больше всего ему нравилось проводить то немногое свободное время, что у него оставалось, со своей семьей, но те, кого он считал своими друзьями, имели все причины быть ему признательными за доброе к ним отношение в тяжелые для них минуты. В целом, он распорядился своей жизнью не так уж плохо. Можно сказать, даже хорошо, и его добрые дела, должно быть, перевесят дурные, если предположить, что такая метафизически загадочная штука, как Судный день, действительно предстоит им всем.

— Не много же он после себя оставил, — заметил Трой. Он подошел к книжным полкам. Это были три доски на аккуратных стойках лилового кирпича. Он наклонился, наугад вытащил из книжного ряда томик и сказал: — Тут книжка про то, как волк безобразничает. Автор — Красная Шапочка. — И захохотал.

Барнаби никак не мог для себя решить, насколько искренней была уверенность его сержанта в собственном остроумии. Думать, что это и вправду так, было бы с его стороны слишком жестоко. Барнаби прочел на корешке книги, что автором был Вольф Мессинг[44]. На обратной стороне переплета Мессинг был назван величайшим русским целителем по части психики. Барнаби сам вытащил еще один том под названием: «Умирание: интеллектуальная альтернатива для последних моментов вашей жизни»[45]. Автор — Аниа Фус-Грабер. Весьма взбодрившийся от открытия, что выбор все же существует, старший инспектор мог лишь пожалеть беднягу Джима Картера, который не усвоил основные принципы этого выбора. Либо не смог разобраться, либо ему не дали времени применить этот принцип на практике.

— Лучше проверить все книги, мало ли что?

Вдвоем они принялись перелистывать том за томом. Барнаби, ожидавший, что покойник целиком посвятил себя Востоку, был приятно удивлен, обнаружив такие серьезные книги, как «Суфизм», «Буддизм», «Фольклор друидов», «Рунические памятники». А кроме того, «Книга перемен»[46], Юнг, труды по даосизму в применении к психологии. Все эти книги были главным образом в дешевых изданиях или куплены на развале: самая дорогая — за 3.75, самая дешевая — за 25 пенсов.

— Но какие-то личные вещи у него же наверняка были, — заметил Трой, аккуратно ставя на место последнюю книжку. — У большинства есть по крайней мере свидетельство о рождении, фотографии. Нельзя же существовать, имея только носильные вещи и несколько книг.

— Монахи именно так и существуют.

— A-а. Монахи… — Тон, которым Трой произнес это слово, свидетельствовал о том, что эта категория людей для него столь же непонятна, как выходцы с планеты Марс.

Барнаби подобрал еще одну книгу. Она называлась «Что такое счастье». «Да, — подумал он, — это, наверное, вопрос, который задает себе каждый».

— А вот книжка йога. Да не какого-нибудь, а йога-медвежонка. Про десять самых лучших способов приготовления каши.

— Если вам в голову не приходит ничего, кроме идиотских шуток, идите отсюда и допросите миссис Гэмлин.

— Есть. Не знаете, где она может быть?

— Язык у вас для чего? Спросите у людей. Вы знаете, что нам нужно.

«Я знаю, что нужно мне. Одна хорошая, от души, затяжка. Один долгий пуфф», — подумал Трой. Он распахнул дверь, чуть не сбив с ног Мэй, которая тут же предложила отвести его к Фелисити. По дороге она бросала на него поощрительные взгляды и даже один раз остановилась, чтобы посоветовать не стричься столь коротко, потому как волосы служат антенной для связи с космическими силами.

— Храм Победы над Венерой будет открыт для нашего сознания семнадцатого числа этого месяца. Не хотите присоединиться к нам для небольшой исцеляющей церемонии? — Троя это явно не впечатлило. — А вы нуждаетесь в лечении. У вас очень серьезные проблемы.

Приняв его упорное молчание за нерешительность, Мэй продолжала:

— Наше лечение направлено на восстановление всего организма в целом. Понимаете, о чем я? Когда ваша болезнь имеет внешнее происхождение, вам дают лекарства в виде медицинских препаратов. Если у вас что-то сломано или болит, хирург помогает вашему больному органу, и только. Человек как личность его не интересует.

Трой, который, можно сказать, всю сознательную жизнь провел в поисках женщины именно с таким хирургического типа даром незаинтересованного отношения к своей персоне в целом, подавил вздох.

— Да, вы, наверно, правы. Я… как сказать… немного переутомился. Дочка вот только что родилась…

Вместе они поднялись по лестнице. Мэй сначала вошла в комнату Фелисити одна, но тут же вышла снова.

— Она проснулась, но силовое поле у нее очень слабое, так что может быть…

— Все будет в полном порядке, — уверил ее Трой и вошел.


Он едва ее узнал. Она сидела на постели в синем шелковом халатике, откинувшись на подушки; ее прямые волосы были собраны в пучок и закреплены какой-то плетеной веревкой. Самым приятным для сержанта в течение последующего допроса было то, что он не выпускал изо рта сигарету. Чувство удовлетворения, что он все-таки в присутствии этой знатной дуры курил, не переставая (санкюлоты забили пять, аристократы — ноль), несколько омрачал тот факт, что Фелисити не обратила на это никакого внимания, не говоря уже о том, чтобы наложить запрет.

Вообще, она едва ли соображала лучше, чем накануне, по-прежнему не помнила, как далеко она находилась от Крейги и кто был с нею рядом. Трой подозревал, что она вообще стерла из памяти факт убийства. Честно говоря, оказаться в комнате, где при тебе хлопнули человека, для кого угодно непростое испытание, а если при этом ты и раньше был малость не в себе, то чего ожидать?

Когда он стал спрашивать об ее отношении к тому, что деньги Макфадденов оказались в распоряжении Сильвии в день ее совершеннолетия, миссис Гэмлин заволновалась и сообщила, что знать ничего об этом не знает. Когда Трой сказал, что ее супруг о них знал, она ответила:

— Не удивляюсь. Он будет добиваться этих денег любыми средствами.

— Но это деньги вашей дочери, миссис Гэмлин.

— Ему все равно, чьи они.

Она пришла в смятение, и ее голова заметалась по подушкам. Трой решил поставить на этом точку и закрыть за собой дверь, но в этот момент она начала выкрикивать ошеломительно сочные выражения, содержавшие характеристику физических и нравственных черт своего супруга. Трой в полном восторге от ее таланта бранного красноречия (самое мягкое определение муженька в ее устах звучало как песня: «шваль подзаборная, зачуханная жабья морда») поначалу как-то упустил тот факт, что говорила она о мистере Гэмлине в настоящем продолженном времени. Когда Фелисити наконец смолкла и, задыхаясь, откинулась на подушки, он позволил себе строго заметить:

— Мне кажется, миссис Гэмлин, что не стоило бы так о нем говорить. В конце концов, человек только что скончался.

Фелисити издала громкий вопль и сползла с кровати, повиснув вниз головой, будто в обмороке. Вбежала Мэй.

— Вы, Гевин, просто дурак, — проворчал Барнаби, когда они вернулись в участок.

— Но откуда мне было знать? Она лежала там бледная, будто умирать собиралась. Я и решил, что кто-нибудь уже сообщил ей веселую новость. Например, тот же сэр толстяк Уиллоуби. Он побывал здесь утром. Что бы ни происходило, во всем я один виноват, — угрюмо глядя в пол, огрызнулся Трой.

«Тоже нашли себе мальчика для битья, — уже про себя продолжал сержант, — лучше бы мне стать сантехником. Или путевым обходчиком, как отец». Но представив себе эти варианты, Трой признал, что лукавит. Он всегда хотел быть полисменом и ни за что на свете не пожелает быть никем иным. Однако вечные придирки, ворохи бумаг, подхалимаж всяких идиотов, умничанье выходцев из богатых семейств, которые не привыкли убирать за собой грязь, постоянная грызня всех со всеми, необходимость держать рот на замке, если хочешь подняться выше, а также тысячи прочих ежедневных раздражителей так ему осточертели, что иногда казалось, терпеть больше нет сил.

От Барнаби не укрылись ни плотно сжавшиеся губы, ни покрывшиеся багровыми пятнами скулы его сержанта, и он понял, что был несправедлив. Предположение, что Фелисити уже знала о смерти мужа, было вполне закономерно, хотя все равно Трой проявил редкую неделикатность. Академические успехи Троя были более чем скромны, и, назвав его дураком, Барнаби сыпал соль на рану. В любой другой день Барнаби оставил бы все как оно есть, но сегодня у него было отличное настроение, и он сказал:

— От ошибок никто не застрахован, сержант.

— Да, сэр.

Его замечания оказалось достаточно для того, чтобы восстановить самолюбие Троя. Воспрянув духом, он уже обдумывал, как бы ему невзначай заговорить о своей дражайшей дочурке Талисе-Лин. Он сделал какое-то малозначительное замечание по поводу нее и, заметив, что шеф рассеянно кивнул, немедленно залился соловьем по поводу малышкиной красоты, сообразительности, темпов роста (зубов, волос, ноготков), речевых успехов (разговаривает с медвежонком), музыкальных (бьет по сковородке) и художественных удач. Последний шедевр — «изображение» пуделя своей няни.

Барнаби с легкостью отключился. Он снова мысленно оглядывал аскетическую комнату Джима Картера, человека серьезного, замкнутого, но дружелюбного, и вспоминал обрывок подслушанного Мэй разговора: «Что ты натворил! А если они сделают вскры…»

Вскрытие — что же еще? Ведь разговор произошел всего через два дня после внезапной смерти Картера. Значит, Крейги и по меньшей мере один из обитателей дома боялись этой процедуры. А теперь умер и Крейги. Как связаны эти две смерти?

На этом этапе любые умозаключения делать было бессмысленно. Лишняя трата энергии и помеха для концентрации. «Бог свидетель, — думал Барнаби, — у меня и без Джима Картера есть чем заняться. Эта информация пока должна вылежаться. Ее время еще не пришло».

Насчет этого Барнаби ошибся, потому что на следующий же день появилась свежая информация, благодаря которой смерть Джима Картера предстала перед ними в новом, довольно неприятном свете.

Глава одиннадцатая

Семья Барнаби завтракала. Калли и Джойс уткнулись в «Независимую газету». Том разглядывал на своей тарелке нечто очень склизкое и очень розовое с темными полосками.

— Слушай, ты не можешь приготовить бекон, как полагается, чтобы он хрустел?

— В прошлый раз он хрустел, но ты сказал, что он подгорел.

— Он и подгорел.

— К слову о еде, — встряла Калли, — как продвигаются у тебя дела с кулинарией? — Она отвлеклась от газеты, чтобы щедро намазать маслом и джемом еще одну булочку.

— На этой неделе мне придется пропустить занятие.

— Я имела в виду завтрашний вечер, глупенький, — сказала Калли, снова утыкаясь в газету.

— Я придумал, что у меня будет на первое, но на второе надо, наверное, поискать что-нибудь интересное в «Сэйнсбери».

— Вот еще! — с негодованием воскликнула Калли.

— Не говори с набитым ртом! — сказала Джойс.

— Ты забыл? Мы обсуждаем не что-то там, а обед в честь моей помолвки и моего дня рождения!

— Вот закрою дело и поведу вас всех куда-нибудь пообедать. В какое-нибудь уютное местечко, — повторил Барнаби фразу Троя.

— Это не одно и то же.

— Смотри-ка, этот твой олигарх удостоился первой страницы. А где-то дальше еще должен быть некролог. Интересно, что они там написали?

— Человеческому сообществу эта смерть, к счастью, не нанесла ни малейшего ущерба.

— Даже так?

— Не будет ли с моей стороны наглостью попросить хоть кусочек? — язвительно проговорил Барнаби и протянул руку к газете.

Его проигнорировали.

— Почему я в собственном доме не могу получить, что хочу? — патетически воскликнул глава семейства.

— Пап, успокойся, мы все тебя любим. Очень.

— Лучше бы дали мне газету, — буркнул он.

Барнаби был озабочен: вряд ли прессе понадобится много времени, чтобы докопаться, что усопший миллионер находился в Поместье всего за несколько часов до убийства.

Он боялся, что это может произойти в любую минуту и надеялся, что в «Золотой лошади» это тоже понимают и будут к этому готовы.

Калли снова рассмеялась, и газета в ее тоненьких с ярко-розовым, как цветущий миндаль, лаком пальцах зашуршала страницами.

На ней был мужской атласный халат, длинные темные волосы забраны наверх в небрежный пучок на самой макушке ее маленькой изящной головки. На лоб упала кудрявая прядка, и она легким, полным врожденной грации жестом откинула ее назад. Хотя, возможно, ее грация была не столько врожденным свойством, сколько продуманным артистическим приемом. Теперь Барнаби не всегда понимал, когда — это его родная дочь, а когда — актриса.

Глядя на мягкие линии ее губ и щек, на нежную, с персиковым оттенком кожу и тонкий, детский пушок на кистях рук, он должен был все время напоминать себе, что его девочка уже много чего навидалась. В шестнадцать уже принимала пилюли, чтобы не залететь, а дальше, в период увлечения роком и панками, — легкие наркотики. И вот теперь, спустя пять лет и неизвестное ему количество любовников, она сидит перед ним и выглядит невинной и свежей, как только что раскрывшаяся роза. Ах, молодость, молодость…

— Что с тобой, Том?

— А?

— Живот заболел, что ли?

— После такого бекона вполне мог, но нет. Спасибо, что спросила. Слушай, Калли, если так трудно поделиться с отцом газетой, может, поделишься с нами тем, что тебя так рассмешило?

— Человек, который решил, что ему вынесли несправедливый приговор, во время перерыва в судебном заседании проник в кабинет судьи и сварил его парик в электрическом чайнике.

— Не может быть. Ты это сама придумала.

— Да нет, правда.

— Покажи-ка.

Это почти сработало. Калли протянула ему газету, но ее тут же со смехом перехватила Джойс и стала зачитывать вслух кусочки текста со своей излюбленной страницы: прогноз погоды, рецепты, описание того, как кто-то поселился на дереве, чтобы привлечь внимание к проблеме спасения китов.

— Ну, тут у нас насчет китов как-то тихо, — заметил Барнаби.

— На этой неделе еще одну машину подорвали. Жертва кто-то из ИРА. Собирался эмигрировать в Канаду.

— Значит, здорово бабахнуло! — подмигнула отцу Калли.

— Это не тема для шуток, детка.

— Убийство в Комптон-Дондо — это не то самое, которым ты сейчас занимаешься? — спросила Джойс, склоняясь над страницей.

— Оно самое.

— А почему ты не сказал?

— Я сказал.

— Ты просто сказал, что это в сторону Айвера.

— Какое это имеет значение?

— Понятно. Это так похоже на тебя! — Джойс сложила газету и с притворным гневом хлопнула ею по столу. Задетая ею солонка перевернулась. Рука Барнаби потихоньку продвигалась к газете.

— Не смей!

— Ты случайно не знаешь, что это сегодня с твоей матерью, Калли?

Его дочь смотрела в окно на куст цветущего жасмина, как всегда, отказываясь принимать чью-либо сторону.

— Не говори обо мне таким тоном, будто меня здесь нет, Том. Это возмутительно.

— Так. Что на этот раз тебя возмутило, Джойси?

— Ты со мной ничем не делишься.

— Помилуй бог, Джойси! Я говорю с тобой о своей работе уже двадцать лет. Мне показалось, ты будешь рада передышке.

— Хуже того: ты меня даже не слушаешь.

Барнаби тяжко вздохнул.

— Ты наверняка даже не помнишь Энн Казинс.

— Кого?

— Так я и думала. Мою знакомую из Комптон-Додо.

— А-а.

— В прошлом году, когда умер ее муж Алан, они там в Поместье как раз организовали семинар под девизом «Новые горизонты». Энн думала, что это ей поможет справиться с горем, но наш поход обернулся полным разочарованием. Фанаберии много, а так — пустое дело. Я туда ходила вместе с ней.

— Что?! Почему ты мне не рассказала?

