Book: Написано кровью



Написано кровью

КЭРОЛАЙН ГРЭМ

НАПИСАНО КРОВЬЮ

Прекрасный детективный сюжет, мастерски разработанный.

Manchester Evening News


Давным-давно уже не читала такого детектива.

Сьюзан Грин, Good Housekeeping


Детектив, которым гордилась бы Агата Кристи… Прекрасно написанный криминальный роман.

The Times


Кэролайн Грэм обладает талантом изображать своих самобытных героев как живых и вместе с тем нагнетать страх и перемежать его юмором, и все это кружится в умопомрачительной пляске смерти.

The Sunday Times


Такое стоит отведать.

Вэл Макдермид, шотландская писательница, автор детективных романов


Множество превосходных зарисовок человеческих типов… диалоги живые и убедительные.

Independent


Прочтите эту книгу, и будете приятно удивлены… очень волнующе, очень стильно и очень занимательно.

Scotsman


Образцовый детективный роман.

Literary Review


Постоянно возрастающее напряжение… множество живых сцен, колоритных персонажей и увлекательных сюжетных поворотов.

Mail on Sunday


Очень увлекательный детектив, пронизанный остроумием, словно солнечными лучами… не пропустите эту книгу.

Family Circle


Вам предстоит до самого конца теряться в догадках.

Woman


Выключайте телевизор и садитесь за интереснейшее чтение.

Sunday Telegraph


Мастерское описание характеров и построение сюжета… Написано необычайно вкусно. Превосходнейший детектив.

Literary Review


Написано кровью

ДЕТЕКТИВЫ КЭРОЛАЙН ГРЭМ

Расследования старшего инспектора Барнаби

Убийства в Бэджерс-Дрифте

Смерть лицедея

Смерть под маской

Написано кровью

Пока смерть не разлучит нас

Там, где нет места злу

Призрак из машины


Другие романы

Убийство в Мэдингли-Грэндж

Зависть незнакомца

КЭРОЛАЙН ГРЭМ

НАПИСАНО КРОВЬЮ

Предисловие

Двадцать лет назад я работал в Стратфорде-на-Эйвоне, и ко мне приехал продюсер. В руках он сжимал стопку романов Кэролайн Грэм о приключениях и расследованиях старшего инспектора Тома Барнаби из отдела по расследованию убийств в Каустоне. «Мы хотим сделать из этих романов сериал, — сказал продюсер, — и чтобы вы сыграли детектива. Что скажете?» «Побывав копом из Джерси, стоит ли изображать полицейского из Каустона?» — подумал я[1]. Но ради разговора со мной продюсер Брайан Тру-Мей проделал такой долгий путь, что из вежливости я согласился прочитать книги и, возвращая их ему, сообщить свое решение.

В то стратфордское лето я впервые попал в мир Кэролайн Грэм и старшего инспектора Барнаби. И какое это было счастливое знакомство! Книги оказались удивительные. Том Барнаби сразу меня заинтересовал: обыкновенный, приличный человек, который то и дело оказывается в необычных, а порой и не слишком приличных ситуациях и которому, несмотря ни на что, хватает сил ухаживать за садом, терпеть ужасающую стряпню жены Джойс, и все это — сохраняя почти монашескую невозмутимость. И разумеется, он до безумия, как многие отцы, любит свою дочь Калли (единственную девушку во Вселенной с таким именем). Человек, лишенный очевидных пороков и причуд, не испытавший душевных травм и личных драм, не страдающий депрессией и пагубными пристрастиями. У него даже нет антикварного автомобиля-развалины, обычной фишки детектива из телесериала. Том Барнаби просто добропорядочный англичанин с хорошими манерами, и этим он мне нравится. После того как я прочитал романы, сомнений у меня не осталось. Я понял, что должен сыграть его…

Так начались «Убийства в Мидсомере»[2], один из самых успешных британских сериалов о полицейских, показанный во всех известных человеку странах и землях. Во всем мире Тома Барнаби чтят как английского копа.

Телеверсии превосходны, но как бы ни были они привлекательны для зрителя, первоисточник, то есть книги, все же гораздо привлекательнее для читателя, потому что, читая книгу, ты волен по собственному разумению рисовать себе образ персонажа и для тебя он будет самым достоверным. Но есть еще кое-что, в чем романы о Барнаби превосходят телеверсии. Это разнообразие и глубина проработки характеров, не говоря уже о сложном и убедительном сюжете.

Из-за необходимости ужать историю телесценаристам приходится ее упрощать; образы героев не прописывают, опускают множество симпатичных деталей. В книге Барнаби гораздо интереснее, чем нам удалось показать в сериале. Его манера ведения допроса, неконфликтная, в стиле доброй беседы, такая увлекательная в книгах, невозможна в сериале: фильм требует от полицейского более яркого, более напористого поведения.

И сержант Трой, каким вы видите его на экране, сильно отличается от героя Кэролайн Грэм. В книгах Трой — интереснейший тип, столь же далекий от Тома Барнаби, как Северный полюс от экватора. В сериале его «пообтесали», сделав более привлекательным для телеаудитории. Да, остались намеки на грубость и простоватость, но они не настолько заметны, чтобы стать определяющими чертами. В телеверсии это просто симпатичный молодой человек. Надо сказать, что, несмотря на такое упрощение, а может быть, как раз благодаря ему, сержант Трой стал одним из самых любимых зрителями персонажей «Мидсомера».

Романы Кэролайн, в отличие от сериала, дают широкий социальный срез; в них выведено множество персонажей из разных слоев общества: аристократы и бедняки, молодые и старые, не слишком удачливые и просто распущенные, неуравновешенные и психически больные, счастливые и несчастные в любви. Писательница не только увлекательно и подробно изображает — она изучает жизнь своих героев. Изучение характера персонажа в конечном счете и ведет к раскрытию убийства. В сериалах же часто упор делается на экзотические подробности убийства, а не на личность убийцы. Телевизионщики преуспевают, но экранизация имеет свои минусы. Очень часто интересом к человеку как таковому жертвуют в погоне за эффектными, а иногда и курьезными сюжетными ходами, и даже если плоды этой погони оказываются столь же увлекательными, сколь и пользующимися спросом, безусловно, нечто весьма существенное для детективной истории в экранизациях теряется.

Но не отчаивайтесь! В книгах Кэролайн Грэм вы найдете это упущенное внимание к человеческой натуре, а значит, жизненная драма предстанет перед вами более реальной и доставит больше удовлетворения. Наслаждайтесь!


Джон Неттлз

Июль 2016

Фрэнку и Линде Белгроув, спасителям

Без волнения писательство теряет свое очарование.

Николсон Бейкер

Приглашение

Потом, отвечая на вопросы полиции, они никак не могли прийти к согласию насчет того, кто первым упомянул Макса Дженнингса. Кто-то говорил, что Эми Лиддиард. Эми была уверена, что ее подруга Сью Клэптон. Сью в свою очередь кивала на Рекса Сент-Джона, который заявил, что этого никак не могло быть, поскольку он не только никогда не читал книг Дженнингса, но и вообще ничего о нем не слышал. Лора Хаттон допускала, что могла упомянуть о Дженнингсе, поскольку буквально на днях прочитала в «Харперс базар» о недавнем посещении писателем городка милях в двадцати от их деревни. Брайан Клэптон сказал, что кто бы ни был тот, кто заговорил о Дженнингсе, он, Брайан, обязан этому человеку самым тягостным вечером в своей жизни. Но и Эми, и Сью сошлись на том, что реакцию Джеральда на предложение пригласить Дженнингса иначе как «драматичной» и не назовешь.

Если верить Эми, работавшей тогда над романом-блокбастером, при словах «Макс Дженнингс» Джеральд буквально подскочил, побелел, задрожал, пораженный ужасом, стал дико озираться и как будто вздрогнул, словно от таинственного толчка. Так или иначе чашку с кофе он выронил. Тут же началась суета вокруг его заляпанных брюк. Кто-то принялся соскребать с ковра сахар и кофейную гущу. Лишь минут через десять все успокоились. Сью сварила свежий кофе, особого, шоколадно-трюфельного сорта, к которому Джеральд не притронулся и про который Брайан сказал, что его не отличить от какао.

Когда она внесла поднос, Джеральд стоял возле газового камина, отлепляя мокрые штанины от ошпаренных коленей, и приговаривал:

— Мне ужасно жаль. Как кольнет вдруг… — Он на секунду приложил руку к груди под тонкой белой рубашкой.

— Вам бы к лекарю, — сказал Рекс.

Лора подумала, что это, наверно, сердце. Сразу стало зябко и затошнило. Но он же не толстый. У него вообще нет лишнего веса. Но возраст именно тот. Можно и толстым не быть. Есть другие факторы риска… О боже, боже!

— По-моему, Рекс прав.

— Просто несварение. Жаркое из зайчатины…

— Даже если так…

— Мы можем продолжить? — Брайан демонстративно посмотрел на часы. В силу целого ряда причин Джеральда он не любил и полагал, что вокруг него уже достаточно посуетились. — Мне еще надо выставить оценки до того, как лягу спать. Не все могут позволить себе не работать.

Вернулись к вопросу о том, как трудно найти приглашенного докладчика. Как раз перед незадачей с чашкой Эми предложила одну даму, жившую поблизости, в Мартир-Д’Эверси, и писавшую о забавных проделках своих пекинесов, которых у нее водилось великое множество.

— Я знаю, о ком ты, — кивнула Сью. — Она выпускает книжки за собственный счет и развозит их по книжным магазинам.

— Книги, изданные за счет автора, строго verboten[3], — отрезал Брайан. — Либо настоящие писатели, либо никаких.

— Это, в конце концов, всего четыре раза в год, — сказала Гонория Лиддиард, завладевая последним волованом с перцем чили и сливочным сыром. Его гофрированные оборочки напоминали только-только прорезавшиеся крылышки младенцев-ангелочков. Гонория, как таблетку, положила «ангелочка» на свой толстый язык и проглотила целиком.

«И это уже восьмой», — спокойно заметила про себя Эми.

— Уж как-нибудь мы могли бы с этим справиться, — заключила Гонория.

Пожалуй, «мы» — это было сильно сказано. Гонория быстро отметала большинство имен, которые называли другие, но сама редко кого предлагала. Всех пришедших она считала никуда не годными и частенько отзывалась о них очень грубо, иной раз даже не дождавшись их ухода.

— Мы могли бы пригласить Фредерика Форсайта, — внес свою лепту Рекс, который сейчас корпел над триллером о наемном убийце по кличке Гиена и его попытке прикончить Саддама Хусейна.

— Бесполезно, — поморщился Брайан. — Эти люди вечно притворяются, будто у них нет времени.

Довод был убедительный. Среди людей, у которых за последние несколько лет не нашлось времени выступить перед писательским кружком Мидсомер-Уорти, числились Джеффри Арчер, Джилли Купер, Мейв Винчи и Сью Таунсенд. Правда, последняя прислала очень милое письмо и свою книгу в мягкой обложке с автографом.

Только раз они добились относительного успеха. Увенчанный всеми возможными лаврами и осыпанный всеми наградами поэт, которого ожидала автограф-сессия в каустонском книжном магазине «Черный дрозд», согласился в тот же вечер прийти и побеседовать с ними. Это был сущий кошмар. Он пробыл всего час, только и делал, что пил, зачитывал вслух рецензии на свои стихи и рассказывал о разрыве с любовником. В конце концов он разрыдался, и Лоре пришлось везти его в Лондон на машине, поскольку все мужчины отказались от этой сомнительной чести.

В итоге им оставалось довольствоваться знаменитостями поскромнее: корреспондентом из «Эха Каустона», ассистентом продюсера (мальчиком на побегушках) с городской коммерческой радиостанции, а также местным жителем, который время от времени печатался в журнале «Практическая деревообработка» и считал себя персоной слишком значительной, чтобы посещать кружок на постоянной основе.

— А как насчет идеи, которая пришла тебе за завтраком, милый? — Сью Клэптон робко улыбнулась мужу с другого конца гостиной.

Насколько неряшлив был он, настолько же аккуратной и приличной выглядела она, с этими ее заложенными за уши длинными прядями цвета молочного шоколада и большими круглыми очками в пестрой оправе. Юбка в пол, цвета клевера, с узором из мелких маргариток, имела коварный запах, и ноги свои, в неуклюжих кожаных сабо, Сью составила тесно, сообразуясь с приличиями.

— Помнишь?

— Да помню, помню. — Брайан вспыхнул от раздражения. Он-то собирался преподнести свое предложение этак равнодушно, с прохладцей, небрежно подбросить его, когда перебранка достигнет высшей точки. — Есть у меня один знакомый, который мог бы — повторяю, мог бы — прийти побеседовать с нами.

— Что он пишет?

— Он не пишет. — Брайан самодовольно улыбнулся Джеральду. — Он креативщик. — Брайан хихикнул и обвел всех насмешливым взглядом. Было ясно, что никто толком не представляет, с чем это едят. Типично. — Слыхали про Майка Ли[4]?

— Ну, это была бы большая удача, — пропела Лора, закинув одну элегантную, туго обтянутую медового цвета чулком ногу на другую.

Шелковый шорох произвел впечатление на всех мужчин, кроме одного, на которого, собственно, был рассчитан.

Как хотела бы Сью иметь такие ноги! Как хотел бы Брайан, чтобы у Сью были такие ноги! Гонория сочла это движение Лоры в высшей степени вульгарным. Рекс храбро домыслил кружева и подвязку. Эми просто дружелюбно улыбнулась Лоре — и за эту улыбку ей потом досталось от Гонории за «хорликсом»[5].

— Я не сказал, что это Майк Ли, — Брайан покраснел еще гуще, — я просто сравнил. На прошлой неделе к нам в школу приезжал «От и до» — учебный театр. Они так блестяще показали один день из жизни общеобразовательной…

— На пляж со своим песком? — улыбнулся Рекс.

— Да господи ты боже мой! — Брайан саркастически усмехнулся и покачал головой. — Вы, похоже, просто не понимаете. Вернуть детям их собственный опыт, но в новой динамической форме. Какая увлекательная достоверность…

— Что, простите?

— Дети сразу узнают язык этого нарратива, он идентичен их собственному.

— Ясно.

— Короче говоря, — подытожил Брайан, — пока грузили реквизит, я переговорил с Зебом, их главным, и спросил, не может ли он приехать пообщаться с нами. Нам пришлось бы лишь заплатить…

— Исключено, — отрезала Гонория, — мы никогда не платим.

— Только за бензин и…

— Гонория права, — Рексу с трудом удалась нотка сожаления, — стоит один раз заплатить… — Он примолк, задумавшись, как это часто с ним бывало, а не ошибается ли. Может быть, такая скупость непродуктивна? А вдруг, если бы они предложили Джону ле Карре достойную его оплату…

Гонория между тем что-то говорила. И очень громко.

— Разве что вы сами оплатите приезд этой персоны?

Гонория холодно взирала на Брайана. Не человек, а ходячее недоразумение. Всё в беспорядке: волосы, борода, одежда, не говоря уж о политических воззрениях, крайне безалаберных, на ее взгляд.

Увидев, что муж отступил и надулся, Сью занервничала. Она запустила пальцы в волосы у самых корней, туго натянула прядь, потом отпустила, взялась за следующую. Этим она и занималась весь остаток вечера.

Прошло всего каких-то полчаса, но всем присутствовавшим показалось, что они уже вступили в новое тысячелетие.

И наконец, после множества препирательств, беседа описала полный круг, и снова всплыло имя Макса Дженнингса.

— С ним у нас могло бы получиться, — предположила Эми, — он ведь живет тут рядом. К тому же он… не то чтобы звезда.

— Это как понимать? — спросила Гонория.

— По-моему, — вставила Сью, — Эми хотела сказать, что он просто известный человек, не знаменитый.

— Я вообще никогда о нем не слышал, — заметил Брайан, барабаня пальцами по подлокотнику кресла.

Он не желал тратить свое время даже на богатых и знаменитых, не то что на каких-то там не слишком богатых и не особенно знаменитых. По правде говоря, если человек не барахтался на самом дне, в самых нижних слоях навозной кучи общества и любой проходящий не втаптывал его еще глубже в первобытную грязь, Брайан готов был дать ему решительный отлуп.

— Я слышала интервью с ним на радио, — продолжала Эми, — очень мило, по-моему. — Она слишком поздно вспомнила, что грамотнее было бы сказать «по радио», и приготовилась к тому, что Гонория презрительно зацокает языком. — По-моему, стоит попробовать.

— Терпеть не могу претенциозные псевдонимы. Не сомневаюсь, что это «Макс» должно означать «Максимиллиан». А на самом деле он, небось, какой-нибудь Берт Блоггс.

— Я читала его первый роман, «Далекие холмы». Он родился в очень бедной семье на Внешних Гебридских островах. Его отец был очень жестокий человек и уморил его мать. Она покончила с собой, когда мальчик был совсем маленьким.

— Вообще-то, — Брайан несколько повеселел, — можно попробовать. Все равно у нас больше никого нет на примете.

— Есть Алан Беннет.

Брайан фыркнул. Ему не очень хотелось приглашать Алана Беннета[6]. Когда-то Брайан находился под сильным его влиянием. Слонялся у деревенского магазина и паба «Старая буренка» с магнитофоном, разговаривал с жителями, стараясь выпытать вкусные подробности их жизни, — так, насколько ему было известно, поступал этот именитый автор. Но Брайан потерпел полное фиаско. Местных занимали только мыльные оперы, футбол и звездные скандалы, раздутые таблоидом «Сан». Закончилось все тем, что какой-то пьянчужка обозвал его любопытным вонючкой и сбил с ног.



— Я думала, его мы приберегаем на крайний случай, — усомнилась Лора.

— Давайте проголосуем, — предложил Рекс. — Кто за Дженнингса?

Он поднял руку, остальные тоже, Гонория — последней.

— Джеральд?

Джеральд стоял спиной к собравшимся и сушил мокрые коленки у огня. Он через плечо посмотрел на шесть поднятых рук, потом снова на сине-желтые языки искусственного пламени. Как ни проголосуй, это ничего не изменит. И все же он не мог допустить, чтобы ужасное предложение прошло единогласно, без всякого отпора с его стороны.

— Только зря потеряем время, — изрек он и сам восхитился невыразительностью своего голоса. Бесстрастным тоном. Ровными, неспешными паузами между словами. Сдержанностью самих слов, таких мягких в сравнении с мукой, раздиравшей его грудь.

— Извините, Джеральд, но вы в меньшинстве. — Брайан уже натягивал вязаную шапку.

— Даже если так, — он не мог просто взять и сдаться, — не думаю, что есть смысл…

— Если не напишете вы, напишу я, — сказал Брайан, — на адрес его издателя. Вообще-то я мог бы им позвонить…

— Нет-нет. Я секретарь. Я этим займусь. — «Так, по крайней мере, все будет в моих руках», — решил он. — Все в порядке.

Джеральд встал. Единственное, чего ему хотелось, это избавиться от них от всех. Он заметил, что Лора украдкой наблюдает за ним, и постарался изобразить подобие улыбки.

Эту ночь он провел без сна. Целый час просидел за письменным столом без движения, погруженный в воспоминания. Его голову как будто зажали в тиски. Снова увидеть этого человека. Макса. Макса. Человека, укравшего самое ценное, что он имел. Придется произносить слова приветствия, а потом часами слушать самовосхваления этого человека. Джеральд знал, что ему такого не выдержать.

В три часа он начал писать. Писал, писал и писал. К шести выбился из сил. Корзина для бумаг была переполнена, но письмо он составил. Одна страница. Он был уверен, насколько вообще мог быть в чем-то уверен, что тон выбрал правильный. И речи не могло быть о том, чтобы умолять Макса воздержаться от визита. Даже тогда, даже в тот момент ужасного предательства Джеральд ни о чем его не просил. И не попросит. Пусть Макс победил, но вот этого он всю жизнь будет добиваться напрасно.

Крепко сжимая ручку в правой руке и придерживая конверт левой, Джеральд надписывал его. Начал, естественно, с имени. М-а-к-с Дж-е-н-н-и-н-г-с. Ручка скользила, ерзала в потных пальцах. Казалось, сами буквы этого имени обладают волшебной силой. Он буквально услышал, как этот человек дышит, обонял запах его сигары, видел блестящие голубые глаза на худом загорелом лице. Хедли вновь почувствовал силу заклятия, наложенного на него когда-то.

Он перечитал письмо. Кто поймет, каких мук стоило приглашение, тот ни за что не примет его.

Джеральд приклеил самую дорогую марку, надел кашне, плащ и вышел из дома. Он направлялся к почтовому ящику, когда из темноты, как поплавок, вынырнул молочник.

— Вы сегодня рано, мистер Хедли. — Молочник кивнул на белый прямоугольник в руке Джеральда: — Хотите, чтобы пораньше ушло?

— Точно.

Джеральд зашагал веселее. Эта случайная встреча странным образом подняла ему настроение. Да здравствует реальность, такая знакомая и спасительно банальная! А вот прошедшая ночь теперь казалась чем-то нереальным. Оранжереей, где зреют болезненные фантазии.

И Джеральд прибавил шагу, глубоко вдыхая свежий зимний воздух. Когда он шел обратно к дому, горькие размышления, которые мучили его так недавно, уже казались горячечным бредом. Он и другим приписывал свое болезненное восприятие. Судя по тому, что ему известно о Максе, тот практически забыл его. И даже если не забыл, Джеральд не мог представить себе, что Макс проедет тридцать миль ради беседы с кучкой графоманов. Он сейчас очень известен. Любой его роман-эпопея заведомо обречен войти в десятку лучших книг года по версии «Санди таймс». Нет-нет, чем больше Джеральд об этом думал, тем более беспочвенными казались ему недавние страхи.

Когда он добрался до дома и поставил на огонь кофейник, на горизонте уже появились розовые, лимонные и серебристые полоски. К тому же моменту, как показался алый краешек солнца, он успел убедить себя, что не стоило так долго мучиться над письмом. Пустая трата времени и сил. Нет ни малейшего шанса, что Макс приедет.


Спустя почти месяц после собрания кружка Лора стояла у кухонной двери, точно зная, что сейчас сделает, сколько бы ни тешила себя иллюзией, будто может еще передумать. В руке она держала запечатанный конверт. Пустой. У Лоры не было собаки, а бродить по деревне в темноте просто так, без дела, было бы странно.

Во время последней прогулки (всего неделю назад) она встретила преподобного Клюза в сопровождении бассет-хаунда Генри. Они прогулялись все вместе. Лоре пришлось бросить пустой конверт в почтовый ящик, а потом ее благополучно проводили до самого дома. На еще одну вылазку она не осмелилась и легла спать, терзаясь тем, что ей помешали осуществить задуманное. Но сегодня вечером Генри уже погулял. Добрых полчаса назад Лора видела, как он трусил за хозяином домой с прогулки.

Лора застегнула свое темное пальто-бушлат до горла. На ней были джинсы, плотные кожаные перчатки, черные ботинки, а голову она повязала темным шарфом, скрывавшим медные завитки волос. Она шагнула в тихую, безмолвную ночь, заперла дверь, очень осторожно повернув ключ, и постояла немного, прислушиваясь.

Из соседних домов не доносилось ни звука. Никто не выпускал и не впускал кота. Ни звяканья молочных бутылок, ни бряканья крышки мусорного контейнера. Никто не провожал друзей после вечеринки. Неслышно ступая в ботинках на каучуковой подошве, Лора по привычке повернула налево.

Она шла быстро, держась высокой изгороди, скромной садовой версии средневекового частокола. Внезапно на небе появилась луна, словно вырезанная из мятой серебристой фольги, и мир вокруг стал негативом самого себя. Дома из ракушечника, черные, бледно подсвеченные деревья. Если раньше ее в основном занимала мысль о том, как бы поскорее закончить прогулку, сейчас она еще и страшно стеснялась, чувствуя себя актрисой на ярко освещенной сцене.

Оставалось несколько ярдов до почты, которая вообще-то была не больше солидно обустроенной гостиной в «Вайворри», бунгало мистера и миссис Мидж Сэнделл. Почтовый ящик висел на двери, и в тот самый миг, когда Лора проходила мимо, луна снова скрылась в облаках. Сунув конверт в карман, Лора пошла дальше. Это был рискованный шаг, потому что теперь, встретив кого-нибудь из знакомых, она вряд ли сможет сказать, будто идет опустить письмо в ящик. Но, на счастье, она никого не встретила.

«Приют ржанки» был последним домом, выходящим непосредственно на Зеленый луг. Здесь две тропы, на которые из-за луга делилась дорога, снова сходились, и, следовательно, недвижимость по обеим сторонам стоила дешевле. Между «Приютом ржанки» и первыми из этих домов оставался промежуток ярдов в тридцать, просто пустырь. Эти заросли боярышника, дикие сливы и яблони Лоре просто бог послал, поскольку на фасаде «Приюта ржанки», как и других строений Зеленого луга, имелся галогеновый прожектор, мгновенно освещавший любого, кто подходил.

Лора храбро продиралась сквозь колючие ветки, страсть была в сто раз сильнее страха. С бешено бьющимся сердцем она выбралась из зарослей, свернула влево и протиснулась через дыру в живой изгороди из ивы в сад за домом Джеральда Хедли.

Лора остановилась на секунду. Она прекрасно тут ориентировалась: вот толстая береза, пустые декоративные урны, плиты дворика, искрящиеся от мороза. Небо над головой было полно звезд. Стараясь не шуршать гравием, она прокралась вперед. Ее легко могли бы выдать облачка пара от дыхания, хорошо заметные в холодном воздухе.

В кухне горел свет, но когда Лора подошла поближе, ей стало ясно, что там нет никого. Она храбро заглянула в окно и увидела грязную посуду в раковине, полбутылки кларета и стакан на подносе. Лора чуть изменила угол зрения, и показалась длинная полка с пакетиками специй и узкими стеклянными банками, наполненными сушеной грибной стружкой, имбирем и какой-то волокнистой субстанцией цвета засохшей крови.

Джеральд как-то говорил, что любит готовить японскую еду. Она тоже, тут же призналась Лора и спросила, не согласится ли он дать ей урок. Джеральд улыбнулся и ответил, что давать уроков не отважится, но в следующий раз, когда приготовит соус терияки, обязательно позовет ее попробовать. Млея от счастья, она ждала приглашения, однако так и не дождалась.

В конце концов, истосковавшись и вдохновляясь картиной того, как они сидят за столом при свечах и пьют теплое саке, Лора напомнила Джеральду о его обещании. Он заверил, что ничего не забыл. Как насчет следующего четверга, в семь?

Лора помчалась делать чистку лица, укладывать свои роскошные волосы и втирать ароматный крем в безупречно стройные ноги. В четверг, без четверти семь, она надела кукурузного цвета жакет от Джаспера Конрана, шелковую блузку цвета слоновой кости и узкую сливового цвета креповую юбку, а в уши вдела пламенеющие сердолики. Выглядела она прелестно. Так сказали все: Клюзы, Рекс, пара из «Ветреной лощины», владельцы компьютерного магазина. Как потом выяснилось, их всех тоже пригласили впервые.

Для кого-то другого это послужило бы уроком. Лора же рыдала, пока не заснула, а проснулась с убеждением, что Джеральд всего-навсего нервный. Вовсе он не бездарен во всем, что касается романтических отношений, у него просто давно не было такого опыта. Он хотел сделать ей приятное, принять ее у себя дома, но для первого раза ему потребовалось присутствие других людей. С тех пор прошел почти год. Больше он ее не приглашал.

Глубоко несчастная Лора, чтобы поднять самооценку, попробовала нарисовать себе развитие их воображаемых отношений, постаравшись, чтобы все складывалось не в пользу Джеральда. Итак, он оказался никуда не годным любовником, скучным собеседником, чудаковатым, капризным, упертым, занятым исключительно собой. И она очень скоро с легкостью оставила его, свободная как птица. При огромных затратах воображения этой утешительной лжи ей хватило на несколько дней. А потом, разумеется, она вновь начинала искать встречи с ним.

Свет! И звуки! В панике отпрянув от окна, она прижалась к стене дома, чувствуя, как зерна песчаника вонзаются в спину. Но это всего лишь Брайан, ближайший сосед Джеральда, загонял в гараж свой красноносый «фольксваген». Свет передних фар постепенно рассеивался. Хлопнула дверь гаража. Она слышала, как Брайан прошагал вдоль дома, поднялся на крыльцо, вошел. Щелкнул замок.

Без сомнения, Сью приготовит ему что-нибудь выпить на сон грядущий. Лора ощутила острый приступ зависти. Нет, разумеется, она — да и ни одна женщина в здравом уме — не хотела бы быть женой Брайана. Но в жизни а deux[7], безусловно, есть своеобразный уют, недоступный тому, кто живет один.

Да что я здесь делаю? Лора ткнула кулаком в стену, оцарапав кожу перчатки. Я взрослая тридцатишестилетняя женщина. Я привлекательна, меня даже называют красивой. Я не какая-нибудь невротичка. У меня есть друзья, у меня была любовь. У меня успешный бизнес и уютный дом, полный всяких милых вещичек. Дети улыбаются мне. Собаки и кошки меня обожают. Мужчины предлагают встречаться. Так почему холодным февральским вечером, в одиннадцать часов, я крадусь, как преступница, чтобы хоть на секунду увидеть человека, которому совершенно безразлична?

Пропадать от любви… Она никогда раньше не задумывалась, насколько буквально, физически точно это выражение. Вот она выбирает апельсины в деревенском магазине, делает шаг назад и нечаянно наступает кому-то на ногу. Высокому мужчине с вьющимися седеющими волосами и холодными орехового цвета глазами. А дальше случилось необыкновенное — собственно падение, пропадание. Лора когда-то видела фильм, возможно Хичкока, где люди во сне падают в черно-белую спиралевидную воронку. Так вот это было то самое. Она закрыла глаза и вновь ощутила странную силу, которая сжимала ее сердце, как путы стягивают лапы сокола.

Конечно, он должен быть женат. Лора даже ослабела от облегчения, узнав, что он вдовец. Такая трагедия… Его жена умерла несколько лет назад. Лейкемия. Они не так давно поженились. Он до сих пор не оправился от ее смерти. И Лора, уверенная в своей женственности, своей привлекательности, думала: «Я помогу ему оправиться. Я снова сделаю его счастливым. Он забудет ее».

Новичок в Мидсомер-Уорти, она пришла на ужин по случаю Праздника урожая, надеясь его там встретить. Его не было, но она узнала, что в деревне есть литературный кружок, в котором он состоит.

Не имея ни таланта, ни интереса к предмету, она немедленно вступила в писательский кружок под тем предлогом, будто расшифровывает и редактирует переписку, которую купила на аукционе по дешевке. По крайней мере, она обеспечила себе возможность видеть его раз в месяц. Не то что просто улыбнуться и помахать рукой с другой стороны Зеленого луга, а по-настоящему быть рядом два, а иногда и три часа. Это были драгоценные часы. Время, посвященное тому, кто для тебя важнее всего на свете. На похожую фразу она наткнулась в журнальной статье о родителях, живущих врозь со своими детьми.

О том, чтобы сказать ему про это, и речи быть не могло. У нее никогда не возникало даже смутного искушения сделать подобное. Все могло — да нет, все точно бы изменилось к худшему. Сейчас, на худой конец, между ними не существовало сложностей. Или, по крайней мере, Джеральд считал, что не существует, а это единственное, что имело значение. Но как бы он воспринял страстное признание в вечной любви, на которое не мог или не хотел ответить? Это поставило бы его в невыносимое положение. Он стал бы смущаться. Возможно, она сделалась бы ему неприятна. Или еще хуже — вызывала бы жалость. Возможно, он даже перестал бы посещать собрания кружка, лишь бы избежать встреч с ней. И тогда прощайте, драгоценные часы! Здравствуй, конец света…

Боже, как холодно-то… Ноги, несмотря на толстые носки и ботинки, совсем замерзли. Лора шагнула на траву у дома, тут можно было неслышно переминаться с ноги на ногу. «Должно быть, я сошла с ума, — сказала она себе. — Я ведь его увижу через двадцать четыре часа».