— То-то и оно, что рассказывала, — с мрачным удовлетворением заметила Джойс, — к тому же очень подробно. Даже когда твое физическое тело дома, твой мозг на работе. Тебя вообще не интересует, чем я занимаюсь.

— Как тебе только не совестно, Джойс. В театр я тебя сопровождаю неукоснительно, я еще ни разу не пропустил ни одного твоего спектакля.

— Последний пропустил.

— Тогда похитили двоих ребятишек. Ты что, не помнишь?!

Тяжелое молчание прорезал громкий, по-актерски четкий голос Калли:

— Поппи Левайн выходит замуж.

Ее родители тут же перестали пререкаться. Они подумали, что их девочку это расстроило. Калли критически заметила:

— С вырезом до пупка и легинсах с брюликами.

— Я опаздываю, — сказал Барнаби, поднимаясь на ноги. — Когда вернусь, поговорим об этом вашем визите.

— Ага! С чего это тебе стало интересно? — Джойс встала позади Калли, наклонила свою седеющую кудрявую голову и через плечо дочери неодобрительно стала рассматривать свадебную фотографию. — На счету шесть мужей, а выглядит на двадцать один. Как ей это удается?

— Говорят, она заложила свои кожные покровы дьяволу, — насмешливо отозвалась Калли. Острым ногтем она отчеркнула какую-то газетную строку. — Что меня по-настоящему раздражает — это то, что они, гады, всегда почему-то любят указывать именно возраст невесты. Вот: «Поппи Левайн, тридцати девяти лет, выходит замуж за оператора Кристофера Уэйнрайта» — и ничего про его возраст. Папа! — вскрикнула она, когда «Независимую» вырвали из ее рук.

Барнаби пробежал заметку глазами, вытащил необходимую ему страницу и сложил ее вчетверо.

— Не забирай! Там на обратной стороне еще интервью с Ником Хитнером[47]

— Что случилось? — спросила Джойс. — Как-то связано с твоим делом?

— Извини. Нет времени объяснять. — Он уже натягивал пиджак.

— Ну вот опять. Именно это я и имела в виду.

Дверь захлопнулась, и Джойс повторила ту же фразу, уже обращаясь к Калли:

— Именно это я и имела в виду.


Трой мчал по шоссе А-40. Он ехал быстро, чувствовал себя превосходно и, главное, начальственно. Тот, кто сидел с ним рядом, барабанил пальцами по джинсовым коленям. Ранее он уже вертел в руках пакетик с мятными подушечками, после чего стал дергать свой ремень безопасности, пока Трой довольно резко не велел ему оставить ремень в покое.

— Зачем он вдруг захотел меня видеть?

— Этого я вам сказать не могу, сэр.

— Вы наверняка можете сказать, только не желаете.

Но Трой на провокации не поддавался. Он и намеком не показал свое глубокое удовольствие от того, что сейчас рядом с ним сидит и дрожит представитель ненавистного ему влиятельного слоя общества и что этим дрожащим и робеющим перед ним оказался именно Уэйнрайт. Трой с первого взгляда невзлюбил его и про себя назвал наглым ублюдком. Правда, сержант был склонен называть так каждого, кто не растекался лужей при виде его полицейского удостоверения.

— Вероятно, это по поводу убийства?

— Очень возможно, мистер Уэйнрайт. — Трой едва сдержался, чтобы не улыбнуться. Особенно приятно было называть его, как это было принято при официальном допросе, «мистером». Пускай поежится! Он был так доволен, что, лихо разворачиваясь на повороте к участку, повторил «мистера» еще раз:

— Теперь уже недолго, мистер Уэйнрайт, максимум пять минут.

Старший инспектор сидел за своим рабочим столом и внимательно просматривал материалы дела, когда «Орион» промчался мимо его окна и, описав кривую, со скрежетом замер в сантиметре от стены здания. Барнаби позвонил насчет трех чашек кофе. Их принесли одновременно с появлением Троя и Уэйнрайта.

Кристофер сразу сел. Он казался еще бледнее обычного, потому как, видимо, был уверен, что минуту назад чудом избежал многочисленных порезов лица от разбитого лобового стекла.

— По какому поводу вы хотели меня видеть? — спросил Кристофер. Он взял кофе, одним глотком опустошил чашку и снова заговорил: — Не возражаете, если я закурю? У нас в «Золотой лошади» на это смотрят косо.

К неодобрению Троя, хотя на стенке ясно было написано «не курить», Барнаби сказал этому прощелыге «валяйте». «Посмотрел бы я, что бы случилось, если я вот так бы взял и закурил. Мне бы об этом напоминали до самой пенсии, да еще по многу раз за день».

Кристофер вынул пачку сигарет «Житан» и предложил собеседникам. Оба отказались, хотя Трой сделал это с заметным усилием. Сигарета была зажжена, первая глубокая затяжка сделана, вопрос задан вторично.

— Как я понимаю, вы еще не видели сегодняшних газет?

— Нам не положено их читать. Избыточное количество внешних раздражителей мешает переходу на более высокий астральный уровень.

Барнаби был уверен, что не ошибся: в тоне Кристофера чувствовался сарказм.

— Вчера состоялось бракосочетание Поппи Левайн, — нейтрально сообщил он.

— Снова? Спасибо, конечно, за информацию, но наверняка это можно было сделать по телефону.

— Странное тут, видите ли, совпадение. Жених, как и вы, тоже телеоператор, — продолжал Барнаби, протягивая ему сложенную вчетверо газету.

— Что тут странного? Мы не принадлежим к исчезающим видам живых существ, — сказал Уэйнрайт. Он взглянул на газетную фотографию. — Что за отвратительный наряд… — начал он, но вдруг осекся.

Барнаби успел подхватить газету прежде, чем она опрокинула кофейную чашку. Долгая пауза. И Кристофер сказал:

— Вот черт!

— Не иначе, как он самый, — отозвался Барнаби и прочел вслух: — «Жених, который когда-то учился в Строу вместе с братом невесты, только что вернулся со съемок в Афганистане. После стремительного романа и бракосочетания в мэрии Челси счастливая пара вернулась в особняк, принадлежавший невесте, в Онслоу-Гарденс. В следующем месяце молодые отправятся на медовый месяц в Санта-Круз». Итак, — заключил Барнаби, бросая газету в мусорную корзину, — теперь мы знаем про Кристофера Уэйнрайта. Осталось узнать, однако, кто такой, черт возьми, вы сами?

Мужчина, сидевший напротив Барнаби, придавил в блюдце окурок, пошарил в кармане куртки, вытряс из пачки еще одну сигарету и произнес:

— Можно еще кофе?

«Тянет время, — подумал Трой, — известная тактика, только нас не проведешь». Сержант вышел за дверь, в дежурную часть. Одри говорила с кем-то по телефону, другая женщина в полицейской форме утешала проститутку, на чьи притворные слезы не купился бы даже малый ребенок, так что кофе пришлось заняться ему самолично. Даже при исполнении столь пустякового, казалось бы, действия, он умудрился всем своим видом красноречиво дать понять, что поручение ниже его достоинства.

Когда он вернулся, допрос все еще не сдвинулся с мертвой точки. Допрашиваемый смотрел куда-то поверх инспекторской головы и жевал сигарету. Барнаби сидел с ручкой в руке, готовясь записывать показания. Уэйнрайт взял чашку, помешал ложечкой, сделал глоток. Барнаби терпеливо ждал, пока чашка не опустеет, затем сказал:

— Отвечайте на вопрос, будьте любезны.

— Вот ведь невезуха, — проговорил тот, кивая на газету. — Он встретил ее как раз перед тем, как мы с ним обедали. И втюрился. Только о ней и говорил.

— Этот ваш совместный обед. Он имел место до вашего приезда в Поместье?

— Да, как раз перед этим. Я столкнулся с Крисом случайно на Джермин-стрит. Он покупал себе рубашки в магазине Фроггса, а я выскочил за сосисками. Думаю, одно это поможет вам увидеть деликатную разницу между его и моим материальным положением. То, что он, как и я, учился в одной школе с Левайном-младшим, чистая правда. Мерзким гаденышем был этот ее братец, только и делал, что вмешивался в чужие разговоры и прыгал из одой постели в другую.

— Ближе к делу, — сказал Барнаби. Он умел, когда требовалось, придать своему голосу жесткость. Это подействовало, самозванец заговорил быстрее.

— Мы зашли выпить, затем он предложил пообедать у Симпсона, где в подробнейших деталях живописал свой карьерный взлет на Би-би-си и предстоящее путешествие в место, которое он всю дорогу называл крышей мира, хотя я лично всегда думал, что так называют Тибет. Ну а затем он стал захлебываясь говорить о Поппи. Он не давал мне и слова вставить, поэтому я целиком переключился на усвоение восхитительного протеина. Мы заказали еще и трюфели. Когда принесли счет, он взялся за пиджак (мы сидели на банкетке у стены) и не обнаружил бумажника. Сказал, что, наверное, оставил его в магазине, когда покупал рубашки.

Мне пришлось выложить сорок восемь баксов, и я был в ярости, потому что в это время сидел на мели и к тому же был убежден, что Крис соврал насчет бумажника. Он и в школе был жмот, каких поискать. Даже личное полотенце запирал на ключ…

Барнаби сидел, подавшись вперед всем телом и с трудом сдерживая накипавшее раздражение. Он сделал энергичный жест, понуждая допрашиваемого поторопиться, и тот подчинился.

— Мне было необходимо побывать в этой «Золотой лошади», осмотреться, познакомиться с тамошней публикой. Если возникнет нужда, обыскать их комнаты. Я не мог все это сделать, назвав свое собственное имя.

— И что это за имя?

— Эндрю Картер.

Трой быстро взглянул на шефа и увидел, как тот, мгновенно оценив значение полученной информации, откинулся на стуле. Словно все проблемы остались позади, и теперь расследование пойдет-покатится гладко.

— Джим Картер был моим дядей. Не знаю, говорит ли вам о чем-то это имя.

— Оно мне знакомо.

— Я думаю, он был убит. Из-за этого я и оказался в этом месте. Чтобы выяснить, почему и кем.

— Чепуха.

— Нет, не чепуха. Вы сами это поймете, когда меня выслушаете.

Он достал конверт и вынул фотографию.

— Она, кстати, единственное доказательство того, что я говорю правду. Не бог весть какое, но что есть, то есть.

Он передал им снимок. На нем был изображен светловолосый мальчик лет десяти или одиннадцати верхом на ослике. Рядом стоял, держа поводья, мужчина средних лет и тоже блондин. Мальчик смотрел прямо перед собой, а взгляд мужчины был прикован к лицу ребенка. Он смотрел на малыша с напряженным беспокойством, словно хотел убедиться, что тому ничего не угрожает.

— Сходство, конечно, имеется, хотя и довольно отдаленное, — проговорил Барнаби.

— Значит, вы из-за этого перекрасили себе волосы, сэр? — спросил Трой, подсаживаясь к столу и в свою очередь разглядывая снимок.

— Черт возьми, неужели это так заметно? — воскликнул Эндрю и нервно провел рукой по черным волосам, — да, конечно. Я решил, что это помешает меня узнать. Дядюшка меня вырастил. Взял к себе после гибели моих родителей. Он был добрый и очень великодушный человек. Он не смог долго платить за мое обучение в этой престижной школе, но что касается всего остального, то я ни в чем не нуждался. Я не думал о том, чего ему это стоило, дети никогда про это не думают. Я был очень к нему привязан.

Эндрю потянулся за фотографией, но Барнаби сказал:

— Мне потребуется сделать с нее копию, мистер Картер.

Эндрю нерешительно произнес:

— Но она у меня единственная.

— Не беспокойтесь, вам ее вернут перед уходом. — Барнаби вручил снимок Трою, и сержант вышел.

— Когда вы видели дядю в последний раз?

— Довольно давно. Мы были очень привязаны друг к другу, но после того, как я ушел из дома, виделись редко. Мы поссорились, когда мне было восемнадцать. Я увлекся замужней женщиной значительно старше себя. Это стало причиной единственной серьезной размолвки между мной и дядей. Он говорил, что я веду себя аморально. Он во многом был очень старомоден. Его недовольство и разочарование заставили меня почувствовать себя виноватым, я к этому не привык и ушел из дома. Наша размолвка продолжалась недолго, да и моя любовная связь тоже, но после этого я постоянно уже с ним не жил. Честно говоря, я не любил долго засиживаться на одном месте или заниматься одним и тем же делом. Я все время переезжал с места на место и работал, где придется. Иногда уезжал из страны. В Италии и Франции собирал виноград, в Альпах работал на лыжном курорте, в Испании даже в цирке успел поработать, и не кем-то там, а укротителем львов, правда, это были несчастные, беззубые создания. А потом еще в цирке в Блэкпуле. Отправился в Штаты, но не смог получить разрешение на работу. Некоторое время удавалось избегать встречи с иммиграционными службами, но потом пришлось все-таки уехать. В общем, биография у меня увлекательная, красочная. Или довольно грустная, — это зависит от возраста и степени терпимости того, кого она заинтересует.

— Но вы все это время поддерживали связь с дядей?

— Конечно. И всегда виделся с ним в промежутках между своими эскападами. Он меня немножко подкармливал. И никогда ни в чем не упрекал, хотя наверняка его очень расстраивало то, что из меня так ничего путного и не получилось.

Последнюю фразу Эндрю произнес совсем тихо, так что Барнаби пришлось напрячься, чтобы ее услышать. Однако выражение лица Эндрю говорило само за себя. Глаза горели гневом и горечью, челюсти были крепко сжаты, чтобы губы не так заметно подергивались. Вошел Трой, держа в руке фотографию и новую чашку с кофе, но Барнаби быстро сделал ему знак повременить.

— Итак, когда ваш дядя переселился в Поместье?

Картер сосредоточился и долго молчал. Казалось, он собирается с духом, чтобы перейти к самой тяжкой части своего повествования, к основной причине своего горестного состояния.

— Он сообщил мне о своем намерении присоединиться к общине, когда я был еще в Штатах, — начал Эндрю. — Признаюсь, это меня не очень удивило. Он никогда не был женат. Ребенком я был даже рад этому, потому что в этом случае он принадлежит мне одному. К тому же он всегда был… ну, склонен к уединению, что ли. В течение дня бывали моменты, когда он просил его не беспокоить. Теперь я понимаю, что, вероятно, он медитировал. Все его книги касались либо религии, либо философии. «Бхагават-Гита»[48], Тагор[49], Паскаль[50]. Я помню их с детских лет… Они и сейчас в его комнате, там, в Поместье. Я глазам не поверил, когда их там увидел.

Он снова умолк, на этот раз приложив ко рту костяшки пальцев, видимо, чтобы не разрыдаться. Когда он убрал их, его губы были совсем белыми. Трой осторожно пододвинул к нему фотографию.

— Я вернулся в Англию лишь через полтора года. Снял каморку в районе Эрлс-Корта и написал ему. Дал свой адрес и сообщил, что приеду обязательно на весь уикенд, как только подыщу себе какую-нибудь работу. И буквально через пару дней получаю вот это письмо.

Он снова взял в руки конверт, вынул листок линованной писчей бумаги и передал его Барнаби. Тот быстро пробежал глазами текст:

«Энди, произошло нечто ужасное. Позвоню тебе завтра в восемь вечера (в четверг) с деревенского телефона (отсюда звонить небезопасно). Будь дома обязательно.

С любовью, Джим».

Последнее предложение было подчеркнуто.

— Вечером он так и не позвонил. В пятницу я прождал до ланча, потом набрал номер Поместья. Когда мне сказали, что он умер, я не мог в это поверить. Он был для меня единственной семьей, которую я помнил, и вдруг его не стало. Я пошел и напился. Можете мне не верить, но только во второй половине следующего дня до меня вдруг дошло, что его письмо и его смерть могут быть как-то связаны между собой.

— Вы что же, предполагаете, что его убили, чтобы заставить замолчать?

— Ну да.

— А вы не драматизируете, мистер Картер? В конце концов, слова про «нечто ужасное» могли относиться к чему угодно. К его здоровью, например.

— Ему еще не было и шестидесяти. И со здоровьем до той поры у него было все в порядке. Мне сказали, это был несчастный случай. Трагический несчастный случай, видите ли! — Эндрю словно выплюнул последнюю фразу. — Я выяснил, когда дознание, пришел туда и просидел на галерее до самого конца. Вот тогда-то я и понял, что мои подозрения абсолютно справедливы.

Кофе у Барнаби давно остыл, и даже Трой забылся настолько, что коричневатая жидкость, плескавшаяся в его зажатой в руках чашке, грозила пролиться на пол.

— До той поры, хотя я был безмерно расстроен и подозревал, что дело нечисто, мне не на что было опереться в своих подозрениях. Но когда я услышал отчет медика, я понял, что не ошибаюсь. Врач утверждал, что Джим был пьян, что от него несло виски и пятна алкоголя были на лацканах его пиджака. Это абсолютная чепуха. В своем первом письме из Поместья дядя сообщал, что врач прописал ему таблетки от кишечной инфекции, но предупредил, что при этом следует на время отказаться от алкоголя, потому что последствия могут быть неприятными и даже опасными. Он мог и не предупреждать, потому что дядя спиртного в рот не брал.

После недолгого молчания Барнаби спросил:

— То есть вы считаете, что некто, зная об этом, вынудил его выпить, и это убило вашего дядю?

— Нет, пожалуй, не совсем так. Скорее всего, его убили, а после влили в горло алкоголь, чтобы все выглядело, будто он упал, будучи пьяным.

— Это сделать не так просто, как может показаться, мистер Картер. Глотательная функция, как и все функции тела, перестает работать после смерти. Труп, простите за прямоту, нельзя заставить глотать.

— Но это должно было быть выяснено в ходе дознания. Я на это как раз и рассчитывал! — Картер еле сдерживался и почти кричал. — Я думал, именно для этого и существует процедура посмертного вскрытия!

— Патологоанатомы — народ занятой, мистер Картер. Может, у этого врача были другие, более неотложные задания. Он начинает с головы (тут перед мысленным взором Барнаби возникла четкая и детальная картина того, что при этом делается, и его на мгновение слегка затошнило), затем переходит к шее, обнаруживает, что она сломана, и на этом осмотр заканчивает.

— Как же так? А желудок, его содержимое?

— Только если есть подозрительные обстоятельства. А тут все представлялось вполне ясным. Жаль, конечно, что вы со своим письмом и сомнениями не обратились в полицию тогда же. — Барнаби сложил листок и прижал его пресс-папье.

— А что я мог доказать? Кремацию произвели еще перед дознанием, уж они, кто бы они ни были, об этом позаботились заранее. То есть, фигурально говоря, все улики превратились в дым. К тому же я решил, что если бы вы отнеслись к моим подозрениям серьезно и стали бы допрашивать эту публику, то они бы затаились и я ничего бы не нашел.

— А так вы что-нибудь нашли?

— Нет. Никакой зацепки, — сказал Эндрю мрачно. — А я был очень осторожен. Месяц я вообще сидел тихо, а когда стал задавать вопросы, то делал это как бы ненароком. Я думал, это пройдет незамеченным, ведь случаи неожиданной смерти всегда вызывают естественное любопытство, так что от меня, новоприбывшего, возможно, даже ждали подобных расспросов. Все, что мне удалось выяснить, касалось его личных качеств, а о них я и так был прекрасно осведомлен.

— Вам не показалось, что кому-то из них неприятно о нем говорить? Или что кто-то что-то скрывал?

— Нет, черт их возьми. Одно время я даже думал, что они все в этом замешаны.

Эндрю заметил скептический взгляд и недоверчиво поднятые седеющие брови старшего инспектора и запальчиво добавил:

— Ведь такое случается.

— Мы в курсе, — ответил Барнаби. Он уже давно перестал делать заметки и теперь отложил ручку и отодвинул записную книжку. — Правда, вряд ли никто из обитателей Поместья не знал о прописанном вашему дядюшке лекарстве и о запрете на употребление алкоголя.

— В коммуне алкоголь под запретом. Там сухо, как в пустыне Сахара.

— Под запретом?! — полным невольного ужаса голосом откликнулся эхом сержант Трой и тут же стал оглядываться по сторонам, словно кроме них троих в кабинете находился еще кто-то четвертый, затаившийся и подавший наглый голос из одного из ящиков.

— Вы случайно не обыскивали его комнату?

— Как вы догадались? — спросил он, явно не ожидая от них такой проницательности.

— Вас услышали.

— Надо же! Это плохо.

— Искали что-нибудь конкретное?

Он вспыхнул и явно смутился. Впервые с начала допроса было видно, что он затрудняется с ответом. Помявшись, он поднял руки ладонями вверх, словно признавая свое поражение, и сказал:

— Боюсь, это выглядит как проявление корысти и меркантильности, тем более что дядя умер совсем недавно, однако да, грешен, я искал завещание. Перед тем как переехать в Поместье, он продал дом. Ничего грандиозного. Три спальни и терраса в той части Истингтона, которую тридцать лет назад населяли люди среднего достатка. Теперь, конечно, все изменилось. Дядя продал его за сто восемьдесят тысяч.

Трой присвистнул.

— Я был в банке Барклай, с которым он всегда имел дела, но у них завещания нет, и они не стали обсуждать со мной его финансовые дела.

— Может, он отдал деньги коммуне?

— Нет, это у них не принято. Когда ты записываешься, то просто платишь определенную сумму за проживание. И потом, он бы никогда так не поступил. Его никто не вынуждал брать меня к себе и растить, но он это сделал, и наша привязанность друг к другу была превыше всего. Я был его единственным наследником, и он наверняка должен был бы деньги от продажи оставить мне. И уж конечно, не какой-то кучке чужих людей.

Он снова почти перешел на крик, потом умолк, глубоко вздохнул, явно пытаясь взять себя в руки, и потянулся за третьей сигаретой.

— Оставьте-ка вы мне свой теперешний адрес в Эрлс-Корте, мистер Картер, — попросил Барнаби и взял ручку.

— Баркуорт-Гарденс, двадцать восемь. Запомнить легко, мне как раз столько лет.

— Вы говорили, что в день смерти дяди до полудня прождали его звонка. Вы были один?

— Не все время. В половине одиннадцатого Ноэлин, это моя соседка, девушка из Австралии, пригласила меня выпить с ней кофе. Телефон на площадке, и она оставила дверь открытой. А почему вы спрашиваете?

Но у Барнаби был готов уже следующий вопрос:

— Что вы собираетесь делать теперь, когда раскрыто ваше настоящее имя?

— Ну отчего же оно обязательно должно быть раскрыто?! — воскликнул с вызовом Эндрю, глядя в их недоумевающие физиономии. — У нас там нет ни газет, ни телевизоров, ни радио.

— Неужели вы не понимаете? Новости разносятся как ветер. О вас будут трубить во всех новостях, газеты расклеивают на стендах, их совсем необязательно покупать.

— Сегодня утром я был в деревне и ничего такого не заметил. Это же новость-однодневка, завтра никто про нее и не вспомнит. Я буду сидеть тихо и надеяться на лучшее.

— Теперь в любую минуту ваш тюдоровский особнячок может оказаться в осаде представителей четвертой власти. Это же не шутки — один человек убит, другой — и не кто-нибудь, а великий Гэмлин, — неожиданно скончался. Не станете же вы им говорить, что вы — Кристофер Уэйнрайт?

— Черт! Похоже, вы правы. Кроме того, возможно, Трикси видела новости. И если вернется…

— Вернется? В каком смысле «вернется»?

— Она сбежала.

— Как сбежала?

— Мы обнаружили это незадолго до ланча.

— Почему, черт возьми, вы не поставили нас в известность?

— Но в этом нет ничего подозрительного. Она уехала по собственному желанию, никто ее не выгонял. И вещи забрала.

— Это не вам решать, есть тут что-то подозрительное или нет! — сорвался на крик Барнаби. — Вам всем было велено не уезжать никуда, не известив полицию!

— Но ведь она тут вовсе ни при чем…

— Она свидетель по делу об убийстве, мистер Картер. И потенциальный подозреваемый.

— Подозреваемый? Но как же… Я думал…

— Дело все еще не раскрыто.

По лицу Эндрю инспектор видел, как тот постепенно осознает, что сие означает для них всех, и для него в частности.

— Я должен срочно увезти оттуда Сильвию. Скажу ей все как есть. Она поймет, почему мне пришлось лгать и притворяться, — произнес он, но в его голосе не было уверенности. — Мне все равно, что подумают остальные.

— Это будет глупо и безответственно с вашей стороны. Поймите, если ваши подозрения насчет смерти вашего дяди оправданы, а меня теперь отнюдь не удивит, если так оно и есть, то это означает, что кто-то в Поместье убил не одного человека, а двух. И этот (или эти) кто-то, поверьте мне, ничуть не поколеблется, если сочтет нужным убить еще и третьего.

— Но зачем кому-то убивать меня? Я ведь ничего не узнал.

— Тогда самое разумное — сделать все, чтобы этот факт стал общеизвестным, и соблюдать максимальную осмотрительность.


На кухне Биверсы наводили порядок после ланча. Хизер мыла и вытирала посуду, Кен (два притопа — передых, три притопа — вдох!) пытался расставлять ее по местам.

— Ох, как подумаю, сколько у нас капустной запеканки осталось! — сварливо сказала Хизер.

— Надеюсь, ты ее не выкинула?! — ужаснулся Кен, считавший, что выкидывать любые остатки — это смертный грех. Абсолютно все, включая собранное пылесосом, шло для насыщения компостной кучи, которая в «Золотой лошади» приобрела чуть ли не статус святыни. Ее рыхлили, ее увлажняли, ее перекапывали, сгребали с боков к середине и деликатно трамбовали с помощью облаченных в резиновые сапоги ног Арно. Черви были при этом в большом почете, и многие из этих благородных «люмбрикусов»[51], тихо-мирно занимавшихся своими обычными делами, внезапно обнаруживали, что вместо родной твердой почвы под ними пустота, за которой следовало приземление на яичную скорлупу.

— Глупый! Мы можем разогреть эту запеканку к ужину и подать как гарнир.

Она насыпала в раковину экологически чистый порошок. Жидкость тут тоже не пропадала. Вся вода (исключая ту, что из унитазов) по хитроумной системе труб и шлангов направлялась на участок, где взращивались овощи и травы, которые вели себя крайне неблагодарно: корни гнили, зелень покрывалась пятнами.

— Ой, аккуратнее! Дай лучше я, — крикнула Хизер.

Кен, который пытался поставить тарелки на полку, едва не упал.

— Тысяча извинений, — сказал он, — сегодня земное притяжение особенно сильно дает о себе знать.

Разливая чай с иссопом, Хизер вернулась к теме, которую они обсуждали и так и этак далеко заполночь.

— Ты думал еще о том, что мы будем делать, если…

Кен покачал головой. Он отпил глоточек, пошевелил, как кролик, верхней губой, сначала растянув, а затем приподняв ее, чтобы не замочить усы и произнес:

— Может быть, сегодня кое-что прояснится.

Пространные объяснения были излишними. «Кое-что» означало завещание. Раньше, когда они, собравшись вместе, обсуждали этот вопрос, и Кен, и Хизер держались так, будто считали неделикатным разговор на эту тему. Когда же остались вдвоем, то вынуждены были признаться друг другу, что это для них вопрос жизни и смерти. Неуверенность в завтрашнем дне — страшное дело.

Здесь, в «Золотой лошади», им было тепло и уютно. Надежная крыша над головой, горячая вода, теплая постель… Ни он, ни она не желали вернуться к хипповому существованию прежних лет. Память о тех днях была слишком свежей. Оба помнили скитания по дорогам в скрипучих повозках и грязных автобусах; помнили, как их бесцеремонно гоняла с места на место полиция; помнились им и каменные лица, и беспощадность лендлордов, для которых слова «делись с ближним» были пустым звуком. Эти холодные ночи у дымящих костров, когда жмешься к огню, рядом плачут голодные детишки, а вокруг воют оголодавшие псы… А затянутые льдом водоемы, из которых приходилось черпать воду для чая, а мелкое воровство в магазинах? (Кен ненавидел воровать.) А облавы на их лагерь среди ночи, если местные хулиганы их выслеживали? Хизер однажды ночью проснулась от рева мотоциклов и обнаружила на своей подушке полыхающее тряпье.

В те далекие дни бродяжничества ни один из них понятия не имел о том, что они наделены таким множеством талантов духовного характера. Зато теперь Кен был избран Высшими в качестве «связного» с одним из величайших умов мира, а Хизер посетила Венеру и была возвращена на Землю с необычайным даром целительства. Именно из-за этих своих талантов они и мечтали остаться в «Лошади». Для них это был рай, где каждый заблудший и больной мог получить помощь и спасение. Куда еще податься им обоим, если Поместье перейдет какому-нибудь бессердечному владельцу или же, еще того хуже, будет передано в распоряжение муниципальных властей? Частная собственность — это, конечно, по кодексу хиппи узаконенная кража, но даже этой частной собственности у них нет. Нет ни накоплений, чтобы купить себе жилье, ни детей (кроме больной ноги, у Кена еще был зафиксирован недостаток спермы), чтобы можно было претендовать на бесплатную квартиру.

Даже повседневные, самые насущные траты стали бы для них неразрешимой проблемой. Социальные службы, когда в прошлом году они отправились за пособием, оказались особенно бессердечными. Напрасно Хизер из кожи вон лезла, объясняя важность их труда; втолковывала им, что такое эффект расходящихся кругов (участливая улыбка в Аксбридже согреет кому-нибудь сердце в Катманду), говорила, что ее деятельность экономит тысячи фунтов департаменту здравоохранения. Так же черство социальные службы отреагировали на прошение Кена о пенсии по нетрудоспособности, нудно жужжа про необходимость обследования и рентгена.

— Только через мой труп! — вызывающе ответил им Кен. — Чтобы я доверился тем, кто пичкает пациентов химикалиями и подвергает человека излучению, несущему рак? Да ни за что на свете!

Хизер поддержала его, воскликнув:

— Уж лучше сразу отправьте его в Чернобыль!

«Верная ты моя подружка, Хиз!» — думал Кен, наблюдая, как та вперевалочку относит кружки и ополаскивает их под краном. Повязку с хрустальным «глазом» она сняла, и высокий бугристый лоб создавал довольно комичное впечатление выпирающего наружу интеллекта.

— Как ты понимаешь, это абсолютно не мое дело, но сдается мне, что Сугами, возможно, все равно отдаст деньги коммуне, несмотря на смерть Учителя.

— О, я очень на это надеюсь! — откликнулась Хизер. — Даже если человек абсолютно неиспорчен, неожиданно полученные огромные деньги могут стать непреодолимым барьером, когда речь идет о достижении духовной гармонии.

— Это верно. — Кен потянулся к хлебнице и спросил: — Там не осталось еще немножко джема?

— Я только что его убрала. А ты стоял тут и не возражал.

— Прости. Хочешь еще кусочек булки?

— Не надо бы мне, но почему бы нет?

Отрезая еще кусок, Кен вдруг сказал:

— Как странно, что Трикси вдруг сбежала, тебе не кажется? Причем сразу после смерти Гэмлина. Я даже подумал… подумал, может, они с Гэмлином были в сговоре?

— Они даже не знали друг друга.

— Это Трикси так потом сказала, но Мэй видела, как они вместе отъезжали отсюда в полдень. Это было еще до того, как он встретился с нами всеми. После того, как они малость потрахались.

— Перестань, Кен! Для профессионала по планетарным световым контактам ты иногда выражаешься ужасно вульгарно!

— Люди по натуре слабы, Хиз. Кто мы такие, чтобы их осуждать?

Зазвонил телефон. Их было три: один в офисе, один в кухне и один на столе в холле. Хиз не стала снимать трубку.

— Наверняка это деловой звонок, — сказала она. — Мэй сейчас в офисе, она сама ответит.

Если Мэй и была в офисе, то к телефону не подходила, и Хизер со словами: «Можно подумать, у меня нет других дел!» — подняла трубку.