Она вдруг представила себе, как это все выглядит со стороны. Например, в глазах кого-то, кто сейчас наблюдает за ней. Подглядывающая Томасина[8]. Вуайеристка. И она поклялась себе прекратить все это. Завтра же.

К дому между тем приближалась машина. Звук становился все громче, наполнял ей уши. Это была не «целика» Джеральда. Этот автомобиль обладал более густым и громким голосом. И дверца стукнула громче, когда кто-то вышел. Лора перебежала под деревья у дальнего конца дома. Во рту у нее пересохло от испуга, и все же она сумела быстро занять позицию, позволяющую разглядеть, что будет дальше.

Такси остановилось на дорожке к дому. Женщина расплатилась с водителем, стоя спиной к Лоре. На ней был изящный черный костюм и маленькая шляпка с вуалью. Водитель что-то сказал ей вслед, Лора разобрала только «благополучно». Женщина постучала в дверь дома. Как раз когда машина тронулась с места, дверь открылась, и женщина вошла в дом.

Лора выдохнула и только тогда поняла, что это был не вздох, а стон. Она зажала руками рот и, застыв, ждала в тревоге. Вдруг кто-то услышал? Но нет, кажется, никто.

Когда она немного оправилась от шока, проснулись другие чувства. Унижение, ревность, пронзительная боль и злоба на собственную доверчивость. Какая самонадеянность! Если Джеральд не проявил интереса к ней, она решила, что женщины вообще его не интересуют. Как она — да нет, как все купились на эту позу безутешного вдовца?

Зная, что потом будет сожалеть об этом, но не способная устоять перед искушением повернуть нож в ране, Лора вышла из укрытия. Ее шарф зацепился за ветку. Бархатные портьеры в гостиной были не до конца задернуты. Она встала посреди окаймляющего дорожку цветника, теперь уже совершенно не заботясь о том, увидит ее кто-нибудь или нет, и заглянула в зазор между портьерами.

Ей был виден край книжных полок, часть буфета со стоящей на нем свадебной фотографией, точнее, половина снимка, без новобрачной. Половина вазы с веткой душистой калины. В поле зрения появилась женщина. В руке у нее был бокал красного вина, наверное того самого кларета. Шляпку она сняла, и густые белокурые волосы рассыпались по плечам. Она была со вкусом подкрашена, но Лора сразу поняла, что дама старше нее. «Слишком стара для него», — подумала она.

Женщина подняла бокал, улыбнулась и заговорила. Потом сделала большой глоток вина. Вина, которое налил ей Джеральд… Интимность этого обычного маленького ритуала едва не свела Лору с ума. Она больше ничего не видела из-за слез. Разумеется, она не увидела и не услышала старого мистера Лилли из коттеджа «Ракитник», который как раз выгуливал свою колли.




Эми совершенно точно запомнила момент, когда осознала свое зависимое положение. Она тогда уже несколько месяцев прожила у золовки. Остро ощущая собственную неспособность вносить свою долю в домашние расходы, она с самого начала очень старалась быть хоть чем-то полезна.

Стоял майский солнечный день. Гонория сидела за письменным столом, как всегда обложенная генеалогическими схемами, старыми письмами, документами, имеющими отношение к родословному древу Лиддиардов, и книгами по геральдике. В дверь позвонили. Эми отложила наволочку, которую чинила, взглянула на широкую спину Гонории, приподнялась, помедлила. Гонория даже не обернулась. Просто раздраженно ткнула пальцем в направлении звука.

До того самого момента растущий перечень своих домашних дел Эми прятала за не ущемляющей достоинства формулировкой «быть полезной», и полезной она, безусловно, была. Не прошло и месяца со дня ее приезда, как она взвалила на себя покупки (ежедневно в деревенской лавке и раз в неделю в Каустоне), уход за садом, сбор растопки для бойлера, стирку, глажку и помощь Гонории в ее изысканиях. Но кое-что ей не пристало делать в силу ее положения. Хотя бы и по мужу, но она тоже была Лиддиард, а значит, не должна была выполнять работу прислуги. И раз в неделю приходила миссис Банди, для «черной работы».

В те редкие дни, когда в доме бывали гости, Эми даже не позволялось убирать со стола. «Наверно, чтобы они думали, — ворчала она во время своих тайных разговоров со Сью, — что мы держим горничную и прячем ее на кухне».

Сью сочувственно кивала и говорила, что никогда не видывала этаких снобов.

Тут Эми с ней не соглашалась. Это Гонория-то — сноб? Просто сноб, и только? С тем же успехом можно сказать, что Александр Македонский иногда любил покомандовать. Ее преклонение перед предками и их ролью в английской истории не имело границ. Эми считала, что золовка слегка повредилась умом. С тех пор как брат Гонории умер, она со свирепой настойчивостью отслеживала историю рода, подкрепляя каждое свое открытие всеми бумагами, какие только могла — теперь уже при помощи Эми — раскопать.

Множество картонок с перетянутыми резинкой стопками каталожных карточек свидетельствовало об усердии, с которым золовка выискивала сведения. На большом столе был постоянно развернут придавленный чем-нибудь тяжелым по углам огромный белый лист, на котором ветвилось родословное дерево. Когда оно наконец обрело завершенный вид, Гонория задумала перенести его во всех подробностях на самый лучший пергамент, надписи сделать каллиграфическим почерком, украсить пергамент золотым тиснением, вставить в рамку и повесить в главной зале.

Эми от этого ужасно устала. Она часто задумывалась, откуда взялась у Гонории подобная мания. Никто в семье ничем похожим не страдал. Ральф (или Рейф, как упрямо называла его сестра) был лишен даже тени высокомерия, не делая различия между людьми низкого и высокого происхождения. Он был ровен и дружелюбен со всеми. В отличие от сестры, он любил людей.

Гонория людей презирала. Особенно людей низкого происхождения. «Неполноценные дикари, плодящиеся, как микробы, в своих убогих лачугах» — таково было одно из самых мягких ее суждений. Натура аристократическая, она взирала на них свысока. Чернь, едва тронутая цивилизацией.

Ральф всегда смеялся над этой чепухой и не понимал, почему Эми не может поступать так же. Эми, однако, вовсе не считала забавной приверженность Гонории «аристократии крови». Эми она казалась негуманной, отдавала евгеникой, социальной инженерией и теорией «прирожденных вождей».

— Ты меня слушаешь?

— Да, Гонория, — со вздохом солгала Эми.

На самом деле она даже обрадовалась, что ее размышления прервали. Стоило вспомнить о муже, как Эми затягивало в омут черной тоски. Открыв переносной пластиковый контейнер, она поместила в него поднос с рулетиками из серого хлеба, начиненными сливочным сыром и побегами спаржи. Гонория продолжала ворчать, жалуясь на дороговизну спаржи, хотя банка с деликатесом, сильно помятая, и была уценена вдвое. Эми защищалась как могла: хочется же принести что-нибудь особенное из уважения к приглашенной знаменитости.

— Можно подумать, перед нами предстанет реинкарнация Уильяма Шекспира, — проворчала Гонория и добавила: — Если что-то останется, не забудь забрать домой.

Второй поднос был уже почти готов: треугольные сэндвичи с огурцом и домашним майонезом. Эми предпочла бы магазинный. И вкус лучше, и консистенция. Домашний либо растекается лужей, либо весь впитывается в хлеб, делая его похожим на горчичного цвета промокашку. Но «хелманс» золовка сочла слишком дорогим.

— Похоже, все сошли с ума, — не унималась Гонория. — Лора сказала, что купит что-нибудь в той дико дорогой кондитерской. Сьюзен печет пирог, несомненно из корма для хомяков, которым все нынче пробавляются.

— Морковный торт с глазурью, на самом деле. Снежно-белый такой.

— Он приезжает из Хай-Уикома, а не с Северного полюса. — Гонория, уже облаченная в старую стеганую куртку, водружала на стального цвета прямые короткие волосы твидовую шляпу с плоской круглой тульей и загнутыми кверху полями.

— Куда ты? — спросила Эми. Ее всегда интересовало, надолго ли уходит Гонория.

— К Лоре.

«Если бы Макс Дженнингс прибыл с Северного полюса, — подумала Эми, ежась от холода в двух свитерах, кардигане, колготках, гетрах и ботинках по щиколотку, — здесь, в Гришэм-хаусе, он, безусловно, почувствовал бы себя как дома».

Она пошла в библиотеку, где Гонория, закончив на сегодня работу, распорядилась погасить камин. Эми нагнулась, чтобы погреть замерзшие руки над еле тлеющими серо-белыми угольками. В подвал, что ли, спуститься? Пнуть бойлер, этого прожорливого монстра, питающегося дровами и соединенного с железными трубами, которые по идее должны наполняться горячей водой. Две-три регулировочные ручки — альтернатива пинку — особого эффекта не давали, как и грубое физическое насилие, впрочем. Тепла хватало только на то, чтобы трубы не покрылись инеем. Вода была чуть теплой.

Вниз Эми решила не ходить. Чем спускаться в подвал и тратить время на схватку с уродом, не лучше ли пойти в свою комнату и поработать? Эми изо всех сил старалась жить в соответствии с девизом писательницы Оливии Мэннинг: «Ни дня без строчки».

Ее детище, роман «Ползунки», был надежно упрятан в шагреневую шляпную коробку, убранную подальше от посторонних глаз, на гардероб. Литературному кружку она представила его как семейную сагу и в общем-то не погрешила против истины, но что это были за семьи и что вытворяли их отпрыски, знали только Эми и Сью. По сравнению с тем, что можно прочесть в некоторых нынешних бестселлерах, эротические подвиги ее героев выглядели вполне благопристойно. Она до сих пор не решалась использовать глагол на букву «т», который так ужасно выглядел на письме. И тем не менее в этом густом, славном вареве кипело достаточно острых ингредиентов, способных повергнуть Гонорию в глубокие размышления. И кто знает, не привели бы эти раздумья к выводу, что безнравственная особа, способная состряпать столь неаппетитную чепуху, не достойна жить под крышей дома Лиддиардов? «И куда, — думала Эми, — мне тогда податься? Мне, сорокалетней неумехе без гроша в кармане…»

И в этом не было вины Ральфа, хотя в глазах людей он, возможно, выглядел неудачником. Когда Эми познакомилась с ним, он был моряком, и она часто думала, что, бросив службу, он совершил ошибку. Но Ральф беспокоился, что оставляет ее одну так надолго, а она, конечно, ужасно по нему скучала. Особых дарований у него не обнаружилось, он был неглуп, но так и не нашел дела, для которого был предназначен. От родителей Гонории достался дом и небольшая годовая рента, а Ральф открыл букинистический магазин. Все кончилось провалом, как и другие его безумные затеи: выращивание олив на греческом острове Эвбея, изготовление рамок для картин в Девайзесе. В конце концов, истратив все деньги, они купили в Андалусии крошечный домик с акром каменистой земли и стали, так сказать, бороться за независимость. Именно тогда у Ральфа обнаружились первые признаки рака, который потом и свел его в могилу.

Хватит! Хватит! Эми выкрикивала это слово, усилием воли отбрасывая воспоминания о любимом муже, маленькой, плохо оснащенной испанской больнице, появлении разгневанной Гонории и ужасном возвращении домой самолетом. Если она хочет вырваться из своей теперешней жалкой жизни, вряд ли ей стоит бесконечно копаться в прошлом.

Она достала со шкафа шляпную коробку, вынула рукопись и перечитала последние три страницы, чтобы привести себя в нужное настроение. И не то чтобы осталась недовольна. Текст показался ей крепким, и она очень постаралась не допускать даже намека на иронию. Но как это будет выглядеть на придирчивый взгляд издателя крутого чтива?

По крайней мере, на этот раз — «Ползунки» были ее третьей попыткой — она правильно выбрала социальную среду и обстановку. Сначала, когда Сью сказала, что вернейший способ заработать кучу денег — это написать роман в жанре «обнимашки и покупки», Эми неправильно все поняла. К ее героине Дафне, регистратору в стоматологической клинике, робко подкатывал студент-богослов, и все это — пока та выбирала цветную капусту в «Теско». Теперь, стильно переименованная, героиня проворачивала сомнительные делишки в Гонконге.

Эми грызла в задумчивости колпачок шариковой ручки. Сначала ей казалось, что написать роман проще простого. Всякие забавные фразы так и лезли в голову. Меткие, сочные, бьющие не в бровь, а в глаз. Но когда пришло время нарушить пугающую белизну чистого листа, оказалось, что всем этим фразам нет места в реальности, которую она изображала.

А интимные сцены? Пишутся с большим удовольствием. Но так тяжело вплетаются в сюжет. Эми уже подумывала, а стоит ли вообще этим заморачиваться. Почему бы читателю не купить все в кусках — как конструктор в красивой коробке — и не составить собственный сюжет? Покупают же люди, в конце концов, сборную мебель. А издатели должны бы приветствовать все оригинальное.

Эми посмотрела на часы и ахнула. Прошло полчаса после ухода Гонории. Вместо того чтобы потратить это время на работу во имя светлого будущего, она убила его на печальные воспоминания. И Эми схватила ручку.

«„Черт, черт, и еще раз черт!“ — выругалась Араминта, дрожащими губами прочитав факс от Бёргойна».


Гонория катила на велосипеде вдоль Зеленого луга, безлюдного и обманчиво великолепного. Губы ее свирепо поджались при виде одинокой банки из-под кока-колы, кротко лежавшей на боку под доской объявлений. Имея вес в приходском совете, Гонория боролась, и весьма успешно, с попыткой установить здесь — или хотя бы где-то поблизости — урны для мусора, которая непременно нарушила бы совершенство зеленого овала. Но перед лицом столь отвратительного варварства ей, пожалуй, стоило пересмотреть свою позицию.

Несомненно, возмутивший ее предмет выбросил кто-то из жителей муниципальных домов. Хотя эти огромные шлакоблочные строения возвели — и совершенно правильно, по мнению Гонории, — на самом краю деревни, живущие в них парии, похоже, думали, что могут расхаживать повсюду, вопя, оглушая окрестности музыкой и с ревом разъезжая на своих отвратительных мотоциклах. Летом они прямо-таки наводняли луг, собираясь посмотреть на игру в крикет, устраивая пикники, прикатывая детские коляски и расстилая на траве свои отвратительные клетчатые пледы. Ее бы воля, дюжину — или сколько их там — муниципальных домов обнесли бы колючей проволокой и вдоль нее ходили бы патрули.

Гонория свернула к дому Лоры, подъехала, затормозила, спустив одну полную ногу, слезла. Прислонив к гаражу свой старый велосипед с прямым рулем, полукружием желтой клеенки на заднем колесе и обтрепанной плетеной корзиной на багажнике, она постучала в дверь.

Гонория явилась по приглашению. По ее заказу Лора подыскивала каменную скульптуру, способную украсить аллею клематисов в саду Гришэм-хауса. Вчера вечером Лора позвонила и сказала, что прибыл каталог будущей распродажи в Вустере, там есть фотографии очаровательных фигурок. Может быть, Гонория зайдет взглянуть? Лора предложила встретиться на следующий день за вечерним чаем, она закроет магазин пораньше.

Гонория снова постучала, но ответа не дождалась. Тогда она подняла наружную задвижку, очень старую, в форме сердца, из отполированной временем латуни, с ручкой в виде львиной лапы, и дверь открылась. Было тихо, если не считать тиканья Лориных антикварных напольных часов черного дерева. Гонория заглянула поочередно в две крошечные комнатки, выходящие в прихожую, потом двинулась, беззвучно ступая по толстому вишневому ковру, в сторону кухни. Подойдя поближе, она услышала странные звуки — дрожащее, прерывистое дыханье, как будто кого-то немилосердно трясли за плечи.

Гонория помедлила — не из опаски, а из врожденного отвращения к ситуациям, выходящим за рамки принятых условностей. Не дай бог случайно сунуть нос в чужие дела — они вызывали у нее брезгливость, граничащую с омерзением.

Она решила лишь слегка приоткрыть дверь и посмотреть, что за ней происходит. К сожалению, дверь заскрипела. Громко. Лора сидела за кухонным столом, уронив голову на руки, и плакала. Услышав скрип, она подняла голову. Две женщины в упор смотрели друг на друга. Гонория поняла, что назад пути нет.

Лора, вероятно, плакала уже несколько часов. Гонория так привыкла к ее умело накрашенному лицу, к холодной отстраненности, с которой Лора взирала на окружающий мир, что сейчас едва узнала ее. Глаза еле видны, щеки опухли и покраснели, влажные волосы торчат как попало. И все еще в халате!

Напрягшись от едва сдерживаемого осуждения, Гонория мучительно искала, что сказать. Отделаться одним «простите» и удалиться было решительно невозможно. Это выглядело бы ужасно бездушным, и хотя Гонория действительно была ужасно бездушна, она вовсе не желала выставлять данное обстоятельство напоказ. «Честное слово, — злобно подумала она, — если люди позволяют себе так распускаться, им следовало бы, по крайней мере, делать это за закрытыми дверями».

— Дорогая, — сказала она, и это «дорогая» выговорилось таким неловким, как будто у нее был плохой зубной протез, — что случилось?

После долгой паузы Лора ответила, как почти всегда отвечают в подобных обстоятельствах:

— Ничего.

Испытывая могучее искушение сказать: «Ну, тогда все в порядке» — и уйти, Гонория спустилась в кухню по двум отполированным каменным ступенькам и подкатила к себе по голубым плиткам стул на колесиках.

— Могу я чем-нибудь помочь?

Надо же так вляпаться! Лора буквально проклинала себя за то, что, расписавшись в получении бандероли, сразу не заперла дверь на цифровой американский замок. Подумать только, из всех мерзких, поганых, противных людей нарваться именно на эту! Лора лишь на секунду подняла голову, но ей хватило. Никто бы не обманулся, поймав этот взгляд Гонории, полный одновременно нездорового любопытства и страстного желания оказаться где-нибудь в другом месте.

— Нет, правда, ничего, — она взяла салфетку из почти пустой коробки, промокнула щеки, высморкалась и бросила намокший шарик в корзину для бумаг. — Со мной такое иногда случается.

— О!..

— С нами со всеми случается.

Гонория посмотрела на нее недоверчиво. Ей с детства внушали, что леди никогда не дает воли чувствам. Гонория никогда не плакала. Не плакала, даже когда умер ее обожаемый Рейф и боль раздирала на части. Ни тогда, ни на похоронах, ни потом.

— Может быть, сделать вам чаю?

Чаю? Боже мой, да она решила тут навеки поселиться! Заварить чай, дать ему настояться, налить его в чашки. Молоко, сахар. Чертово печенье. Уйди, проклятая старуха! Просто уйди!

— Очень мило с вашей стороны.

Гонория наполнила чайник, достала молоко в пачке из холодильника. Симпатичный заварной чайничек из рокингемского фарфора с голубыми цветочками, слава богу, стоял на виду. Еще не хватало рыться в шкафах… Как будто она что-то вынюхивает. Придется обойтись без молочника. В позолоченной серебряной чайнице лежали пакетики «эрл грея».

— У вас есть пе…

— Нет! — Лора больше не плакала, но лицо ее по-прежнему было искажено, на сей раз зреющей в ней злостью. — Я его сразу съедаю, поэтому не держу в доме.

— Понятно. — Гонория даже не удивилась еще одному свидетельству несдержанной расхлябанности. — Какой очаровательный чайник! — добавила она, выжидая, когда чай заварится. — У вас чудесный вкус. Полагаю, это профессиональное.

Лора еще раз высморкалась, на сей раз очень звучно, а скомканную салфетку сунула в карман халата. Вообще-то она обрадовалась чаю, потому что со вчерашнего ужина ничего не ела.

Ох уж эта английская панацея от всех бед, свежезаваренный чай… Какой бы кошмар вас ни настиг: несчастный случай, надвигающееся банкротство, весть о тяжелой утрате, — ошеломленной жертве неизменно предлагают чашку чаю. И в конце концов, разве я не понесла тяжелую утрату? Я навсегда лишилась надежды, которую, казалось, у меня никто не отнимет.

Она отхлебнула ароматного горячего напитка. Какая ложь! Каким прямым и честным он казался. Одинокий вдовец, лелеющий свое горе в достойном и благочестивом молчании. Отказывающийся от утешения. Какая ложь вся его жизнь… Лора со стуком поставила чашку на блюдце.

Гонория, прямая как палка, крепко вцепившись в сумочку, сейчас выставила ее перед собой на манер щита. Желая с одной стороны как-то оправдать свое присутствие, а с другой — поскорее ретироваться, она напомнила Лоре о каталоге, добавив:

— Конечно, это сейчас неважно. Я могу зайти потом.

— О нет, пожалуйста, не надо! — с нелестной для Гонории поспешностью воскликнула Лора, вскакивая с места. — Я мигом.

Она побежала наверх, во вторую спальню, которая служила ей также кабинетом, и принялась рыться в почте. Каталога не было. Ни там, ни на письменном столе, ни в папке «Сады. Дизайн». Она уже собиралась посмотреть в портфельчике, но тут вспомнила, что накануне вечером, сидя в гостиной, перелистывала каталог. Там она и нашла его, на журнальном столике.

— Я отметила галочкой те, которые, мне кажется, могли бы вам подойти. — Лора вернулась в кухню. — Не торопитесь возвращать. Распродажа еще только через шесть недель. — Она помолчала. — Гонория…

Гонория дернулась и резко повернула голову, как будто вдруг очнулась ото сна. Она встала и взяла каталог, даже не взглянув на Лору. Ее губы, и всегда-то осуждающе сведенные, сейчас были сжаты крепче обычного. Щеки горели, глаза пылали холодным пуританским огнем.

Лора испытала облегчение, когда за ней закрылась дверь. И главное, ведь все равно она ничего не купит. Это уже не первая попытка. Разве такой что-нибудь продашь? Прижимистая Гонория и пяти фунтов пожалеет, а тут целых пятьсот.

Лора опять села за стол и задумалась, продолжить ли плакать или заварить еще чаю, и тут взгляд ее упал на фотографию. Всего за полчаса до прихода Гонории Лора вынула ее из серебряной рамки и бросила в корзину для бумаг. Следом туда же полетело изрядное количество пропитанных слезами бумажных носовых платков, однако они не полностью скрыли фото. Лицо Джеральда можно было различить, он улыбался сквозь всю эту сырость.

Видела ли Гонория фотографию? Наверно, видела, домыслила недостающие звенья, поставила точки над «и» в этой истории любви и отчаяния. Лора разозлилась на себя за беспечность, за то, что оставила фото в корзине. И на Джеральда. За то, что… За то, что он Джеральд. Побуждаемая гневом и отвращением, она отправила содержимое корзины в чугунную топку кухонной плиты и сразу горько об этом пожалела.


Рекс уже собирался сесть за работу. Он старательно сжевал отруби и чернослив, три раза прогулялся вокруг квартала с собакой, сделал пятьдесят глубоких вдохов перед открытым окном и вымыл руки. Последнее имело особую важность.

Как-то раз Рекс видел по телевизору интервью со знаменитым сценаристом, так тот выражал глубокое почтение собственным рукам, именуя их орудиями своего труда. Писательские руки были застрахованы на баснословную сумму, как ноги легендарного чечеточника Фреда Астера. Сценарист тщательно мыл их каждое утро, пользуясь самым лучшим, трижды перетертым в хлопья и вновь спрессованным мылом с добавлением меда и молока. Затем тщательно споласкивал в родниковой воде и промакивал девственно белым, мягким, пушистым полотенцем, извлеченным из герметичной упаковки. Только после этого знаменитый литератор мог помыслить о том, чтобы подойти к своему компьютеру, который тоже был в своем роде произведением искусства.

Рекса настолько впечатлила вера этого человека в ритуал, что он тут же его перенял. Он прекрасно знал, насколько важен режим. Пособия «Как стать успешным писателем», которые у него имелись практически все, твердили об этом. Рекс начинал работать ровно в одиннадцать утра, ни минутой раньше, ни минутой позже. У него на письменном столе стоял транзисторный приемник, чтобы узнавать точное время. С первым «бип» он брал ручку и начинал писать, с последним — заканчивал фразу. Эта процедура была так важна для него, что, если что-то его сбивало, он потом не мог настроиться. Нет, конечно, он все равно выдавал свою тысячу слов (писатели умеют писать), но целый день потом чувствовал себя не в своей тарелке.

И вот без пяти одиннадцать кто-то постучался во входную дверь его коттеджа «Бородино». Рекс, который только-только вошел к себе в кабинет, одновременно и рассердился, и встревожился. Успеет ли он за пять, нет — тут он глянул на карманные часы — уже за четыре минуты разобраться с пришедшим?

Ясно одно: он не может уйти в кабинет и работать как ни в чем не бывало, если кто-то стоит у двери. Для начала его увидят в окно. Задернуть шторы он не может, не обнаружив себя. Какая досада, черт возьми!

И он открыл дверь. Это был Джеральд.

— Рекс, извините. — Он вошел. — Я знаю, вы начинаете работать в это…

— Да. Вообще-то в одиннадцать.

— Мне очень нужно поговорить с вами.

— Это о фуршете?

Когда Рекса отговорили готовить его знаменитый карри, он обещал принести коробочку глазированного миндаля.

— Нет. Но это действительно касается сегодняшнего вечера. В каком-то смысле.

К ужасу Рекса, Джеральд прошел в его святая святых. Взял и прошел, смахнул написанное вчера с обитого гобеленом кресла, просто бросил бумаги на пол и уселся! Рекс стоял и ждал, не желая садиться за письменный стол не для работы, а для досужей болтовни. Итак, он ждал, но Джеральд, вначале проявив такую бесцеремонную решительность, теперь никак не мог собраться с силами и перейти к делу.

Он рассеянно смотрел в окно на сад, смотрел и ничего не видел. Ни кормушки для птиц, поля битвы сварливых скворцов и воробьев. Ни Монкальма, крупной овчарки, которая лениво копалась среди торчащих из земли и прихваченных морозом капустных кочерыжек.

Рекс украдкой наблюдал за ним. Джеральд выглядел ужасно. Казалось, он сегодня не только не брился, но и не умывался. Глаза воспаленные, с засохшими корочками в углах после сна. Он неосознанно сжимал и разжимал кулаки. Рекс, неподдельно встревоженный, отодвинул в сторону все мысли о «Ночи Гиены» и сказал:

— Джеральд, старина, выглядите не очень. Может, кофе?

Тот покачал головой. Рекс придвинул стул и теперь чувствовал дыхание Джеральда, кислое и отдающее перегаром. Некоторое время они молчали. Наконец Джеральд заговорил:

— Это, наверно, прозвучит жалко. — Долгая пауза. — Я не знаю, как сказать… — Он впервые посмотрел прямо в глаза Рексу. Взгляд отчаянный и одновременно пристыженный. — Как бы я это ни сформулировал, все равно прозвучит очень странно.

— Уверен, что нет, — ободрил Рекс, уже примирившийся с потерей целого дня, ведь с ним происходило самое приятное, что может приключиться с человеком: он сгорал от любопытства и знал, что скоро оно будет удовлетворено.

Джеральд между тем все оттягивал и оттягивал вожделенный миг. Времени выбирать не осталось. Конечно, Рекс — болтун, каких мало, но лучше, если это будет именно он. Ни к кому другому Джеральд не пошел бы со своим делом. Но как найти нужные слова? Если он изложит только самую суть затруднения, будет выглядеть трусом и дураком. С запозданием заметив, что все время сжимает и разжимает кулаки, он положил беспокойные руки на колени, едва ли не вцепившись пальцами в серую фланель, лишь бы не шевелить ими.

— Вы сказали, это касается сегодняшнего вечера. — Рекс решил помочь ему.

— Да… — Джеральд выглядел как не умеющий плавать человек, который уже дошел до края трамплина. — Дело в том, что я очень давно знаком с Максом Дженнингсом. И между нами случилась… размолвка. Мы нехорошо с ним расстались.

— Такое случается. — Рекс тактично притушил свое любопытство и попытался выступить в роли утешителя. Это не составило особого труда, потому что человек он был добрый.

— Честное слово, — продолжал Джеральд, — я ни минуты не верил, что он согласится приехать, увидев мою подпись под приглашением. — Сколько раз он переписывал чертово письмо, и все зря! — Не знаю, почему он согласился. Всегда был… непредсказуем. Дело в том, Рекс, — в его голосе чувствовалось огромное напряжение, — что я не хочу оставаться с ним наедине.

— Ни слова больше! — воскликнул Рекс. — Все понятно. Но чем я могу помочь?

— Это очень просто. Не уходите, пока он не уйдет.

— Ну разумеется! То есть, разумеется, не уйду! — Он помолчал немного, потом произнес нерешительно: — Полагаю, вы не захотите рассказать мне…

— Нет, мне не хотелось бы…

— Понятно, понятно.

— Вы не возражаете, Рекс?

— Ну что вы, дружище!

— Возможно, будет немного неудобно. Высиживать, я имею в виду. После того как остальные разойдутся.

— Вы думаете, все будет именно так?

— Да.

Конечно, вообще не следовало писать письмо. Это была большая ошибка. Сказал бы членам кружка, что пригласил Дженнингса и получил отказ. Никто бы не удивился. А если бы они захотели увидеть ответ — они ведь такие дотошные, — соврал бы, что секретарша мистера Дженнингса позвонила по телефону и передала его отказ. Просто когда Брайан объявил, что напишет Дженнингсу сам, Джеральд ударился в панику… Кажется, Рекс что-то сказал?

— Что, простите?

— Я говорю, а что, если он придет раньше, когда еще никого не будет?

— Не должен. Я пригласил его к восьми, а всех остальных — к семи тридцати. А если и придет…

Даже Рексу Джеральд не мог признаться, что тогда вынужден будет прятаться. Забиться, как зверь в нору, когда охотничьи псы уже скребутся у входа.

— Лучше бы вы мне раньше об этом сказали, Джеральд. Мы могли бы изменить место встречи. Провести ее где-нибудь еще.

— Тогда он сделал бы все, чтобы уйти одновременно со мной. Нет, так я хоть могу контролировать ситуацию.

— Может быть, хотите переночевать у меня?..

— Ради бога! — не выдержал Джеральд, закатил глаза и снова яростно сжал кулаки. — Я уже сказал, чего хочу! Можно просто выполнить мою просьбу?

— Конечно. Простите.

— Это вы меня простите. — Джеральд как-то скованно поднялся и направился к двери. Зная, что напрасно сотрясает воздух, он тем не менее добавил: — Полагаю, излишне говорить, что…

— О, разумеется, строго между нами. Мне прийти в семь, Джеральд? На всякий случай…

— Да, это хорошая идея. — Джеральд сумел слабо улыбнуться. — Спасибо вам.

Рекс проводил гостя по дорожке до ворот. Монкальм с большим энтузиазмом им сопутствовал. Джеральд шел тяжело, сгорбившись, и не приободрился, даже когда Рекс сказал, что, зайдя к нему, гость избежал визита Гонории, которая сейчас флегматично крутит педали, удаляясь от «Приюта ржанки».

Вернувшись в дом, Рекс сварил кофе и сел за письменный стол. Конечно, не для того, чтобы работать. Похождения киллера по кличке Гиена, стакнувшегося с подпольной ячейкой противников Хусейна и покупающего у них ценные сведения, бледнели перед жизненной драмой. Оказывается, у Джеральда, этого образца скучнейшей, немного напыщенной респектабельности, имеется прошлое. Кто бы мог подумать!

Рексу ужасно хотелось добежать до ближайшего телефона-автомата — это заняло бы не больше минуты, — но он безжалостно подавил искушение. Надо держать слово и молчать, по крайней мере пока вечер не миновал. Он посмотрел на часы: оставалось семь с половиной часов. Как же вытерпеть?


Сью убрала со стола после ужина, составила посуду в мойку и принялась накрывать к завтраку. Коричневые мисочки для каши, подставки для яиц в виде зайчиков, разнокалиберные столовые приборы, неряшливого вида пластмассовая банка с домашними мюсли, наклейку для которой она нарисовала сама.