Кен смотрел и слушал, с каждой минутой его все больше интриговал смущенный тон и непонятные реплики супруги.

— …но ее нет… Я хочу сказать, в настоящий момент… Право, не знаю… Нет, не думаю… Вообще-то, я присутствовала при этом лично… Хизер Биверс… жрица… МПФС… нет, я не пытаюсь диктовать вам по буквам… Это сокращенное наименование моих квалификаций. Ой, вот этого сказать не могу. Понимаете, у нас тут коммуна. Мы всё всегда решаем коллективно… Правда? Ну если только ненадолго. Ах так? Я могу узнать… Алло! Алло! — Она потрясла смолкшую трубку и, когда обернулась к Кену, казалась очень взволнованной. — Это звонили из «Дейли питч».

— Приземленные невежды, — машинально произнес Кен.

— Ну да, конечно. Они хотели поговорить с мисс Гэмлин, с Сугами. Я сказала, что ее нет.

— И правильно поступила. Хорошо, что хоть кто-то думает о бедной девочке.

— Мы обязаны защитить ее, Кен. Это очень важно. Та женщина, репортер, сказала, что нас будут осаждать.

— Ох уж эти репортеры! Лакеи консерваторов.

— Точно. — Хиз оглядела пустую кухню и уже почти спокойно объяснила: — Понимаешь, они такие скользкие все. Сначала она словила меня на том, что я упомянула, что была при убийстве, а после заговорила со мной об эксклюзивном интервью. Сказала что-то вроде «можете рассчитывать на сумму со многими нулями».

— Бог мой! — тихо выдохнул Кен.

— Да я и сама знаю! — откликнулась она и, стараясь не показать, что дрожит, сцепила пальцы рук.

— Гадость какая. От нее потом до конца жизни не отмоешься.

— Пожалуй, да, — сказала Хизер, не поднимая глаз от костяшек пальцев. — Но с другой стороны, я вот о чем думаю: что мы здесь имеем, Кен, и чем занимаемся? — Она простерла руку к большому ломтю свежеиспеченного хлеба.

Ее супруг сурово прищурился, а Хиз продолжала:

— Стараемся совладать с нашим эго. Стараемся думать прежде о других, а потом уж о себе. И сейчас нам предоставляется шанс защитить нашу бедненькую сестру, возможность, так сказать, перевести огонь на себя, тем более что у нас силы и опыт.

— О, как я сразу не врубился! — В порыве раскаяния Кен ударил себя кулаком в грудь. — Извини, извини. Бедная Сугами! Ты, Хиз, как всегда, уловила самое главное.

— К тому же это прибавит нам плюсов в кармическом смысле.

Ее супруг рассмеялся и укоризненно покачал головой.

— Как все же трудно целиком отказаться от своего эго! Послушай, давай-ка для порядка я все же проконсультируюсь с Илларионом. Ты не против?

— Она сказала, что через минуту перезвонит.

— А мне больше и не понадобится. — Кен выпрямил спину, уставился в одну точку, сосредоточив взгляд на кончике носа, и подключился к интергалактической мозговой системе.


Мэй не ответила на телефонный звонок по той простой причине, что находилась наверху, решая проблему, которая уже отняла у нее много времени и сил. И было это ни больше ни меньше как восстановление душевного равновесия миссис Фелиции Гэмлин. Мэй задействовала всю свою энергию (по прошествии последних двух дней она совсем упала). Теперь она делала все возможное, чтобы вдохнуть силы в Фелисити. Ей пришлось работать за двоих, потому что у Фелисити не было сил ей помочь: она лежала не двигаясь, тупо уставившись в потолок. Вид у нее был такой, что казалось, минута — и она отбудет в иной мир. Тихий голос Мэй журчал уже полчаса, как вдруг Фелисити перевела на нее глаза, и Мэй увидела ее зрачки, как каменные шарики в бледно-желтых глазницах.

— Я его ненавидела…

— Тс-с. Успокойтесь.

— Я ненавидела его. Так отчего я не рада?

— Потому что ненавидеть вам не свойственно.

Мэй поняла это сразу. Аура у этой женщины, хоть и немного истрепанная, была очень гармоничной, много розового, зеленого и даже немного голубого. Не то что у молодого полицейского — у него она вся в красную крапинку, искрит. Видимо, бедняжке тяжело приходилось в прошлом. Мэй приложила руку ко лбу Фелисити, медленно представляя, как божественная энергия через ее пальцы вливается в голову, а затем и тело Фелисити, утешая и исцеляя ее.

— Дантон, бывало, называл его Крезом средних лет.

— Дантон? Он друг?

— Совсем нет, — произнесла Фелисити со звуком, похожим на скрежещущий смешок. — Никакой он не друг. Просто человек, которого я знала когда-то.

Эти несколько слов, казалось, лишили ее последних сил. Перед тем как ее голова бессильно упала на подушки, она произнесла всего одно слово:

— Хаос.

— Учитель говорил, что в любом внешнем беспорядке есть свой порядок, и думаю, что так оно и есть. Главное, дорогая моя, успокоиться и перестать метаться, и тогда вся грязь, все горе уляжется и все вокруг опять станет чистым и светлым. Вы заблудились, Фелисити, в этой жизни, но вместе мы отыщем дорогу к свету.

Фелисити откинулась на подушки, держа Мэй за руку. Постепенно она почувствовала, как ее обволакивает тихая дремота. Руки и ноги стали тяжелыми, словно растворяясь в мягком тепле матраса, а голос Мэй, глубокий и певучий, ласкал и баюкал ее будто океанская волна. И Фелисити погрузилась в сон.


Арно дергал редис для салата. Иногда он останавливался, чтобы помахать Кристоферу, который подвязывал фасоль на другом конце огорода. Бугорчатые, с двойным хвостиком редиски представляли собой жалкое зрелище и совсем не напоминали гладкие, ярко-красные шарики с картинки на пакете с семенами. Одна вообще была вся в каких-то чешуйках и явно ни на что не годилась. Остальные он так и этак пытался расположить покрасивее на деревянном блюде, принесенном специально для этой цели, но как бы он их ни укладывал, они упорно перевертывались усато-волосатыми кончиками кверху, что выглядело, мягко говоря, неаппетитно.

Он старался как мог отвлечься от печальных мыслей сочинением очередного хайку, но без большого успеха. Он, конечно, понимал ограниченность своего таланта, но последнее трехстишие (Покой найди, трепещущее сердце, у раба своего на груди…) показалось ему совсем никудышным. Он не сумел даже вставить в него имя возлюбленной.

Сегодня он ее почти не видел. Арно понимал: Фелисити сейчас нуждается в ней гораздо сильнее. Каждому было понятно, что она больной человек. Но и Арно было несладко. Он прочел все положенные молитвы вчера перед сном и сегодня утром, но это не принесло ему ни покоя, ни утешения. Он молился скорее в силу привычки, а еще потому, что когда-то давно обещал это маме. «Никогда не забывай о том, что Христос тебя любит», — говорила она. Честно, он никогда этого особенно не ощущал, и даже если это в самом деле так, то вряд ли могло его сильно утешить, ибо так ли уж радостно быть любимым тем, кто любит всех без разбора, да и то потому, что у него такая работа?

Он расслабился на минуту, и тут же его мысли опять вернулись к событиям смерти Учителя. До чего же все это было ужасно. И до чего же все они переменились! Правда, никто из них не признался в этом. Никто никому не сказал вслух: ты переменился. Но это действительно так. И почему — непонятно. Все они вмиг стали как-то мельче, что ли. Менее участливыми, менее благодушными, менее жизнерадостными. Может, как раз об этом написано: «Смерть каждого человека умаляет и меня…»[52]

Арно ущипнул себя. За последние двое суток его дзен-безмятежность значительно ослабела. Он жил не в текущем миге, а в совсем недавнем и страшном прошлом. Радужная оболочка глаз все еще хранила на себе изображение Учителя. Постоянные посещения полиции его нервировали и пугали. Вчера обыскивали дом. Сегодня опять приходили, забрали все полотенца. Арно особенно волновался из-за Тима. Если его перепугают, он может сказать что угодно. Этот старший инспектор… Он держался тактично и на удивление быстро закончил допрос, но не исключено, что будет пытаться снова.

В поле зрения Арно снова оказалась Хизер. За последний час она продефилировала по подъездной дорожке уже раза три. Сначала Арно решил было, что ходьба входит в ее ежедневный комплекс физических упражнений, но заметил, что она каждый раз выскакивает на тротуар и оглядывает всю главную улицу. Возможно, что-то случилось в доме за время его отсутствия? Вдруг появились какие-нибудь новые обстоятельства в деле? В таком случае ему надлежало бы вернуться в дом. Но делать это ему почему-то категорически не хотелось. Скорее всего, оттого что на открытом воздухе, при ярком свете солнца все выглядело не таким мрачным. Убедив себя, что если он понадобится, его позовут, Арно вернулся к своим редискам… И потому не заметил, как в ворота вплыл кремового цвета автомобиль.


Кен и Хизер начали готовиться к встрече с репортерами «Дейли питч» заранее. Они понимали, что, вероятно, их будут фотографировать, и хотели выглядеть наилучшим образом.

К счастью, Илларион радировал свое полное одобрение. Величайший наставник всех времен, он не только всецело поддержал их намерение, но и подробно разъяснил его смысл и пользу. Его рупору Задкиилу должно быть известно, что слово «деньги» в их высших сферах выражается на клеточном уровне через розовый цвет, предполагающий нейтральность. Иными словами, все зависит от того, как их использовать, — во благо или во зло. Естественно, будучи существами, посланными на Землю из космоса, сам Задкиил и его супруга Тетис наверняка будут знать, как подойти к этой проблеме творчески и с пользой.

Когда этот самый сложный вопрос был улажен, Биверсы принялись за обсуждение ситуации, главным образом имея в виду отношение к ней остальных членов общины. В результате они дружно пришли к заключению, что, как это ни печально, их готовность перейти грань дозволенного, пусть даже не ради самих себя, но ради другого, — вполне могла быть истолкована ложным образом. Но они решили, что их жертва, приносимая ради Сугами, должна остаться для всех тайной. Ведь написано же в Библии насчет того, что левая рука не должна знать, что творит правая[53]. В конечном счете было решено, что самым разумным будет отужинать с дьяволом-соблазнителем за пределами Поместья и держать при этом ухо востро.

Потому-то Хизер и стояла, прислонившись к облупленной старой ограде, которую послеполуденное солнце уже успело окрасить в золотисто-желтые тона. Она хмурилась и смотрела вправо, откуда, по идее, должен был подъехать автомобиль, следовавший из Лондона. Однако «ситроен», за стеклом которого была табличка с надписью «пресса», подкатил слева и успел нырнуть в ворота и проехать половину подъездной дорожки, прежде чем Хизер его заметила.

В панике засемафорив руками, Хизер кинулась следом, торопилась как могла и топала при этом как слон. Гравий под ее ногами разлетался во все стороны, а она неслась, проклиная себя за неосмотрительность.

Между тем машина уже остановилась у подъезда. Из нее вышли двое. Один уже стоял у самых дверей, другой, закрывая глаза от света, заглядывал в окно. «Ох, только бы они не успели позвонить!» Мысленно призывая на помощь быстроногую Артемиду, Хизер, пыхтя, продолжала свой марафон.

Из двоих приехавших одна, похоже, была женщиной, и она смотрела на приближающуюся фигуру, явно едва сдерживая смех. И не без причины. С одобрения Кена, который сказал, что такой цвет подходит к ее глазам, Хизер облачилась в ярко-зеленое платье, чтобы подчеркнуть красоту шеи, собрала волосы в пучок на макушке, а чтобы обозначить свой высокий статус жрицы, подвела золотистой тушью глаза и брови. На шее у нее висел атомный рецептор в виде пирамидки, который мерно подскакивал во время бега на ее объемистой груди.

— Эй, Терри! Посмотри-ка! — воскликнула девица. На ней был джинсовая курточка и мини-юбка, кремового цвета колготки и туфли на высоких каблуках-гвоздиках, а в руках — черная кожаная сумка, величиной с солидный портфель. — Давай, нащелкай ее побольше!

— Мама родная! — откликнулся парень (клетчатая рубашка с коротким рукавом, джинсы и кроссовки фирмы «Рибок»). — Да это ж чистой воды находка для ревнителей диеты! — Фотоаппарат в его руке защелкал как раз в тот момент, когда Хизер в очередной раз засемафорила, сначала скрестив руки над головой, затем вытянув их вперед. Парочка застыла в ожидании ее прибытия.

— Привет! Это вы — миссис Биверс? — Девица сделала шаг навстречу, чуть покачнувшись на высоченных каблуках.

Хизер молча кивнула, опершись на стену. Ее щеки побагровели как свекла, волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Терри сделал еще парочку снимков. Один из них, в намеренно невыгодной для объекта позиции, сделал Хизер похожей на только что вынырнувшего из воды тюленя.

— Особнячок — прелесть! Он ваша собственность, дорогуша? — произнес Терри, продолжая пятиться и щелкать аппаратом.

— Меня зовут Эва Рокеби, — сказала девица.

Хизер ее голос понравился. В нем звучала заинтересованность. К тому же он был мягким, добрым и веселым. Не то что голос этого вульгарного нахала-фотографа. Девушка протянула ей руку. Рука приятного впечатления не производила, длинные и костлявые пальцы с ярко-алым лаком на ногтях напоминали птичьи когти. Как у злой колдуньи. Хизер уже была готова ее пожать, когда обнаружила, что сжимает в правой руке пустой пакетик из-под чипсов, подобранный ею на тротуаре во время ожидания. Она переложила его в другую руку и услышала их смех.

— Пример вандализма, — чуть отдышавшись, произнесла Хизер. — Для нас это тоже проблема.

(«Пример вандализма? Этот прозрачный пакет?»)

— Комптон-Дондо — это духовная пустыня. Здесь никто понятия не имеет, что такое душа.

(«Тоже мне, открытие сделала!»)

— Правда, мы поддерживаем связи с землянами высшего порядка в деле внутрипланетного очищения.

(«Что-что?!»)

— Но Илларион говорит, что до тех пор, пока наши показатели по очистке эго не получат на небесах полного одобрения, Земля по-прежнему будет считаться находящейся в зоне смертельной опасности.

— Илларион? Это ваш муж?

— Ой, что вы! — все тело Хизер затряслось от смеха. — Илларион сотни лет назад как умер.

(«Господи помилуй!»)

— Но вы все еще с ним общаетесь?

— Я — нет. Кен общается. Он его озвучивает. Он — посредник для тех, кто выходит на связь с нами, землянами. Между прочим, это ведь он, Илларион то есть, написал за Шекспира все пьесы.

(«Она шизанутая! Не забыла ли я сообщить в офисе, куда мы едем?»)

Эва пристроилась на ступеньках и достала из сумки диктофон и огромный пузатый микрофон, похожий на большую серую губку.

— Мне нужно, чтобы сначала вы немножко ввели меня в курс дела. Коротенько расскажите мне, сколько вас здесь, каких убеждений вы придерживаетесь, занимаетесь ли НЛО, ну и все такое.

Однако не успела Хиз поведать ей о многочисленных радостях, которые сулит землянам ожидаемый вскоре десант с Венеры, как Эва засыпала ее вопросами по поводу того, с чего вдруг здесь очутился Гай Гэмлин и что может она сказать о привычках и поведении убитого человека.

— Много ли среди вас, к примеру, молоденьких девочек?

Хизер взглянула на нее с полным недоумением.

— Или, может, мальчиков?

Недоумение переросло в изумление.

— Окей. — Микрофон был уложен обратно в сумку. — Детали я придумаю потом.

Эва поднялась на ноги и распахнула дверь в дом.

— Вот что значит сельская местность. Это вам не Лондон. Там стоит хоть на пару минут оставить дверь незапертой, как тебя обчистят. Терри, — окликнула она фотографа, повысив голос, — мы входим.

— Понял!

— Послушайте, можно не шуметь? Пожалуйста, потише.