Наверху бухала музыка. Судя по всему, Аманда делала домашнее задание. Про себя Сью всегда называла дочь Амандой. Самой дать имя ребенку — это было одно из последних одолжений, которые ей сделал Брайан. Но даже тогда ему не хватило великодушия, чтобы скрыть недовольство выбором жены. Претенциозным. Снобистским. Вычурным. Девочку с рождения звали Мэнди, а затем, когда Брайан перенял повадки своих старшеклассников, — и вовсе Мэнд.

Сью включила газовую колонку над раковиной, пламя ярко вспыхнуло. Она нарочно шумела, моя посуду, потому что Брайан как раз пошел в уборную, тесно соседствующую с кухней. Он никогда не заботился о том, чтобы вести себя в туалете потише, считая такую скромность ханжеством, присущим среднему классу. Что же касается Сью, если в доме были гости, она предварительно бросала смятую туалетную бумагу в унитаз, чтобы заглушить плеск. Что же касается «бултых» и тому подобного, ну тут уж…

Сейчас после вызывающе непристойного звука она услышала скрип открываемой фрамуги. Брайан вышел из уборной, застегивая молнию. Подойдя к столу, он стал копаться в школьных бумагах, складывать их, выравнивать, передвигать, переворачивать, снова выравнивать. Сью с полотенцем в руках оскалила зубы в беззвучной гримасе и, отвернувшись, уставилась в окно.

Брайан стоял к ней спиной. От пояса до лодыжек он был совершенно ровный. Будто струя воды из-под крана. Сью вспомнила, как подружка по педагогическому колледжу говорила: «Никогда не доверяй мужчине, у которого нет задницы».

Она прошла через гостиную с доской для резки хлеба в руках, открыла дверь и высыпала крошки в сад. На коттедже Джеральда горел галогеновый прожектор. Сью подошла к забору и увидела перед домом соседа низкий серебристый «мерседес». Она бросилась обратно в кухню, где Брайан, устроившись в единственном кресле, корпел над кроссвордом из «Гардиан».

— Брайан! Брайан!

— Ну а теперь чего ты всполошилась? — Он спросил это так, будто она всю свою жизнь колотилась в горячечном возбуждении.

— Макс Дженнингс здесь.

— Вряд ли. Еще только десять минут восьмого.

— Тогда кто это?

— Что «кто это»?

— Машина.

— Твоя речь будет похуже твоей стряпни. А это о чем-то говорит… — У Брайана был очень неприятный смех. Этакий раздражающий смешок, даже скорее уханье. Его-то он и издал. Уф-уф.

— Не веришь — пойди сам посмотри.

— Я уже понял, что покоя мне не будет, пока не схожу.

Тяжко вздыхая, он демонстративно долго вчитывался в подсказку составителя, как будто дошел до самого интересного места в боевике, потом натянул шапку и перчатки, которые грелись у плиты, и вышел в холодную темень.

Он мрачно взирал на машину, на эту немецкую красотку, сияющую, как жидкая сталь, облитую холодным белым блеском. Брайан остался очень ею недоволен. Нет, не на такой машине должен бы ездить склонный к суициду сын жестоких, измученных бедностью родителей. Брайан поспешил обратно, в тепло.

— Вероятно, он чувствует себя очень неуверенно, если нуждается в такой машине.

Брайан вновь взялся за свой кроссворд, со вздохом разгладив газету, хотя с тех пор, как он вышел, никто ее не трогал.

— Итак, «сегодня день погож и ясен, и так красив тенистый…».

— «Ясень».

— Я тебе не мешаю?

— Что?

— Это я решаю кроссворд.

— Почему мы не можем решать вместе?

— Потому что ты мне слова не даешь сказать.

Сью вытерла последнюю тарелку и аккуратно повесила полотенце на металлическую ручку колонки.

— Нам все равно скоро выходить, — сказала она.

— Еще пятнадцать минут. Сейчас все всё бросят и помчатся на свист местной знаменитости.

Круглое лицо Сью вспыхнуло. У нее над головой громче грянул тяжелый рок. Вниз по лестнице скатилась Аманда, топоча пудовыми туфлями на платформе, и прогалопировала на кухню, к холодильнику.

— Привет, Мэнд. — Брайан немедленно отложил «Гардиан» и вперил в спину дочери настороженный взгляд. — Как жизнь?

— Жуть.

Мэнди налила себе яблочного сока и зависла над контейнером с оладьями.

— Испортишь аппетит перед ужином, — безнадежно заметила Сью, кивнув на поднос, накрытый салфеткой.

Мэнди ненавидела есть с родителями. Пару лет назад она заявила, что есть будет в своей комнате. Брайан и Сью, в кои-то веки объединившись, не разрешили. Тогда Мэнди вообще отказалась от семейных трапез. А каково им было знать, что она либо покупает, либо выпрашивает, а может, и ворует еду в других местах? Они продержались три дня, потом, испугавшись анорексии, сдались. Сейчас она с аппетитом наворачивала третью оладью.

— Зря ты…

— Оставь ребенка в покое.

Мэнди ушла в соседнюю комнату и включила телевизор. Сью, думая о предстоящем вечере, протирала сушилку для посуды. Интересно, каким окажется Макс Дженнингс? Она никогда не видела настоящего писателя. Правда, однажды она была в магазине «Диллонс», когда Мейв Винчи надписывала экземпляры своего последнего бестселлера. Сью не купила книгу, не могла себе этого позволить и потому просто смотрела на тех, кто ее приобрел и встал в очередь. Она видела, как Мейв улыбалась, спрашивала у покупателя имя и писала несколько слов на экземпляре «Медного пляжа».

Сью так хотелось подойти к ней. Спросить, как она начинала. Что это за чувство, когда написанное тобою в первый раз напечатали? Откуда она берет идеи для своих книг? Сью стояла так долго, что на нее начали коситься. Она разволновалась и на нервной почве все-таки купила экземпляр в бумажной обложке, потратив деньги, отложенные на новые кисти.

Встав на сосновую табуретку, она открыла дверцу буфета над нишей, и достала оттуда глазированный морковный торт.

— Какой переполох! И все ради кого? — Брайан был бы в ужасе, узнай он, что сошелся во мнении с Гонорией. — Ради какого-то писаки, которого толком никто не знает.

— Люди покупают его книги.

— Они покупают его книги, потому что не читали их. А прочитали бы, совсем другой был бы разговор.

— Ну… Да.

— Ну а теперь… куда ты направляешься?

— Накраситься.

— Мы должны быть там через пять минут, о’кей?

— Но ты же сам сказал…

— Через пять минут. Пять!

Брайан проводил кислым взглядом свою длинную, костлявую и сутулую жену. Через пять минут она не спустилась. Ровно в семь тридцать, минута в минуту, он натянул шапку, перчатки и вышел, громко хлопнув дверью.


Открыв дверь Максу Дженнингсу, Рекс тут же убедился, что Джеральду не о чем волноваться. Таким теплым, располагающим к себе, дружелюбным показался ему гость. Встреченный незнакомцем, Дженнингс был заметно удивлен и не скрывал этого, но приятная улыбка все равно ни на секунду не покинула его лица. Рекс представился.

— Джеральд наверху. — Он принял верблюжье пальто гостя, легкое и мягкое, как шелк. — Но я, как говорится, уполномочен предложить вам выпивку.

— Как мило… — Макс бросил взгляд на подставку для графинов со спиртным, где одной емкости не хватало, и на тяжелый поднос с разномастными бутылками. — Если можно, тоник.

— Лед? Лимон?

Предположив и даже надеясь, что Макс, возможно, алкоголик, завязавший со спиртным, Рекс вооружился щипцами для льда. Гость уже чувствовал себя как дома. Он прохаживался по комнате, прикасался к вещам, рассматривал картины, наклонял голову то так, то этак, чтобы удобнее было читать заголовки на корешках книг.

Рекс заметил, что свадебная фотография Джеральда исчезла, и испытал легкий трепет любопытства. Разыскивая и нарезая лимон, он нашел этому объяснение. Размолвка в прошлом, о которой упомянул Джеральд, очевидно, связана с Грейс. Оба были в нее влюблены, она же, послушавшись голоса сердца, вышла за Джеральда. Увы, случайно встретив Макса, она поняла, что ошиблась. Но в то время жизнь ее уже трагически угасала. Было слишком поздно.

Поднося гостю напиток, Рекс демонстрировал сочувствие и понимание, но карт не раскрывал. Макс уютно устроился в кресле и разглядывал длинный, низенький журнальный столик, уставленный яствами.

— Надеюсь, я не должен все это съесть? — улыбнулся он.

— Боже мой, нет! — рассмеялся Рекс. — Все будут с минуты на минуту.

А ведь в письме Максу говорилось, только теперь вспомнил он, что встреча начнется не раньше восьми. Сколько всего надо держать в голове, когда играешь роль! Он слегка пожалел бедолагу Гиену, оставшегося сегодня без внимания своего создателя, и это навело его на мысль, что следовало бы извлечь пользу из ситуации и задать Максу несколько вопросов. Должны же у конфидента и помощника быть какие-то льготы? Почему бы и не воспользоваться ими…

— Я пишу рассказы про шпионов, — сообщил он, усевшись на диван, — и мне интересно ваше мнение: сколько времени стоит тратить на описание оружия и боевой техники? Меня очень интересуют бронированные машины. Особенно «хамбер хорнет». Примерно десять страниц посвящены у меня описанию разных его функций. Думаете, это слишком много?

— Думаю, да, — кивнул Макс. — Думаю, вашим читателям захочется вернуться к сюжету гораздо раньше, чем они дочитают эти десять страниц.

— Э-э, видите ли, — Рекс растерялся и оробел, — как раз с этим у меня проблемы, с сюжетом. С сюжетом, персонажами, диалогом и описаниями реального мира. С остальным у меня все в порядке.

Макс сделал глоток, словно обдумывая услышанное, потом сказал:

— А вы никогда не думали попробовать себя в жанре нон-фикшн, Рекс? Возможно, справочник составить, раз уж у вас так много специальных знаний.

Но тут в дверь позвонили. Это была Лора. Не успела она снять пальто, как следом пришли Гонория и Эми.

Лора сама себе отчасти удивлялась, когда вновь очутилась в «Приюте ржанки». После ухода Гонории она раз сто меняла решение насчет сегодняшней встречи. От твердого убеждения, что больше не может видеть Джеральда, до убеждения, что не может его не видеть. От нерушимой уверенности, что точно понимает природу своих чувств к нему (ненависть, ненависть!), до уверенности, что понятия об этом не имеет и не поймет этого, пока снова его не увидит. Сообразив, что его в комнате нет, она испытала огромное облегчение. Ей чуть не стало дурно, и она едва удержалась на ногах. Это ощущение нахлынуло опять, когда дверь отворилась вновь и вошел… всего лишь Брайан. Почти сразу за ним прибежала Сью, вся красная и запыхавшаяся от стараний догнать супруга.

Брайан коротко кивнул ей на гостевое кресло. Сью робко улыбнулась и поздоровалась с Дженнингсом за руку, стараясь скрыть удивление. Макс оказался совсем не таким, как она ожидала. Она представляла его себе крупным, грубоватым мужчиной в неряшливом, разношенном твиде, возможно с трубкой в зубах. На Максе Дженнингсе действительно были твидовые брюки, но плотные, хорошо скроенные, цвета побывавшего в воде дерева, а курил он тонкие и длинные коричневые сигары. Его рубашка из грубого льна имела тот бледный оттенок зеленого, который изысканно называют eau de Nil[9]. Возраст не поддавался точному определению: зачесанные со лба густые волны волос были совершенно седыми, но на чистом, слегка загорелом лице не проступали морщины. И еще Сью никогда не видела таких глаз. Сияющая лазурь. Синева марокканского неба. Синий цвет Матисса. Гость был худощав и невысок.

Брайан сел поближе к столу с едой, закинул одну ногу в мешковатой брючине на другую и презрительно огляделся. Что за убогая компания! Разоделись в пух и прах, как для приезда королевской особы. Эми вся в оборочках, Рекс напялил пыльный похоронный костюм в мелкую полоску, Гонория откопала более-менее приличную юбку из дорогой шерсти, но к ней надела пестрый кардиган. Лора превзошла себя, явившись в узком черном платье и китайском парчовом жакете. Что до Сью, тут уж…

Радужной расцветки длинный кафтан поверх лимонного мохерового джемпера в катышках. Не до конца заплетенная коса (ага, запаниковала, когда хлопнула дверь!) и слишком яркий макияж. Брайан, встретившись глазами с женой, закатил их, обозначив свое изумление, и покачал головой. Затем, довольный, что всем и каждому очевиден его сарказм, взял сэндвич и стал есть.

— А вам не кажется, — возгласила Гонория так громко, как будто он все еще был у себя на кухне в соседнем доме, — что вежливость требует подождать, пока все соберутся? Или, в самом крайнем случае, пока предложат.

— Станешь ждать, покамест предложут, — ответил Брайан, полагая, что говорит на грубом йоркширском диалекте, и очень стараясь, — ни с чем останешься. — Козырнув таким образом своей независимостью и вызвав желаемую реакцию, он запихал остатки сэндвича в рот и спросил: — А где Джеральд?

Ответ не заставил себя ждать. На лестнице послышались торопливые шаги, и через секунду в комнату вошел хозяин дома. Он сразу направился в тот угол, где сидел Макс Дженнингс, протянул ему руку и чересчур многословно стал извиняться за то, что не сам открыл гостю дверь. Затем он представился. Дважды.

Рекс был сильно разочарован. Он столько времени убил, сочиняя сцену встречи Джеральда и Макса. Писал и переписывал, воображая самые разные повороты, от вполне сдержанных до откровенно смешных и даже фантастических. Но ему и в голову не пришло, что Джеральд просто сделает вид, будто никогда раньше не встречался с Дженнингсом.

Макс поднялся, пожал протянутую руку и любезно принял извинения. Похоже, пьеса кончится, даже не начавшись. Разочарование Рекса стало еще глубже, когда он подумал, что, возможно, Макс и не помнит даже былой размолвки, которая приводит Джеральда в такое смятение. Как это унизительно! Но и утешительно тоже… В каком-то смысле.

Рекс кивнул Джеральду, указывая на свободное место рядом с собой на диване, и тот сел. От него пахло бренди. Рекс понял, почему одного графина на подставке не хватает.

Теперь все были в сборе, и трепет предвкушения очень быстро сменился довольно неестественной, неловкой тишиной. Собравшиеся, за исключением Лоры и Джеральда, смотрели на Макса Дженнингса с едва сдерживаемым любопытством. Они в нетерпении ждали, чтобы он проявил инициативу. Гость нерешительно улыбался.

«Может быть, он, — подумала Сью, — ждет какого-то официального представления?» Вообще-то, это было бы правильно, но, похоже, никто не собирался его представлять, так что в конце концов он заговорил сам. Голос у него был низкий и мелодичный, и в речи проступал акцент, происхождение которого она не смогла определить.

— Если я скажу, что у меня нет опыта подобных встреч, уверяю вас, это будет чистой правдой. Я просто никогда раньше не занимался такими вещами. Боюсь, я не подготовился. Давайте для начала просто выясним, чего бы вам хотелось. И чем я могу быть полезен, если вообще могу.

На минуту снова воцарилось молчание. Собравшиеся неуверенно переглядывались. Привыкнув за долгие годы, что их приглашения вообще не принимают, они сейчас не верили, что правильно всё расслышали и поняли. Что, сойдясь в обычном месте, они на сей раз встретились вживую с настоящим, профессиональным писателем, только что предложившим им свою помощь. Новизна ситуации выбила их из колеи.

Потом Брайан убрал ногу с другой ноги, подался вперед. И с необыкновенной важностью прокашлялся…

— Я сейчас работаю, — заявила Гонория, — над историей моей семьи, а значит, и над историей Англии. Кровь семьи Лиддиардов, не испорченная внебрачными примесями…

Брайан, взбешенный тем, что его обошли на финише, опять откинулся назад, но сделал это резко и хищно — чтобы все присутствующие поняли: во второй раз он не позволит себя оттереть. Лелея свою злость, он не слушал тягучую декламацию Гонории. Имей он силу воли жить в соответствии со своими принципами, давно бы уже ткнул два пальца прямо в ее костистый римский рубильник. В том, что до сих пор не решился на это, он винил своих вялых родителей с их отвратительным холопским восторгом перед сливками общества.

У Брайана остались болезненные детские воспоминания о том, как его заставляли снимать шапку, когда по главной улице деревни проезжал рысью кто-нибудь из местной земельной аристократии. Сверстники жестоко высмеивали его старомодное раболепство. Страдая от насмешек, он пожаловался родителям и услышал в ответ, что такие маленькие знаки вежливости цементируют общество. Всегда будет разница между человеком в седле и пешим человеком, объяснял ему отец. Таков естественный порядок вещей.

Поток печальных воспоминаний унес Брайана далеко. Когда же, очнувшись, он возвратился в настоящее, то услышал:

— В любом сражении, даже в небольшой стычке, Лиддиарды всегда оставались во всеоружии. — Тут Гонория неосторожно сделала паузу, чтобы перевести дух и услышать восхищенную оценку своего труда.

Макс незамедлительно этим воспользовался:

— Очень достойное начинание. А теперь, — он обвел глазами собравшихся, — посмотрим, что скажут другие. Э-э… Эми, не правда ли?

— О!.. — Эми, взволнованная тем, что ей неожиданно дали слово, порылась в карманах и достала сложенный в несколько раз листок. Нужды разворачивать его не было, Эми помнила свой первый вопрос наизусть. Хорошо понимая, насколько эфемерны ее представления о медийных персонах Нью-Йорка, парижских моделях на подиуме, итальянских графинях в поисках любовных приключений, она начала: — Мистер Дженнингс…

— Называйте меня Макс, пожалуйста.

— Макс, считается, что писать надо о том, что хорошо знаешь. Но не слишком ли это ограничивает?

— Я думаю, не стоит воспринимать все так буквально. Порой наше воображение наделяет достоверностью самые дикие фантазии.

— Вы имеете в виду научную фантастику?

— Именно.

— А еще я иногда пишу сцену и думаю, что можно было бы сделать это по-другому и так было бы лучше. И часто сомневаюсь, не бросить ли все и не начать ли с начала или продолжать.

— Боюсь, это обычное дело. Писателей всю жизнь преследуют забракованные когда-то варианты.

«Как он тактичен», — подумала Лора, окинув быстрым взглядом его профиль, его умное и заинтересованное лицо, прежде чем снова сосредоточить внимание на Джеральде.

А вот с Джеральдом что-то было не так. Явно не так. Он сидел на самом краешке дивана, напряженный, как тетива туго натянутого лука. Лицо его сохраняло полную бесстрастность, но по вздувшимся на шее жилам Лора понимала, каких огромных усилий стоит эта бесстрастность. И еще она видела, что, хотя лицо Джеральда, как и физиономии всех собравшихся, обращено к Максу, смотрит хозяин дома не на гостя. Взгляд его устремлен в точку на стене, за плечом Макса. Одна из туфель Джеральда, каштановых, с дырочками на носке и рыжеватого цвета шнурками, нетерпеливо постукивала по ковру.

Ничего не изменилось, поняла Лора по знакомому волнению в желудке, она по-прежнему любит его. Да, он неверный и ненадежный, но она все та же его раба. Попала к нему в рабстве, как только увидела, там и пребывает. Придется ей просто смириться с существованием той блондинки, как баронессе из «Кузины Бетты» Бальзака, которая у себя наверху умирала от жажды любви, пока внизу любимый задирал юбку служанке. Немного отвлекшись, Лора заметила, что Макс бросил на нее быстрый внимательный взгляд. И догадалась, что за этот краткий миг он все узнал о ее чувствах. Обозлившись и не скрывая неприязни, она уставилась на него в упор.

Эми задала последний вопрос: какими самыми важными качествами должен обладать писатель?

— Подвижным умом. Ничто не должно ускользнуть от вашего внимания. И выносливостью. Писателю многое приходится выдерживать.

— Но вы-то добились успеха сразу же, — грубо педалируя личное местоимение, заметил Брайан.

— Мне повезло. Но даже если тебе сопутствует удача, ты рискуешь в любой момент быть отброшенным к исходной точке. Каждую новую книгу начинаешь с нуля. И конечно, успех часто вызывает враждебную реакцию. Критики объявляют охоту на тебя. Вокруг моих исторических романов было довольно много шумихи.

— Я хотела спросить… — Сью сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, но голос ее все равно слегка дрожал, — вы никогда не писали для детей?

— Боюсь, что нет.

— А я… рисую. Ну, в смысле, я рисую картинки.

«Картинки»? Боже, как интересно. Брайан встретился глазами с гостем, и, надеясь на его понимание, состроил печально-досадливую гримасу. И что с ними делать, с картинками?

— Я предлагал ей начать с коротких рассказов или стишков, — сказал он, — но она отказалась.

— И правильно сделала. Их совершенно невозможно продать. — Макс ободряюще улыбнулся Сью: — А что за картинки?

— Дракон по имени Гектор.

— А он ест людей?

— Только худых. Он на диете.

— Замечательно! — Макс от души рассмеялся, и оказалось, что смех у него очень приятный. Признание Сью вылилось в ее маленький триумф.

Нет, дети-то, конечно, чуть не падали от смеха, когда она рассказывала им о приключениях Гектора. Но что может понимать «сопливая малышня»? Так сказал Брайан, когда она впервые поделилась с ним своим успехом.

Она взглянула на мужа: он постукивал указательным пальцем по подбородку и едва заметно шевелил тонкими губами — верный знак того, что готовится противоречить, оттачивает язвительную реплику. Он уже наклонился вперед и открыл рот, но опять вступила Гонория:

— Не знаю, кто как, а я проголодалась. Уверена, мистер Дженнингс тоже.

Поднялась волна извинений. Эми передала гостю тарелку и салфетку. Джеральд очнулся, пробормотал: «Кофе, кофе» — и метнулся в кухню, Рекс последовал за ним.

Гонория, быстро соорудив на тарелке башню из разнообразных лакомств, вернулась на свое место, по пути громко заметив Брайану:

— У вас рот открыт.

Брайан был в ярости оттого, что его опять лишили moment d’estime[10]. К тому же он ясно услышал слово «плебей», прилетевшее из-за плеча Гонории, и едва не заскрежетал зубами.

Общество разделилось. Лора пошла помочь с кофе и застала Джеральда и Рекса за оживленным разговором. Она явно им помешала. Когда Лора приоткрыла дверь в кухню, Джеральд так красноречиво нахмурился, что она тут же ретировалась.

Эми и Сью подсели поближе к Максу, который аккуратно лакомился рулетом с начинкой из сливочного сыра, чтобы задать ему вопросы, которые не решились бы произнести публично.

Лора посмотрела, что осталось от угощения: ничего, что ей захотелось бы съесть. К тому же ее немного подташнивало, и она знала, что тошнота не отпустит, пока она не отойдет подальше от «Приюта ржанки». Она отрезала тонкий ломтик морковного торта Сью и быстро отвернулась от Praslines de Montargis[11], принесенных Рексом. Они напоминали ей отполированный мозг крошечных млекопитающих, она даже представить себе не могла, как положит что-то такое в рот.

Брайан, не побежденный, ждущий своего часа, пристроив на оба колена по полной тарелке, слушал вопросы к мэтру. Ох, как они были предсказуемы! У Макса есть определенные часы для работы? (С девяти до пяти.) Часто ли он переделывает написанное? (Постоянно.) Всё начинается с сюжета или с персонажей? (Одно от другого неотделимо. Персонажи и есть сюжет.) Много ли он проводит изысканий, прежде чем сесть писать? (Как можно меньше. Предпочитает догадываться. Часто ошибается.)

В этот момент появились Джеральд и Рекс с двумя кофейниками френч-пресс и молочниками. Принесенное разместили на буфете, уже уставленном чашками и блюдцами. Гонория воскликнула: «Наконец-то!», как будто эти двое были парочкой нерасторопных официантов.

Эми отошла от Макса Дженнингса, чтобы налить ему чашку кофе, и Брайан дождался наконец своего звездного часа. Скользнув на ее место, он начал рассказывать о своих сеансах драмы трижды в неделю:

— Скорее строить, а не писать пьесу — вот наш пароль. Только для избранных.

— Какое именно слово?

— Простите?

— Какое именно слово является паролем: «строить», «писать» или «пьеса»?

— О… «строить».

— Ясно.

— Мы работаем свободно, на вдохновении. Выкрикиваем, импровизируем, используем свободные ассоциации. Мы ходим по лезвию ножа. На репетиции ко мне бегут, ног под собой не чуя, поверьте. А если нет, то вон, вон, вон!

— Сильно.

— Не знаю, слышали ли вы когда-нибудь о Майке Ли?

— Конечно.

— Что вы думаете про «Обнаженных»?

— Высокомерно и неряшливо.

Брайан отшатнулся, как будто его внезапно ткнули в грудь. Казалось, он лишился дара речи, сидел и потрясенно молчал.

— Если не сказать хуже.

— Прошу вас, подходите, угощайтесь! — воскликнул Рекс в другом конце комнаты.

И все стали подходить. Эми взяла кое-что для Гонории, которая как раз задавала гостю свой последний вопрос.

— Как вы думаете, — она подалась вперед, твердо упершись в пол широко расставленными тяжелыми ногами в бурых шерстяных чулках ручной вязки, — в какое издательство мне лучше обратиться, когда мой труд будет закончен? Я не хочу, чтобы его опубликовал абы кто.

— Боюсь, тут я плохой советчик, мисс Лиддиард. Сфера моих знакомств — это издатели беллетристики.

— Вот как? — Гонория сначала оторопела, потом разозлилась. — А я-то думала, что диапазон ваших познаний более широк. По крайней мере, не столь ограничен.

Она впилась глазами в последний кусочек рулета со сливочным сыром на тарелке Макса, как бы давая ему понять, что все остальное он сожрал, не имея на это никакого права.

— И я так думал, — быстро присоединился Брайан. Чертовы знаменитости. Достали. Самодовольные, раздувшиеся от сознания собственной важности болтуны. Кем они себя возомнили? Брайан опустошил вторую тарелку, засунул в рот сразу два миндальных печенья и резко встал. — Сью! Пошли.

— Но я еще только…

— Очень хорошо. Оставайся, если хочешь. А я не собираюсь…

— Хорошо, идем, — смирилась она, зная, чем ей аукнется непослушание. Не стоит оно того. Она покорно поставила на стол чашку с почти нетронутым кофе.

Джеральд принес снизу из гардеробной шаль Сью и клетчатую куртку Брайана. Потом спустился за вещами остальных гостей, поскольку все вдруг почувствовали, что пора расходиться, и собрание кружка неожиданно закончилось.

Весь вечер Джеральд оставался выбитым из колеи по неизвестной Лоре причине, и сейчас она поняла, что, если не вмешаться, их гость, который тоже поднялся, явно собираясь откланяться, так и уйдет, не услышав даже обыкновенного «спасибо». Поэтому она произнесла коротенькую заключительную речь, в которой сказала, как интересна и полезна для них была сегодняшняя встреча, после чего Рекс, Сью и Эми наградили гостя громкими аплодисментами.

Стоило Джеральду открыть дверь на улицу, как в дом ворвался порыв ледяного ветра. Эми и Гонория, кутаясь, поспешили уйти, сразу после них ушли Брайан и Сью. Джеральд стоял в дверях, положив руку на дверной косяк, и вид у него был такой, словно ему не терпелось выпроводить их всех и захлопнуть дверь. Лора задержалась и пристально посмотрела ему в лицо. Она совершенно не знала этого человека и сейчас поняла с пугающей ясностью, что никогда и не узнает. Это было невыносимо. Она вдруг схватила его за руку. Рука была безжизненной, как кусок дерева.

— Джеральд, что с вами? Что случилось?

— Ничего. — Он резко вырвал у нее руку. Его губы вытянулись в ниточку. Он прищурился, не то на свет фонаря, не то от злости.

— С вами что-то не так…

— Не говорите ерунды.

— Вы чего-то боитесь.

— Послушайте, Лора… Что это сегодня с вами?

Она поняла, что сейчас у нее перед носом просто захлопнут дверь, и, не раздумывая ни секунды (позднее Лоре казалось, что у нее просто не было иного выбора), поцеловала его.

Окинув ее изумленным взглядом, Джеральд быстро отступил назад и с силой захлопнул дверь. Все еще дрожа с головы до ног, он вернулся в гостиную.

Макс бросил свое красивое пальто из верблюжьей шерсти и кашемира на спинку стула, а сам сидел на диване. Рекс убирал кофейные чашки. Ни слова не говоря, Джеральд прошел на кухню.

Через несколько секунд на кухне появился Рекс с подносом, уставленным чашками и блюдцами. Они посмотрели друг на друга, потом Рекс, сияя глазами, почти беззвучно, утрированно четко проговорил: «Не волнуйтесь!» И тут же преувеличенно громко проскандировал:

— Помочь вам помыть посуду, Джеральд?

— В десять придет миссис Банди.

Джеральд сказал это обычным тоном, но Рекс уже не мог оставить прежнюю, конспиративную манеру. Тревожно кивнув в сторону комнаты, он жестами изобразил мытье посуды, потом ткнул пальцем в часы, висевшие на стене.

Джеральд понял смысл этой пантомимы: если они потянут время, моя посуду, Макс устанет ждать и уйдет. Ему ужасно хотелось, чтобы ушли оба. Еще было бы хорошо, если бы Рекс не демонстрировал так явно свое удовольствие от приключения. И главное, хотелось, чтобы прошла боль.

— А можно, я буду настолько надоедлив, что попрошу еще кофе?

Джеральд и Рекс прямо-таки подскочили. Гость встал с дивана и вошел в кухню, а они ни сном, ни духом.

— Просто чтобы не заснуть за рулем, когда поеду домой.

— Конечно. — Джеральд изобразил на лице улыбку. С радостью отметив про себя слова «поеду домой», он вытряхнул гущу из кофейника поменьше. Френч-пресс выскользнул у него из рук и скатился в раковину.

— Можно растворимый.

— У меня нет растворимого. Вам тоже, Рекс?

— Обязательно.

Так они и стояли все трое, словно скульптуры на выставке, пока заваривался кофе, потом взяли свои чашки и перешли в гостиную. Будто позабыв о том, что собирался вот-вот уходить, Дженнингс завел долгий разговор о деньгах. О фунтах и долларах, о том, как колебания курса влияют на его доход. Распространение демократии привело к тому, что его теперь печатают в странах Восточного блока, а оттуда бывает трудно, а то и вовсе невозможно выцарапать авторские отчисления. Резво скачущая лира. Немецкие марки, в которых лучше всего получать гонорары. Нервная йена.

Рекс слушал и думал, сколько еще времени сможет бодрствовать. Обычно в десять он уже крепко спит, потому что утром, где-то в пять тридцать, его будит Монкальм — собаке положена прогулка. Впервые за день Рекс подумал, что Джеральд совсем не щадит его. И тут он заметил, что Макс задал Джеральду какой-то вопрос и ждет ответа с выражением вежливого интереса на лице.

— В основном, рассказы. — Джеральд старательно изучал занавески за плечом собеседника. — Предупреждая ваш второй вопрос, скажу, что их не печатают. — Он втянул ноздри, побелевшие от напряжения.

Чувствуя, что Джеральд не справляется с ситуацией, Рекс принялся живописать свои попытки напечатать цикл рассказов о приключениях первой модели пулемета Гатлинга. От долгих разговоров у него заболели челюсти, кожа на лице саднила от усталости. Между ними грозила разверзнуться еще одна глубокая пауза, когда Макс внезапно встал и объявил, что ему действительно пора.

— Прекрасный был вечер.

— Очень любезно с вашей стороны было откликнуться. — Джеральд притворился, что не заметил протянутой ему руки.

В прихожей Рекс попытался встретиться с Джеральдом глазами, надеясь получить какой-то тайный знак. Взгляд со смыслом. Выразительно приподнятые брови. Благодарный кивок за хорошо выполненную работу. Но ему не повезло. Джеральд даже не пошел провожать их до дверей. Он остался в дальнем углу прихожей. Сначала постукивал по барометру, потом внимательно изучал его показания, словом, вел себя так, как будто гости уже ушли и он один в доме. Не пожелал даже доброй ночи, не говоря уже о «спасибо».