Сердце Хизер, только недавно восстановившее свой нормальный ритм после марафона, снова бешено заколотилось. Она не знала, куда подевался Кен, и беспокойно оглядывалась по сторонам. Она понимала, что по среднестатистическим законам, если в доме находится восемь человек, то сейчас один из них обязательно должен либо появиться лично, либо хотя бы выглянуть из окна.

— Эва, — дотронулась она до джинсового рукава, — мисс Рокеби…

— Просто Эва.

Терри между тем протиснулся мимо Хизер, и все трое оказались в холле одновременно.

— Ой, здесь запах как в моей школе при монастыре в детские годы.

Она стала неторопливо вышагивать по холлу, и ее шпильки нахально царапали почтенные дубовые половицы.

— Так-так! — Терри подошел к столу с пачкой брошюр и деревянными чашами. Не обращая внимания на ту, которая предназначалась для тех, кто чувствовал себя в чем-то виноватым, он подобрал карточку, на которой было написано: «Подношение любви».

— Это сюда вы кладете записки, когда хотите чуток поразвлечься? — проговорил он, подмигнув, и перенес внимание на печатную продукцию. «Семинар по смеху и объятиям», «Как укрепить ваш духовный рабочий инструмент».

— Кто же все это написал? — спросил Терри, тыкая пальцем в сочинение Кена «Романтика клизмы».

— Авторы разные, — отозвалась Хизер и с гордостью добавила: — Мы все здесь писатели. Эту написал Кен. Она пользуется сногсшибательным успехом. В Центре здоровья Каустона ее раскупили в первую же неделю.

— Да ну? — иронически процедил Терри, отбрасывая брошюру.

Хизер аккуратно уложила ее обратно в стопку и сказала:

— Я все же попросила бы вас…

Но он уже отошел в сторону, фотографируя лестницу и галерею.

— Эва?

— Что? — рассеянно отозвалась та, вытаскивая из древнего комода старые занавеси.

— Понимаете, мы с Кеном решили, что лучше всего нам поговорить с вами вне дома. Тут рядом есть небольшой паб…

— Ну уж нет!

— То есть как это?

Сейчас, не на ярком солнце, Хизер наконец разглядела несвежую кожу лица Эвы, ее сухие волосы… Несмотря на мини-юбку, она была далеко не первой молодости.

— Мы будем разговаривать только здесь, потому что это место происшествия, понятно? И Терри необходимо сделать снимки самой комнаты.

— Вам туда никак нельзя! — ужаснулась Хизер и снова стала озираться, словно само упоминание о подобном святотатстве может привести в холл всех разгневанных постояльцев. — Зал Солнца — это священное место, оно предназначено исключительно для молитвы и медитации.

— Одурачить нас хотите? Не на тех напали! — И Эва вместе с фотографом дружно расхохотались.

— Это простой, чисто человеческий интерес, дорогуша, — сказал Терри. — Несколько быстреньких клик-кликов никому не навредят.

Терри, пританцовывая, двигался по помещению, его камера щелкала не переставая, он менял угол съемки, то приближаясь к объекту, то снова отступая от него. «Взз-щелк», «взз-щелк» — и так без конца он снимал все подряд: потолочные балки, каменного Будду, разноцветный плафон-фонарь.

Хизер смотрела словно завороженная, с невольным изумлением и одновременно отвращением следя за его передвижениями. Содрогнувшись, она подумала, что все это происходит будто в каком-то научно-фантастическом фильме: черная с серебром металлическая штука в волосатых руках-лапах жила как будто своей особой отдельной жизнью: перемещалась, высматривала, фиксировала. И угрожала… Шаги в коридоре заставили ее вздрогнуть.

Это оказался всего лишь Кен. Он шел прихрамывая, левая рука ладонью наружу покоилась на правом плече, в правой он держал цветок. Он обернул себя сероватой тонкой тканью и подпоясался зеленым кушаком. На голове — повязка с кристаллом тигрового глаза посередине. Только что подстриженные усы горделиво топорщились над верхней губой.

— Во дает! Прям Властелин Вселенной! — раздался шепот Терри. И он снова лихорадочно защелкал.

— Где тебя носило? — воскликнула, подбегая к мужу, Хизер. — Как ты мог бросить меня одну?!

Она заметила его недовольный взгляд и упавшим голосом сказала:

— Я не виновата, они просто вломились сюда сами.

— Волноваться ни к чему, — произнес Кен, величественно отстраняя ее, — сейчас я все улажу. — Он остановился перед Эвой и поклонился ей, отчего его кристалл качнулся тоже вниз-вверх. — Мы будем обсуждать наши дела только вне этого здания, так что прошу… — С этими словами Кен проследовал к входным дверям, распахнул их и остановился в ожидании.

Эва, не обращая на него внимания, как ни в чем не бывало рассматривала выпуски старых газет и сломанный абажур. Терри встал на одно колено перед статуей Будды, пытаясь найти подходящий ракурс, чтобы заснять преувеличенно раздутые ноздри его величественно спокойного лика. При этом движении его джинсы задрались и стали видны нейлоновые носки. Надписи на них, судя по всему, четко выражали его основной жизненный принцип. Один украшали многажды запечатленные на разных языках слова «пошел бы ты», другой — «куда подальше».

— Попрошу! — кашлянув, повторил Кен.

— Я уже пробовала! — воскликнула Хизер. — Ну почему вы нас не слушаете?

От нервного напряжения и бега у нее заныло сердце. Она чувствовала, что уже не в состоянии контролировать ситуацию, хотя и с самого начала у нее это получалось неважно. Атмосфера явно накалялась, эти двое действовали решительно и на редкость слаженно. Они почти не разговаривали, но чувствовали один другого, как люди, привыкшие работать в паре.

— Ну и где этот ваш Зал Солнца?

Когда ответа не последовало, Терри переступил с носка на пятку, как уличный мальчишка или готовящийся к броску боксер, и проговорил:

— Ну давайте, давайте! Вы ж сами нас сюда зазвали?

— Сами зазвали? — Голос прозвучал откуда-то сверху, и на мгновение парочка растерялась. Затем они увидели на верхней площадке лестницы величественную фигуру женщины. На ней было яркое, переливающееся всеми цветами радуги одеяние с глубоким вырезом и светящейся аппликацией в виде месяца на груди. Грива забранных наверх волос делала женщину еще выше и еще более величественной.

— Вот это да! — выдохнул Терри и прицелился.

В нечетком сиянии, исходящем от плафона-фонаря, он разглядел на лестнице еще одну фигуру. Тоненькая девушка в зеленом с золотой каймой сари держалась чуть позади первой женщины, будто прислужница. При вспышке девушка быстро отвернулась, прикрыв лицо краешком шелковой ткани. «Зачем она это сделала?» — подумала Эва.

— Объяснитесь! — снова раздался глубокий грудной голос. Больше всего это напоминало вступление к исполнению оратории.

— Это наша славная независимая пресса, — прошептала Сугами на ухо Мэй, — они как раз пользуются своим божественным правом гадить и портить всё подряд.

— Это частное владение, — провозгласила Мэй, медленно и торжественно сходя по ступеням. Ее ноги, обутые в усыпанные драгоценными камнями бархатные восточные туфли, выныривали из-под подола одеяния как две малые ладьи. — Кто вы такие?

— А вы кто такие? — откликнулась эхом Эва, словно персонаж из «Алисы в стране чудес». Ловкие пальцы были готовы в любой миг нажать на кнопку диктофона.

— Это не имеет значения. — Клик-клик-клик.

— Прекрати сейчас же!

Терри сделал короткую передышку. Он пристально смотрел на менее экзотичную из двух женщин на лестнице и пришел к выводу, что она такая же индуска, как он — папуас. Смуглота объяснялась загаром, к тому же лицо девушки показалось ему смутно знакомым. Где он мог ее видеть? Терри шагнул вперед и приподнял аппарат, чтобы взять крупный план. В руках у девушки в тот же миг оказалась оловянная тарелка, выхваченная ею с полки шкафа, и эту тарелку она запустила Терри в голову.

— Эй, леди, вы в своем уме? — заорал он. — Я всего-то хочу сделать пару снимков!

— Деточка, так нельзя, — Мэй обернулась к девушке, явно шокированная ее выходкой. — Этим ты ничего не добьешься. Что бы сказал наш Учитель — ты об этом подумала?

Сугами бурно разрыдалась.

— Послушайте, — произнесла Эва. Она поставила на пол сумку и убрала микрофон, давая понять, что это всего лишь на время. — Не хотелось бы гасить пламя вашего благородного негодования ушатом холодной воды, но вы же сами нас сюда пригласили, — верно, Терри? Поэтому перестаньте вести себя так, будто мы насильники и бандиты, которые вломились, чтобы похитить ваши семейные сокровища.

— Это какое-то недоразумение, — уверенно сказала Мэй.

— А вы спросите у миссис Биверс.

Головы всех повернулись в сторону Биверсов. Вид у обоих супругов был чрезвычайно обеспокоенный. Их лица отражали попеременно тревогу, беспомощность и стыд. Хизер заговорила первая:

— Произошло непонимание. Она позвонила, и я, можно сказать, попала в ловушку. Из ее слов я поняла, что она уже договорилась об интервью, и ей всего-то требовалось уточнить адрес.

— Ну, подруга, да ты, оказывается, ловчила, тебе бы в палате лордов заседать! — съязвила Эва.

— Хизер правду говорит, — встрял Кен. — Я стоял рядом с телефоном.

Но теперь Эва обращалась непосредственно к Мэй.

— Я им предложила записать эксклюзивное интервью, они попросили перезвонить через пять минут, я это сделала, и они пригласили нас приехать. Кажется, они советовались с каким-то спецом по астралу по имени Илларион, и тот разрешил.

— Это так, Хизер?

Возникла томительная пауза, и тут Эва добавила:

— В случае если вы намерены нам препятствовать, имейте в виду — я всегда записываю все телефонные переговоры.

— Конечно, так оно и было! — воскликнула Сугами, взирая на супругов с нескрываемым отвращением. — Вы только взгляните на них!

— Не смей со мной так разговаривать! — взорвалась Хизер. — Тебе-то хорошо, ты всю жизнь в деньгах купалась! Может, если бы у меня было их столько, чтобы я могла выкинуть на ветер полмиллиона… — Тут она зажала себе рот ладонью, устыдившись своего эгоистического срыва.

У Кена вид стал озабоченный и в то же время слегка снисходительный, какой бывает у хозяина, чей щенок или кошечка ведет себя ненадлежащим образом. Он стал неловко похлопывать жену по спине.

Терри, который выслушал тираду Хизер с нескрываемым злорадством, вдруг понял, отчего лицо девушки показалось ему знакомым. Он незаметно отступил назад, затем сделал шаг в сторону, пытаясь поймать в кадр ее голову и плечи, пока ее внимание направлено не на него. Ему требовалось встать выше, а лестница в этом случае не подходила, у него тогда получился бы вид со спины. Он огляделся, отыскал подходящее место и вскарабкался на него. Эва тоже сообразила, кто такая эта индийская девушка, и схватилась за микрофон.

— Что делал здесь ваш отец, Сильвия? Думаете, он был причастен к убийству? У вас с жертвой преступления были близкие отношения?

— Вы низкая отвратительная тварь! — с болью выкрикнула Сугами. — Вам мало того, что этот человек… самый дорогой для меня человек мертв!

— Значит, он действительно был вашим любовником?

— Уходите, ради всего святого! Убирайтесь вон!

— Если я уйду, явятся другие, и они от вас не отстанут. Не успеете выйти за порог, как они набросятся на вас с вопросами, и поверьте, эти расспросы будут гораздо более неприятными, чем мои. Но если «Питч» получит эксклюзивное право публикации, остальные вынуждены будут оставить вас в покое.

Терри, к тому времени уже забравшийся на постамент Будды, ждал, когда лживое обещание Эвы произведет должное впечатление. Обычно так оно и происходило. На это попадались даже умники. От отчаяния. Люди предпочитают иметь дело с уже знакомым демоном, чем с тем, которого совсем не знают. Жаль, что сари так плотно закрывает грудь. Титьки у нее очень даже соблазнительные…

Мэй все это время сосредотачивала силы на том, чтобы хоть как-то поправить свою карму. Она ощущала, что пришельцы несут в себе зло, и воззвала к своему ангелу-хранителю. Теперь она почти видела его огромные крылья, распростершиеся под самым потолком. Она мысленно представила, как все ее существо тонет в потоке божественного света и ловит космический пульс Вселенной. Ей понадобятся все ее силы. Как быстро и ловко проникли эти люди в дом! Наверняка они воспользовались брешью, пробитой в защитном слое смертью Учителя.

Журналистка снова заговорила.

— Повторяю еще раз: если мы получим право на эксклюзив, вас оставят в покое.

— Это противоречит нашим принципам.

— Мы готовы заплатить. Много.

— Я как раз такое и имела в виду. Мы на это не можем пойти.

— Но община, как и любая другая организация, ведь наверняка нуждается в деньгах. Мы готовы выписать чек на имя вашей организации, а дальше можете грызться и делить деньги между собой сколько хотите.

— Мы не будем делать ничего подобного, — ответила со спокойным достоинством Мэй. — Мы не такие.

— Все одинаковы, когда большой куш на кону.

В этот момент Терри, удобно упершись мягкой подошвой кроссовки в деликатно задрапированный выступ меж ног Будды, уже пригнулся, чтобы сделать преотличный снимок девицы Гэмлин в профиль. Фотоаппарат щелкнул, и тут же раздался яростный вопль:

— Смотрите, куда он поставил ногу! Это же рупа[54]!

Всех присутствовавших охватило глубокое смятение. Возмутительное надругательство над святыней повергло их в шок. Сугами, в глазах которой застыло отчаяние, умоляюще оглядывалась по сторонам, но тщетно. Замешательству был положен конец самым неожиданным образом. В направлении памятника пронесся Кен. Вероятно, решив, что для него это шанс как-то оправдаться, он метнулся к постаменту, опрокинул стоявшую на нем вазу с люпинами и стал карабкаться и подтягиваться на руках по скользкому камню, не жалея ногтей и ловя ртом воздух. Дотянувшись до репортерских ног, он уцепился за шнурки кроссовок.

Чтобы удержаться, Терри обхватил Будду за шею двумя руками и, таким образом оказавшись спиной к Кену, стал отбрыкиваться свободной ногой. Несколько ударов пришлись на плечо Кена. Ему не составляло труда прочесть угрожающий лозунг, запечатленный на нейлоновых носках, и энергичные движения ноги казались уже лишним дополнением к этому.

После еще одной атаки Кен выпустил шнурки и ухватился за щиколотку фотографа. Следующий выпад оказался самым сильным, Кен ударился лицом о постамент, но не сдался, а лишь еще яростнее цепляясь за ноги и бедра противника, стал карабкаться по нему.

Картинка получилась довольно непристойная, отдаленно напоминая двух любовников, слившихся в объятиях. Финал наступил, когда Кен вцепился в репортерский детородный орган. Фотограф взвизгнул, развернул корпус и изрыгнул в лицо Кена поток площадной брани. Резкий перенос тяжести нарушил равновесие статуи. Раздался скрежет, какой бывает, когда с места сдвигают большой валун.

Все затаили дыхание, увидев, как каменная фигура с застывшей безмятежной улыбкой содрогнулась, затем чуть качнулась вперед, но удержалась, поскольку центр тяжести все еще находился в пределах постамента. Она еще вполне могла вернуться в изначальное положение, как только ей удалось бы скинуть с себя ожерелье из сплетенных человеческих тел.

— Отпусти руки, Терри! — пронзительно закричала Эва.