Рекс открыл входную дверь и шагнул за порог. Макс последовал было за ним, но тут же спохватился: «Мои перчатки!», вернулся в дом и закрыл дверь изнутри. Щелкнул замок. Менее чем через секунду то, чего Рекс клялся не допустить, произошло.


Через полчаса Рекс был уже у себя в спальне. Не потому, что готовился ко сну — пережитое потрясение сон окончательно отогнало, — а потому, что из этого окна хорошо просматривался передний фасад «Приют ржанки» и палисадник перед ним. Серебристый «мерседес» был на прежнем месте. Поднялся сильный ветер, пошел дождь.

После того как Дженнингс таким хитрым манером выставил Рекса на улицу, тот несколько минут топтался у дверей, не зная, что делать. Он даже приложил ухо к дверной щели, сам не зная, что надеется расслышать. Шум драки? То, как Джеральд пытается силой вытолкать Макса вон? Он не услышал ничего. Даже отголосков разговора.

Через некоторое время Рекс почувствовал себя глупо. Вероятно, он должен был уйти сразу. Возможно, они ждали, когда он уйдет, чтобы начать разговор. А что, если кто-нибудь пройдет мимо и увидит, как он тут топчется на крыльце? Околачивается около дома с неизвестной целью. Да это на статью тянет. От последней мысли Рексу стало совсем неуютно. К тому же ему давно хотелось в уборную, поэтому он быстро зашагал по дорожке прочь и громко хлопнул калиткой, давая этим двоим понять, что ушел.

Теперь же он чувствовал себя виноватым, мучился сомнениями, правильно ли поступил. Он вспомнил, как горячо Джеральд просил не оставлять его с Максом наедине. Каждому ясно, что тут речь идет о жизни и смерти. Чем дальше, тем яснее становилось Рексу, что он слишком легко отказался от борьбы.

Замок щелкнул так… зловеще. Рекс уже не сомневался в том, что это Макс так все подстроил. Сам Джеральд до двери не успел бы дойти, слишком далеко от нее он стоял, да и произошло все чересчур быстро. Уверенность в том, что он совершил ошибку, неуклонно росла и наконец завладела Рексом настолько, что он больше не мог бездействовать.

Он бросился вниз по лестнице. Возвращался к дому Джеральда Рекс гораздо быстрее, чем ушел от него. Одеваться не потребовалось — он так и не снял дома свое короткое двубортное пальто. Правда, Рекс немного замешкался в прихожей перед коллекцией красиво отполированных тростей. Взял он палку с набалдашником в виде серебряной бычьей головы, чувствуя, впрочем, весь несколько абсурдный мелодраматизм своего выбора, надел вельветовую кепку, завязал шарф под самым подбородком и зашагал к дому Джеральда.

Ворота в «Приют ржанки» теперь были приоткрыты. Рекс храбро пошел по въездной дорожке. Он решил постучать в дверь черного хода и спросить, не одолжит ли Джеральд ему молока. Рекс не привык врать и теперь, готовясь воспользоваться этой шитой белыми нитками выдумкой про молоко, принялся приукрашивать свою простую просьбу прихотливыми и совершенно ненужными подробностями. Когда он не может заснуть, помогает только какао. А если варить какао на воде, у него болит желудок. И вот незадача: молочная бутылка прямо-таки выскользнула у него из рук, когда он вынимал ее из холодильника, упала и разбилась. Он увидел, что машина Макса на месте, и понял, что сосед еще не спит.

На кухне света не горел, но дверь в нее была открыта, и Рекс увидел через дверной проем ту часть комнаты, где сидел Макс Дженнингс. Тот что-то говорил и при этом жестикулировал, и жесты были просительные, даже умоляющие, как будто он уговаривал принять подарок. Потом Макс энергично замотал головой, умолк и поменял позу — весь подался вперед, напряженно вслушиваясь в то, что ему говорили. На его лице было написано самое пристальное внимание. Видно было, что душа его — Рекс поискал нужное слово — горячо отзывается на услышанное. Как и полагается душе доброго самаритянина.

Увидеть бы еще Джеральда… Рекс вертел головой, тянул шею, прижимался щекой к стеклу, пытался скосить глаза, но все было тщетно. Наконец, почувствовав острую боль в шее, он выпрямился. В общем и целом ему показалось, что повода для беспокойства нет. Похоже, старина Джеральд зря волновался. Чуял беду, а беды не случилось. С другой стороны, он, Рекс, твердо пообещал ему…

Итак, он стоял и колебался, стучать или не стучать, как вдруг по спине его, между лопаток, поползли мурашки. Через секунду неприятное ощущение усилилось. Рексу казалось, что змея ползет по позвоночнику. Он резко развернулся.

Позади него сгрудились едва различимые деревья, подступившие вплотную к голым теперь цветникам, вместе с плотными, черными зарослями кустарников. Крепко сжав в руке трость и мысленно внушая себе, что дверь кухни всего-то в нескольких футах, Рекс двинулся в сторону живой изгороди из ивы. Вглядываясь в гущу стволов и переплетения ветвей, он позвал:

— Эй!

Молчание. Ни один листок не шелохнулся. Не шевельнулся ни один ночной зверек.

— Тут есть кто-нибудь?

Он слышал только собственное дыхание. И тем не менее Рекс ощущал, так же определенно, как мерзлую твердь под ногами, что кто-то — или что-то — затаилось рядом. И смотрит на него из темноты.

Мидсомерское безумие

Том Барнаби скучал по дочери. Она уехала на гастроли в Восточную Европу от британского Совета по искусствам со спектаклем «Много шума из ничего». Она играла Беатриче, а Николас, за которым она уже восемнадцать месяцев была замужем, получил яркую, но абсолютно второстепенную роль дона Хуана. Это после того, как Королевская Шекспировская труппа год не предлагала ему ролей, о которых он так страстно и неотступно мечтал.

Они зашли к Барнаби вечером перед отъездом, и Том, хорошо знавший Николаса, а свою дочь — еще лучше, увидел, что на горизонте сгущаются тучи. Николас просто разрывался между гордостью за успех жены и обидой на все расширяющуюся пропасть между их карьерными достижениями. Да еще Калли недавно посыпала ему соль на рану, снявшись в «Салемских колдуньях», престижном проекте Би-би-си-2, который собирались показать, пока они будут за границей.

Разумеется, Николас мог отказаться от роли в «Много шума из ничего», покрутиться в Лондоне, подождать чего-нибудь получше, но, как сказал он свекру перед самым отъездом, и речи быть не может о том, чтобы Калли одна болталась по Восточной Европе в компании дюжины актеров. Они с Барнаби беседовали в оранжерее за бокалом австралийского «шираза» с виноградников Клэр-Вэлли. Тут как раз к ним подошла Калли под ручку с матерью, и, взглянув на свою красавицу дочь, Барнаби от души посочувствовал Николасу.

Дело не в том, полагал Барнаби, что Николас не доверяет жене. Это в себе зять не уверен. Все еще не верит до конца, что ему досталось такое сокровище. Даже в день свадьбы сквозь легкую дымку блаженства Барнаби разглядел недоверие.

Прошло почти две недели с тех пор, как они уехали, оставив в качестве памятного подарка очаровательного котенка, породы русская голубая, по кличке Килмовски. Он был приобретен до того, как им предложили турне. По крайней мере, Джойс считала его очаровательным. Барнаби же зверь доставлял множество неудобств. Теперь Том не мог сесть, не убедившись прежде, что на стуле или диване никто не лежит, и не приоткрыв заранее дверь. Лучше сразу, чем когда раздастся вопль жены. Вчера «Индепендент» была располосована на коврике у двери и не годилась для чтения еще до того, как ее опи́сали.

И как будто мало ему было отсутствия дочери и присутствия котенка, Барнаби ждало еще одно лишение — диета. Будучи крупным мужчиной, пару лет назад он взялся готовить, главным образом из чувства самосохранения. Стряпня Джойс была так феерически плоха, что друзья, приглашенные на обед, часто приносили его с собой.

Он сразу прикипел душой к искусству кулинарии, которое подходило ему как апельсиновый соус — утке, и после долгих лет поглощения чего-то неописуемо неопределенного и запиваемого таблетками от изжоги открыл в себе истинно королевский аппетит. Другое дело, что королем этим оказался Генрих Восьмой[12]. Не повезло…

Даже когда в тебе шесть футов роста, нездорово таскать на себе почти шестнадцать стоунов[13]. На последнем медосмотре Барнаби предупредили, что надо сбросить минимум тридцать фунтов[14]. И он честно старался. Очень старался. Сейчас, например, он растягивал кусочек тоста, проглотив вареное яйцо в два приема.

Джойс, давя на поршень френч-пресса, одним глазом высматривала почтальона. Она надеялась на открытку из Польши, где «Много шума» будет идти следующие две недели. И надеялась, как уже поняла, напрасно, потому что Калли была, мягко выражаясь, неаккуратным корреспондентом. Скорее уж Николас пришлет весточку.

Беспокойство за них обоих не оставляло Джойс, хотя здравый смысл подсказывал ей, что такая почтенная организация, как Совет по искусствам, вряд ли подвергла бы опасности труппу английских актеров. Однако нынешняя Восточная Европа представлялась ей местом, далеким от стабильности, где спокойная сегодня страна завтра могла оказаться зоной боевых действий. В голове у нее все время толклись пугающие фразы: «не пользующееся поддержкой правительство», «подпольные ячейки фундаменталистов», «беспорядки на расовой почве», «пограничники, готовые нажать курок», «снайперы на крыше».

Эти безрадостные размышления были прерваны гневным воплем. Джойс оглянулась и увидела, что ее Том схватил котенка за шкирку и поднял в воздух.

— Да ты что! — возопила она и подбежала к мужу. — Отдай! Отдай сейчас же, Том! — Килмовски перекочевал к ней на руки. — Как ты можешь быть таким жестоким!

— Он только что наступил в мой джем.

— Он же не знал, — Джойс поцеловала серый бархатный треугольничек около носика, — правда? — Котенок прищурил желтые глазки. — Ах ты, маленький шалунишка…

Она осторожно спустила Килмовски на ковер, и он тут же вцепился в край скатерти, вонзил в нее свои коготки и снова полез наверх.

— Посмотри! Нет, ты только посмотри на это!

— Оставь его в покое. Я заварила кофе, хочешь свежего?

— Нет, спасибо. — Барнаби взглянул на часы: почти половина десятого. — Лучше я пойду.

Когда он уже надевал пальто, зазвонил телефон.

— Возьми трубку, дорогая. Скажи, я уже иду.

— Вообще говоря, это могут звонить мне, — раздраженно заметила Джойс. — У меня широкий круг друзей, и некоторые из них время от времени мне звонят.

— Ну разумеется, у тебя много друзей. — Барнаби, уже надевший толстое, черное «в елочку», твидовое пальто, натягивал перчатки. — И, разумеется, они тебе звонят. — Он поцеловал ее в прохладную щеку. — Вернусь около шести.

Уже уходя, Том с горечью увидел, что котенок горделиво восседает в самом центре его подноса. Килмовски посмотрел сквозь Барнаби, потом неохотно встретился с ним глазами и тоненько пукнул.


Паршивый выдался день. Ночью шел дождь, утром подморозило, и дороги обледенели. Барнаби очень аккуратно вел свой синий «орион» и потратил на дорогу до полицейского участка вдвое больше времени, чем обычно. Даже при очень осторожном повороте в ворота задние колеса занесло. Выезжавший на место преступления фургончик «шерпа» ловко увернулся. Барнаби осторожно припарковался на своем обычном месте, вылез из машины и медленно пошел к двери.

Женщина-полицейский за столом подняла голову:

— Доброе утро, сэр. Вам звонили домой. Что-то произошло.

Барнаби поднял руку в знак того, что понял, и направился к себе в кабинет. Он шел по крытому коридору, соединяющему уголовный розыск с собственно полицейским участком. Навстречу ему широко шагал его помощник. Гевин Трой носил длинное, туго подпоясанное черное кожаное пальто с развевающимися и шлепающими по ботинкам полами. Серая кепка прикрывала коротко стриженые рыжие волосы. И он уже — знак боевой готовности — вздел на нос очки в металлической оправе, которые носил, когда садился за руль. Выглядел он как штурмовик.

Зная, куда могут завести подобные сравнения, Барнаби немедленно выбросил это из головы. По мере сближения он все отчетливее понимал, что насупленный Трой явно не в духе.

— Доброе утро, сержант.

— Шеф, — приветствовал его Трой, — у нас убийство. — Он по-строевому повернулся на каблуках и подладился под шаг начальника. — У вас на столе.

— О, это что-то новенькое.

— Мидсомер-Уорти. Только голые факты. Женщина, обнаружившая тело, некая миссис Банди, судя по всему, колотилась в такой истерике, что от нее добились немногого. — Трой обогнал Барнаби, чтобы открыть перед ним дверь в кабинет. — Бригада только что выехала на место преступления.

— Да, я с ними встретился.

— А док Буллард там.

— Уже?

— Он живет в соседней деревне. Шарлекот-Люси.

— Да, так и есть.

Барнаби сел за свой стол и взял рапорт.

— Жертва — мужчина, — продолжал Трой. — Найден возле своей постели…

— Спасибо. Я умею читать.

Ну, дело хозяйское. Трой, скрывая нетерпение, ждал, пока Барнаби разберется с накопившимися делами. Две служебные записки, несколько довольно пространных телефонных разговоров, чтобы распределить текущую работу.

Старший инспектор не удосужился снять пальто, да и в помещении было не холодно, так что он чувствовал себя вполне комфортно, но стоило выйти наружу, как жесткий морозный воздух мгновенно выстудил все тепло. Казалось, он со свистом пронесся по трахее и заставил легкие съежиться, а сухие холодные губы — плотно сжаться.

В машине Трой надел черные перчатки из свиной кожи с отрезанными ниже костяшек пальцами и пуговками на запястьях, включил отопление на полную и покатил в сторону каустонской Хай-стрит, главной городской улицы. Он был в высшей степени умелый водитель, но уж очень гордился своим умением и даже любил при случае им щегольнуть. На работе он не позволял себе лихачить, но Барнаби мог себе представить, что выделывает его сержант в свободное от службы время. Сейчас, по крайней мере, Трой чинно вел машину по трассе А-4007. Его мрачность, столь заметная всего полчаса назад, развеялась до обычной замкнутости.

— Что с вами сегодня, в чем дело?

— Все в порядке, сэр.

Дело было, и не только сегодня, в двоюродном брате Троя, которого звали Колин. Сын сестры его матери. Колин занозой торчал в заднице Троя. Колин шутя сдавал экзамены, только для допуска к которым Трою приходилось изрядно попотеть. Едкий, с хорошо подвешенным языком, Колин постоянно потешался над вещами, святыми для его кузена. Казалось, он воспринимает всю жизнь Троя как повод для насмешек. Он считал кузена этаким заводным Рембо, о чем и говорил ему в лицо неоднократно.

Вчера вечером Колин заглянул к тетушке Бетти. Там он застал Троя, который явился по тому же поводу — поздравить с днем рождения и вручить подарок. Подмигнув кузену, Колин сбросил потасканную куртку из овчины, чтобы блеснуть надписью на футболке: «Когда дело принимает крутой оборот, крутые сваливают»[15]. Он только что окончил университет и, к глубокому удовлетворению Троя, пока не мог найти работу.

— Забавные они ребята, — буркнул Трой, обнаруживая прискорбное отсутствие чувства юмора.

Барнаби счел за лучшее оставить без ответа неизвестно откуда взявшееся замечание.

— Те, кто не уважает полицию, — продолжал сержант, посигналив и выруливая на скользкую дорогу. — Небось, когда их возьмут за горло, или ограбят, или угонят их чертову машину, сразу завопят и начнут звать нас. — Он с такой силой сжимал руль, что, казалось, его перчатки сейчас треснут по швам.

Барнаби слушал вполуха. Прошли те времена, когда он хотел докопаться до причины, приведшей сержанта в дурное расположение духа. Это могло быть что угодно. Гевин — воплощенная уязвимость. Кроме того, Трой отчаянно жаждал всеобщего поклонения, но при теперешнем взгляде людей на органы правопорядка жажда эта грозила остаться неутоленной.

А еще старшего инспектора отвлекала сосущая боль в желудке, сопоставимая с той, что терзала, по-видимому, кита с Ионой во чреве. Тоненький тост и вареное яйцо, которые он съел на завтрак, метались от одной стенки пустого желудка к другой, словно одинокий носок в сушильном барабане.

— Приехали, шеф.

Трой с хрустом объехал деревенскую зеленую лужайку по дорожке, недавно посыпанной крупнозернистым песком. Барнаби увидел фургончик экспертов-криминалистов и синий «шевроле вива» Джорджа Булларда на въездной дорожке у симпатичного коттеджа с двумя входами и жалюзи на окнах. Трой остановился в нескольких футах от других автомобилей.

Здесь было очень спокойно. Уныло крякали утки, скользя по замерзшему пруду, и голоса других птиц слышались иногда, хотя какого черта птицам вздумалось петь в этакий день, Трой даже представить себе не мог. Он охватил взглядом безупречный овал, образованный дорогими, ухоженными домами. В их садах деревья и кусты искрились инеем под лучами неласкового, но яркого зимнего солнца. Только внушительный набор систем охранной сигнализации разрушал этот совершенный образ, словно бы созданный для рождественского календаря.

Подойдя к «Приюту ржанки», старший инспектор и сержант сразу увидели на каменно твердой дорожке следы двоих мужчин, четкие, как отпечатки конских копыт.

У ворот констебль убеждал кучку зачарованно глядевших на дом зевак, что смотреть тут не на что и хорошо бы разойтись. Широко раскинув руки, он надвигался на любопытных, словно шваброй отметая их на несколько футов назад. Так он поступал уже не раз, но людская волна тут же накатывала опять. Скоро поставят ограждение, и не придется больше сдерживать охотников пощекотать себе нервы. Есть что-то очень официальное и убедительное в дырчатой оранжевой пластмассе. Даже те настырные личности, что норовят незаметно пересечь черту, намеченную полицией, редко рискуют отодвинуть ограждение или перелезть через него.

В дверях дома старшего инспектора встретил полицейский.

— Наверх и направо, сэр, — подсказал он.

Лишняя информация. Барнаби уже в прихожей почуял запах крови. На лестнице запах усилился, и желудок старшего инспектора, с которым и так сегодня обошлись жестоко, взбунтовался, предчувствуя недоброе.

Маленькая спальня была полна народа. Как всегда на месте преступления. Трое мужчин, одна женщина, у всех на руках перчатки, на ногах бахилы. Фотограф. Тело мужчины в махровом халате лежало между постелью и платяным шкафом, ногами к двери, головой, вернее, тем, что от нее осталось, к свисающему с постели одеялу.

— Орудие нашли? — Барнаби остановился на пороге, не притрагиваясь к двери и не входя в комнату.

Ему предъявили тяжелый подсвечник, испачканный в крови, с клочками волос, уже упакованный и снабженный биркой.

— А где доктор?

— В кухне, инспектор, — отозвался фотограф, кудрявый молодой человек с жизнерадостной улыбкой, которую не погасила даже его профессия. — Приятно для разнообразия увидеть солнце.

Едва Барнаби вошел, Джордж Буллард, сидевший за кухонным столом с какой-то женщиной, быстро вскочил. Он вывел Барнаби и Троя обратно в прихожую.

— Там не поговорить, — пояснил он. — Свидетельница в ужасном состоянии.

Они стояли, сбившись в кучку, посреди коридорчика, такого узкого, что в спину Троя упиралась ручка двери, ведущей в нижнюю гардеробную.

— Предвосхищая ваш вопрос, скажу: это случилось между одиннадцатью вечера и часом ночи. Возможно, чуть позже, пока точнее определить не берусь. Тому, кто это сделал, здорово крышу снесло. Сильнейший удар в середину лба. Одного этого хватило бы, чтобы прикончить жертву, но ее и дальше били…

— Да, Джордж, я видел. То есть один на один, лицом к лицу?

— Именно так. Никаких военных хитростей. — Доктор допил чай и отдал чашку Трою. Потом снял с перил свое пальто. — По-моему, вообще никакой борьбы не было.

В маленькой прихожей скопилась туча народу, потому что приехала команда технической видеосъемки, и Джордж Буллард, закончивший здесь свои дела, поспешил выскользнуть из дома. Барнаби и Трой отступили в кухню, где несчастную, обнаружившую труп, утешала сотрудница полиции. Было сильно накурено, и ноздри Троя благодарно дрогнули.

Когда Барнаби впервые услышал фамилию Банди, воображение лениво соткало образ пышки средних лет, словно сошедшей с карточки к настольной игре «Собери счастливую семью». Накрахмаленный фартук, пухлые руки в муке по самые локти с ямочками. Болтлива, несколько назойлива, но при всем том доброе сердце. Из тех, что ради вас в лепешку разобьется.

Теперь он увидел худую особу лет тридцати от силы, в клетчатом, розово-белом нейлоновом переднике, доходящем до колен, с хвостами, как у мужской рубашки, леггинсах и черном джемпере-поло. Она крепко обхватила руками предплечья, прижав их к плоской груди; ее длинные острые ногти прямо-таки впивались в тело. Барнаби подозревал, что стоит ослабить хватку, как ее начнет сотрясать неудержимая дрожь. Лицо миссис Банди пребывало в постоянном движении: она часто моргала, кривила губы, мотала головой, как будто пытаясь вытряхнуть из сознания нечто ужасное.

Барнаби сел за стол. Трой отодвинулся, пристроил свой блокнот на столе рядом с раковиной и снял колпачок с шариковой ручки.

— Миссис Банди…

Она уставилась в свою чашку, в лужицу тающего сахара.

— Для вас это, вероятно, ужасное потрясение.

Последовала очень долгая пауза, потом тщательно накрашенные губы произнесли беззвучное «да». Она кашлянула, повторила свой утвердительный ответ, а после едва слышно прошептала:

— Я никогда раньше не видала мертвых.

— Да, это ужасно, — кивнул Барнаби. Он сосчитал до пяти, выждал еще немножко. — Вы в силах помочь мне? Сможете ответить на пару вопросов?

— Не знаю. — Она отпустила предплечья и, дрожа, потянулась к золотистой пачке «бенсонз суперкинг», лежавших рядом с почти полной пепельницей. Прикурила, достав зажигалку из кармана, глубоко затянулась, прикрыв глаза, и выдохнула. — Наверх я больше не пойду, — прорезавшийся хриплый голос забрался слишком высоко и сорвался, — нет, только не в ту комнату!

У нее за спиной Трой закатил глаза, иронизируя над таким накалом страстей. Ему удалось поймать взгляд женщины-полицейского и заговорщически ей подмигнуть. Но та в ответ взглянула холодно.

— Нет-нет, конечно, нет! — поспешил успокоить Барнаби. — На самом деле меня гораздо больше интересует происходившее до того, как вы нашли мистера Хедли.

— А-а… — Она немного успокоилась, но слегка удивилась. — Вы хотите сказать, пока я сюда ехала? Я приехала на автобусе…

— Скорее, когда вы подошли к дому, миссис Банди. Вы не заметили чего-нибудь необычного?

— Чего «необычного»?

«Солнышко, если бы мы знали чего, тебя бы не спрашивали, — про себя сказал Трой. — Так они целый день будут ходить вокруг да около». Он с вожделением воззрился на блестящую пачку, в которой уже недоставало семи сигарет, и подумал, что мог бы прикончить оставшиеся.

— Ну, ворота были широко распахнуты. Значит, почтальон заявлялся. Он ни за что не желает закрывать их, хотя мистер Хедли даже надпись повесил. Так что я закрыла ворота за собой, пошла по дорожке и… Вы вот говорили, что-то необычное? Так я сразу заметила, что занавески до сих пор задернуты. Внизу, в холле, и в спальне мистера Хедли. Ну, я такая вхожу…

— У вас свой ключ?

— О да, — подтвердила она с трогательной гордостью, — все, у кого я убираюсь, дают мне ключи. Но дверь-то была заперта изнутри на задвижку. Я минуту постояла, не знала, что делать, потом решила сунуться с черного хода. Дернула кухонную дверь, без особой надежды. Замок там не ахти, но шпингалеты, верхний и нижний, намертво запирают. Однако же, подняв наружную задвижку, я открыла дверь и преспокойно вошла.

— Сразу открыли?

— Да. Я вхожу, значит, и кричу: «Привет!»…

— А почту вы видели, миссис Банди?

— Кстати, вот теперь, когда вы напомнили… нет.

— Продолжайте.

— Я надела передник…

— Вы принесли его с собой?

— Нет. Он на плечиках висит, в кладовке, где швабры. Там же и косынка, от пыли. — Она коснулась волос, соломенного цвета сооружения на голове, начесанного, залитого лаком, обесцвеченного, в общем, безвозвратно загубленного. — Потом я увидела, что он не только не завтракал, но и стол даже не накрыт. Ну и занавески задернуты, и все такое. В общем, я забеспокоилась, не заболел ли он. Растерялась, вообще-то, честно сказать. Я не любила подниматься наверх, пока он не встал. У меня муж такой, знаете, подозрительный, а с другой стороны, не могу же я приступить к уборке, не зная, есть кто в доме или нет? Ну, вы понимаете.

— Конечно, — согласился Барнаби, — очень даже понимаю.

— Ну и… — Вот она, кульминация страшилки! Женщина снова обхватила руками предплечья и вонзила в себя ногти. — Я подошла к его двери…

— Дверь была открыта?

— Да.

— Свет горел?

— Да! — выкрикнула миссис Банди и ударила себя кулачками по лбу, охваченная ненавистью к воспоминанию. — О-о! Убить себя готова за то, что потащилась туда. Запах… Я по запаху должна была догадаться. И что бы мне не спуститься вниз и не позвать кого-нибудь? Но в такие моменты ведь не думаешь, правда?

— Конечно, дорогая, — заверила ее женщина-полицейский.

— Я теперь никогда его не забуду! Знаю, что не забуду. Никогда. До конца моих дней.

Барнаби подумал, что, возможно, она права. Конечно, картина со временем поблекнет, но будет всплывать снова и снова, тысячу раз. Да, плохой день выдался у миссис Банди.

Она уже успела мысленно переместиться в кухню. Но Барнаби пришлось скрепя сердце вернуть ее наверх, в спальню.

— Вы до чего-нибудь дотрагивались в комнате?

— Господи! Да вы что, в самом-то деле! — Впервые в ней проснулась энергия. Она была возмущена. — Да я рванула вниз, только пятки сверкали.

— Но вы видели…

— Я видела его. И это все, что я увидела. Мне одного взгляда хватило, и я давай бог ноги. Всё? — Она перегнулась через стол, и ее лицо оказалось в нескольких дюймах от его лица. Барнаби понял, что свидетельница сейчас либо ударит его, либо разрыдается.

— Прекрасно, миссис Банди. Прекрасно. Спасибо. — Он произнес это нарочито спокойным голосом и обратился к молодой женщине в полицейской форме: — Мне кажется, нам всем не повредило бы…

Пока готовился чай, миссис Банди продолжала свое знакомство с сигаретами «бенсонз». Теперь в пепельнице покоилось уже девять окурков, испачканных помадой. Трой старался туда не смотреть.

Сержант был человек глубоко несчастный. Он не мог курить в отделении, не мог курить в служебной машине, не мог курить на задании (если дело было днем, конечно). И теперь, когда вред пассивного курения был доказан, ему приходилось тщательно следить за тем, где и когда он курит у себя дома. Потому что Талисе Лин, отраде его сердца, существу, ради которого только и стоило жить, было всего два года, а ведь это очевидно, что двухлетние легкие очень и очень уязвимы. Не далее как сегодня утром, после завтрака, Трой наслаждался сигареткой в туалете, да еще и дым выдыхал в окно. «Я принадлежу к вымирающему виду, да, точно», — с горечью подумал он и принял в качестве слабого утешения чашку крепкого «брекфаст бленд» из рук женщины-полицейского.

— Итак, вы вернулись в кухню, миссис Банди, — небрежно, как будто они болтали о погоде, напомнил старший инспектор.

— Вернулась, — твердо ответила миссис Банди.

— И что было дальше?

— Меня стошнило, — она повернулась в сторону Троя, — вон туда.

Хотя в данный момент раковина была безукоризненно чиста, сержант брезгливо потянул носом и тут же отсел со своим блокнотом.

— Потом я позвонила Дону на работу, и он связался с вами. Он и сам приехал, но его не впустили.

— Да, не впустили. Мне очень жаль, — извинился Барнаби. — Но я не задержу вас ни минутой дольше, чем необходимо. — Он отхлебнул чаю, который был великолепен. — В посудомоечной машине много посуды. Мистер Хедли любил принимать гостей?

Она отрицательно покачала головой:

— Это очень редко случалось. Тут у них кружок есть, они регулярно встречаются. Раз в месяц. Они, знаете, пишут, рассказы и всякое такое. — Впервые улыбнувшись и как бы извиняясь, она сказала: — Ну, люди же разные бывают, правда?

— Конечно. — Барнаби улыбнулся в ответ и, заметив, что Трой собирается что-то сказать, сделал предупреждающий жест. — Не могли бы вы, миссис Банди, назвать мне их имена?

— Кто был здесь вчера, не знаю. Но иногда приходят мистер и миссис Клэптон. Они живут по соседству. — Она показала налево. — Еще дамы Лиддиард из Гришэм-хауса. Это где-то домов через шесть по этой стороне Луга. Большой такой дом. Ананасы над воротами. Я у них тоже убираюсь.

— Семейная пара?

— О нет. Мисс Гонория и ее невестка. Она славная, миссис Л. Мне ее жаль. У них ведь даже телека нету.

— Вы давно работаете у мистера Хедли?

— Почти десять лет. С тех пор как он купил этот дом. Общая уборка раз в неделю и по мелочам в четверг. А белье сдается в прачечную.

— Вы, вероятно, довольно хорошо его знали?

— Не сказала бы. Он был очень сдержанный. Не то что некоторые из дамочек. Не успеешь начать работу, как начинается: «Что-то мне сегодня не по себе, Кэрол. Давайте сделаем перерыв, выпьем по чашечке чая». Ну и мы, бывало, сядем, так они мне всю подноготную выложат. Мистер Хедли — другое дело. Он был очень закрытый. Честно сказать, не думаю, что сейчас знаю его лучше, чем когда впервые пришла сюда.

— А какой он был работодатель?

— Очень привередливый. Все должно быть только так, и никак иначе. Украшения и книги — на место, туда, где стояли. По крайней мере, он не мешал мне убираться. Не то что некоторые.

— Значит, миссис Хедли не было?

— Он был вдовец. На буфете в гостиной — их свадебная фотография. И рядом ваза со свежими цветами, прямо как алтарь у него. Очень печально. Уж, казалось бы, пора оправиться от горя.

— А вы не знаете, когда, собственно, умерла миссис Хедли?

— Понятия не имею.

— Есть ли у вас какие-то соображения, миссис Банди, насчет того, кому могло понадобиться…

— Нет! И вообще, я хочу домой. — Она умоляюще посмотрела на женщину-полицейского, как будто голос той был тут решающим. И снова задрожала.

— Мы почти закончили, — успокоил Барнаби. — Я бы только попросил вас посмотреть внимательно, не пропало ли чего здесь, в кухне, и в гостиной.

— Здесь всё на месте. — Она встала, не сводя глаз с сотрудницы полиции: — Вы не сходите со мной?.. — Они вышли вместе и почти сразу вернулись.

— Фотография пропала. Свадебная.

— Больше ничего?

— Ничего, что я бы сразу заметила.

— Боюсь, нам с вами придется поговорить еще раз…

— Только не здесь. Я никогда в жизни больше сюда не приду.

— Не волнуйтесь. У вас дома или в участке, как вам удобнее. И нам понадобятся ваши отпечатки пальцев. Просто чтобы исключить вас из числа…

Женщина-полицейский помогла миссис Банди надеть пальто, открыла дверь кухни и тут же предусмотрительно ее закрыла. Взяв миссис Банди за руку, она отвела свидетельницу в сторонку, и Барнаби услышал приглушенное предложение помощи и поддержки, совета, если потребуется. Последовал обмен адресами и телефонами.

На узкой лестнице послышались тяжелые шаги, некоторая толкотня, спотыканья, и Джеральд Хедли покинул свой дом в последний раз. Через несколько минут вышла миссис Банди, и «Приют ржанки» остался в полном распоряжении полиции.


— Вы можете приступать, Том, — в дверях стоял Обри Марин, все еще в полиэтиленовой амуниции, — мы теперь пошуруем внизу.

Окна в спальне Хедли были раскрыты настежь, но в комнате все еще стоял запах размозженной плоти и густой, застывающей крови. На затканном цветами аксминстерском ковре темнело липкое пятно, но больше ничего не говорило о свершившемся здесь недавно насилии. Каждый костный обломок, как бы мал он ни был, каждый мазок серого вещества, каждый клочок кожи были аккуратно изъяты для тщательного и, если повезет, многое объясняющего исследования.

Комната была обставлена весьма лаконично, дорогой, но скучной мебелью-новоделом. Тяжелая дубовая кровать и большой гардероб косили под эпоху Регентства. Пара прикроватных тумбочек с золочеными филигранными ручками. Ореховый комод в георгианском духе, на нем — два стаффордширских льва со слегка удивленными мордами и черными, волнистыми, как распущенная шерстяная пряжа, гривами, припудренными алюминиевым дактилоскопическим порошком, как и все гладкие поверхности в комнате.

Одинокий бронзовый подсвечник, близнец орудия убийства. Графин с водой, накрытый перевернутым стаканом, дорожный будильник в кожаном чехле и связка ключей на прикроватной тумбочке, той, что была дальше от места, где нашли тело.

Барнаби взял ключи.

— У него «целика».

— Очень недурно.

Трой, открыв дверцу гардероба, просунул внутрь руку, нащупал обтесанный край другой дверцы и опустил шпингалет. Три четверти шкафа были заняты одеждой на плечиках: костюмы, куртки для верховой езды, аккуратно отглаженные брюки от «Бёрберри», галстуки. В восьми выдвижных ящиках лежали стопки рубашек в прозрачной упаковке, нижнее белье, носки, мягкие дорогие свитера, кашемировые или из овечьей шерсти, с бирками «Прингл» и «Бремар».

Трой достал рубашку и обозревал ее нетронутую, снежную белизну с глубоким одобрением. Метка, изображающая какое-то позвоночное в перьях, указывала на то, что своим идеальным состоянием сей предмет одежды обязан хлопотам прачечной «Коричневая птица».

Сержант осторожно положил рубашку на место, на секунду отступил назад и окинул взглядом аккуратные стопки. Прямо-таки военный порядок и чистота согревали ему сердце. Он и сам каждое утро оставлял дом в состоянии безукоризненного порядка, и горе его жене Морин, если, вернувшись, он его уже не заставал.

Иногда ему кажется, сказал однажды Барнаби, когда они с сержантом (вещь довольно редкая) выпивали после работы, что убийства претят Трою не столько как вопиющее насилие над человеческой природой, сколько как источник беспорядка.

Троя это замечание разозлило и задело, потому что в нем заключался намек на отсутствие у него нравственного начала. Расставшись с Барнаби, он еще некоторое время размышлял об этом. И чем больше он размышлял, тем пуще злился, потому что самоанализ не был его сильной стороной, и он старался по возможности избегать рефлексии.

Он и сейчас сбежал от неприятных мыслей в настоящее, продолжив работу. Быстро, но тщательно обшарив карманы всей одежды, что висела на плечиках, он не обнаружил ничего интереснее чистого носового платка.

— Посмотрите, — подозвал его старший инспектор.

Барнаби стоял у кровати, донага раздетой криминалистами. На матрасе лежала полосатая пижама. Трой послушно подошел к шефу и посмотрел, куда ему указали. Он был в некотором недоумении: и что? Большое дело, пижама! Как будто они раньше никогда не видели пижамы.

— Очень хорошо, шеф, — наконец ответил сержант.

— Почему он не надел ее?

— Что вы имеете в виду?

— Он разделся, но вместо пижамы надел халат.

— Может, собирался принять ванну.

Барнаби что-то проворчал и побрел в смежную со спальней спартанского вида ванную комнату. Она напоминала крошечную сауну. Стены, ограждение ванны и потолок были обшиты сосной.

На полочке, висевшей над раковиной рядом с двустворчатым зеркалом, стояли деревянная чашка для бритья и помазок с ручкой из слоновой кости. Там же, на полочке, старший инспектор обнаружил часы марки «ролекс ойстер».

Он открыл дверцу шкафчика, сделанную из косо закрепленных планок, как у жалюзи. Ничего, кроме обычного набора болеутоляющих, пластыря, ватных дисков, глазных капель и дезодоранта.

Ни испарины на стекле, ни капель воды на стенах, но, в конце концов, через двенадцать часов при такой температуре воздуха их и быть и не должно. Если Хедли принял ванну, перед тем как умереть, вскрытие это покажет, но не даст ничего, коль скоро он только намеревался это сделать.

Подал голос Трой, который закончил осмотр, покопавшись напоследок в коробочке с запонками и другой мелочью:

— В шкафу ничего. Посмотрю в комоде.

— Хорошо, — отозвался Барнаби, хотя прекрасно знал, насколько поверхностны их наблюдения рядом с заключением судебных экспертов, которое не позже чем через сорок восемь часов ляжет на его стол.

— Шеф!

Барнаби побрел обратно в комнату.

— Нас обокрали.

— Да, похоже.

Барнаби наклонился и заглянул поочередно в четыре ящика, два маленьких над двумя большими. Все они были выстелены внутри клетчатой бумагой, слегка вощеной — досада для экспертов. Все четыре были пусты.

— Странно, — сказал старший инспектор.

— Что же тут странного? В такую собачью погоду только одежду и красть. Любой бродяга не откажется от возможности утеплиться.

— Возможно, в ящиках была не одежда. И я не уверен, что это преступление совершено из корыстных мотивов. В ванной лежит «ролекс ойстер».

Трой присвистнул.

— Ни один мелкий воришка не оставит часы, даже если не знает их истинной цены.

— Верно, верно, — согласился сержант. — Жаль, что задняя дверь была отперта. Мы не знаем, был ли убийца из своих, или это чужак, которому пришлось бы взломать замок.

— Ну, кто бы то ни был, зашел он очень тихо, иначе Хедли услышал бы и спустился вниз.

— Может быть, он и собирался спуститься. Услышал шум, когда переодевался, накинул халат, чтобы выйти посмотреть, кто это пожаловал, но его опередили. Это объясняет, почему он был не в пижаме.

Барнаби медленно вышел на лестничную площадку, потом заглянул во вторую спальню. Она была еще меньше первой и использовалась как кладовка: банки с краской, валики, приставная лестница. Пылесос привалился к гладильной доске. Два обшарпанных чемодана из коричневой кожи. Один чуть побольше портфеля, другой — средних размеров. Барнаби мысленно сделал себе заметку: выяснить у миссис Банди, был ли третий.

Он отодвинул бежевую бархатную штору и выглянул на Зеленый луг. Привезли передвижной опорный пункт полиции и начали устанавливать у пруда с утками. Это была длинная, бесцветная, собранная из готовых блоков конструкция, буквально выпавшая (не без помощи гидравлики) из кузова грузовика.

Зеваки уже расходились. Барнаби крикнул сержанту: «Спускаемся!» — и пошел вниз.

Трой, который примерял «ролекс», вертя рукой перед зеркалом то так, то этак, быстро снял часы, в спешке испачкав хрусткую от крахмала манжету серым дактилоскопическим порошком. Он мысленно выругался, зная, что это будет раздражать его целый день. Не подвернуть ли ее, спрятав под рукавом куртки? Разумеется, с другой манжетой придется проделать то же самое. Раздраженно фыркнув, он поплелся за шефом.

Дом все еще был полон людей. В кухне работали, и вторая дверь, ведущая к гаражу, стояла нараспашку. Барнаби заметил плоскую, как у рептилии, голову инспектора Мередита, его bête noire[16]. Тот копался в деревянном ящичке для столовых приборов. В саду работали криминалисты. У соседней рощицы собралась кучка зевак. У одного мужчины на плечах сидел маленький мальчик и на что-то показывал отцу.

Барнаби вошел в большую комнату справа от входа. Он предположил, что именно здесь и собирался писательский кружок. Как и спальня, эта комната оказалась до странности обезличенной. Тут стоял длинный диван, еще один, гораздо меньших размеров, и три просторных кресла. На всей мебели были чехлы из ситца, размыто пастельные или в безвкусный цветочек. Бархатные бежевые шторы в пол, тоскливые светлые обои. Еще более скучные картины, на этот раз в довольно вычурных рамах: пирамиды фруктов на оловянных блюдах, горы битой дичи, сцены охоты. Собор в Солсбери — гравюра. Было в этой комнате что-то сонное, вялое. Что-то от клуба джентльменов или приемной пожилого адвоката.

Старший инспектор вспомнил, что хозяин, если верить миссис Банди, никогда не рассказывал о себе. Эта комната, безусловно, подтверждала ее слова. Но мог ли он — да не только он, кто угодно — быть настолько пресным и предсказуемым, насколько следует из всей этой обстановки и одежды наверху? Напрашивался ответ «да», но Барнаби не оставлял надежды, что тщательное расследование даст противоположный результат.

В дальнем углу комнаты стояло бюро светлого дуба с откидной доской, его внимательно изучал сержант Йен Карпентер. Увидев Барнаби, он поднял голову:

— Доброе утро, сэр.

— Нашли что-нибудь интересное?

— Не то чтобы. Страховка на машину и дом, выписки из банковских счетов. Обычные квитанции — за воду, телефон, электричество. Все оплачены.

— Писем нет?

— Вообще ничего личного. Кроме вот этого. — Он вынул фотографию в рамке, которая лежала лицом вниз в ящике бюро, и протянул ее Барнаби. Тот отошел со снимком к окну.

Счастливая юная чета стояла в дверях очень старой церкви. На девушке было кремовое платье и маленькая шляпка-таблетка, расшитая золотом и крошечными жемчужинками. К шляпке крепилась фата до плеч, невеста отстраняла ее от лица рукой в перчатке, в которой сжимала также букетик из гвоздик и резеды.

Джеральд Хедли, в темном костюме, с чайной розой в петлице, крепко сжимал вторую ее руку в своей. Невеста была настолько ниже его, что ей пришлось закинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза. Она радостно улыбалась, но у жениха лицо выражало скорее серьезную решимость, и упрямая складка рта заставляла предположить, что драгоценность, которую он держал так крепко, досталась ему нелегко.

Барнаби пожалел, что Хедли не смотрит в объектив. Взглянуть бы ему в глаза, попытаться отгадать его мысли, представить себе его чувства. Хедли был, безусловно, привлекателен. Насколько позволял судить профиль, сплющенная теперь голова когда-то была крупной и красивой по форме, нос — прямым, подбородок — мощным. Внушительная наружность военного. Или путешественника. Или деятельного служителя церкви.

Но почему, хотелось бы знать, фотография не стоит на своем обычном месте, рядом с букетом душистой калины, а спрятана в ящик бюро? Вот что самое интересное. Барнаби не терпелось докопаться до причины. Ему вообще, сказать по правде, не терпелось раскрыть это дело.

Что-то в случившемся сразу его взволновало, в самом начале, когда на руках у него еще не было никаких улик, предоставленных врачом и судебными экспертами. Затерянный среди безбрежной неизвестности, бог знает откуда и куда простирающейся, без надежды на помощь со стороны, Барнаби хранил невозмутимое спокойствие.

Подобное умение далось ему не вдруг, поэтому он хорошо понимал нетерпение своего сержанта и сочувствовал ему. Трой очень страдал от того, что Барнаби для себя называл «синдромом топтания на месте».

Сержант впадал в панику, когда не мог проникнуть в глубины чьего-то характера. Заранее страшился, что тайна, если ее не раскрыть поскорее, останется таковой навсегда. Трой жаждал хоть за что-то зацепиться, и поскорее. Пусть это будет любой факт или предмет, листок бумаги, сумка, зажигалка, бумажник. Что угодно, лишь бы это можно было потрогать и увидеть. Вот и сейчас, найдя окурок сигары, он внимательно его обнюхивал.

Но Барнаби слишком часто наблюдал, как такие вот соблазняющие в своей определенности, такие утешительные в своей реальности улики влекут к ложным выводам.

— Вот, — сказал Трой, катая между пальцами элегантный, тонкий, с золотистой полоской на конце цилиндр, — что я называю «дешевенькая сигара». Красота!

— Наверно, курил кто-то из гостей, — предположил Барнаби, переходя в нишу, заполненную книгами. — Сам-то он был некурящий. Это всегда чувствуется по запаху в доме.

Старший инспектор наклонял голову то вправо, то влево, чтобы прочитать заголовки. Сплошной нон-фикшн. Архитектура, путешествия, еда, вина. Несколько книг о писательском мастерстве.

И до чего аккуратно все расставлено! Не то что у него в доме, где все как перепуталось в незапамятные времена, так и стояло. По меньшей мере одна стопка всегда громоздилась на полу, несколько книжек в бумажных обложках залеживались около кресла Джойс, еще парочка — на ее прикроватной тумбочке. Здесь книги были выстроены, как танцовщицы в кордебалете — высокие по краям, а маленькие в середине.

В большинстве своем это были новые издания, правда, свежий глянец суперобложек несколько подпортили криминалисты.

Барнаби протянул руку и с истинно детским (он сам признавал это и потакал себе) удовольствием извлек книжку.

— «Анальные патологии», — прочитал он вполголоса название.

— Так он был из этих? — Трой даже оторвался от изучения розовых яблок и подстреленной куропатки с натюрморта. — Вот сукин сын!

Барнаби вышел и снова наткнулся на Обри Марина, уже свободного от полиэтиленовых доспехов. Тот нес запаянный металлический контейнер.

— «Целика» пропала, Том.

— Да? Дверь в гараже взломана?

— Не-а. Все аккуратненько заперто. Конечно, наш клиент мог просто подменить ключ Хедли и открыть им. А может, машина вообще где-нибудь в другом месте, например на техосмотре. Еще одна загвоздка. — Обри одарил Барнаби лучезарной улыбкой и пошел от дома по дорожке.

Барнаби и Трой последовали за ним. Холодный ветер тут же надавал им по физиономиям. Барнаби поежился и подумал, что сильно мерзнет из-за отсутствия полноценного питания. Он взглянул на часы, уверенный, что опоздал с ланчем лет на пятьдесят, но пока и двенадцати часов не было.

— Мы еще успеем зайти к соседям. Как, она сказала, их фамилия? Крэмптоны?

— Клэптоны, шеф.

— Что бы я делал без вашей памяти, сержант! — Это была чистая правда. Его собственная день ото дня ухудшалась. — Может, они предложат нам по чашке чая?

— Тут никогда не знаешь. Не исключено, что и повезет.

— И печенья бы.


Между тем число людей, сбившихся в кучки у заграждения, увеличилось. Прибыли молодые мамаши с детишками в сидячих колясках и даже трое школяров. Подтянулись старики в кепи, обмотанные крест-накрест, как патронташами, толстыми, ручной вязки зимними шарфами, завязанными на спине. Эти дышали на руки в рукавицах, охлопывали грудь и бока, чтобы согреться. Пришли простудиться и умереть. Женщины среднего возраста, в розовых сосисках поролоновых бигуди, торчащих из-под шерстяных, наверченных на голову шалей, передавали друг другу термос. Одна из них вводила вновь прибывших подруг в курс дела:

— Его уже вынесли, но в наглухо застегнутом чехле, ничего не видно было. — В голосе слышалось глубокое сожаление, как если бы она купила билеты на спектакль, а занавес почему-то не подняли.

— Наш Дон держит в таком чехле костюм, — подхватила ее товарка. — Они ужасно удобные.

— Мистер, мистер! — К Барнаби подбежали двое мальчишек лет восьми-девяти.

— Вам чего? — свирепо зыркнул на них Трой, и руки его дернулись.

— Мне бургер с луком и чипсы, — сказал мальчишка постарше, кивнув на передвижной опорный пункт, — а ему хот-дог.

— Очень смешно! Вы почему не в школе?

— А у меня кость в ноге, — ответил малолетний деревенский остряк.

— Если не хочешь еще и неприятностей на свою задницу в придачу, лучше проваливай.

По меньшей мере дюжина автомобилей скопилась в дальнем конце Зеленого луга. Все взгляды были прикованы к дому, как будто шеи у зевак заклинило в одном положении. Трой смерил их холодным взглядом, и его кожаное пальто заскрипело еще яростнее, обтирая ботинки при ходьбе. Он наслаждался своей начальственной ролью в самом сердце драмы.

— Послушайте! — Барнаби, уже взявшегося за калитку коттеджа «Тревельян», остановила девушка с упакованным в серо-буро-малиновый комбинезон и посиневшим от холода сопливым младенцем на руках. — У них никого нет дома. Он преподает в каустонской школе, а Сью на занятии в детском саду.

— А вы не знаете, когда возвращается миссис Клэптон?

— Обычно около часа дня.

— Спасибо.

— А зачем они вам? — поинтересовался высокий, худой мужчина в свитере со снеговиком. На кончике носа у него повисла капля.

Не ответив, полицейские отвернулись, и Барнаби решительно двинулся дальше по обледенелому тротуару. Трой поспешно его догнал.

— Хотите зайти к Лиддиардам?

— Можно попробовать.

Ананасы Гришэм-хауса пребывали в плачевном состоянии. Один лишился всех листьев, другой «подгнил» снизу. Колонны из песчаника тоже выглядели непрезентабельно, как и проржавевшие железные ворота высотой в пятнадцать футов.

Дом был уродливым нагромождением серых камней. Три этажа и маленькая круглая башенка, вскочившая на самом верху сбоку, точно бородавка. С нее дамокловыми мечами свисали сосульки. Оконные и дверные рамы, когда-то белые, давно уже стали грязно-серыми и облупились. Возможно, весной или летом, увитый ползучими растениями в цвету, с горшками пеларгонии на крыльце, этот дом мог выглядеть по-своему привлекательным. Но сейчас, на вкус сержанта Троя, он смотрелся не приветливее замка Дракулы.

Барнаби, напротив, нашел чем восхититься. Его душу садовода радовали многочисленные деревья и кустарники по сторонам дорожки. Вариегатный остролист, украшенный фестончиками мокрой паутины, красные и блестящие, как сургуч, прутья свидины. Два цветущих куста химоманта, а под ними все густо засажено весенником зимующим и ирисом алжирским. Печально висели, источая медовый запах, кисти магонии, присутствовало и несколько видов скумпии. Он узнал жесткую, но очаровательную хебе сорта «Миссис Уиндер», ее узкие, эллиптической формы листья, отливающие пурпуром при скудном зимнем освещении. А это… неужели кизильник? Да ну, нет…

— Боже милостивый! Да это же Rothschildianus! Кизильник Ротшильда…

— Точно? — Трой подозрительно уставился на обильные россыпи кремово-желтых круглых плодов размером с овечий помет.

— Какое сокровище! Exvuriensis у меня есть. Он, конечно, тоже красивый. Но это… Никакого сравнения.

— Ну да, куда уж там… — Трой просто голову сломал, пытаясь придумать умную реплику. Он ненавидел, когда от него ждали чего-то умного. Память подала слабый сигнал. — Ротшильды? Это которые богачи, да, шеф? Миллионеры или что-то вроде того?

— Они владеют удивительным садом в Гэмпшире. Эксбери-гарденс. Там можно покупать растения.

Трой рассеянно кивнул. Интерес к желтым плодикам, и прежде отнюдь не горячий, остыл совершенно. У него напрочь отсутствовала садоводческая жилка. Поселившись в маленьком домике с террасой, возведенном в семидесятых, он первым делом ликвидировал садик — устроил на его месте залитую гудроном парковку.

— Зря ноги сбивали, — с досадой констатировал Барнаби. На площадке, к которой вели растрескавшиеся ступеньки, валялись груды засохших листьев и обломки веток. Ветер подогнал их к самой двери. — Кажется, эту дверь годами никто не открывал.

Огибая дом, Трой произнес полушутя:

— Нищие и торговцы — с черного хода.

Наконец они нашли второй вход. Топорно сделанная, плохо подогнанная дверь была из тех, которые обычно ведут к уборной во дворе, но другой не было, и Барнаби постучал, довольно громко. Никакого ответа.

Он подождал несколько секунд и хотел было постучать еще раз, но Трой удержал его. С довольно унылого на вид огорода к ним через каменный дворик шла женщина. Крупная женщина средних лет в бесформенной, неуклюжей шерстяной юбке, стеганой куртке, когда-то зеленой, а теперь почти черной от старости, и непромокаемой рыбацкой шляпе. На шее у нее висела вытертая кожаная дамская сумочка, точнее сказать, сумка подпрыгивал на гранитном карнизе ее бюста, как торба для овса — на груди у лошади. У женщины было очень большое лицо, обширное пространство грубой красной плоти, к центру которого стягивались в тугой, болезненный узел все его черты, косматые брови и рот, похожий на капкан. «Страшна как смертный грех», — сказал бы про такую папаша Троя.

— Не ошибся я насчет этого места, — пробормотал сержант, понимая, что с такого расстояния его не услышать. — А вот и мамаша Дракулы.

К удивлению обоих мужчин, женщина проследовала мимо них, как будто они были невидимы, подняла наружный деревянный засов старой двери, вошла и захлопнула дверь у них перед носом. Барнаби пришел в ярость. Он поднял кулак и загрохотал по расшатанным доскам. Дверь немедленно открыли рывком.

— Как вы смеете! Вы что, читать не обучены? — Она ткнула пальцем в подернутую патиной тусклую металлическую табличку с надписью затейливо-традиционной, как узоры на свитерах с шотландского острова Фэр: «Нищим и бродягам вход воспрещен». — Уходите немедленно, а не то я вызову полицию!

— Мы и есть полиция, — ответил Барнаби, и его помощник про себя улыбнулся аккуратной учтивости ответа. Толстая старая ведьма!

— Так почему вы сразу не сказали?

— Не представилось возможности. — Барнаби засунул руку во внутренний карман пальто и достал служебное удостоверение, в котором значилось: «Старший инспектор Барнаби. Департамент уголовного розыска. Каустон».

— Что вам нужно?

— Задать несколько вопросов. Я так понимаю, вы мисс Лиддиард?

— Вопросов о чем?

— Можно войти на минутку?

Она нетерпеливо и раздраженно вздохнула, но посторонилась, пропуская их в помещение, которое принято называть подсобным, хотя по размерам оно тянуло на двухкомнатное бунгало. Здесь было полно старой мебели, томились в заточении сушилка и каландр с резиновыми валиками для прокатывания белья и пылился беспорядочно сваленный садовый и спортивный инвентарь, всякие там крокетные молотки, теннисные ракетки и сетки, а еще велосипеды. Имелся тут и длинный верстак, заваленный клубнями георгин, луковицами, выложенными на просушку, и другими садовыми разностями.

«Тут хватило бы места для семьи из пяти человек», — с возмущением подумал Трой, молча следуя за остальными, хотя, по правде говоря, ему не было особого дела до бездомных и нуждающихся.

В дальнем конце комнаты обнаружилась вторая дверь, гораздо толще первой, с забранной проволочной сеткой стеклянной панелью в верхней части. Гонория толкнула дверь, и они оказались в кухне. Еще одно огромное помещение с высокими потолками, убогое и очень холодное.

Оно было обитаемо. Маленькая кругленькая женщина в мешковатых брюках и нескольких свитерах, надетых один на другой, под кардиган, расшитый яркими бабочками, лепила пирожки на старом разделочном столе. Смущенная их внезапным появлением, она оставила свое занятие, как будто ее застигли за чем-то неприличным.

Не зная, невестка это, кухарка или кто-то еще, Барнаби ждал, что ему представят женщину, но не дождался.

— Мы расследуем весьма подозрительную смерть. — Он обращался к ним обеим. — Боюсь, что речь пойдет о вашем ближайшем соседе, мистере Хедли.

Он без удивления наблюдал одинаковое выражение недоверия на лицах дам. Интересно, сколько еще раз до конца дня ему придется это видеть. Всегда одно и то же. Люди никогда не верят, что кто-то, кого они буквально недавно видели живым и здоровым, мертв. Это невозможно. Только если умер незнакомый человек, тогда да. Неизвестное тебе имя в газетах. Фотография постороннего на телеэкране.

Женщина в кардигане смертельно побледнела. У нее было милое лицо, созданное для счастливой улыбки, а не для горестной гримасы, которая сейчас исказила его.

— Джеральд… Но ведь мы же на днях… О-о-о…

— Ради бога, Эми. Помни, кто ты такая! — Гонория схватила невестку за предплечье и довольно грубо усадила в ближайшее кресло. — Здесь посторонние.

— Извините. — Эми дрожала и озиралась испуганно, как ребенок, ищущий утешения. И Барнаби подозревал, что ждать ей придется долго.

Гонория заговорила.

— Тут явно какая-то отвратительная ошибка, — сказала она твердо, намереваясь раз и навсегда поставить обоих полицейских на место.

Барнаби вполне мог себе представить, как она стоит на берегу моря и запрещает волнам приближаться к ней. Или, находясь в эпицентре урагана, велит ветру убираться восвояси.

— Боюсь, что нет, мисс Лиддиард. Мистер Хедли был убит вчера вечером.

— Убит… Вы сказали…

— Убит. Да, боюсь, что так.

Испуг Эми излился морем слез, а Гонория села и застыла. Ее лицо выглядело странным образом оголившимся в своей бесчувственной и бездумной отрешенности. Казалось, она вдруг забыла все, что знала. Наконец она произнесла:

— Ясно.

— Я так понял, что вчера вечером у него были гости и что вы обе присутствовали.

— Как все это, право, страшно…

— Да уж.

— И это в Мидсомер-Уорти! А я ведь говорила, и не раз, но никто же меня не слушал. — Ее серые глаза смотрели на Барнаби в упор взглядом Медузы, и он просто оцепенел. Ни от кого никогда не веяло на него таким холодом. — Я предупреждала, что варвары у ворот!

— Уверен, что вы не откажетесь помочь…

— Какое отношение это кошмарное происшествие имеет к нам? Я ношу фамилию Лиддиард, как и жена моего брата. Это имя вплетено в славную историю Англии и выше всяких подозрений.

Ах ты, господи боже мой! Тысяча извинений! Уж не должен ли он в знак почтения обнажить голову? И сержант большим пальцем правой руки сдвинул кепку на затылок, а затем, не скрывая насмешки, осмотрелся. Он заметил и облупившуюся грязно-кремовую краску, и старомодные шкафы, и огромный «электролюкс», который вышел в тираж еще до того, как Адам начал гнать сидр. Он бы со стыда сгорел, если бы Морин пришлось держать в таком холодильнике свои йогурты. «Если бы я так жил, — подумал Трой с чувством глубокого удовлетворения, — я бы застрелился». К реальности его вернул голос шефа:

— …И потому я уверен, что вы согласитесь помочь нам любым доступным вам способом. — Тут Барнаби сделал паузу, задумавшись, не переборщил ли, употребив слово «долг». Кажется, нет, не переборщил.

— Естественно, мы хотели бы сделать все возможное для того, чтобы над этим негодяем свершилось правосудие. Если то, что мы наблюдаем теперь, вообще можно назвать правосудием.

Барнаби расслышал в этом ответе нотки страстной тоски и догадался, что тоскует Гонория по благословенным временам, когда виллану могли прилюдно выпустить кишки за то, что он погладил господскую собаку.

— Не могли бы вы для начала рассказать нам, кто присутствовал на вашем собрании вчера вечером и дать их адреса? — Трой приготовился записывать. — Как часто вы собираетесь?

— Раз в месяц.

— И вчерашняя встреча проходила в обычные сроки?

— Нет. У нас был гость. — Она уже проявляла нетерпение. — Какое, собственно, отношение имеет наше собрание к тому, что кто-то ворвался в дом к Джеральду и напал на него?

— Никто не врывался, мисс Лиддиард. — Барнаби понимал, что скрывать это невозможно, принимая во внимание форму опроса, которую ему придется применить.

— Вы хотите сказать, — Эми смотрела на него с недоверием, — что Джеральд сам открыл дверь и впустил убийцу?

— Открыть дверь, — Гонория произносила слова четко и раздельно и говорила громко, как будто невестка была не только умственно отсталой, но и глухой, — совсем не то же самое, что впустить кого-то. В дверь то и дело стучат, — тут она снова повернулась к Барнаби, — приносят газеты, в которых печатают всякую ерунду, собирают на благотворительность, просят еды…

— Ночью? В такой час? — Трой нарочито преувеличил свой гнусавый беркширский выговор, подвывал на гласных и глотал согласные, тем самым подчеркивая, что он не ровня Гонории.

Мог бы не трудиться. Она даже головы не повернула в его сторону — надменно смотрела прямо перед собой, и выражение лица у нее было такое, будто она только что обнаружила свежую собачью какашку посередине бесценного обюссонского ковра.

— Итак, у вас был гость, — напомнил Барнаби.

— Сплошное разочарование. Макс Дженнингс. Романист. Вроде как…

Имя показалось Барнаби смутно знакомым, только откуда — этого старший инспектор вспомнить не мог. Явно не из личного опыта, потому что Том никогда не читал беллетристики. По правде говоря, он вообще почти не читал, предпочитая в свободное время рисовать, готовить или возиться в саду.

— Итак, — заключила Гонория, — мы разошлись позже обычного. Около половины одиннадцатого.

— И вы все ушли?

— Все, кроме Рекса Сент-Джона. И Дженнингса.

— Вы сразу вернулись домой?

— Разумеется! — выпалила Гонория и тут же добавила, причем без всякой иронии: — Вечер был темный, ненастный.

— И больше не выходили?

Она воззрилась на старшего инспектора так, будто он повредился головой.

— И не возвращались в «Приют ржанки» по какой-нибудь причине?

«При-и-ют ржанки», — с удовольствием мысленно поправил Трой, хотя обычно говорил «приют».

— Разумеется, нет.

— А вы тоже… — Барнаби обратился к второй женщине, — простите, не знаю вашего…

— Миссис Лиддиард. Эми. Нет. Я тоже не выходила.

— Вы сразу пошли к себе? — спросил Барнаби.

— Да, — признала Гонория, — у меня разболелась голова. Гостю разрешили курить. Отвратительная привычка. Здесь ему бы этого никто не позволил.

— А вы, миссис Лиддиард? — Барнаби снова обратился к Эми.

— Не то чтобы сразу. Сначала я приготовила нам какао…

— Им вовсе не нужно знать все подробности нашей жизни.

— Прости, Гонория.

— Почему бы тебе не рассказать им еще, сколько сахара ты положила в какао? Опиши также чашки и блюдца.

Пухлая нижняя губа Эми задрожала, и Барнаби сдался. Было бесполезно настаивать, тем более что Гонория, по сути дела, заткнула невестке рот. Им предстояло еще побеседовать с множеством других свидетелей, и по теории вероятности среди них непременно должны были отыскаться общительные и готовые помочь люди. А с миссис Лиддиард можно потом потолковать еще раз, и лучше всего — с глазу на глаз.

Старший инспектор решил не дразнить гусей, но тут, как назло, вмешался Трой. Нарочно поправив галстук, чтобы привлечь внимание к прокуренным пальцам, он спросил:

— Каким человеком был мистер Хедли?

— Он был джентльмен.

И всё. Конец разговора, больше никаких вопросов и никаких ответов.

Барнаби объяснил, что понадобятся отпечатки их пальцев. Гонория отказалась категорически: об этой унизительной процедуре не может быть и речи! Когда Эми провожала их, они услышали пущенное вдогонку, нарочито громкое «наглые клоуны».