Фотограф пыхтел, на лице его читалось мрачное торжество, ведь он все еще держался! И тут он допустил роковую ошибку — обернулся через плечо, чтобы увидеть реакцию публики. Это опрометчивое изменение весового баланса привело к тому, что статуя наклонилась еще больше, и на этот раз с необратимыми последствиями. С оглушительным грохотом она ударилась об пол. Терри успел извернуться и приземлился в нескольких сантиметрах от тяжелой каменной головы. Кену повезло меньше.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

СКВОЗЬ ВОЛШЕБНЫЙ ФОНАРЬ

Глава двенадцатая

Трой прибыл на службу свежий как огурчик и с ясным взором: ребенок за всю ночь ни разу не проснулся. От сержанта пахло лосьоном после бритья и снискавшим популярность в средних слоях ароматом «Шанель» для мужчин. Он повесил на спинку стула форменный пиджак и бодро спросил у задумчиво смотревшего в окно начальника:

— Чем занимаетесь, шеф?

— Готовлюсь к принятию священнического сана, сержант. Разве по мне не видно?

«Ну, дождались праздничка! Сегодня, значит, у нас День сарказма». С утра до вечера перед ним будет маячить лицо шефа, красное, как настеганная задница. День, отнюдь не подходящий для того, чтобы показывать свежие снимки Талисы-Лин, где она стоит совсем самостоятельно, если не обращать внимания на то, что она держится ручонками за спинку кресла. По правде говоря, шеф действительно выглядел неважно.

— Как самочувствие, сэр?

— Так себе. Плохо спал.

— Да ну? — Сам прекрасно выспавшийся, Трой не сопереживал. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые, если дети позволяют, может спать сладким сном, даже если его подвесить вниз головой на бельевой веревке. Он подошел к столу, чтобы в очередной раз взглянуть на снимки с места происшествия, и произнес сакраментальную фразу: — Я тут подумал, шеф…

Трой употреблял глагол «думать» весьма нечасто. Слишком интенсивный процесс, по его мнению, приводит к перегреву. Он наблюдал, он слушал, он очень аккуратно все записывал и иногда проявлял редкостную интуицию. К чему он был решительно неспособен, это к долгим раздумьям и последовательному, логически выверенному анализу.

— Ну-ну… — откликнулся Барнаби и стал ждать.

— Этот Тим. Смотрите, где он сидит.

Барнаби не нужно было смотреть еще раз. Он помнил и так: практически у самых ног Крейги.

— И что из этого следует?

— Теперь обратите внимание на девушку. Она слева от Крейги. Все трое образуют перевернутый равнобедренный треугольник. Тиму достаточно было вспрыгнуть с колен, повернуться — и он оказывается в равной близости к ним обоим, так? — Барнаби кивнул. — Думаю, как раз это он и сделал. Но в полутьме и при суматохе, возникшей возле этой кликуши на одеяле, он по ошибке закалывает не того, кого собирался.

— Хотите сказать, он хотел убить Сильвию Гэмлин? Но зачем?

— Старика он боготворил. Этот тип был для него всем — солнцем, звездами, месяцем ясным и последним автобусом до дома. А что он сам мог предложить своему божеству? Абсолютную преданность, вот что! И тут вдруг заявляется девица. Молодая, красивая, вполне смышленая, которая вдобавок готова подарить общине аппетитный куш. Мог Райли расценить это как угрозу для себя? Решить, что она хочет купить себе местечко в сердце его кумира, а его самого оттуда выставить?

Барнаби задумчиво сдвинул брови.

— Для нас с вами такая реакция может показаться дикой, но нужно учесть, что он психованный. И неспособен логически мыслить, — добавил Трой.

— Версия сомнительная, но рассмотреть ее стоит. Действительно, если он ревновал, то в состоянии стресса мог среагировать так, как ты это описал.

Трой покраснел и стал поддергивать рукава рубашки; он всегда так делал, когда был либо смущен, либо чрезвычайно собой доволен.

— Это бы вполне объяснило его дикую реакцию на смерть и слова про несчастный случай.

— Ну да. Мы, собственно, даже еще не приступили к изучению эмоциональной атмосферы в коммуне. Эти закрытые сообщества похожи на герметические кастрюли для приготовления пищи; особенно это касается религиозных сект, где споры и раздоры не поощряются. К тому же для подобных групп отнюдь не редкость, когда лидер, обладающий харизмой, становится объектом обожания не только в духовном, но и в физическом плане.

— Хотите сказать, этот тип кого-нибудь из них поимел?

— Совсем не обязательно, — поморщился Барнаби. — Главное, я хотел бы понять, насколько активной и сильной личностью был человек, чью смерть мы расследуем. Мы же сами не знали его живым, а опираться целиком на слова его последователей — дело ненадежное. Мы не можем объективно судить о степени его влияния.

— Да уж. Что можно сказать о типе, который отбросил копыта? И все-таки я не понял… — Трой положил листок со схемой и уселся напротив Барнаби. — Вы полагаете, что его влияние могло быть воспринято кем-то неадекватно?

— Можно назвать это и так.

В действительности Барнаби и сам не очень понимал, что хотел сказать. Он просто размышлял вслух. Рассматривал различные версии, отбрасывал одни, проверял на прочность другие; прощупывал связи, возможно не существующие. Когда он был помоложе, эта стадия в расследовании убийства давалась ему тяжелее всего. Пугала жуткая неопределенность, расплывчатость. Цепляешься за случайную реплику, за подозрительный поступок, за какую-нибудь вещественную улику (которую еще предстоит идентифицировать и определить к месту), и лишь для того, чтобы в какой-то момент остаться с пустыми руками из-за невозможности что-то доказать.

Каждый такой поворот нагонял на него страх. Он представлял себе (бывало, что не напрасно) разочарование непосредственного начальства и нарастающее давление, чтобы он наконец-то указал на виновного. Барнаби на всю жизнь запомнил свое первое успешно завершенное дело. Помнил радость, сопровождаемую неприятным ощущением, что у него не было запасного пути, что ему просто повезло и что вполне могло не повезти.

Понял он тогда еще одно: подобная удача может не повториться. Теперь он был не столь болезненно амбициозен, стал более уверен в себе и не впадал в панику, веря в то, что рано или поздно все сложится как следует, что вдруг обнаружится неожиданный факт или откроется связь, а возможно, подозреваемый поведет себя неосторожно. Были случаи, когда ничего подобного не происходило, и дело кончалось неудачей. И это был не конец света, как ему когда-то казалось, а означало лишь то, что он такой же, как все.

В настоящий момент расследованию было всего двое суток и многие вещи еще оставались до конца не рассмотренными. Во-первых, он ожидал результатов вскрытия и результатов анализа ниток от передника и полотенец, которые вчера были изъяты и доставлены в лабораторию. Найденная нитка очень его занимала. Не разузнать о ее происхождении, не распутать то, как она оказалась там, где была обнаружена, было недопустимо. Либо это не будет иметь никакого значения, либо явится решающей уликой.

Во-вторых, они пытались связаться с подлинным Кристофером Уэйнрайтом, а кроме того, Джордж Баллард должен был с минуты на минуту позвонить относительно лекарства, которое принимал Джеймс Картер. Также нашлось еще несколько типов с фамилиями по звучанию сходными с Крейги, хотя Барнаби не разделял убеждения Троя, основанного на бездоказательном высказывании Гэмлина и наличии парика. Они все еще пытались проверить то, что рассказал о себе Эндрю Картер, но его передвижения были столь многообразны и непредсказуемы (если считать, что он не врал), что проследить за ним было непросто. Барнаби также затребовал копию отчета о предварительном расследовании причин смерти его дяди и пришел к выводу, что пересмотр этого дела вещь весьма проблематичная.

Все члены коммуны в момент смерти Джеймса Картера находились вне дома, и это доказано. С другой стороны, письмо и обрывок разговора нельзя оставить без внимания. Трикси Каннинг в их компьютере не было, так что она не удирала от долгов, как он сначала подумал. Это означало, что придется составить словесный портрет и распространить его по участкам, а это займет немало времени. Барнаби так же, как и Эндрю Картер, был убежден, что ничего подозрительного в исчезновении Трикси не было, потому что она забрала с собой все вещи. Но во время допроса Трикси явно была чем-то напугана, и Барнаби теперь сожалел, что не нажал на нее как следует.

— Вы по-прежнему исключаете Гэмлина, шеф?

— Пожалуй, что так.

Действительно, Барнаби давно уже не считал, что убийца Гэмлин. Он не мог точно сказать почему. Отчасти, вероятно, потому, что все без исключения назначили того на роль козла отпущения, отчасти из-за неподдельной ярости Гэмлина, что кто-то его так ловко подставил. А еще — мотив. Казавшийся таким естественным и логичным в начале, он, после пристального изучения, выглядел далеко не бесспорным. Барнаби не сомневался, что для Гэмлина дочь была гораздо важнее, чем деньги. Казалось, его снедало одно единственное желание — вернуть ее любовь. Она не скрывала от отца своей привязанности к наставнику, и Гэмлин должен был понимать, что, причинив тому вред, он навсегда утратит шанс на примирение с ней. К тому же никто не мог гарантировать, что в случае смерти Крейги Сильвия откажется передавать деньги общине. Наоборот, его гибель могла даже укрепить ее намерение. Последним — и для Барнаби самым существенным — фактором был характер самого Гэмлина. Этот бандит представлял чистейший образец человека, который руководствуется лозунгом «возьму-что-хочу-и-наплевать-сколько-стоит». Барнаби вполне допускал, что Гэмлин был способен убить, но полагал, что он сделал бы это в порыве ярости, ничего не планируя заранее. Затем он бы встал и громко заявил об этом, может, даже похваляясь своей удалью, и после этого нанял бы себе наилучшего адвоката. Так что Барнаби был уверен, что убийца не Гэмлин. Он только не понимал, почему Крейги показал именно на него.

Одри Брирли принесла дополнительную информацию о возможных альтер эго убитого. Трой схватил листы и углубился в их изучение. Фредди Крэнмер? Слишком молод, к тому же весь покрыт экзотерическими (читай — порнографическими) татуировками. Следующая кандидатура казалась более обещающей — Альберт Кренли, пятидесяти семи лет. Начал с мелкого мошенничества и перепродажи краденого. Затем — нечто более хитроумное: махинации с денежными переводами, жульничество со страховыми полисами, подделка закладных. Затем он сорвал действительно большой куш на акциях. Деньги так и не нашли. Был арестован на Мальте. Отсидел четыре из семи лет. Вышел на свободу в 1989-м. В заключении вел себя примерно, как все типы, занимающиеся мошенничеством.

— Вроде все сходится, сэр.

Трой читал вслух. Он читал увлеченно, подкрепляя информацию энергичными кивками, при этом его коротко стриженая голова то ныряла вниз, то вновь взлетала, как у высматривающей рыбку болотной цапли.

— Сходится лишь возраст, да и то между ними все же есть разница в несколько лет, — проговорил Барнаби, — но все дело в том, что если не считать обвинения со стороны Гэмлина, вполне, кстати, объяснимого в данных обстоятельствах, у нас нет оснований полагать, что Крейги мошенник.

Барнаби заметил, как у Троя сжались челюсти. Трой, одержимый идеей, был все равно что кот у мышиной норки. В этом была его сильная сторона, но также и его слабость: он никогда не знал, в какой момент пора прекратить охоту и уйти восвояси.

— И кроме того, — продолжал Барнаби, который вспомнил об этом, только просмотрев записи допросов, — Арно рассказывал нам о том, что коммуна давала деньги на благотворительные акции. Это мало согласуется с вашей теорией.

— Шеф, все большие жулики именно так и поступают — вы что, не знали? Они и призы вручают, и клубы для молодежи поддерживают, и спортсменов награждают. Они все швыряются деньгами.

— Они поддерживают рядовых членов своих организаций. Чем больше рекламы, тем больше к ним тянется народ. Мы имеем дело не с системой царской власти, а с пантисократией.

— Да ну? — Трой мигнул и поцокал языком.

— Так Сэмюэль Кольридж назвал организацию, где все равны, — терпеливо объяснил Барнаби. — Это не то, что вы подумали, женщины тут ни при чем[55].

— Теперь понятно. — Трой решил, что он не так уж и ошибся. Ведь у всех этих членов коммуны головы набиты чер-те чем, в их идеях и вправду можно запутаться, как в женских панталонах с оборочками. — И все же схожу-ка я, попрошу достать мне его фотографии, — сказал с вызывающим видом Трой.

— Оставь. У них и без того работы по горло.

Раздался телефонный звонок. Это оказался Уинтертон, офицер, ответственный за связи с общественностью на время расследования, которое уже успело получить название «Дело Гэмлина». Его одолевала пресса, и он спрашивал, есть ли у Барнаби что им скормить.

— Подай вчерашнее, только перефразируй.

— Спасибо тебе большое, Том. Помог, называется!

— Всегда пожалуйста. — Барнаби повесил трубку, а когда оглянулся, Троя уже и след простыл.


Арно шел через сад. Было еще очень рано. Кое-где висели синие клочки тумана, а яблоки, как ни странно, стали глянцевыми от легкого ночного заморозка. Над его головой ярко сверкал кинжал Утренней звезды. Всю ночь Арно почти не смыкал глаз, но усталости не чувствовал.

Он нес небольшую, устланную земляничными листьями плетеную тарелочку и направлялся туда, где произрастала их единственная плодоносящая вишня. Дерево было кое-как закутано в скрепленную из обрывков сетку. Та явно не выполняла своего предназначения и не защищала урожай, потому что с дерева, как только Арно приблизился, вспорхнуло несколько птичек. Он сорвал то немногое, что еще осталось, аккуратно срезал перочинным ножом поклеванные и подгнившие места и сложил все ягоды в пирамидку, расположив их на тарелке наиболее выгодным образом. Результат получился малоутешительным, вишни выглядели далеко не такими свежими и сочными, как в супермаркете.

Обычно Арно-огородник относился спокойно к несовершенству своей продукции, но сегодня он хотел угостить Мэй. За ужином она почти ничего не ела, что было неудивительно после вчерашней суматохи и скандала, и Арно страшно беспокоился (как известно, любовь слепа), что от Мэй вскоре останутся кожа да кости.

Неся тарелочку на вытянутой руке, он пересек лужайку, заметив, что солнце уже поднялось высоко, что трава перестала хрустеть под ногами, а сделалась мягкой и росистой. Подойдя ближе к воротам, он поколебался, а затем пошел вдоль дома, держась в тени живой изгороди и время от времени выглядывая из-за нее.

Дело в том, что Эва и Терри ничуть не преувеличивали, говоря об осаде со стороны прессы. Арно едва успел отыскать старый замок с ржавой цепью и навесить его на ворота. Ранним вечером у ворот уже собралась довольно неприятная и шумная публика. Фотографы облепили старые стены, и машине скорой помощи потребовалось немало времени, чтобы проехать сквозь толпу. Правда, в настоящий момент все было тихо. Ранние пташки уже порхали, но червяки, видимо, еще не появлялись. Оказалось, однако, что он не единственный из обитателей дома, кто уже проснулся. Когда он огибал угол дома, на первом этаже распахнулось окно. Это была комната Мэй… Минутой позже в чистом воздухе прозвучал переливчатый аккорд. Арно замер, а затем радостно зашагал навстречу звукам.

В тени плюща он остановился и медленно развернулся лицом к окну, словно листок к солнцу. Золотые звуки сливались со свежестью раннего утра, они сильно и нежно касались струн сердца Арно и влекли его к божественной Мэй… Он прикрыл глаза и прислонился к стволу плюща, не обращая внимания на пыль, сыпавшуюся с листьев на его бородку и волосы. Весь мир сосредоточился для него на кончике смычка виолончелистки. Она играла старинную каталонскую песню о тоске и разлуке. Мелодия была полна печали, но композиция и исполнение были столь безупречны, что после финального аккорда Арно всегда испытывал не печаль, а чистую глубокую радость.

Он взглянул на свое подношение. Пирамидка из вишен расползлась, ягоды раскатились, земляничные листья и те выглядели несвежими. Скудость и ничтожность этого дара по сравнению с тем, который был только что предложен ему, пронзила его сердце. Он выкинул вишни на клумбу и направился к сарайчику, чтобы отнести на место плетеную тарелку.