Он был джентльмен! По дороге к ржавым воротам Трой яростно пнул гравий. Разумеется, мы все понимаем, о чем речь. Сливки на торте мироздания. Сержант закурил. Член закрытого клуба. Правильный галстук закрытой школы. Правильный выговор. Правильная осанка. Правильные деньги. Правые убеждения. (Трой и сам был правых убеждений, но исходил из другой отправной точки и руководствовался иными резонами.) Ну и, конечно, триппер.

— Нельзя верить таким людям. — Трой открыл калитку и посторонился, пропуская Барнаби. — Ни одному их слову. Держу пари, она и дня в жизни не работала. Паразитка проклятая.

— Послушайте, сержант! — резко и раздраженно одернул его Барнаби. Спина у него болела от долгого стояния, и высокомерное обращение нравилось ему не больше, чем Трою. — Ваши предубеждения — это ваше личное дело, Гевин, если только они не мешают работе, а если мешают, то становятся и моим делом. Наша работа состоит в том, чтобы извлечь информацию, убедить человека раскрыться. Все, что мешает этому процессу, — пустая трата времени и чушь собачья. Они пусть ведут себя как хотят, но я не желаю, чтобы и мы поступали как заблагорассудится.

— Сэр!

— Вы меня поняли?

— Да понял я, понял… — Сержант с остервенением жевал свою крепкую сигарету. — Просто они так меня достали!

— Никто не просит вас делать вид, будто вы их любите или уважаете. Потому что в этом случае отношения сложатся столь же недопустимые, как и те, в которых вы увязли сейчас. Ваши чувства несущественны. По крайней мере, должны быть несущественны. Самокопание губительно для людей нашей профессии. Мы должны смотреть в оба, причем наружу, а не внутрь себя.

— Да, — повторил Трой. — Извините, шеф.

Беда в том, знал Трой, что Барнаби прав. И обычно сержант смотрел в оба, потому что любил свою работу и хотел делать ее хорошо. Трой очень гордился даже самыми скромными своими достижениями, которых, надо отметить, было немало. И он решил сделать над собой усилие. Итак, да здравствует вежливость в общении с невежами! В конце концов, она же ничего не стоит. Но пятки лизать он им тоже не будет. Нет уж, извините!

К тому времени они прошли половину Зеленого луга. Навстречу им выбежала темноволосая, хорошенькая Китти Фосс, репортер «Эха Каустона».

— Здрасьте, старший инспектор! И что у нас?

— Привет, Китти, — бросил Барнаби и пошел дальше.

Девушка-репортер, стараясь не отстать, запнулась о кочку, и Трой бросился поддержать ее.

— Народ говорит, что тело уже вынесли, — продолжала она, пытаясь вырвать руку у Троя.

— Так и есть.

— Это мужчина, который жил в доме? Спасибо, сержант, дальше я сама! Некий, — она сверилась с записной книжкой, — Джеральд Хедли?

— Мистер Хедли был обнаружен мертвым сегодня утром при весьма подозрительных обстоятельствах.

— Кто его нашел? Сказала же, сержант, я сама! — Она выдернула руку. — Как он был убит?

— Вы же знаете правила, Китти. Будет обнародовано сообщение по результатам экспертизы.

Шеф проплыл дальше, а Трой повернулся к девушке:

— Может, встретимся попозже и выпьем немного? Я раздобуду для вас что-нибудь.

— Во второй раз вы меня на этот крючок не поймаете. — Китти посмотрела на него с глубоким презрением.

— Простите?

— Восемнадцать месяцев назад. «Веселый кавалер». Не помните? — Она наивно согласилась встретиться, надеясь на какой-нибудь улов, но получила разве что несколько сомнительных предложений, на которые плевать хотела.

— Ха! Да, было, — запоздало вспомнил Трой. — Не попробовать ли еще раз?

— Не раскатывайте губу.


Следующим Барнаби планировал посетить Сент-Джона. Если действительно Рекс и Дженнингс оставались последними, очень важно выяснить время и очередность их ухода. Барнаби и Трой без особого труда нашли обшитый досками, видавший виды дом. Он стоял почти напротив «Приюта ржанки», но, хотя их встретил собачий лай, какого ни один смертный не слышал и не хотел бы услышать, никто не появился.

Оставив коттедж «Бородино» за спиной и возвращаясь обратно к коттеджу Хедли, Барнаби заметил у ворот соседнего дома женщину с велосипедом. Видимо кем-то уже оповещенная, что ее искали, она с интересом смотрела в их сторону и явно ждала, когда они подойдут. Выуживая из кармана удостоверение, старший инспектор направился к ней.

— Миссис Клэптон?

— Да. А в чем дело? — Ее тон, немного встревоженный, но явно свидетельствующий о горячем желании помочь, обещал приятный контраст с предыдущей беседой.

— Как думаете, мы могли бы поговорить в доме?

— Конечно.

Входная дверь открылась в крошечное пространство, устланное циновкой из кокосового волокна. Сразу за ней круто взбиралась вверх узкая лестница. Стены лестничного колодца были цвета берлинской лазури в звездах. Сью провела их в довольно неряшливую гостиную, где с разрешения хозяйки Барнаби быстро и благодарно погрузился в глубокое кресло, из которого потом, когда пришло время вставать, еле смог извлечь себя. Трой устроился за столом с одной витой ножкой. Вся эта конструкция так шаталась, что в конце концов сержант пристроил свой блокнот на коленке.

— Это касается Джеральда? — Она широко раскрыла глаза и часто дышала. Видно было, что предчувствия у нее самые дурные. — Люди там, на улице, разное говорят. Что с ним несчастный случай. Даже… что он умер.

— Боюсь, что так и есть, миссис Клэптон. Но о несчастном случае речи быть не может. Мистера Хедли убили.

Краска сначала отхлынула от ее лица, а потом прихлынула обратно густой малиновой волной. Она склонила голову, и выражения ее лица было уже не разглядеть из-за водопада волос. Через несколько секунд Сью выпрямилась. Казалось, она успокоилась. Ее лицо теперь было цвета слабого чая.

— Но мы же только вчера собирались нашим писательским кружком. Прекрасно провели время. — Она казалось озадаченной и слегка обиженной, как будто прекрасно проведенное время само по себе способно уберечь от несчастий.

— Я так понимаю, вы собирались регулярно?

— Да. Раз в месяц. — Она уставилась на свои сабо, неуклюжие башмаки, надетые поверх шерстяных носков и разрисованные мелкими цветочками. — Джеральд… Джеральд…

— Вы не знаете, кто-то мог желать зла мистеру Хедли?

— Что вы хотите этим сказать? — Сью в изумлении переводила взгляд с одного полицейского на другого. — Разве это не был грабитель? Разве он не ворвался в дом?

— Разумеется, мы рассматриваем и такую возможность. — Барнаби был прямо-таки отечески мягок. — Как долго вы жили по соседству?

— С тех пор как мы переехали сюда. Около пяти лет.

— Вы, вероятно, очень хорошо знали мистера Хедли?

— Я бы не сказала. Он всегда был вежлив и готов помочь. Очень хорошо иметь такого соседа. Он расчищал снег прошлой зимой, когда Брайан потянул спину. Ну и всякое такое. Но он никогда, что называется, не раскрывался.

— Но вы встречались на людях?

— Только во время собраний кружка. Вне их мы не общались. Брайану бы это не понравилось.

— Почему?

— Его не интересуют люди… этого типа.

«Юлит», — подумал Трой, однако, помня о недавнем нагоняе, спросил у Сью очень вежливо и нейтрально:

— А какого типа, миссис Клэптон?

— Брайан их называет «офицерская косточка». Нет, Джеральд не состоял на военной службе. Мне кажется, он был отставным чиновником. Просто Брайан так называет подобного склада людей. Мой муж — социалист. — Она выпрямилась и приподняла подбородок, будто только что храбро призналась в каком-то стыдном грешке. Для Мидсомер-Уорти это, пожалуй, и было грешком. — Люди, в общем, нормально к этому относятся.

— Какие отношения были между членами вашего кружка?

— Прекрасные. В основном.

— Но должны же были возникать какие-то симпатии и антипатии? Время от времени разногласия неизбежны. Скажем, ревность к успеху кого-нибудь из членов кружка.

— О нет. Мы же не профессиональные литераторы.

«Туше», — подумал Барнаби, но потом понял, что она сказала это без всякой задней мысли.

— Вы все работали над разными произведениями?

— Да. Джеральд писал рассказы, Эми сочиняет роман…

Барнаби, слушая ее, осмотрелся. Две стены выкрашены в яркий, песчано-рыжий цвет, третья — в терракотовый, четвертая имеет тот же колер, что и стены на лестнице, правда, без звезд и галактических туманностей, но зато с величавой и довольно красивой пальмой. Черный фриз с греческим орнаментом расписан ниже рейки для картин. Все это напомнило Барнаби их с Джойс поездку в Кносс. Еще взгляд его наткнулся на сушилку для белья, с которой свисали пучки каких-то трав и цветов. Большой, от стены до стены, коричневатый ковер был безворсовым, однотонным, с зернистой, узелковой текстурой. Сью продолжала:

— …«Ночь Гиены». Я в этом ничего не понимаю. Оружие, бомбы, ракеты — все это мужские дела, правда? Глупости всякие. Но не в реальной жизни, конечно, где убивают людей.

— Вы всегда собирались у мистера Хедли? — спросил сержант Трой.

— Да. У Лоры домик крошечный, у Рекса вечно беспорядок. Брайан не хотел, чтобы они приходили к нам, а Гонория ворчала, что это доставляет ей слишком много хлопот. Вообще-то Эми мне сказала, что золовка просто не хочет тратиться на кофе и печенье. О! Вы ведь не расскажете ей…

— На этот счет можете быть спокойны, миссис Клэптон, — сочувственно улыбнулся Трой.

Сью робко улыбнулась в ответ. Она сняла очки, которые ненавидела всей душой, и пристроила их на коленях. Линзы были толстые, как донышки молочных бутылок. Сью мечтала когда-нибудь увидеть фильм, где герой, распустив по плечам туго стянутые волосы героини, снимает с нее очки и говорит: «А знаешь… в них ты выглядишь лучше».

— Кажется, у вас вчера был приглашенный выступающий, — сказал Барнаби.

— Редкая удача. Казалось бы, мы всего в часе езды от центра Лондона, а как же трудно зазвать к нам кого-нибудь!

— Но на этот раз у вас получилось.

— Да. Все удивились, что он согласился. И он такой милый! Совсем не строит из себя великого писателя. Дал несколько советов, рассказал много полезного. Он и нас внимательно слушал, представляете?

— То есть вечер удался?

Она истово закивала.

— И вы не заметили никакого напряжения, никаких подводных течений?

— Разве только Джеральд? — Лицо Сью помрачнело. Вытесненная на время мысль, что его больше нет, теперь вернулась. — Он почти не разговаривал, и это было странно. Я думала, он задаст кучу вопросов. Ведь он так хотел добиться успеха на писательском поприще. Бывало, правил и правил текст, пытаясь довести его до совершенства.

— И у него получалось?

Сью заколебалась. Зная, что о покойных дурно не говорят, она не сомневалась, что это правило распространяется и на их профессиональные достижения. С другой стороны, она всегда старалась говорить правду, а в данном случае правда ведь не могла никого обидеть. Меньше всего — бедного Джеральда.

— Когда Джеральд читал свои рассказы вслух, они звучали прекрасно. Он научился хорошо их читать, понимаете? Благодаря всем этим практическим руководствам. Но стоило ему умолкнуть, как ты понимал, что не помнишь ни слова из прочитанного. — После этого убийственного вердикта она вдруг встала, как будто вспомнив о правилах хорошего тона. — Мне следовало предложить вам чай, — сказала она, виновато пощипывая радужные кружева, которыми была отделана ее жилетка.

— Это очень любезно с вашей стороны, миссис Клэптон.

Мечта Барнаби о печенье более чем сбылась. Появились чай и кекс, им предложили угощаться.

— А почему вы так подробно расспрашиваете меня о нашем кружке? — осведомилась Сью, передавая полицейским большие чашки с чаем.

— Просто меня интересует фон. Я так понял, мистер Дженнингс не ушел вместе с остальными?

— Нет. Кстати, странно, да? Брайан первый пошел к выходу. Джеральд принес нашу одежду. Потом, казалось, засобирались все разом. Но, когда мы все уже были в дверях, Макс Дженнингс словно передумал уходить и снова сел.

— Вам показалось, что это был такой маневр с его стороны? — спросил Трой.

— Нет, не думаю. Просто неловкий момент.

— Вряд ли дорога до дома заняла у вас много времени, — предположил Барнаби.

Она не ответила, но посмотрела на него очень внимательно, как будто проходила тест и ждала каверзного вопроса.

— Вы больше не выходили в тот вечер?

— Нет.

— Никто из вас?

Она нахмурилась и прикрыла глаза рукой, как будто хотела подумать. Движение было быстрым, но не настолько, чтобы Барнаби не заметил всплеска эмоций. Причем эмоций посильнее озабоченности или беспокойства. Тревога, может быть? Или даже страх?

— Было уже поздновато.

— Может быть, прогулка с собакой? — подсказал Трой, подавшись вперед. Сержант тоже понял, что они напали на след.

— У нас нет собаки.

Она заговорила быстро, сухими, короткими фразами, нанизывая их одну за другой. Брайан сразу пошел наверх. Ей надо было еще подготовиться к занятию в детском саду. И вымыть посуду, оставшуюся после ужина Мэнди. Брайан уже крепко спал, когда она добралась до постели. Она долго не могла заснуть. Ее слишком взволновал вечер. А Брайан уснул, как только голова его коснулась подушки. И так далее, петляя и возвращаясь к уже сказанному.

Барнаби слушал все это не без сочувствия, поскольку понял, какая перед ней стояла дилемма. Люди совестливые, когда хотят скрыть что-то, даже не обязательно преступное, либо впадают в защитный ступор и не говорят ничего, либо безостановочно толкуют о чем угодно, стараясь занять свой язык, чтобы он не выболтал тайну. Желая сдвинуться наконец с мертвой точки, он прервал ее:

— Раз вы не спали, может быть, слышали, как уехал мистер Дженнингс?

— Да, — она с облегчением вздохнула, — да, слышала.

— Вы не заметили, во сколько это было?

— Боюсь, что нет. Вы знаете, как это бывает при бессоннице, лежишь в темноте… Время идет совсем по-другому.

— А это точно была машина мистера Дженнингса? — встрял Трой.

— Не могу себе представить, чья еще машина это могла быть. Мотор очень мощный, и мне показалось, что разгонялась она прямо под нашими окнами.

— Но вы не выглянули в окно?

— Нет.

— Ну что ж, миссис Клэптон. — Барнаби начал упорную и длительную борьбу с креслом, пытаясь вырваться из его коварных объятий. — Нет-нет. Все в порядке. Я справлюсь.

— Мы хотели зайти к мистеру Сент-Джону, — проговорил Трой, стараясь не смотреть на шефа, чтобы не рассмеяться, — но его не было дома.

— Да. Сегодня у него «базарный день». Он получает пенсию и делает покупки, а потом занимается в библиотеке. Уходит в девять утра, а обратно приезжает на четырехчасовом автобусе. Лору вы тоже не застанете дома. Она открывает свой магазин в десять, так что, скорее всего, она ушла из дома до того, как стало известно…

— А что за магазин, позвольте узнать? — уточнил сержант Трой, закрывая свой блокнот.

— «Прялка». Антикварный. В Каустоне, на Хай-стрит.

Барнаби, которому уже удалось привести себя в вертикальное положение, вспомнил название. В прошлом году он купил там Джойс на день рождения дорогущую викторианскую скамеечку для ног.

— Боюсь, мне придется попросить вас снять отпечатки пальцев, миссис Клэптон. Просто чтобы исключить… ну, вы понимаете.

— О господи… — Лицо ее омрачилось, глаза, маленькие без сильно увеличивающих линз и испуганные, как у кролика, заморгали. — Моему мужу это не понравится. Насчет гражданских свобод у него очень строго.

— Мы не будем хранить эти отпечатки. Их уничтожат, когда закончится следствие. В вашем присутствии, если вы захотите.

— Понятно.

— На Зеленом лугу, как вы уже, наверно, заметили, поставили передвижной опорный пункт полиции. — Барнаби говорил твердо, как будто приход Клэптонов туда был делом решенным. — Или, может быть, вы с мистером Клэптоном предпочтете зайти в участок?

Они остановились у двери. К ней скотчем была прикреплена картинка, изображающая дракона. Хвост обернут вокруг тела, и его стрельчатый кончик прикрывает ноздри и упирается в перепонку крыла. Над головой красным, синим и желтым написано: «Спасибо, что не курите у нас дома».

Выражение драконьей морды, шкодливое и виноватое, встревоженное, оттого что застукали, и одновременно выражающее веселую уверенность в том, что простят, напоминало гримаску ребенка-баловня, застигнутого за чем-то недозволенным. Трой про себя ухмыльнулся, а Барнаби громко засмеялся.

— Это кто нарисовал?

— Я. Это Гектор.

— Очень славно.

— Спасибо, — Сью вспыхнула от удовольствия, — он герой всех моих рассказов.

— Вы продаете свои рисунки, миссис Клэптон? — спросил Трой.

— Э-э-э… ну… — Лицо Сью просветлело.

— Это для моей маленькой дочки, ей бы очень понравилось. Повесить в ее комнате.

— Думаю… Я бы могла… Да.

— Отлично. Будем на связи.

Они уже вышли на крыльцо. Как только Барнаби и Трой сделали несколько шагов, Китти Фосс, на сей раз в сопровождении еще двух репортеров мужского пола, а также малого с камерой наперевес и женщины, размахивающей каким-то длинным ворсистым цилиндром, ворвалась в калитку, и все они, жужжа, как осиный рой, ринулись по дорожке к дому. Полицейские посторонились, полагая, что их целью была Сью, и не ошиблись.

— Итак, — сказал старший инспектор, когда «осы улетели», — ваше мнение, сержант?

— Думаете, выгораживает его?

— Похоже, что так. Хотел бы я знать, что в действительности делал мистер К., когда якобы «крепко спал». Пожалуй, стоит поговорить с ним, прежде чем жена его не подготовила. — Барнаби оглянулся бросить последний взгляд на коттедж «Тревельян». Представители прессы уже скрылись в доме. — Если домчите за двадцать минут до каустонской средней школы, у нас неплохие шансы успеть?

— По такой-то дороге? — Они как раз дошли до машины, Трой с усилием открыл дверцу, успевшую примерзнуть, и усмехнулся. — Да без проблем!


Тем временем в школе Брайан занимался с ребятами из театральной студии, готовился на ходу конструировать пьесу. Все, кроме Дензила, расположились полукругом на блестящем, медового цвета паркете. Школьники сидели по-турецки, спина к спине, или лежали на полу. Дензил висел вниз головой, вцепившись в резиновые кольца. Вены у него на шее вздулись, с мочек уха срывались и падали хрустально прозрачные капли пота.

— Иди уже, Дензил, — позвал Брайан. — Мы начинаем.

Дензил никак не показывал, что услышал зов, да Брайан этого и не ждал. Он с самого начала дал студийцам понять, что его modus operandi[17] — демократичность и открытость. Чтобы утвердить и развить в школьниках диалектику общности, надо на место официального, академического ландшафта водворить другой и сделать его естественной средой обитания. Репетиции должны быть не противостоянием студии и ее руководителя, а увлекательным исследованием самих себя. Дети смогут наконец раскрыть свои мечты, стремления, разочарования, а Брайан придаст им форму, сотворит из них полномасштабную драму под рабочим названием «Слэнгвэнг для пяти немых голосов».

Премьера была намечена на конец весеннего семестра, и это изрядно беспокоило Брайана. Хотя студийцы, безусловно, получали огромное удовольствие от драматического самовыражения (иначе на занятия они бы не ходили) и со всей страстью и фантазией отдавалась импровизации, учить слова им совершенно не хотелось.

Напрасно Брайан записывал на пленку репетиции, брал записи домой, удалял непристойные выражения, пытался придать сухому остатку более-менее связный вид, сохранял все это в компьютере Мэнди. Получив на следующем занятии принесенные им из дому тонкие перфорированные карточки, юные актеры обескураживающе небрежно распихивали их по карманам джинсов и больше к ним не возвращалась.

Вот и сейчас Брайан спросил, нашел ли кто-нибудь время просмотреть результаты работы предыдущей недели. Дензил, медленно опускаясь, произнес:

— Да.

— И как тебе?

— Забирает, чувак. Реально забирает.

Парень повис в дюйме от пола, перекатывая под сероватой, нечистой кожей дельтовидные мышцы, словно кокосы. Потом беззвучно спрыгнул. Все зааплодировали. Дензил с притворным почтением приложил руку к груди и поклонился, показав бритый череп. В самом центре голой макушки красовалась татуировка — паук. Голубые нити паутины оплетали голову и исчезали за воротом майки с изображением группы «Ганз энд Роузез». Шею у самого основания опоясывала другая татуировка — «Разрезать здесь». Он неторопливо присоединился к остальным.

— Я б стал гимнастом на трапеции, если б свезло.

— Ладно! Народ, разогреваемся! — крикнул Брайан дурацким, нарочито грубым голосом и побежал на месте, встряхивая руками и ногами и крутя головой.

Дензил встал около Эди Картер, расставил ноги и задвигался, будто играл на гитаре, ритмично выбрасывая таз вперед, чуть ли не прямо ей в лицо. Еще двое вяло поднялись с пола. Ворот, не выносивший прикосновений к шее (откуда и прозвище), стал боксировать с тенью. Маленький Борэм, тощий и беспомощный, но одетый как спортсмен-олимпиец, несколько раз неуверенно отжался.

Эди и ее брат продолжали сидеть спина к спине, напоминая пару изящно выточенных, изысканно украшенных подставок для книг. В профиль их лица выглядели совершенно одинаковыми (брат и сестра родились в один день), разве что подбородок у Тома сильнее выдавался и был потяжелее. Длинные, густые, вьющиеся волосы цветом напоминали апельсиновый джем. Добавьте сюда изящные носы и высокие, мраморной белизны лбы, как у детей на картинах тюдоровской эпохи.

Брайан каждый день нетерпеливо ждал возможности встретиться глазами с двойняшками Картер. Они постоянно меняли стиль, придумывали себя заново, никогда не выглядели одинаково. Их ослепительная кожа, гладкая, сливочная, была как чистый холст, жаждущий, чтобы его раскрасили. Они одевались, как это делали бы маленькие дети, предоставленные сами себе, с этакой независимой, вызывающей пышностью. Сегодня Эди явилась в алой многослойной юбочке с пышными воланами, отделанной шелком и кружевом, и бананового цвета ажурном джемпере. Том был в голубых джинсах оттенка упаковки сухих завтраков из пшеничной соломки и куртке-бомбере с принтом: ночные ведьмы, горящие города и матерные фразочки из комиксов.

— Давайте, вы двое! — скомандовал Брайан.

Эди раздвинула свои яркие, цвета гвоздики губы, коротко высунула язычок и снова убрала его. И улыбнулась. Брайан быстро отвернулся и стал боксировать с Воротом, что вовсе тому не понравилось.

Когда студия только образовалась, Брайан, зацикленный тогда на невербальной коммуникации, предложил всем сесть в кружок, взяться за руки и закрыть глаза. Потом начались физические упражнения, настоящие, полноценные тренировки. Но тут же и кончились: Брайан боролся с Воротом, случайно дотронулся до его шеи и так получил в ухо, что в голове у него потом неделю звенело.

— Хорошо. Рассаживайтесь, земляне.

Брайан сел, сделав одно-единственное, стремительно ускоряющееся движение. Двойняшки повернулись к нему с улыбкой. Не чуя себя от волнения и желания, Брайан улыбнулся им в ответ. Он никак не мог решить, кто же из них красивее, — оба действовали на него опьяняюще.

— Итак, — отрывисто бросил он, — где мы остановились на прошлой неделе?

Никто не помнил. Брайан выдержал паузу, вопросительно кивнул всем по очереди (словно полоумная собака, сказал потом Ворот, с заднего сиденья «форда эскорт» его мамаши).

— Может… — Борэм наморщил лоб, — тот кусок, где Дензил спустился по социальной лестнице и ввязался в драку с пакистанцем?

— Нет, — коротко обрубил Брайан.

Он очень хорошо знал, что в студии налицо этнический дисбаланс, и тщетно пытался поправить положение. Цветные не хотели присоединяться. Возможно, из-за Дензила, который по субботам с энтузиазмом торговал на Хай-стрит «Британским националистическим журналом» правых радикалов.

— Это было классно. Можем повторить.

— Нет, не можем. — У Брайана портилось настроение.

Любая импровизация, какой бы мирной она ни задумывалась, быстро превращалась в стычку. Похоже, драки нравились всем, но хотя они, без сомнения, весьма зрелищны, даже Брайану, начинающему постановщику (или руководителю театрального проекта?), было ясно, что свет не всегда должен резать глаза, порой его стоит приглушить, пока лампы не разнесло к чертовой матери.

— Я помню, — Эди повернулась, чтобы встретиться с ним глазами. Ноги разведены, локтями упирается в колени, — свой кусок текста. С прошлой недели.

— Она помнит, Брай, — подтвердил Том, явно гордясь сестрой. Он подмигнул, показав веко, украшенное красными и синими цветочками.

Брайан много и возбужденно думал о веках Тома. Насколько он мог заметить, узор не менялся, ни единый лепесток. Яркие цвета никогда не выглядели смазанными. Однажды его пронзила мысль, что веки, должно быть, татуированы, что это такой своеобразный тест на мачизм, который выдерживают только храбрейшие. У Брайана так и не хватило смелости спросить, верна ли его догадка.

— Отлично. И что же это была за ситуация? Слушаем все! — Брайан хлопнул в ладоши.

— Я была женщиной, которая наехала на мужа.

— А не помнишь почему, Эди?

— Ну да. Он женат на мне, а кого-то еще клеит.

— Ага!

— Ну и я такая ору: «Дерьмо! Подонок! Пошел вон, жирная скотина! Плевать я на тебя хотела! И собаку свою вонючую с собой забирай!» Ну, у него там питбуль.

— Бор может сыграть собаку, — предложил Ворот.

— Щас, разбежался! — Задохлик в ярко-синем спортивном костюме мгновенно свернулся в тугой клубок, словно еж.

— А че, он маленький, — ухмыльнулся Дензил. — Беда в том, что он никогда никого не укусит. Патамушта он цыпленок, а, Бор?

— Нет! — Борэм прищурился и закинул руки за голову.

— Цыпленок… Цыпленок. Цып-цып-цып…

Дензил и Ворот семенили вокруг, хлопая руками, точно крыльями, и вертя головой. Две пары ног, в ботинках и в кроссовках, медленно поднимались и опускались на пол с нарочито выверенной точностью. Это было очень забавно и — учитывая, что все их познания о домашней птице ограничивались содержимым холодильников в супермаркете, — поразительно похоже.

Брайан обхватил себя руками и качался взад-вперед на том месте, где полагалось быть заднице, наблюдая эту буйную импровизацию. Потом Дензил клюнул Ворота, тот дико взмахнул руками-крыльями и заметался с громким квохтаньем.

Устало поднявшись на ноги, режиссер-новатор снова хлопнул в ладоши, с тем же результатом, что и в прошлый раз, и выкрикнул:

— О’кей! Кончай импровиз! Хватит!

Но, похоже, им не хватило. Куриный переполох продолжался. Борэм, увидев, что его мучители отвлеклись на другую забаву, решил все-таки согласиться на питбуля. Опустился на четвереньки, подбежал к Брайану и стал терзать его штанины.

— Хватит, Борэм! — одернул его Брайан, а потом, решив, что жизнерадостная нотка поможет восстановить статус-кво, скомандовал: — Лежать!

Щуплый Бор в ответ поднял ножку.

Том и Эди сидели, неестественно спокойные, сдержанные, и наблюдали. Сообразив, в каком Брайан оказался положении, двойняшки удвоили внимание, чем встревожили его. В пристальном этом вглядывании он уловил и жалость, и удовольствие, а если и ошибся, то только наполовину.

— Вы что, все против меня, да? — Он заискивающе хихикнул.

Вдохновленный Бор еще разок подпихнул Брайана, и тот рухнул на пол.

В этот самый момент распахнулась дверь и вошла мисс Пэнтер, секретарша директора, в сопровождении двух мужчин. Один, высокий, грузный, был в твидовом пальто. Второй, тощий как жердь, — в черной коже. Только Брайан сразу не узнал незваных гостей.

— Мистер Клэптон?

— Да.

Мужчина постарше подошел и показал Брайану удостоверение с фотографией:

— Старший инспектор Барнаби, уголовный розыск. Можно вас на пару слов?

— Конечно. — Брайан неуклюже поднялся с пола. — А в чем дело?

— Хотелось бы поговорить без посторонних глаз.

Тощий открыл дверь, и Брайан вышел за ними, не догадываясь, что его акции, так сильно упавшие, взлетели с безнадежного дна до самых небес.

Они шли к кабинету директора, Брайан — посередине, как арестант, которого конвоируют в тюрьму.

Трой вступил в свою альма-матер с важным видом, не испытывая ни ностальгии, ни гордости. Школу он ненавидел, но поскольку рано понял, кем хочет стать, когда вырастет, одинаково старательно учил как скучные дисциплины, так и те немногие (общественные науки, компьютерная грамотность), что вызывали у него интерес.

Он никогда не водился со злостными прогульщиками и хулиганами. А бешеный азарт в играх, как отвращавший его от спорта, так и привлекавший к нему, заодно охранял Гевина от язвительных насмешек, которые иначе навлекла бы на зубрилку склонность к серьезным и регулярным занятиям.

Теперь, шагая по хорошо знакомому коричневому ковролину в пятнах, Трой бормотал себе под нос:

— Боже, как я все тут ненавижу…

Барнаби завершил свое образование в начале пятидесятых, еще до того, как классические школы объединили с общеобразовательными, но его дочь училась уже в единой средней школе и выиграла стипендию в Кембридже. В то время чета Барнаби состояла в родительском комитете, и на обоих супругов произвела сильное впечатление самоотверженная стойкость учителей — часто, как им казалось, перед лицом превосходящих сил противника.

— Калли ведь здесь училась, да, шеф?

— Да, — отрезал Барнаби. Его не могла не раздражать плотоядная мечтательность, с которой мужчины произносили имя его дочери.

Мисс Пэнтер ввела всех троих в кабинет директора, мистера Харгрива, который освободил его для их беседы. Брайан сел за письменный стол, хотя двухместный диванчик и большое кресло были свободны. Барнаби, помня о своей недавней схватке с креслом, присел на краешек дивана. Мисс Пэнтер вернулась с чаем и сухим печеньем «Гарибальди», начиненным изюмом. Трой разлил чай и поставил чашку перед Брайаном.

— Прошу вас, мистер Клэптон.

— В чем, собственно, дело?

Барнаби подумал, что, возможно, этот человек недоумевает вполне искренне. Сообщения об убийстве не было в часовых новостях, с телефонной станции сообщили, что Брайану сегодня утром никто не звонил. Трой воспользовался временным затишьем, чтобы вознаградить себя печеньками, — ухватил от души, но и с оглядкой, пусть не думают, будто он отправляет в рот одну за другой, молотит без перерыва. Он был голоден. И в глотке у него пересохло (чай положения не спасал), не говоря уж о том, что сержант мечтал покурить. Он поймал взгляд шефа и поспешно вернул очередное печенье на тарелку.

— Восхитительный вкус, — сказал он, открывая блокнот, — в детстве мы называли его «печенье с давлеными мухами».

— Боюсь, у меня плохие новости, — объявил Барнаби, когда Брайан допил чай.

— Мэнди?! — Чашка стукнулась о блюдце, остатки чая расплескались.

— Нет-нет, — поспешил успокоить Барнаби, — ваша дочь тут ни при чем.