Исполнительница отложила смычок и подошла к окну — поздороваться с солнцем. Сегодня ей понадобятся все ее силы. Ее дар целительства, — каким Мэй с некоторой долей преувеличения считала собственную доброту, — сегодня будет необходим как никогда раньше. Она воздела руки к небесам (шелковые рукава цвета морской волны соскользнули вниз, обнажив сильные, в ямочках руки) и со словами «сокровенное во мне приветствует твою божественную сущность» низко поклонилась семь раз, с мыслью о том, что каждый демонстрирующий смирение поклон привносит в чакру сердца любовь и силу как божественного, так и космического свойства. Затем она приняла душистую ванну с добавлением сыворотки, сделала несколько йогических растяжек, поочередно подышала обеими ноздрями и только тогда почувствовала себя готовой встретить новый день и приступить к завтраку.

Вероятно, она слишком долго провозилась, потому что когда пришла на кухню, там уже были все, за исключением Тима и Фелисити.

Хизер стояла у раковины, занимаясь приготовлением «солнечной» воды. Процедура заключалась в обертывании пластиковых бутылок с водой разноцветной бумагой, после чего бумага закреплялась аптечными резинками и эти бутылки выставлялись на солнце с тем, чтобы солнечные лучи придали воде сильные электромагнетические свойства.

Хизер всем своим видом демонстрировала полную поглощенность хозяйственными вопросами, смиренно занимаясь делами, которые еще сутки назад считала для себя унизительными. Она заплела волосы и уложила их венчиком вокруг головы и была одета в нечто бесформенно серое. Желая выглядеть как прилежная и примерная немецкая домохозяйка, она больше походила на надсмотрщицу в женской тюрьме строгого режима.

Кен молча сидел у самой плиты. Все, что ему подносили (матэ и мюсли), он встречал изъявлениями преувеличенной благодарности, избегая при этом обращать их кому-то персонально. Он принял позу человека, который знает, где его место (в уголке у печки), и вполне им доволен. В принципе, даже если бы он захотел куда-то переместиться, то решительно не смог бы этого сделать: его сломанная в трех местах правая нога была целиком загипсована.

Кен вполне сознательно не подчеркивал свое печальное состояние. Пока Хизер устраивала его поудобнее в их маленькой спальне на первом этаже, они пришли к единодушному мнению, что им стоит уповать лишь на одно: если они будут сидеть тихо, то, возможно, в сознании членов их небольшого сообщества степень и мера проявленной им храбрости перевесят меру и степень их предательства.

Когда Кена, терявшего сознание от боли, вытащили из-под Будды, то он, ко всеобщему (да и к собственному) удивлению, держал себя на редкость мужественно. Сдерживая стоны, он поначалу позволил Мэй намазать его целительной мазью, когда же ему сделалось не лучше, а хуже, сжал зубы и постарался удержаться от слез. Когда его уложили на носилки, он со слабой улыбкой на побелевшем от боли лице даже слабо махнул рукой, что, мол, волноваться не стоит. По правде говоря, за все время его пребывания в «Золотой лошади» он не сделал ничего, что можно было бы сравнить по эффектности с моментом его отбывания на «скорой».

При появлении Мэй Арно стал уговаривать ее подкрепиться и предложил принести ей чашечку чая.

— Милый, ты же сам еще не окончил завтрак, я сама позабочусь о себе.

Ее ласковое обращение (она сказала «милый») вогнало его в краску. Мэй включила большой мощный тостер. Он был старый, но работал отлично, автоматически выбрасывая в воздух готовые, с золотистыми полосками, тосты.

Мэй сразу отметила, что за столом было необычно тихо. Во время завтрака всегда смеялись и болтали. Джанет сидела, откинувшись на спинку стула, слегка покачиваясь на его задних ножках, и теребила вельветовую ткань брюк. Кристофер и Сугами пили кофе. Они сидели рядом, но, судя по всему, каждый думал о чем-то своем, хотя Кристофер то и дело посматривал на нее, даже сделал шутливую попытку заглянуть ей в глаза, но она лишь покачала головой и отвернулась. Даже звяканье посуды сегодня казалось Мэй не таким громким, как обычно. Она наблюдала, как Арно, стараясь не шуметь, осторожно кладет нож на сушилку. Она заметила его покрасневшие щеки и с опаской подумала, уж не заболел ли он. И без этого у нее на руках уже было трое лежачих больных.

Хизер закончила возню с бутылками и, не обращаясь ни к кому в отдельности, шепотом сказала:

— Пойду выставлю их на солнце. — И на цыпочках вышла.

Затем произошли сразу два события: тостер выбросил в воздух тост для Мэй и громко зазвонил телефон. С тостом в одной руке и трубкой в другой Мэй вскрикнула:

— Ой, как горячо! — чем вызвала явное недоумение звонившего.

Остальные сразу позабыли про свои личные заботы и с беспокойством прислушивались. Может, это известие о Трикси? Или что-то по поводу убийства? А вдруг это звонок из банка или от поверенного по поводу завещания?! Каждый пытался мысленно заполнить паузы между бессвязными репликами Мэй.

— Что — гроб? Нет, ни в коем случае. Мы сами этим займемся. И должна заметить, что с вашей стороны очень неделикатно навязывать… Ах, это ваша фамилия Томбс…[56] Простите великодушно… Да, я поняла… Подождите минутку, дайте подумать… Нет, никто из нас не собирается… С ними неприятно иметь дело… Послушайте, я вам сейчас скажу, как мы поступим. Там, где у нас огород, в стене есть дубовая калитка, перед ней земля хорошо утоптана, и внизу под калиткой есть щель… О, это вас устроит? Очень мило с вашей стороны. Через полчаса? Прекрасно. Огромное спасибо!

— Что там случилось?

— Ничего особенного, Кристофер. Это мисс Томбс с почты. Почтальон не может к нам попасть, ворота заперты. Она предложила, пускай кто-нибудь зайдет…

— Нет! — вскрикнула Сугами.

— Согласна. Вы слышали, что я ответила. Она положит письма в пластиковый пакет и подсунет его под калитку.

— Я совсем забыл про почту, — сказал Арно. — Мы должны быть осторожны. К нам могут заявиться люди, которым здесь абсолютно нечего делать.

— Я схожу за письмами — предложил Кристофер. — Ты со мной, Сильви?

— Я не хочу.

— Мы пройдем через террасу, нас никто не увидит. И мне нужно кое-что тебе сказать. — Она все еще не двигалась, и тогда он добавил: — Если ты будешь от них прятаться, значит, победа останется за ними.

Сугами встала и пошла за ним следом, но не потому, что его последние слова ее убедили, а оттого, что ей просто не хотелось спорить. В руках и ногах она ощущала тяжесть, а голова гудела от чувства вины и горя.

Через участок, засаженный травами, они шли к лужайке. Гравий мягко поскрипывал у них под ногами, на обочинах тропинки росли сорняки и ползучие растения, усыпанные крошечными ярко-оранжевыми цветочками, которые пахли ванилью и ананасом. По обеим сторонам дорожка была выложена выбеленным солнцем и ветрами ракушечником.

Он взял ее за руку. Ее рука была вялой и тяжелой. Кристофер внезапно испытал настоящую панику: что, если ее теперешнее безразличие не временный шок, вызванный убийством и вчерашним вторжением? Что, если изменились ее чувства по отношению к нему?

При мысли, что он может ее потерять, у него перехватило дыхание. Следовало раньше объяснить ситуацию. Чем дольше он затягивает признание, тем хуже для него. Он ухаживал за ней, назвавшись чужим именем по причинам, которые ему самому представлялись не только простительными, но и совершенно необходимыми, весь вопрос в том, как воспримет это она. Ему вспомнилось, какое презрение вызывали у нее все те, кто ей лгал.

Он остановился в нерешительности, думая, как лучше открыть ей правду, чтобы она признала необходимость лжи, но в конце концов, так и не сказав ни слова, двинулся дальше.


Результаты вскрытия прибыли перед самым ланчем, и Барнаби стал доставать листы из папки прежде, чем Одри закрыла за собой дверь. Он торопливо пробежал их глазами.

— Сюрпризы есть? — спросил Трой.

Барнаби кинул на него взгляд, как показалось Трою, выражающий сочувствие.

— Крейги в настоящее время не курил, хотя прежде это делал, и не пил. Последний раз принимал пищу за девять часов до смерти. Причина смерти — прямой ножевой удар в сердце, что сразу исключает предположение, будто Гэмлин ударил его в спину.

Барнаби выдержал паузу, и Трой постарался не показывать раздражения: старик был склонен прибегать к неким драматическим приемам в тех случаях, когда предстояло сделать какое-либо феноменальное заявление. Судя по Калли, эта склонность к театральности передается по наследству. И он задал вопрос, которого старый лис от него и ждал:

— Это всё, сэр?

— Не совсем, — отозвался Барнаби, бросая отчет на стол. — Помимо всего прочего, у него был рак костей.

— Рак! — Трой ожидал чего угодно, но только не этого. На больший эффект Барнаби не мог и рассчитывать.

Трой хлопнулся на кресло для посетителей.

— И что — он был сильно болен?

— Сильнее некуда. Написано, что ему оставалось жить самое большее несколько месяцев. И это объясняет парик.

— То есть?

— Если он проходил химиотерапию, то неизбежно должен был потерять волосы.

— А вы считаете, он мог согласиться на химиотерапию? Не логичнее предположить, что он предпочел бы лечиться, пропуская через себя какие-то магические космические лучи и принимая отвары из целебных трав?

— Если помните, в день, когда они подобрали Тима, он посещал какую-то иллингтонскую больницу. И бывал там регулярно. Всем говорили, что Гибс и Крейги ездят туда с благотворительной целью.

— Вы хотите сказать, что он не хотел их расстраивать?

— Вот именно.

— Так-таки настоящий святой! — Трой скривился, выражая свое разочарование. Даже его сияющие рыжие волосы вдруг как-то потускнели.

— Само собой, мы свяжемся с больницей, но думаю, настала пора отказаться от этой вашей теории насчет того, что он был жуликом.

Трой выразительно пожал плечами, покивал, но у него остались кое-какие сомнения.

— И как же эта болезнь вяжется с его убийством, сэр?

— Не знаю. Если он сумел ее ото всех скрыть, то, возможно, вообще никак.

— Убийца наверняка об этом не подозревал. Кто бы стал рисковать жизнью, зная, что все решится само собой через пару-другую месяцев?

— Никто, если не имел значения фактор времени.

— Верно. С другой стороны, гм, кхе-кхе… Что, если дело обстояло так: он знает, что его дни сочтены, хочет избавить близких ему людей от лишних забот и сам решает отдать концы?

— Психологически это вполне похоже на правду. Но он никогда не стал бы кончать с собой подобным образом, сея горе и смятение. Я полагаю, что тогда он должен был привести все свои дела в порядок, принять лошадиную дозу снотворного и оставить в дверях записку. Что-нибудь вроде: «Не входите. Вызовите скорую помощь».

— Ладно. Но предположим, кто-то узнаёт о его болезни, сообщает остальным, и они не могут смириться с тем, что их обожаемый учитель будет умирать медленно и безобразно, а потом кто-то совершает своеобразный акт милосердия, то есть убивает его. Один удар — и на земле одним нимбом меньше, а на небе одной звездой больше.

— Довод против все тот же: они не избрали бы подобный путь. — Барнаби прихлопнул ладонью отчет. — Такое не в их характере. Они бы скорее подсыпали ему что-нибудь в мюсли.

— Ну-ну. Наверное, так оно и есть. — Трой посмотрел на начальника и с деланным возмущением произнес: — Бывают же такие тупицы! Застрянет у кого-нибудь в дубовой башке какая-никакая идейка, можно сказать, одна за целый год, а потом пшик — нет ее, лопнула как хлопушка на Рождество! Так ему, дураку, и надо!

— Ну, Гевин, извините.

— Вы о чем? — сержант сделал вид, что не понял. — Нет, все в порядке, это я так, мыслил вслух, как это делаете вы. Ну ладно, — сказал он, вставая, — пойду-ка пообедаю. Обычно рыбу я ем в конце недели, но, пожалуй, сегодня сделаю исключение. Говорят, рыба полезна для мозга.

— Проблему вранья кардинально решили еще в древнем Китае. Подозреваемому во лжи предлагали пригоршню риса. Если он его выплевывал, считалось, что его слюнные железы не пересохли, работают исправно. Вывод — он не соврал.

— А что, если он просто терпеть не мог рис?

— Даю вам максимум тридцать минут. И захватите мне, пожалуйста, какой-нибудь сэндвич.


Крис и Сугами вернулись в кухню с большим плотно набитым зеленым пакетом. Они высыпали на стол его содержимое — две небольшие посылки и штук двенадцать писем.

Джанет быстро перебрала конверты. Для нее ничего. Поймав на себе сочувственный взгляд Хизер, она резко поднялась и стала собирать чашки из-под кофе.

— Смотрите-ка! — оживленно воскликнул Арно, раскрывая один из конвертов. — Уже первая заявка на участие в нашем следующем семинаре по гидромассажу на конец недели.

Семинар, именуемый «Подружись с Афродитой», широко рекламировался в Каустоне и Аксбридже. Были даны объявления и в нескольких небольших журналах. Они даже закупили несколько штук приборов для вспенивания воды в старинных, на тяжелых лапах, ваннах. При хорошей погоде семинар планировалось провести на ближайшем озере.

— А вот письмо для тебя и для Мэй, — сказал Кристофер. Он держал в руке узкий конверт из плотной кремовой бумаги с адресом, напечатанным жирным шрифтом.

— То есть нам обоим? — спросил удивленный и обрадованный Арно. Мэй, будучи казначеем, всегда получала много писем, но он сам — почти никогда. Он не представлял, кто бы мог писать им обоим.

— Да, — нетерпеливо ответил Крис с взволнованным видом. — Это из нотариальной конторы.

— Ты думаешь?

— Ну да. Письма от них всегда так выглядят.

— Мне кажется, Крис прав, — робко сказала Хизер. — Нужно срочно найти Мэй.

— Откройте, — сказала Сугами, обращаясь к Арно, — оно ведь адресовано и вам тоже.

— Нет, я лучше дождусь ее прихода.

— Мэй с утра у миссис Гэмлин, — вмешалась Хизер. — Позвать ее?

— Я сама, — ответила Сугами.

Фелисити полулежала на подушках. Глаза ее были закрыты, на сомкнутых губах следы молока. Мэй сидела рядом. Сугами вошла, тихонько прикрыла за собой дверь, пересекла комнату и взглянула на мать. Она уже не помнила, когда видела ее без грима, без того, что мать называла «боевой раскраской», и подумала, что если бы увидела ее такой на улице, то вряд ли узнала бы.

Волосы Фелисити были расчесаны и стянуты резиночкой на затылке, и ничто не скрывало и не смягчало заострившихся скул и подбородка, ее впалых щек. Даже во сне она выглядела глубоко несчастной. «И она, и я — обе несчастны. Она и я — это все, что осталось от Гэмлинов», — подумала Сугами. Она заметила седые волоски в неподведенных бровях матери и неожиданно почувствовала, как у нее дрогнуло сердце.

— Она поправится, Мэй? — спросила Сугами.

— Это будет зависеть главным образом от нее самой. В настоящий момент ей нужен только покой и отдых. Похоже на то, что ее физическому и моральному здоровью нанесен большой урон.

— Да, — обронила Сугами и отвернулась. В конце концов, она ничем не могла ей помочь. Слишком много времени ушло. Теперь у нее не осталось даже воспоминания о материнской любви… — Там для тебя письмо, — бросила она через плечо, направляясь к дверям. — Все думают, что оно из нотариальной конторы.

Арно переместился в офис и там с помощью Криса стал разбирать письма, раскладывая их по стопкам. Как он и предполагал, большая часть содержала вопросы по поводу тем будущих семинаров. Еще было несколько счетов и запросов относительно времени проведения целительных процедур.

Когда подошла Мэй, Арно протянул ей твердый конверт, и она сразу его вскрыла.

— Это от фирмы «Поусти, Поусти и Дингл». Они хотят нас видеть у себя.

— Насчет чего?

— Не написано.