Трой наблюдал, как краски постепенно возвращаются на мертвенно бледную физиономию Брайана. «Вот и я такой же стану, — подумал он, — когда Талиса Лин пойдет в школу. Не будет ни минуты покоя». Это внезапное озарение подействовало на него чисто физически: будто чья-то ледяная рука сжала его внутренности. Пока сержант старался мысленно ослабить ее хватку, Барнаби объяснял Брайану цель их прихода.

— Джеральд? — Первоначальное удивление очень быстро сменилось взволнованной, почти радостной заинтересованностью. «Ликующей» — пожалуй, вот подходящее слово. — Подумать только… Я видел его буквально вчера, — изрек Брайан уверенным, самодовольным тоном.

— Мы знаем, что видели, мистер Клэптон. — У Барнаби не было времени наблюдать демонстрацию притворного горя и еще меньше — неприкрытое ликование перед лицом насильственной смерти. — Вы не могли бы рассказать, при каких…

— Это был в высшей степени странный вечер.

— Правда? В каком смысле «странный»?

— Напряженность. Скрытая напряженность. — Брайан откинул назад длинные, жидкие коричневатые пряди. — Скрытая, но, разумеется, не от человека по-настоящему чуткого. Именно таким и должен быть пишущий.

Барнаби поощрительно кивнул и откинулся на спинку дивана, устраиваясь поудобнее. Кажется, это надолго.

— У меня здесь театральная студия…

Брайан наконец разговорился, даже разоткровенничался, как это часто случается с людьми, все секреты которых немногого стоят. Пользуясь этим, Трой отложил шариковую ручку и, прежде чем шефу удалось вернуть свидетеля к «скрытой напряженности», успел ухватить еще два печеньица «с давлеными мухами». Так все-таки, может быть, мистер Клэптон пояснит насчет «скрытой напряженности»?

— Джеральд вел себя очень странно. Неестественно тихо. И уж очень хотелось ему от нас отделаться поскорее.

— А другие?

— Весь вечер восторгались заезжей знаменитостью! Каким же замшелым ископаемым он оказался! Вообще ничего не смыслит в современной драме. Неудивительно, принимая во внимание продукцию, которую он печет, как пирожки.

— Вы не в восторге от романов мистера Дженнингса?

— Никогда их не читал. Мне есть чем заняться.

— Не могли бы вы вспомнить, кто первый предложил пригласить его?

Ответ был прямо-таки написан на лице Брайана. Он не знал. Однако ему не хотелось в этом признаваться. Но если ответить наудачу, его могут опровергнуть, и тогда он точно потеряет лицо.

— Обождите, старший инспектор. Дайте вспомнить. — Брайан задумчиво погладил бороду. Он отрастил ее сразу, как только это стало физически возможно, чтобы спрятать крупные блестящие прыщи на подбородке.

Трой, который уже все понял о Брайане, скривил рот. Он так и видел, как этот мелкий прыщ расспрашивает других, а потом звонит и лепит, будто бы «только что вспомнил». Актер… погорелого театра.

— Вы разговаривали с мистером Хедли в тот вечер? Есть какие-нибудь предположения, почему он был такой замкнутый?

— Пожалуй, нет. Разговор был общий. Я уже упоминал. — Ответы Брайана стали краткими и отрывистыми. Он выразительно посмотрел на часы.

— Как вы думаете, кто виноват в смерти мистера Хедли?

— Как я думаю? — В центре кустистой бородки Брайана влажные розовые губы округлились, образовав мокрое блестящее «О», похожее на ротовое отверстие какого-то головоногого моллюска. — Что вы хотите этим сказать?

— Я полагал, что сформулировал свой вопрос довольно ясно, сэр, — пробормотал Трой.

— Но вы ведь не считаете, то есть я хочу сказать, вы не…

«Ну, пошло-поехало, — мысленно вздохнул Трой, отщипывая кусочек печенья. — А теперь, три-четыре, все хором: взлом, взлом, взлом…»

— Разве дверь не взломана? — не подвел его Брайан.

— Нет никаких признаков насильственного проникновения в дом, сэр, — проинформировал Барнаби, пока не упоминая о незапертой на задвижку двери кухни. — Как вы полагаете, мистер Хедли был осторожным человеком?

— В каком смысле?

— Способен он был, скажем, открыть дверь поздно вечером кому попало?

— Сомневаюсь. Вы же знаете, какая она, эта верхушка среднего класса. Накопят дорогого хлама, которым и не попользуются ни разу за всю жизнь, а потом дрожат, как бы кто-нибудь не покусился на их кусок пирога. — Трой фыркнул, но вовремя успел перевести смешок в кашель. — У него на двери цепочка, на окнах замки, и сигнализация в доме. У них у всех так, у тех, кто живет вокруг Зеленого луга.

— Учитывая нынешнюю криминальную обстановку, — сухо ответил Барнаби, — было бы глупо с их стороны не иметь всего этого.

— Да все это железо только подстегивает предприимчивых ребят, — воскликнул Брайан. — Я пытался объяснить им, но разве они послушают? — Он коротко вздохнул, сокрушаясь о косности буржуазии. — Посмотрели бы вы на дом Лоры Хаттон! Еще не были у нее?

Барнаби покачал головой.

— Это же форменная Бастилия.

— У нее, должно быть, много красивых вещей, — заметил Трой, — антиквариата. Когда имеешь дело с таким товаром…

— Тоже мне дело. Обдирать наивных стариков как липку, а потом продавать купленные задешево вещи в пятьдесят раз дороже.

— Тем не менее этой женщине не откажешь в привлекательности, — пробормотал Барнаби, вспоминая скамеечку, купленную для Джойс.

— Ну, если вам нравятся рыжие дылды, холодные, как айсберг, которым денег некуда девать…

«Если? — уже мысленно фыркнул Трой. — Если? Да этот малый просто болван!»

— Лично я всегда находил ее фальшивой.

— Вы были ближайшим соседом мистера Хедли…

— Только топографически. Мы не общались.

— Я так понимаю, он вдовел. Вы не знаете, был ли у него кто-то… душевно близкий на момент его смерти?

— Если вы о сексе, — отчеканил Брайан с нескрываемым презрением, — почему бы так и не сказать? Нет, не было. По крайней мере, в Мидсомер-Уорти.

— Почему вы так уверены? — усомнился Трой.

— Сразу видно, что вы не живете в деревне. Когда кроссворд из «Таймс» разгадан и курс акций проверен, половине здешних жителей ничего не остается, кроме как пялиться в окно. Уж они бы такого не пропустили, поверьте.

— Не знаете ли вы каких-либо подробностей биографии мистера Хедли?

— Чиновник, рано вышел на пенсию. А всем известно, что это значит. Платиновое рукопожатие[18] и жирная пенсия, разумеется из кармана налогоплательщиков. У меня нет времени на людей такого рода. — Он поймал на себе взгляд старшего инспектора и, вероятно, прочитал в нем нечто, заставившее его прикусить язык. Брайан замолчал, потом довольно неловко добавил: — Разумеется, мне жаль, что он умер.

— Не сомневаюсь, — кивнул Барнаби. — А теперь не могли бы мы вернуться к вчерашнему вечеру? Когда именно вы ушли из «Приюта ржанки»?

— В десять пятнадцать.

— А потом?

— Домой пошел, разумеется. Проверил несколько ученических работ и лег спать.

— Вы хорошо спите?

— О да. Поработай хорошенько днем — и отключишься без проблем.

По глазам Брайана было видно, что в его последней фразе таится подтекст. Барнаби совершенно спокойно перенес язвительный выпад, хотя за долгие годы службы не раз выматывался настолько, что ночью, бодрствуя или даже задремав, бесконечно брел по темным коридорам изнеможения в железных башмаках. Трой же принял сказанное на свой счет, как всё и всегда, и был уязвлен.

— Итак, подведем итог, — продолжал Барнаби. — Вы пошли домой, проверили несколько ученических работ и легли спать.

— Да-да. — Брайан поддернул рукав и еще раз выразительно посмотрел на часы. Возможно, у всех остальных в этом кабинете времени вагон, но его, Брайана Клэптона, жизнь расписана по минутам, до отказа наполнена увлекательными событиями, и вообще, пока они тут лясы точат, его ожидает самолет в Лос-Анджелес.

— Иными словами, больше из дому вы не выходили?

— Нет. — После продолжительной паузы Брайан поднял чашку, потом снова поставил ее на блюдце. Кашлянул. Высморкался и внимательно обозрел свой носовой платок, прежде чем засунуть его в карман.

— А вот миссис Клэптон, — спокойно произнес сержант Трой, как бы беседуя сам с собой, — кажется, не спалось. Она до раннего утра глаз не сомкнула. Слышала, как уехал Макс Дженнингс.

— Вот как?

— Да, так.

Последовала еще более долгая пауза, во время которой полицейские обменялись понимающими и даже веселыми взглядами, что не укрылось (и не должно было укрыться) от допрашиваемого. Их обоих забавляло замешательство, в котором тот явно пребывал, но Троя это забавляло больше, потому что он вообще был человек недобрый.

Брайан снял и протер очки, маленькие и круглые, в неказистой стальной оправе, какие не украшают даже человека приятной наружности.

— Вы ведь понимаете, почему мы задаем этот вопрос, мистер Клэптон? — наконец нарушил молчание Барнаби.

— Гм…

— Мистер Хедли был убит между одиннадцатью часами вечера и ранним утром.

Барнаби встал с дивана и теперь нависал над письменным столом, широкий, грузный. Лицо его приняло мину строгого, но доброго родителя. С высоты своего положения он улыбался Клэптону ободрительно и выжидающе. Ждать пришлось недолго.

— A-а! Вы об этом… — Брайан хлопнул себя по лбу ладонью. — Да, я выскакивал ненадолго. Просто пройтись по Лугу. Стряхнуть с себя всю эту паутину. — Он посмотрел на Барнаби снизу вверх, осторожно и слегка заискивающе, и улыбнулся совсем по-детски.

— Видели кого-нибудь?

— Нет, — помотал головой Брайан и, чтобы все было предельно ясно, добавил: — Никого не видел.

— Ну что ж, я думаю, это всё. — Добившись своего, Барнаби позволил себе слегка растянуть губы, обозначив улыбку. — Пока всё.

— Спасибо, — поблагодарил Брайан.

Когда они выходили из кабинета, мисс Пэнтер окликнула его:

— Мистер Клэптон! Ваша жена звонила, пока вы разговаривали. Сказала, что это срочно. Если хотите ей перезвонить, можете воспользоваться моим телефоном.


— Как же я проголодался! — вскричал Трой.

Пойманный в ловушку каустонским односторонним движением, полицейский автомобиль с черепашьей скоростью огибал рыночную площадь, битком забитую прилавками под яркими навесами и крикливыми торговцами, сулящими неслыханно выгодные — ловите удачу, такого больше не повторится! — сделки.

— Хочешь ограбить меня, дорогуша? — орал корпулентный продавец, потрясая кочнами цветной капусты, по одному в каждой руке. — Подходи и грабь! Я готов. Я хочу этого и в душе уже это пережил.

— Это вы-то проголодались, сержант? — Барнаби не скрывал раздражения. Способность Троя поглощать массу высококалорийной пищи, не ощущая впоследствии давления поясного ремня, всегда уязвляла старшего инспектора. — Да вы только что умяли половину продовольственного склада Хантли и Палмера. Как, скажите на милость, вы можете быть голодны?!

— Может, заскочим в столовую, переждем это безобразие? — Трой покраснел и энергично ткнул пальцем в сторону пробки, медленно ползущей по Хай-стрит. — После того как поговорим с миссис Хаттон. Кстати… Только дьявола помяни, как он и появится…

Они застряли как раз напротив антикварной лавки. На двери висела табличка «Закрыто». Гобелен в витрине изображал сцену веселой пирушки в духе Брейгеля. Румяные бюргеры за столами из неструганых досок содвигали исходящие пеной пивные кружки, сдобная плоть их женщин в белоснежных плоеных воротниках едва не выпадала из корсажей, дети в грубых башмаках глубоко вгрызались в аппетитные краюхи, набивая рты хлебом, а какой-то подвыпивший весельчак упал лицом в грязь, да так и лежал. Трой задумчиво рассматривал гобелен.

— Немного похоже на то, как у нас празднуют Рождество, — сказал он.

Нет ответа. «И чего я надрываюсь? — спросил он себя. — Прямо наизнанку вывернуться готов, чтобы внести немного веселья в эту собачью жизнь, и что? Лучше поберечь силы. Повешу-ка я, пожалуй, дракона миссис Клэптон на заднее стекло: „Спасибо, что не смеетесь у нас в машине“».

— Странно, что закрыто в среду. Казалось бы, самый бойкий день.

— Возможно, она узнала про Хедли. Наверно, позвонили один другому. Но, может быть, хозяйка еще здесь. Кажется, тут как раз образовался небольшой зазор, выруливайте…

Трой крутанул руль.

— Я же сказал, что зазор небольшой!

— Хорошо, хорошо, — едко, как всегда, когда кто-то критиковал стиль его вождения, процедил Трой. Подумаешь… Протиснулся ювелирно. Даже краску не содрал.

Он затормозил на просторной стоянке позади магазинчика. Антикварный делил его с соседним книжным под названием «Черный дрозд». На стоянке были припаркованы грузовой фургон «форд» и красный «порше» в прекрасном состоянии. На массивной задней двери лавки древностей была установлена система охранной сигнализации «Бритиш телеком». Саму дверь оснастили врезными замками, а длинные прямоугольные окна по обе стороны от нее забрали металлическими прутьями.

Барнаби постучал, сначала тихонько, потом посильнее. Никто не отзывался — и, похоже, не отозвался бы, даже если бы они таранили дверь бетонной плитой. Барнаби приложил ухо к двери, но ничего не уловил. Трой просунул руку между прутьями на окнах и постучал по стеклу.

— Внутри кто-то есть, шеф. По-моему, сейчас откроют. — Он снял головной убор и, пригладив волосы, надел под другим углом, с претензией на щеголеватость. Потом поднял воротник пальто и завершил преображение полуулыбкой, теплой и, как он полагал, загадочной. В окне промелькнул неясный силуэт и послышался многообещающе хрипловатый голос:

— Кто там?

— Каустонский уголовный розыск, миссис Хаттон, — ответил Барнаби. — Мы хотели бы переговорить с вами.

Внутри отодвинули засов. Потом второй, потяжелее, явно нуждающийся в смазке. Звякнула цепочка. Повернулся ключ в замке. Трой затаил дыхание, сообразил вдруг, что легкая, но победительная улыбка сползла с его губ и тут же торопливо нацепил ее снова.

— Не стоит, Гевин.

— Сэр?

— Она старовата для вас.

Улыбка исчезла. Трой смутился. И смутило сержанта не то обстоятельство, что прочли его мысли. Он давно убедился, что шеф это умеет (и даже слишком хорошо). Просто он посчитал еретическим само предположение, что особа, которой денег некуда девать, имеет «срок годности».

— Входите.

Лора Хаттон стояла на пороге, прикрывая ладонью лицо. Барнаби показал ей удостоверение. Она на него даже не взглянула, повернулась и пошла в сторону крошечного офиса, выгороженного стенками из стекла и досок, в углу просторного, с высоким потолком зала.

Барнаби огляделся. Все здесь напоминало реквизиторский цех любительского театра, в котором играла Джойс. Предметы мебели, громоздящиеся один на другой, картины, нередко повернутые лицом к стене. Украшения. Картонные коробки с наклеенными на них номерами лотов, набитые старыми столовыми приборами и другой домашней утварью.

В офисе стоял антикварный письменный стол, такой крошечный, что его едва удавалось разглядеть под «макинтошем», телефоном, факсом и автоответчиком. Пахло душистым мылом. Барнаби догадался, что хозяйка, должно быть, сразу услышала их стук, но вынуждена была ополоснуть лицо над хорошеньким, в цветочках, тазом для умывания, прежде чем пойти открывать. Если она таким образом надеялась скрыть следы слез, то потерпела неудачу.

Горестная гримаса искажала лицо Лоры, и стоило Барнаби извиниться за вторжение, как ее предательски заблестевшие глаза вновь наполнились слезами. «Ну наконец-то, — подумал инспектор, — кто-то плачет по Джеральду Хедли».

— Простите. — Она вытерла слезы, уже побежавшие по щекам, ярким лоскутом шелка. — Это такой шок…

О, это не просто шок. Старшему инспектору достаточно было взглянуть на скорбные складки, что залегли возле ее рта, едва она кончила говорить. Какой там шок… Все гораздо серьезнее и глубже.

— Значит, вы понимаете, почему мы здесь, миссис Хаттон.

— Да, думаю, что да. Никак не могу… — Узкие плечи дрогнули, она закрыла лицо руками. И снова произнесла «простите». — Мне не следовало впускать вас. Я подумала, что смогу справиться с собой.

Барнаби колебался, продолжать или нет. Не из сентиментальности. Он был чувствительный человек, но ни за что не отложил бы свою бесчувственную работу, если бы ее требовалось сделать без промедления. Сейчас он колебался, сознавая, что свидетельница того и гляди совсем слетит с катушек. Скорее всего, именно так и случится. И тогда он ничего не узнает, а следующий разговор сложится еще труднее, заранее подпорченный неприятными воспоминаниями.

— Вы предпочли бы, чтобы мы наведались к вам в другой раз? — спросил он.

— Нет. Раз уж вы все равно здесь.

Лора протянула руку и выключила настольную лампу. В сумраке, прячущем ее слезы, она почувствовала себя увереннее. Она села на вращающийся табурет, единственный предназначенный для сидения предмет в офисе.

Трой пристроился со своим блокнотом у шкафчика с картотекой. Правда, он опасался, что потом не разберет собственные каракули. Барнаби прислонился к двери.

— Но я не совсем понимаю, что вы хотите узнать.

— Прошу вас, несколько слов о вчерашнем вечере, миссис Хаттон.

— Понятно. — Ничего-то ей было не понятно, но ее это нисколько не волновало, судя по глухому, безжизненному голосу.

— Как проходила эта встреча?

— Встреча? Но… какое это имеет отношение к… — Кажется, ей трудно было выговорить его имя.

— Вы не заметили чего-то необычного в поведении мистера Хедли?

— Заметила. Он почти ни с кем не разговаривал, а это было на него не похоже. Болтливым он никогда не был, но любил поговорил о писательстве. Я думала, он воспользуется возможностью и задаст множество вопросов.

— У вас не возникло впечатления, что его отчужденность как-то связана с личностью гостя?

— Нет, не думаю. Хотя… странно, что вы это говорите. Потому что, когда впервые возникла кандидатура мистера Дженнингса, он…

— Мистер Хедли? — уточнил Барнаби.

— Да. Так вот он очень смутился. Даже кофе пролил. Там на ковре пятно осталось, вы можете посмотреть.

— Он был против этой идеи?

— Не то чтобы против. Мне показалось, он просто счел это пустой тратой времени. Мы часто просим известных авторов приехать и поговорить с нами, но они никогда не приезжают. Однако в конце концов он согласился отправить приглашение.

— Почему именно он этим занялся, миссис Хаттон? — спросил сержант Трой.

— В нашем кружке он был секретарем.

— Это ведь одинокое занятие — писательство, — произнес старший инспектор. Именно так считают все люди, которые сами никогда ничего не писали. — А вы что пишете?

— Я расшифровываю бумаги, которые приобрела на распродаже в Эйлсбери. Множество рецептов — «рецептур», как их называли, — записки о домашнем обиходе Тюдоровской эпохи, разведении домашних животных, лечении травами… — Лора замялась, вдруг осознав, что во всей этой мнимой деятельности больше нет никакой нужды. И никогда не будет. — В общем, еще один «Деревенский дневник эдвардианской леди»[19]? — Ее передернуло от отвращения.

— Вы вчера вечером ушли все вместе?

— Да, все, кроме Рекса, что было довольно странно.

— Почему странно? — спросил Трой. Он улыбался, но уже без дальнего прицела. Даже при тусклом свете было видно, что Лора не только старовата для него — прав шеф, — но и поглощена своим горем. Любая попытка флирта выглядела бы нелепо до гротеска.

— Обычно он рвется домой. Иногда уходит раньше всех. Беспокоится о своей собаке.

Трой понимающе кивнул. Он любил собак и являлся владельцем великолепной молодой немецкой овчарки кремового-серого окраса, бывшего полицейского пса, раненного на задании и больше негодного к работе. Трой спросил миссис Хаттон, сразу ли она отправилась к себе после вечера у мистера Хедли, и Лора ответила утвердительно.

— А в котором часу вы пришли домой?

— Незадолго до половины одиннадцатого. Я близко живу.

— Вы больше не выходили?

Она покачала головой.

— Мистер Хедли… Как думаете, его любили в деревне?

— Понятия не имею. Я не в курсе местных сплетен.

— Он ведь был вдовец?

— Да, безутешный вдовец. — Ее хрипловатый голос дрогнул. Барнаби видел, как она, пытаясь совладать с собой, сжала руки в кулаки и уставилась на экран компьютера. — Через полчаса я должна быть в Джеррардс-Кроссе, смотреть мебель. Простите, но мне придется попросить вас уйти.


— Тут собака глубже зарыта, — высказался Трой, не считавший нужным чеканить новые обороты речи, пока старые еще имеют хождение. — Моя родительница сама не своя до всей этой чепухи вроде эдвардианского дневника. Что к Рождеству, что ко дню рождения, только таких подарков и ждет. Посудное полотенце, разделочная доска, подставки для яиц, чехол на чайник — у нее этого добра… Семья в отчаянии. Осталось только заполучить книгу.

— Есть от чего отчаяться, — посочувствовал Барнаби.

— Тогда, может, ланч, шеф?

— О боже, да!

Было около трех дня, и столовая в полицейском участке стояла полупустая. Памятуя о разрешенных ему пятистах калориях, Барнаби взял кусок постного мяса, сэндвич с салатом, приправленным диетическим майонезом, и сел за отдельный столик, не в силах переносить грубоватые насмешки своего сержанта.

Потом они вернулись в Мидсомер-Уорти, опередив четырехчасовой автобус на пять минут. Было уже почти темно, когда они снова припарковались у ворот коттеджа «Бородино». Автобус остановился в нескольких ярдах от них, несколько человек сошли. Некоторые из приехавших пошли через Зеленый луг, другие отправились в противоположную сторону. Только трое двигались по направлению к ним: молодая женщина с ребенком в сидячей коляске и невероятно высокий, худой пожилой мужчина.

Мужчина шагал размашисто, какой-то развинченной походкой. Движения его были совершенно не согласованы; казалось, одна нога не знала о существовании другой. Он был увешан покупками. Особенно впечатляюще выглядела старомодная авоська, набитая какими-то измазанными кровью газетными свертками. Еще он нес через плечо связку книг, крепко стянутых ремнем с пряжкой. Его мягкие серебристые волосы трепетали, как пух одуванчика. Когда мужчина подошел ближе, стало видно, что он улыбается счастливой тайной улыбкой, как будто вспоминая о чем-то с благодарностью.

Подождав, пока хозяин коттеджа откроет калитку, Барнаби вышел из машины и направился к нему.

— Мистер Сент-Джон?

— Да. — С заинтересованной улыбкой мужчина переводил взгляд с одного незнакомца на другого. — Здравствуйте.

— Мы из полиции. — Барнаби протянул удостоверение. — Мы можем с вами поговорить, сэр?

— Боже милостивый! Да, проходите, проходите.

Пропустив их, Рекс повернулся закрыть калитку и только теперь заметил передвижной опорный пункт.

— Вы только посмотрите! — воскликнул он. — Гонория будет в ярости. Она ненавидит цыган. Я-то думаю, что каждый должен давать жить другим. Вы из-за этого пришли?

Барнаби ограничился коротким «нет». Он чувствовал, что следует подождать с плохими новостями. Хотя бы до того момента, когда они войдут в дом. Рекс достал из-под потертого коврика большой железный ключ и вставил его в такую же большую скважину. К двери была привинчена табличка с надписью: «Cave canem»[20]. Рекс открыл дверь и, прежде чем войти, бросил через плечо:

— Держитесь позади меня.

Войдя, они услышали густой, громоподобный лай, пол на втором этаже содрогнулся под тяжестью обрушившегося на него грузного тела. Затем послышался звучный топот, и огромный серый зверь скатился вниз по лестнице, бросился к Рексу и встал на задние лапы, чтобы его обнять.

На Троя это произвело сильное впечатление. Он повидал собак. Он считал, что у него самого полторы собаки. Но это было что-то! Косматая зверюга, размерами и статью напоминавшая некрупного осла. Из пасти животного вывалился изрядной длины розовый язык и, сначала облизав в знак признательности лицо и одежду Рекса, перекочевал на истинную цель — содержимое авоськи.

— Это кости, — извиняющимся тоном сообщил Рекс. — Мне придется выдать ему одну, а не то покоя нам не будет.

Трой понимающе кивнул. Барнаби — нет. Как уже говорилось, животные его не интересовали, если только не лежали аппетитными, политыми соусом порциями у него на обеденной тарелке.

Рекс открыл дверь слева от них, сильно поцарапанную собачьими когтями, и жестом пригласил полицейских войти, а сам удалился. Пес, фыркая и пуская слюни, побежал за ним.

Барнаби сел на старую кожаную кушетку, волосяная набивка которой кололась даже сквозь пальто. Трой, сразу заинтересовавшись обстановкой, бродил по комнате.

Три стены были заняты открытыми полками с фигурками солдатиков, застывшими по стойке «смирно» или демонстрирующими искусство обращения с мушкетами и пушками. На небольших подносах высились груды значков и пуговиц. Четвертую стену хозяин отвел под застекленные витрины с медалями, пару противогазов и агитационные плакаты времен Первой и Второй мировых войн. Суровый мужчина с моржовыми усами сверлил упорным взглядом Барнаби, указывая негнущимся пальцем на слова: «Китченер[21] нуждается в тебе!». На спинке стула висели обшитая галуном накидка и фуражка с узким кожаным подбородочным ремешком.

На зеленом сукне стола, занимавшего почти всю комнату, разыгрывалась битва. Смуглокожие солдаты в шапках с кисточками и странных одеяниях, как на исторических карикатурах, волнами накатывали на большую серую стену, толкая перед собой тяжелые орудия, из жерл которых должны были вылетать крошечные ватные шарики, символизирующие ядра. Все это покрывал изрядный слой пыли.

Вошел Рекс с бутылкой слабоалкогольной цитрусовой шипучки и тремя пластиковыми стаканчиками, вложенными один в другой. Он ногой затворил за собой дверь:

— Лучше закрыть, а то сейчас будет шумно.

Действительно шум поднялся изрядный: фырканье, хруст разгрызаемой кости, урчание. Собачий вариант людоедской присказки «Ох-ох! Ух-ух! Чую человечий дух!». Свободной от бутылки и стаканов рукой Рекс откинул крышку весьма неприглядного, в черных пятнах бюро. Внутри хранился большой ассортимент закусок: чипсы, шоколадки, крекеры, карамельки. Была даже баночка маринованного лука. Он разлил шипучку по стаканчикам и вручил их гостям.

— Итак, — Рекс обвел чуть дрожащей, в коричневой старческой «гречке» рукой свои богатства школьника, — что мне предложить вам?

— Ничего, благодарю вас, — ответил старший инспектор.

— Тут у меня богатый выбор. — Он снова попытался привлечь внимание к своим запасам. — И сладкое есть, и острое. Может, мороженого хотите? Полный морозильник. Земляничное, ванильное. Боюсь, что с карамелью и орехами уже кончилось.

— Нет, правда, ничего не нужно.

— О, у меня же есть шикарные орехи!

Когда и это предложение было отклонено, Рекс направился к вытертому старому креслу, на ходу поправив складки пелерины и ремешок фуражки.

— Это пелерина и шляпа Монкальма. Надевает их, начиная новый маневр. Когда выступает в роли полкового талисмана. Ну, вы понимаете…

У обоих полицейских ум зашел за разум.

Рекс указал на стол:

— Осада Константинополя. Захватывающее противостояние, хотя, разумеется, с чудовищным перевесом одной из сторон. Конец Византийской империи. Всего четыре тысячи убитых, но пятьдесят тысяч проданных в рабство. Ах, — он улыбнулся своей милой, мирной улыбкой, — в те славные дни умели воевать. Какой, я вас спрашиваю, интерес в том, чтобы просто нажать на кнопку? — Он опустился в кресло, медленно и очень осторожно. — Ну, я полагаю, вы ждете подходящего момента, чтобы сообщить мне, почему вы здесь.

И Барнаби сообщил. Сидя в комнате перед застывшей пантомимой военных действий, оловянными солдатиками и ватными пушечными ядрами, поведал о настоящей смерти Джеральда Хедли обычными словами.

Реакция же Рекса Сент-Джона оказалась необычной. Сперва он довольно долго, тупо и неотрывно, таращился в стену с разинутым ртом, потом прижал ладони к ушам, как будто надеясь таким образом отгородиться от услышанного. Затем замотал головой из стороны в сторону и выкрикнул:

— Это неправда, неправда…

Дрожал как лист на ветру.

Барнаби встал, подошел к старику и тронул его за плечо:

— С вами все в порядке, сэр?

— Это я сделал! О боже, это я…

— Минутку, мистер Сент-Джон. — Барнаби убрал руку с его плеча, а сержант Трой быстро вскочил. — Вы сознаётесь в убийстве Джеральда Хедли? Если да, то мой долг предупредить вас, что с этого момента…

— Это по моей вине! Он просил меня защитить его, а я подвел. — Пальцы в старческих пигментных пятнах туго переплелись, как прутья в плетне. — Что я наделал! Джеральд… Ох…

Барнаби пододвинул один из деревянных стульев поближе к креслу, сел и сказал:

— Мне кажется, вам лучше рассказать все, как было. И не торопитесь, нет никакой спешки. Совершенно никакой спешки.

Но Рекс заговорил немедленно и поспешно, захлебываясь словами. Как будто торопился освободиться от ужасных откровений, которые жгли ему рот. Они вылетали, как беды и напасти из ящика Пандоры. Он говорил про то, как Джеральд умолял не оставлять его наедине с Максом Дженнингсом. Как он, Рекс, обещал оставаться у Джеральда, пока Дженнингс не уйдет. Как его обманом выдворили из дома. Как он пошел домой, но потом вернулся и слонялся около «Приюта ржанки» под дождем. Как он подумал, что за ним следят, испугался и ушел домой. К концу рассказа Сент-Джон просто рыдал.

— Прошу вас, успокойтесь немного, сэр. Вам рано взваливать груз ответственности на собственные плечи. Из того, что нам пока известно, еще не следует, будто мистер Дженнингс имеет какое-то отношение к убийству.

— О да, конечно… — Рекс достал большой квадратный платок цвета хаки с медведем у сучковатого ствола, эмблемой Королевского Уорикширского полка, и вытер слезы.

— Этот разговор, который вы только что нам пересказали, — когда он состоялся?

— Вчера утром. Джеральд был очень взволнован. У меня сложилось впечатление, что он откладывал разговор до последнего.

— Он хоть как-то объяснил вам, почему не хочет оставаться с Дженнингсом наедине?

— В общем-то, нет. Просто сказал, что они водили знакомство несколько лет назад и у них вышла ссора. «И между нами случилась размолвка» — так Джеральд выразился. Он признался, что составил приглашение таким образом, чтобы тот, другой, отказался.

— Зачем вообще было ему писать? — озадачился Трой.

— Когда Джеральд стал возражать против кандидатуры Дженнингса, Брайан уперся, как истинный левый, сказал, что напишет Дженнингсу сам. Я думаю, Джеральд решил, что если возьмет это на себя, то сможет, по крайней мере, контролировать процесс.

— Вы не помните, кто первый предложил пригласить мистера Дженнингса?

— Боюсь, что нет.

— У вас не сложилось ощущения, что Хедли испытывал страх перед этой встречей?

Рекс поморщился, как от боли.

— Очень соблазнительно, не правда ли, строить мудрые предположения постфактум? Махать кулаками после драки… Честно говоря, хоть он и был явно встревожен, такого сильного слова, как «страх», я бы не употребил.