Она подошла к окну, где было светлее, и развернула листок. Прошла минута, другая, и Арно увидел, как ее рука дрогнула. Она приложила листок к щеке и глубоко вздохнула:

— Новости хорошие, Арно. Позвони им и договорись о встрече.

Арно не смог поговорить с мистером Поусти, который был в отпуске в Кайрнгормсе[57], но ему сообщили, что некто по фамилии Клинч будет счастлив их принять в конторе сей же день, в половине третьего.


Мистеру Клинчу было где-то за тридцать. На нем был прекрасного покроя костюм цвета электрик, галстук чуть более светлого оттенка и цвета голубиного крыла жилет. Его бледно-канареечная рубашка была под цвет завитых и изящно уложенных волос. Он обладал также великолепным набором крупных, изумительной белизны зубов.

Стены светлого просторного офиса украшали на одной стороне репродукция картины «Королева» кисти Аннигони[58] и череда однотипных фотографий, запечатлевших игру в крикет, на трех остальных. К шкафу с документами был прислонен футляр с битами для гольфа. На столе стояла в серебряной рамке фотография самого мистера Клинча с маской фехтовальщика под мышкой и рапирой в руке.

Арно, который предпочел бы видеть на стенах привычные сертификаты, свидетельствовавшие о профессиональной квалификации хозяина офиса, заметил, что Мэй садится, и тоже сел. Однако тут же вскочил, потому что дверь отворилась и вошла дама в блестящей, похожей на гриб шляпке, с чайным подносом. По возрасту она вполне могла бы быть его бабушкой. Она с благодарностью приняла его помощь и удалилась, оставив после себя запах лаванды.

После того как с чаем было покончено («Лапсанг Сушонг»[59] и печенье «Линкольн»), мистер Клинч выразил посетителям свои соболезнования по поводу печального события. Когда было покончено и с этим, он пододвинул к себе серый металлический ящичек с белой надписью «Крейги» и широко улыбнулся всеми зубами сразу. Их количество и сверкание белой эмали буквально ослепили Арно, он не мог себе представить, как их обладателю удается прикрывать их все губами, когда не возникает необходимости в улыбке.

Завещание было очень простым и очень кратким. В нем точно и внятно было обозначено, что частная собственность под названием «Поместье» в Комптон-Дондо, графство Букингемшир, передается в совместное владение мисс Мэй Лавинии Каттл и мистеру Арно Родерику Гибсу. Адвокат выждал несколько мгновений, тактично переведя глаза на пресс-папье. Подняв голову, он ожидал увидеть, как обычно, алчность, чуть замаскированную более подобающим в таких случаях выражением скорби.

Но перед ним был посетитель, бледный как полотно, который, вцепившись пальцами в край стола, совершенно очевидно находился во власти глубокого отчаяния. Что касается мисс Каттл, то, в отличие от спутника, ее и без того пунцовые щеки запылали еще сильнее, и она заплакала навзрыд.

Мистер Клинч вдруг превратился в нормальное человеческое существо и кинулся к ящику, откуда извлек пачку бумажных салфеток. Чуть позже, когда мусорная корзина наполовину была заполнена мокрыми салфетками, а щеки Арно чуть порозовели, поверенный предложил выпить еще по чашечке чая. Предложение было вежливо отклонено, и тогда он передал Арно, который выглядел более вменяемым, чем его дама, конверт. Письмо было адресовано им обоим, они узнали почерк Учителя.

— Нам обязательно читать его прямо сейчас? — спросил Арно.

— Разумеется, нет. Хотя могут возникнуть вопросы, которые вы хотели бы обсудить. Если бы вы сделали это сейчас, мы могли бы сэкономить время и избежать еще одной встречи.

— И все же, мистер Клинч, нам, думаю, требуется некоторое время, чтобы все это осмыслить. Уверен, что и мисс Каттл… — Он замолчал и с беспокойством перевел глаза на Мэй, которая до сих пор еще была вся в слезах. Даже зеленое пятнышко на ее маленькой красной шляпке выглядело мокрым.

— Нет, Арно, — нетвердым голосом произнесла она. — Мистер Клинч абсолютно прав. Самое разумное — прочитать его теперь же.

— Что ж, тогда… если вы не против… — сказал Арно и протянул письмо поверенному. Он чувствовал, что не в состоянии сам прочесть слова умершего. Мистер Клинч вынул из конверта листок и начал читать:

«Дорогие Мэй и Арно! Теперь вы уже наверняка знаете, какой тяжкий груз я на вас возложил. Мое самое заветное желание состоит в том, чтобы труд нашего сообщества, то есть целительство, приют и просветление сознания людей, был продолжен. Глубоко сожалею, что не смог оставить вам денежных средств, чтобы содействовать осуществлению этих целей. Полностью на вас полагаюсь. Если же содержание и обслуживание нашего довольно старого дома окажется для вас непосильным, я бы предложил продать Поместье и приобрести что-нибудь поскромнее. Разницу в сумме вы могли бы во что-то вложить и тем самым обеспечить себе некий доход на будущее. Я возлагаю на вас также заботу о Тиме Райли. Уверен, что вы это сумеете сделать наилучшим образом. Люблю вас обоих, и да благословит вас Господь. Мы еще встретимся».

— И подпись: «Иэн Крейги», — закончил чтение Клинч.

Все долго молчали. Оба наследника не находили слов, чтобы передать свои чувства. Мистер Клинч на всякий случай достал свежую пачку салфеток, затем тактично устремил взгляд в окно и, судя по всему, мыслями унесся далеко, поэтому слегка вздрогнул, когда мисс Каттл вскочила на ноги. Внезапность движения заставила взметнуться ее накидку. Ослепленный волнообразными колебаниями янтарного шелка, мистер Клинч ухватился за чернильницу одной рукой и за собственную парадную фотографию другой.

— Мы не дадим угаснуть свету Истины! — воскликнула Мэй, бросая влажный сияющий взгляд на своего спутника.

Соединение — пускай даже чисто формальное — его имени и имени Мэй в этом письме, можно сказать, с того света лишило бедного Арно дара речи. Однако в страхе, что она может усомниться в его преданности и поддержке, он все-таки нашел в себе силы ответить:

— Да, безусловно.

Мистер Клинч пообещал немедля заняться оформлением документов, провел их через приемную, где леди в шляпе, похожей на большой гриб, кормила рыбок, и, блеснув на прощание всем набором зубов, пожелал удачи.


Они ехали по главной улице Каустона, когда Мэй сказала:

— Ты не думаешь, что нам стоит заглянуть в полицию?

— Зачем? — спросил Арно, который все еще не спустился с небес на землю.

— Они просили поставить их в известность, если произойдет что-то еще. Я думаю, что появление завещания как раз подходит под эту категорию.

— Не знаю, право… — В действительности Арно просто хотелось как можно дольше пробыть с Мэй вдвоем, в тесном уюте маленького авто.

— Теперь налево, кажется?

— Не уверен.

Мэй не ошиблась и аккуратно поставила машину на единственное, отведенное для посещающих участок гражданских лиц, место.

— Сумку оставишь в машине?

— Нет, что ты! Это первое, о чем нас предупреждают, — отозвалась Мэй. Выходя, она подхватила большую матерчатую вышитую сумку и заперла машину. — Кто-то из полисменов может увидеть, что я ее оставила, и сделает мне замечание.

— Может быть, его, то есть Барнаби, нет, — заметил Арно, — может, его вызвали на место происшествия.

— Тогда оставим записку, — ответила Мэй и решительно надавила на кнопку, рядом с которой была надпись: «В случае необходимости звоните».

— Только бы не пришлось объясняться с тем юношей, у которого аура вся в клочьях, — заметил Арно.

Подошел констебль и с неудовольствием уставился на пальчик Мэй, все еще нажимающий кнопку. Мэй оставила в покое кнопку, объяснила цель прихода, и их провели туда, где располагался кабинет Барнаби. К облегчению Арно, сержант Трой отсутствовал. От кофе они отказались, и Мэй перешла непосредственно к делу. Старшему инспектору понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя от изумления, будто перед его физиономией вдруг неизвестно откуда возник мигающий сразу всеми огнями передвижной семафор, но он сразу же осведомился, предполагал ли кто-то из них двоих, что Поместье перейдет к нему (или к ней).

— Нет, что вы! — воскликнула Мэй, явно оскорбленная и пораженная, что это могло прийти ему в голову.

— Мы никак этого не ожидали, — подтвердил Арно.

Барнаби был склонен им поверить. Оба они действительно производили впечатление искренних людей, им были чужды фальшивые изъявления симпатии или сочувствия, без которых ныне не крутятся колеса современной деловой жизни. Мэй передала Барнаби письмо и села, наблюдая за выражением его лица. Закончив чтение, Барнаби записал телефон адвокатской конторы и вернул бумагу Мэй. Оба они ждали, что он скажет. Мэй — спокойно и полностью владея собой, Арно — исполненный гордости, но чуть смущенный от того, что неожиданно оказался облеченным властью.

— Мог ли кто-нибудь среди членов коммуны знать о планах мистера Крейги, как вам кажется?

— Уверена, что нет, — ответила сразу Мэй. — Если он не сообщил нам, наследникам, то вряд ли сказал кому-то другому.

— Что ж, это отличный подарок, — улыбнулся Барнаби.

— Это огромное бремя, — сдержанно поправила его Мэй.

— Мы не считаем это личным подарком, — добавил Арно, — это нечто, за что мы несем ответственность.

Барнаби сдвинул брови. Ему показалось, что Арно собрался сказать еще что-то, и инспектор вопросительно посмотрел на него.

Арно понял, что инспектор ждет от него каких-то слов, но продолжал молчать. Вообще-то, Арно хотел спросить, как продвигается расследование, не появилась ли какая-то новая информация об убийце, но он, вспомнив об уверенности Мэй, что Учитель был забран на небеса по велению свыше, решил воздержаться от расспросов.

Барнаби, деликатно кашлянув, сказал, что у него тоже есть для них новость: она касается результатов вскрытия. Он объяснил природу смертельной болезни и то, что Крейги оставалось жить совсем недолго. Он думал, что в какой-то степени эта информация должна была примирить их с потерей. Если что и могло притупить боль от зверского убийства, так это осознание того, что этот жестокий акт избавил жертву от гораздо более мучительной судьбы.

— Как было мужественно с его стороны никому не говорить об этом, — тихо проговорила Мэй, приложив руку ко лбу. — Он был храбрым человеком.

— Да, — откликнулся Арно. Похоже, для него, как и чуть раньше для Барнаби, стало ясно наличие связи между болезнью Крейги и его систематическими визитами в больницу: — Понятно, почему после этих посещений он выглядел таким утомленным.

— Теперь, инспектор, вы согласитесь, что я была совершенно права. Все встало на свои места, — сказала Мэй.

— В чем вы, мисс Каттл, были правы?

— В том, что его просто переправили в другое измерение. С помощью магнетизма. Это — вмешательство Высших Сил. Это — награда за жизнь, полную любви и праведных дел. Просветленные пожелали избавить его от грядущих страданий.

Барнаби предпочел это не комментировать. Он поблагодарил их и обошел стол, чтобы проводить до дверей. Мисс Каттл наклонилась за своей сумкой. Барнаби, рука которого уже легла на дверную ручку, застыл, впившись в ее сумку глазами. Мэй взглянула на него с недоумением.

— Что случилось, инспектор?

— Можно мне посмотреть на вашу сумку поближе? — в свою очередь спросил он. Инстинктивно, еще не взяв сумку в руки, он вдруг понял: вот оно. Вот главная улика!

Барнаби вернулся и положил сумку на стол, чувствуя, как у него слегка дрожат пальцы. Ткань была украшена роскошной вышивкой. Тут были розы, лилии, мелкие голубые цветочки — целый букет, перевитый ярко-зелеными стеблями. Фоном для букета служили папоротники. Наверху материя была собрана в сборки и прикреплена к тонким деревянным ручкам. Подобные сумки были хорошо знакомы Барнаби. Именно в такой Джойс держала свое вязание.

— Не возражаете, если я загляну внутрь? — спросил он Мэй.

— Пожалуйста, сделайте одолжение, — удивленно ответила она.

Снаружи вышивка занимала всю поверхность сумки. Но Барнаби интересовала изнанка. Там все было аккуратно, хвостики разноцветных шерстинок отстрижены, швы тоже были хорошо заделаны, но все же краешка ткани оставалось достаточно для того, чтобы Барнаби мог увериться, что нитка та самая. С разрешения все еще недоумевающей Мэй инспектор отрезал малюсенький кусочек и вернул сумку. К тому времени оба — Мэй и Арно — снова сидели у стола.

— Вы помните, где находилась ваша сумка в момент убийства? — спросил инспектор.

— Со мной.

Желудок Барнаби совершил неприятный курбет.

— Все время?

— Во всяком случае, с того времени, как я отлетела в прошлое. Сейчас я все объясню. Я пришла в Зал Солнца после процедуры очистки, оставила сумку возле двери и приняла обычную в этих случаях позу. Только я вытянулась, как почувствовала легкий озноб. Понимаете, во время регрессии обычно погружаешься очень глубоко, мы называем это альфа-уровнем, и если тебе с самого начала холодно, это может стать причиной серьезного дискомфорта. Поэтому я попросила накидку, и Кристофер принес мне сумку.

— Сразу?

— Да. Он вытащил из сумки накидку и передал мне ее вместе с сумкой. Я положила ее рядом с собой, набросила на себя накидку и дальше, как говорится, занялась делом.

— И к сумке никто больше не прикасался?

— Да нет же.

— Кто-то все-таки это сделал, — сказал Барнаби, скорее обращаясь к самому себе.

— Нет, говорю я вам!

— Может, когда она лежала у двери?

— Я вошла в комнату последней.

— Вы ее весь день носили с собой?

— Не совсем. Иногда брала, иногда нет. С утра она какое-то время лежала в комнате.

В принципе, подсунуть нож в сумку проблемы не составляло. Впрочем, здравый смысл подсказывает, что это, должно быть, совершено ближе к моменту, когда его использовали. Эндрю Картер… Мог ли он в полутьме не заметить, что лежит в сумке.

— Вы не помните, мисс Каттл, что в тот день находилось в вашей сумке, кроме накидки?

— Моя аптечка, минералы: авантюрин, пирит и обсидиан, астрологический календарь, веточка рябины, маятник — в общем, обычный набор. Правда, в настоящий момент там все перемешано, мне пришлось стукнуть ею одного из репортеров, чтобы выйти за ворота.

Энтузиазм Барнаби быстро шел на убыль. Разумеется, он отошлет в лабораторию кусочек ткани, и он был по-прежнему уверен, что ткань совпадет с застрявшей в рукоятке ножа ниткой, но это открытие теперь скорее осложняло, чем проясняло ситуацию. Он представил себе стремительный рывок некоего человека к лежавшей на одеяле женщине; представил, как он хватает сумку и шарит в ней в поисках ножа, возвращается к подиуму, затем — удар ножом и незаметное возвращение к остальным… Цепочка всех действий, принимая во внимание ничтожный отрезок времени, выглядела совершенно фантастической…

Его размышления были прерваны Гибсом. Он что-то говорил.

— Простите, мистер Гибс, я не расслышал, что вы сказали.

— Я сказал, что была еще одна сумка.

— Еще одна?!

— Конечно! Я совсем забыла! — воскликнула Мэй. — Я сшила ее в подарок ко дню рождения Сугами, потому что моя ей очень нравилась.

— Из точно такого же материала, что и ваша?

— Ну да. Из того же куска ткани. Его как раз хватило еще на одну сумку.

— Вы случайно не помните, принесла ли Сугами ее с собой в Зал Солнца? — спросил Барнаби с притворным спокойствием.

— Я помню, — сказал Арно, — Сугами была с сумкой. Она положила ее рядом с собой.

— То есть на подиум?

— Да.

— Понятно.

— Сугами с ней просто не расставалась. Она ей ужасно нравилась. Это как-нибудь поможет вам, инспектор? — спросила Мэй.

Барнаби сказал, что очень на это рассчитывает.

— Вы хрипите, — участливо констатировала Мэй. — Давайте-ка я дам вам специаль