— Ну а потом, на протяжении вечера, не складывалось впечатления, что он боится?

— Пожалуй, нет. Он был спокоен и очень замкнут, погружен в себя. Должен сказать, Макс оказался на редкость приятным, дружелюбным человеком. Не знаю… Наверно, он мог сказать что-нибудь такое, что понял только Джеральд… Что-то неприятное для него…

— Вы сказали, что вас выставили. Почему вы так уверены, что это именно Дженнингс закрыл дверь на задвижку?

— Потому что Джеральд просто не успел бы дойти до двери. Он был в дальнем конце прихожей.

— И тогда вы пошли домой?

— Да, — прошептал Рекс, повесив свою одуванчиковую голову.

— Сколько было времени?

— Боюсь, я не заметил. Но зато я знаю, во сколько вернулся туда. В пять минут первого. Вот тогда я и увидел Брайана, ну то есть мистера Клэптона.

— Вот как!

— Он возвращался из деревни.

— Вы уверены, мистер Сент-Джон? — встрепенулся сержант Трой. — Вы уверены, что он шел именно оттуда, а не с прогулки по Зеленому лугу?

— Совершенно уверен. Потом я зашел за дом…

— И там почувствовали, что кто-то за вами наблюдает?

— Кто-то прятался за деревьями на краю леса. У меня возникло такое противное чувство, такой, знаете, холодок, ползущий по спине. Было темно. Я испугался и… покинул свой пост. Дезертировал.

— Не стоит судить себя так строго, мистер Сент-Джон, — посоветовал Барнаби, прекрасно зная, что напрасно сотрясает воздух.

— Но испугаться, как… как баба…

«Как баба, — хмыкнул про себя Трой. — Столкнулся бы он с кое-какими из баб, которые мне попадались. Они бы его с кашей съели».

— Как вы думаете, почему мистер Хедли именно вас попросил о помощи в этом деле? — спросил сержант.

— Затрудняюсь ответить. — Краска стыда проступила на все еще мокрых от слез щеках Рекса, когда он вспомнил то возбуждение и радостное любопытство, которые охватили его, когда Джеральд ушел.

— Значит, между вами не водилось особенной дружбы?

— Мне кажется, у Джеральда не было близких друзей. У меня их тоже нет, то есть теперь нет… Все они пали жертвами безжалостного времени. Я пригласил его как-то, когда он только что переехал сюда. Это было в восемьдесят третьем. В тот самый год, когда смертник взорвал себя возле американского посольства в Ливане. Просто визит вежливости. Он пришел и был вежлив, корректен, но ничего из этого не вышло. Думаю, я показался ему скучным, с моими военными играми.

— А он что-нибудь рассказывал о своем прошлом?

— Пожалуй, нет. Сказал, что он вдовец и сюда переехал, потому что не мог больше жить там, где умерла его жена.

— Он не сказал, где это было?

— Кажется, где-то в Кенте. Он рано вышел в отставку с государственной службы.

— Есть предположения, на каком поприще он мог подвизаться? Или где?

— Мне показалось, это было министерство земледелия и рыбного хозяйства. Не знаю, как это сейчас правильно называется. По-видимому, он ездил на службу в Лондон, поскольку жаловался, что дорога сильно его выматывала.

— Вы не знаете, когда умерла его жена?

— Непосредственно перед тем, как он переехал сюда, то есть получается, девять… нет, десять лет назад.

— А не знаете, вступал ли мистер Хедли в отношения с тех пор?

— Отношения? — Рекс был сбит с толку.

— Роман, — пояснил Трой. Вот старый хрен. Видно, за давностью лет уже позабыл, что это такое — отношения с женщиной.

— О, я уверен, что нет. Хотя…

Разговор был прерван яростным царапаньем. В дверь скреблись так громко, что оба полицейских живо представили себе, как острые когти расщепляют дерево.

— Это Монкальм. Допил свой чай. — Барнаби представил себе комичную картинку: собака, с салфеткой на шее, восседает на стуле и деликатно ухватывает с блюда сэндвичи с огурцом. — Придется впустить его.

— Мы почти закончили, мистер Сент-Джон.

— Видите ли, он не любит… — Рекс не договорил, застыл и прислушался.

Снаружи стало тихо. Похоже, Монкальм ушел. Но не тут-то было. После недолгой паузы они услышали, что пес возвращается — галопом. Раздался мощный треск, и дверь содрогнулась от удара.

Рекс пробормотал «простите», встал и впустил пса, сначала благоразумно прикрыв ящик с угощением. Животное пару раз обежало комнату, радостно виляя хвостом, который смахнул со стола несколько солдатиков. Потом залезло на кресло, втиснувшись рядом с хозяином, улеглось у него на коленях и прислонило огромную голову к его щеке.

— Мы говорили о… — Барнаби смешался и осекся. Получалось, что он беседует с парой ног в брюках, пятью футами нахальной, серой, лохматой собаки и двумя умными, заинтересованными… лицами. Опрашивает некое мифическое существо.

— Мы говорили о близких отношениях, — пришел на выручку сержант Трой, — и мне показалось, что вы изменили свое первоначальное суждение, мистер Сент-Джон.

— Разве?

— Вы сказали «хотя», — напомнил Рексу старший инспектор. — «Хотя» что?

Барнаби взмолился, чтобы Господь дал ему терпения. Трой подмигнул псу. Тот разинул огромную пасть в мощном зевке, показав ярко-красный от только что сглоданной мозговой косточки язык и острые зубы.

— Ах да! — вспомнил Рекс. — Мне стало казаться, что Лора к нему воспылала.

— У вас были основания так думать?

Пока Барнаби задавал этот вопрос, сержант насладился словом «воспылала» и поклялся использовать его в беседе с сослуживицей, констеблем Брирли.

— Просто она все время смотрела на него, — пояснил Рекс, — с таким выражением… Так смотрит Монкальм, когда я открываю пакет собачьего корма.

Они поговорили еще немного, но Рекс больше ничего интересного не сказал. Барнаби поблагодарил его и попросил зайти в опорный пункт или, послезавтра, в полицейский участок и оставить свои отпечатки пальцев. Услышав об этом, Рекс несколько оживился, ведь визит в полицию — какое-никакое, а развлечение. Его можно предвкушать. Бедняга.

— Да, старость, — вздохнул Барнаби по дороге к машине.

— Он в порядке, — парировал Трой. — У него есть солдатики. И медали. Не говоря уж о шикарных орехах.

— Что, черт возьми, у него за пес?

— Ирландский волкодав.

— Неплохой из него коврик бы получился.

Обмениваясь репликами, они пересекли Зеленый луг, оранжевый в свете натриевых фонарей, и зашли в передвижной пункт. Внутри было уютно, пахло свежесваренным кофе. Опрашивали пару средних лет, наверно последнюю из многих сегодня.

Барнаби позвонил в отделение полиции Амершема, попросил поискать в списке избирателей адрес Макса Дженнингса и, ожидая ответного звонка, прихлебывал горячий напиток. Перезвонили через десять минут.

— Беда в том, — изрек сержант Трой, перед тем как свернуть на шоссе А-413, — что, когда случается убийство, люди описывают все совсем иначе, чем при иных обстоятельствах.

— Вы имеете в виду то, как они отзываются о жертве?

— Это тоже. Но и свои собственные ощущения. Возьмите хоть Сент-Джона. Вот он топчется на заднем дворе у дома Хедли, наблюдает. Теперь он говорит, что кто-то из леса наблюдал и за ним. Но чувствовал ли он это тогда?

— Возможно, он старается себя в этом убедить, — согласился старший инспектор, — чтобы оправдать свое поведение — ведь он смылся.

— Шансов доказать обратное немного, учитывая дождь и то, что следы уже все затоптали.

Барнаби не ответил. Он мысленно на чем свет стоит проклинал судьбу-злодейку, приурочившую убийство Джеральда Хедли к ночи перед базарным днем в Каустоне. Если бы ему удалось поговорить с Рексом раньше! Если бы он знал о давнем знакомстве убитого с приглашенной знаменитостью! Конечно, он так и так собирался поговорить с Дженнингсом, но думал ограничиться несколькими короткими вопросами, касающимися времени ухода гостя из «Приюта ржанки». Вот ведь черт возьми!

Однако предаваться сожалениям — самое бесполезное в мире занятие. Барнаби скоро покончил с ним и задумался о Лоре Хаттон. Судя по тому как она оплакивает Джеральда Хедли, «воспылала» — это еще мягко сказано. Барнаби показалось, что она любила убитого, притом безответно, иначе откуда этот вопль души: «Да, безутешный вдовец»?

Потом она взяла себя в руки и пожалела, что невольно проговорилась, причем так сильно пожалела, что мигом выставила их. К тому же в ее словах о безутешности угадывалась не только горечь, но и сарказм. Подпитывался ли он исключительно озлоблением отвергнутой женщины? Или она знала о личной жизни Хедли что-то такое, что имела основание иронизировать над показной скорбью по умершей жене? Когда она успокоится, стоит поговорить с ней еще раз, если нужда не отпадет. Приняв решение, Барнаби вернулся в реальность и обнаружил, что они уже не едут, а летят.

— Ради бога, сержант! Вы что, хотите размазать нас обоих по гудрону?

— Дороги отличные, сэр.

Однако Трой сбавил скорость до пятидесяти пяти и воздержался от комментариев по поводу очередного несправедливого выпада начальства. Он никогда не попадал в аварии и никогда не бывал причиной аварии. Гевин сравнительно легко отучился на Высших полицейских курсах, а труднее ничего не придумаешь. Теперь Трой с удовольствием оттачивал свои водительские навыки.

Грамотно выжать сцепление, плавно переключать скорости, обеспечить свободный ход педали сцепления, отличную работу дворников, ловко проскочить, учитывать факторы риска при езде в городе — все это он умел прекрасно. Но ему не хватало терпения, и это очень мешало Трою стать тем отличным водителем, каким он себя считал.

Особенно часто терпение изменяло ему, когда он сталкивался с преувеличенной, как полагал, осторожностью шефа. Правда, чего еще ожидать от человека, который водит машину с автоматической коробкой передач? Если тут вообще уместен глагол «водить». Ты просто в ней сидишь, а она везет тебя, как старая ломовая лошадь. Трой никогда не слыхал о французе, который полагал, будто слуги вполне могут прокормить его, но если бы услышал, немедленно распознал бы в этом бездельнике владельца автомобиля с автоматической коробкой передач.

Взгляд в зеркало, сигнал, маневр — свет их фар залил указатель «Чалфонтс», и вот они уже кружили по уютным переулкам Уоррен-д’Эверси. Трой спокойно ехал, поглядывая вправо. Барнаби, с места которого открывался обзор другой стороны, первым увидел ворота. Такие же высокие и затейливые, как в Гришэм-хаусе, только гораздо более ухоженные и презентабельные. Золотую букву «М» на каждой створке окружал венок из листьев аканта. По сторонам — две колонны из песчаника, увенчанные фигурами хотя и многое претерпевших, но все еще надменных грифонов.

Переговорное устройство было удобно вмонтировано в бок ближайшей колонны. Барнаби нажал кнопку и произнес несколько слов. После сопровождаемых треском переговоров с обладателем глубокого мужественного голоса, в речи которого явственно проступал иностранный акцент, ворота распахнулись.

Въездная дорожка, довольно длинная, была ярко освещена подлинными уличными фонарями викторианской эпохи. Невысокие клумбы с цветущими зимой анютиными глазками перемежались геометрически правильными купами кустарников, стриженных в угоду регулярному стилю. Все это выглядело довольно мило, но не несло на себе отпечатка вкусов владельца. Как в общественном парке.

Архитектура дома, хотя и большого, не блистала оригинальностью. Типичный плантаторский особняк американского Старого Юга. Шесть белых колонн величественно высились над мраморными ступенями. Трой восхищенно прищелкнул языком. На Барнаби дом не произвел сильного впечатления. У него возникла ассоциация с бутафорским Парфеноном кинокомпании «Пёрл энд Дин».

Пока он искал на стене звонок, одна из дверей открылась и вышел невысокий смуглый мужчина. Он был босиком, в белых шортах, свободной рубашке с цветочным узором, на шее у него висело несколько позолоченных цепочек. Его темные вьющиеся волосы были мокры.

Трой сверкнул полицейским удостоверением и спросил:

— Мистер Дженнингс?

— Я Ставрос, дворецкий.

— Каустонский уголовный розыск. Мы хотели бы побеседовать с вашим работодателем, если можно.

Ставрос отступил и жестом пригласил их войти. Они оказались в большом круглом холле с куполообразным потолком, с которого свисала сверкающая люстра венецианского стекла.

Дворецкий пошел по коридору, оставляя за собой дорожку мокрых следов. Стены в коридоре были затянуты шелком цвета слоновой кости. Всюду висели зеркала в рамах золоченой бронзы и много картин, оригиналов, но незначительных. С потолка через равные интервалы свисали люстры, тонкие копья света, которые подрагивали и звякали, когда трое мужчин проходили под ними. Они миновали несколько дверей, потом Ставрос остановился перед зеркальной стенкой длиной около тридцати футов. Он нажал кнопку, и стена с приятным, еле слышным щелчком вдруг начала медленно складываться, как киноэкран.

Все трое шагнули в большую оранжерею с высоким сводчатым потолком из ребристой стали и тонированного яблочно-зеленого стекла. Оранжерея была полна экзотической флоры: пальм в кадках, растений с огромными мясистыми листьями и яркими, словно бы светящимися цветами размером с тарелку, бананов и ананасов, ползучих волосатых стеблей лиан толщиной с морского угря, гигантских кактусов, дивно пахнущих гирлянд из орхидей. Все это в густом, полном испарений воздухе сочилось капельками влаги.

Ставрос исчез, а Барнаби и Трой пошли дальше по изумрудной траве, такой пронзительно зеленой, что она могла быть только искусственной. Среди всего этого изобилия были обдуманно расставлены сверкающие спортивные снаряды, которые выглядывали из густой листвы, как робкие обитатели джунглей. Невидимые динамики передавали томные джазовые композиции американского трубача Герба Алперта и его «Тихуана Брасс».

Барнаби и сержант обогнули несколько высоких клумб, перешагивая (а в случае Троя — перепрыгивая) змеящиеся шланги, и наконец оказались перед стеной изящных папоротников. Откуда-то поблизости доносились ритмичные всплески. Трой отодвинул живую завесу и шагнул вперед. У него перехватило дыхание.

Длинный узкий бассейн был выложен бирюзовой плиткой, такой яркой, что вода светилась, как жидкая ляпис-лазурь. Цветы и деревья подступали вплотную к краю бассейна, так что женщина, которая в нем плавала, словно бы обреталась не в искусственно созданном интерьере, а в каком-нибудь уютном гроте на тропическом острове. Руки и ноги, покрытые медным загаром, подчеркивали белизну сплошного купальника. Она перевернулась на спину, и ее волосы медленно вытянулись вдоль лица.

Трой стоял и неотрывно смотрел на нее, точно погруженный в транс. Да, безусловно, это был Голливуд. Голливуд и Беверли-Хиллз. На худой конец Даллас, Техас. Он выдохнул наконец, и этот выдох был полон блаженства. Женщина вышла из бассейна и постояла с минуту, пока вода стекала с ее бронзовых плеч и бесконечных ног. Затем она отвернулась и пошла, при этом ее шея, запястья и лодыжки ярко вспыхивали. «Боже мой, — подумал Трой, — она купается в драгоценностях. Купается в драгоценностях!»

Трой вытер лоб, потом снял пальто и прикрыл то место, где уже бушевал пожар. Далее он просто последовал за шефом, осторожно ступавшим по искусственному дерну.

Они догнали незнакомку на лужайке, где стояло несколько шезлонгов и плетеных кресел, присесть в которые им так и не предложили в продолжение всего последовавшего разговора. Тут же обнаружился сервировочный столик с напитками. Серебряным совком незнакомка насыпала колотый лед в стакан, добавила огромную порцию джина и выжала струйку сока из пластиковой емкости в виде лимона.

— Миссис Дженнингс? — спросил Барнаби.

— Да.

— Мы хотели бы поговорить с вашим мужем.

— О? — Она опрокинула в себя содержимое стакана и снова взялась за бутылку. — И о чем? — Вопрос этот, прерываемый икотой, прозвучал как невнятное «ха-чем-м?». Она не без труда забралась на вертящийся барный стул и теперь взирала на них без всякого интереса.

— Он здесь? — продолжал старший инспектор. Интересно, сколько ей лет? Кожа на лице неестественно натянута, а вот лодыжки и внутренняя сторона бедер далеко не так безупречны. На тыльной стороне кистей проступали вены, а в глазах, несмотря на отсутствие морщин вокруг, читалась глубокая усталость.

— Нет. — Она не потрудилась развернуть свой ответ. Просто продолжала пить.

— Когда он будет дома, миссис Дженнингс? — Возбуждение покинуло Троя, как только он заметил аккуратный валик жира на талии богини и этот усталый, опытный взгляд.

— Без понятия.

— Может быть, вы помните, когда он вернулся домой вчера?

— Выпила три таблетки снотворного. Не проснулась бы, даже если бы случился конец света.

— Эта встреча, которая у него вчера была, в Мидсомер-Уорти…

Она не ответила. Только внимательно посмотрела на Барнаби, как будто старший инспектор медленно растворялся в воздухе и она просто выжидала мгновения, когда он исчезнет совсем.

— Он вообще говорил вам об этом?

— Нет. — Она набрала еще льда, залила его «бифитером», выдавила струйку из пластикового лимона. Буль-буль. — Этого не случилось, верно?

— Простите?

— Не случилось вчера ночью.

— Чего не случилось, миссис Дженнингс?

— Конца света.

— Нет.

— Не везет мне.

— Вы не знаете, как нам встретиться с вашим мужем? — встрял Трой.

Кажется, она вообще не поняла вопроса. За разочарованием последовало раздражение. И сержант спросил, очень громко:

— Куда он уехал?

— Финляндия.

— В Финляндию?

— Подписывать книги.

— Надолго?

— Справьтесь у его так называемого секретаря. У попрыгуньи Барбары. Они друзья не разлей вода.

— Вы знаете, когда он уехал из дома?

— Спросите Ставроса. Он за все в ответе. Горячие завтраки, чистое белье, бассейн в идеальном состоянии. Жаль, что любовник он никакой.

И она показала им спину. Барнаби поблагодарил, повернулся, задев при этом головой нежно-розовый бутон, и вышел.

— Неудивительно, что он свалил, — подытожил Трой, когда они отправились искать дворецкого.

Сержант не тратил времени на женщин-невротичек. Справедливости ради надо сказать, что и для мужчин-невротиков времени он жалел. Трой любил людей простых, без комплексов, каковым считал самого себя.

— Однако не слишком ли он разошелся? — заметил Трой дальше, подразумевая поездку Дженнингса в другую страну с целью надписать книги. — Если навострил лыжи от жены. Далековато, а?

— Ну что ж, по крайней мере, у нас есть шанс добиться его выдачи. — Барнаби обливался потом. Одежда прилипла к телу. — Боже, до чего хорошо выбраться наконец из этих джунглей!

Дворецкого они нашли на кухне, среди фантастической коллекции новейшего кулинарного оборудования. Трудно было поверить, что все это существует исключительно для приготовления пищи. Ставрос сидел за столом из нержавеющей стали и читал «Такситромос».

— Мистер Ставрос?

— Ставро.

— Простите?

— Я Ставрос Ставро.

— А, понятно. Мистер Ставро, мы хотели бы поговорить с вами.

— У меня все по закону, — грек быстро вскочил с табурета, — виза, бумаги, всё, на шесть месяцев. Я вам покажу… — Он заволновался и надумал уже бежать за документами.

— Мы не по этому поводу, — успокоил Барнаби. — Всего несколько вопросов о мистере Дженнингсе. Вы видели, как он вчера вернулся домой?

— Я всегда дожидаюсь его. Ворота открываются изнутри.

— В котором часу это было?

— Около часа ночи.

— А в каком настроении он был, не помните?

Ставрос выглядел озадаченным.

— Ну, веселый? Грустный?

— Э-э… грустный, да. Спокойный и грустный.

— Он ничего не говорил о вечере? Как все прошло?

— Мы с ним не разговариваем, как… как…

— Друзья? — подсказал Трой.

— Neh — е filos, друг. Ложится спать — просто говорит, когда будить.

— Что он за человек? Вам нравится на него работать?

Ставрос пожал плечами.

— А миссис Дженнингс?

Трой не смог удержаться от этого вопроса. И убрать нотку обиды тоже не смог. Пусть влечение к этой даме улетучилось, если не сказать больше, все-таки ему неприятна была мысль о том, что такой вот козел с масляными глазками посягает на смуглые чресла.

— Расскажите нам про сегодняшнее утро, мистер Ставро.

— О чем?

— Обо всем.

— Я разбудил мистера Дженнингса в шесть тридцать и налил ванну. Потом сложил вещи…

— Что именно?

— Для загорода, теплое, рубашки. Он надел свой любимый костюм.

— Случайно не тот, в котором был накануне? — уточнил Барнаби.

— Да. — Ставрос встревожился, увидев, как старший инспектор нахмурился. — Что-то не так?

— Когда он уехал?

— В девять тридцать.

— Он не сказал, куда едет?

— Хитроу.

— И что же в итоге он взял с собой?

— Два чумадама и сумку.

— Что? — Трой вытаращил глаза.

— Два чемодана, сержант! Не будьте тупым. — У Барнаби совсем испортилось настроение. — Мистер Дженнингс не сказал, когда вернется?

— Нет. Сказал, что позвонит.

— Где другая одежда, которую он надевал вчера вечером? Рубашка, носки, нижнее белье?

— В стиральной машине.

— Выстираны?

— Да.

— Блестяще.

— О, katalava[22]… — Ставрос опасливо посматривал на Барнаби.

— Мистер Дженнингс попросил вас постирать его вещи сразу?

— Нет, я всегда это делаю утром.

— На его одежде была кровь?

— Кровь? Mitera tou theo[23]

— Ладно, сэр, успокойтесь. Успокойтесь.

Чертовы иностранцы. Как будто слушаешь оперу, большая часть уже позади, и вдруг «Nessun Dorma»[24] — все только начинается!

— Нам нужна выстиранная одежда, мистер Ставро, — объявил Барнаби, — а также туфли и галстук мистера Дженнингса, которые были на нем вчера вечером, если это возможно. Я надеюсь, туфли не почистили?

— Нет. — Ставрос еще больше испугался. — Я не хочу неприятностей.

— Ты не знаешь, что такое неприятности, солнышко, — пропел сержант Трой, — и не узнаешь, если только не откажешься помочь полиции в расследовании. — Гевина так и подмывало еще больше «успокоить» дворецкого, сообщив, что за отказ сотрудничать они могут разорвать его паспорт с драгоценной визой на мелкие кусочки и смыть в унитаз, но решил воздержаться. Шеф был против пустых угроз — предпочитал приберегать их для крайних случаев, и вот уж тогда — это все знали — палил ими, как из пушки.

— К вам завтра зайдут наши сотрудники забрать все, что я перечислил, — объяснил Барнаби. — Просто покажите им, где лежат эти вещи. Не трогайте их сами, хорошо? И еще одно…

Трой взял подробное описание «мерседеса» Макса Дженнингса и записал его регистрационный номер.

Вспотевший от волнения Ставрос проводил их до выхода. Когда они сели в машину, он поднялся на цыпочки, как будто собирался взлететь.

— Представляете, жить тут! — презрительно процедил Барнаби, оглянувшись на дом. Он немного опустил стекло, впуская внутрь холодный, чреватый пневмонией воздух. — По дому можно судить о хозяине. У этого на фасаде крупными буквами написано: «Хлыщ».

Не зная, что и сказать (ему лично очень понравился дом и все в нем), Трой поежился от холода и промолчал.


Примерно в то самое время, когда Барнаби и Трой спешили в Уоррен-Д’Эверси, Сью Клэптон, покончив с мытьем посуды и уборкой, начала собирать ланч-боксы на завтра. Нарезать сельдерей и краснокачанную капусту — клетчатка, добавить изюм — энергия, потом грецкие орехи — линолевая кислота и витамин В. Затем добавить ее фирменный лимонный соус из маленького стеклянного кувшинчика. Как всегда, очень стараться и не подозревать, что Мэнди регулярно меняет свежий салат и булочку домашней выпечки на чипсы, кока-колу и «марс».

Муж и дочь Сью оба задержались допоздна. Брайана двое коллег пригласили выпить после занятий, и, неправильно их поняв, то есть вообразив, будто его позвали поговорить о театре, он надоел им до чертиков подробнейшим рассказом про «Слэнгвэнг для пяти немых голосов».

Аманда, просто упомянув, что крепко спала, когда совсем рядом с домом совершалось убийство, сразу приобрела популярность среди соучеников и впервые в жизни была, что называется, нарасхват. Самым большим достижением оказалась благосклонность Хейз Стичли, довольно злобной девицы, сколотившей свою банду. Она пригласила Мэнди перекусить и посмотреть видео («Секс-рабы вампиров»).

Ни один из них и не подумал позвонить Сью, которая, ожидая их возвращения, чуть с ума не сошла от волнения. От Мэнди сильно пахло вином, но отнюдь не раскаянием. Брайан, может быть вспомнив о мгновении страха, который испытал сегодня в кабинете директора, чувствовал себя виноватым. Поэтому он злился, просто рвал и метал, отказался от ужина — приготовленного на пару лукового пудинга с имбирной подливкой, и Сью поела одна, с трудом проталкивая пищу в глотку, перехваченную от гнева. Теперь она добавила в коробку Брайана кусочек красного яблока и разложила кружочки спелого банана по краю емкости с салатом для Мэнди.

В соседней комнате орал телевизор. Брайан смеялся, неестественно громко, натужно, как всегда, когда безнадежно тщился разделить развлечения Мэнди, хотя смешно ему не было. Сью слушала, как они фыркают и хихикают. Папа и его маленькая девочка. Она не понимала, как это можно — смеяться, когда кто-то живший рядом только что умер. И такой ужасной смертью.

От всего этого шума голова у нее раскалывалась. Странно, что от детей в садике голова никогда не болела, как бы они ни галдели и что бы ни вытворяли. Сью завернулась в шаль, вышла на задний двор и закрыла за собой дверь. В темноте и безветрии что-то щебетал черный дрозд, судя по звуку — на старой яблоне. После жуткой какафонии в гостиной его чудесный щебет пробудил в ней желание плакать.

Наконец-то телевизор выключили, и Мэнди пошла в ванную чистить зубы. Сью видела ее расплывчатые очертания за толстым волнистым стеклом. Мэнди в последний раз выплюнула воду, вышла из ванной, хлопнув дверью, и через несколько секунд из окна ее спальни послышались залпы «Нирваны». Дрозд сдался. Брайан вышел во двор.

— Нам надо поговорить, — сказал он сурово и придержал кухонную дверь, показывая тем самым, что ей следует вернуться в дом.

Чувствуя себя ребенком в ожидании нагоняя, Сью вошла.

Брайан, напряженный, будто сжатая пружина, все никак не мог начать. Он побарабанил по стенке холодильника, поиграл немного с магнитными буквами. Потом втянул щеки и потеребил бороду. Сью прекрасно знала все эти приготовления. Они означали, что Брайан собирается наехать на нее, просто еще не решил, как лучше это сделать. Она попробовала медитировать. Вдох на десять счетов, выдох — на двенадцать, руки расслабленно лежат на коленях. Представить себе спокойный красивый пейзаж, такой, например, как на обертке «баунти».

— Я просто поверить не мог. Просто не мог поверить!

— О чем ты, Брайан?

— Джеральда обнаружили сегодня рано утром. Поправь меня, если я ошибаюсь.

— Да. Бедная миссис Банди нашла его. — «Скоро, скоро я тебя поправлю, и вот когда ты „не сможешь поверить“ и умрешь от потрясения».

— Где-то около десяти?

— Где-то так. — «И я тоже, возможно, умру», — подумала она.

— А… А… — Нет, Брайан не мог выговорить, это казалось ему слишком невероятным. Пришлось остановиться и помотать головой, и лишь тогда он сумел продолжить: — А ты мне сообщила об этом только в три!

— Я уже объясняла… — «На прекрасном острове белый песок, на него набегают мягкие, пенистые океанские волны, и все это — под мерцающим небом…»

— Через пять часов!

— Да. Я была… — «…и чудесная райская птица, распустившая свой радужный хвост».

— Но ведь здесь, кажется, есть телефон? Я отчетливо помню, что оплачивал несколько довольно крупных счетов.

«А кто, интересно, наговаривает на такие суммы?»

— Я вернулась из садика в час дня, Брайан. Явились полицейские и объяснили, что произошло, потом налетели репортеры… — Ее голос дрогнул. «Над раскаленным пляжем повисло облачко». — Они такие напористые, они отвлекли меня…

— Они не должны были отвлечь тебя от меня! — возопил Брайан, сбившись от волнения на фальцет. — Эти профессиональные манипуляторы, играющие на жадности до сенсаций!

— Я позвонила сразу, как только они ушли, но…

— Но, но… Но к тому времени этот клон инспектора Морса[25] и его фашист-подручный уже были в школе и вели себя как персонажи этого кретинского телесериала. Боже мой, да я во сне лучше написал бы диалоги!

«А мне он не показался фашистом. Мне показалось, что он милый. У него маленькая дочка, которой понравится картинка с Гектором».

— На ходу подметки рвут. Наехать на нас, не дав нам времени поговорить друг с другом! Пытаться подловить меня!

— «Подловить тебя», Брайан? — Сью так удивилась, что на секунду забыла о своих ментальных практиках. — На чем?

— Ну… — Брайан очень внимательно смотрел на жену, словно пытаясь определить меру ее наивности. Повисла долгая пауза. Момент был щекотливый. «Как узнать, что думает человек, не спросив его об этом? Другими словами, как выведать, сколько она знает? О черт!»

— Я имею в виду… Взять хотя бы их идиотские вопросы. Когда мы пришли домой и легли спать? Не выходили ли на улицу после возвращения? Не слышали ли, как отъехала машина? Я не знаю, что ты им ответила.

— Что я пошла спать без четверти одиннадцать, не смогла заснуть и слышала, как отъехала машина. — Сью подняла глаза от сложенных на коленях рук. — А ты что ответил, Брайан?

— Что значит «не смогла заснуть»? Ты крепко спала, когда я поднялся. Храпела во всю мощь.

Сью, которая всегда притворялась, будто крепко спит, когда в спальне находился Брайан, смиренно пожала своими широкими, округлыми плечами.

— Ты не сказала им, что я выходил прогуляться?

— Нет. А ты выходил?

— Когда закончил проверять домашние задания. Пройтись по Лугу. Просто подышать… — Брайан опять расставил буквы на холодильнике в привычном порядке. — Боже мой, как это все похоже на тебя… Очень похоже.

Сью заплакала. Брайан взял «Гардиан», наткнулся на слоган: «Пусть этот год будет годом, когда ты научишься писать» и отвел душу, вырезав его и отправив по почте писателю Джеффри Арчеру.


В этот вечер Мидсомер-Уорти нескоро успокоился. «Старая буренка» была набита репортерами и впечатлительными зеваками, пристающими к местным с расспросами. Воздух полнился фразами вроде «Наверно, живя здесь, вы его хорошо знали?» и «А кстати, что это вы пьете?»

Ни один деревенский сплетник не остался невостребованным. Подробности распространялись со скоростью света, выбалтывали кто что знал, а чего не знали, то соткалось прямо из перенасыщенного сплетнями воздуха. Хотя никто не сказал ничего, даже отдаленно напоминающего правду, покойный был бы потрясен роскошной избыточностью измышлений. Наконец пивная закрылась и все разошлись, усталые, переполненные эмоциями, так ничего и не понявшие, кроме того, что не зря провели время и хорошо поработали.

Некоторые побрели, пошатываясь, мимо «Приюта ржанки». Дом был опечатан, но присутствие полиции чувствовалось. Передвижной опорный пункт все еще был на месте. Трой ушел домой, но старший инспектор Барнаби сидел там, просматривал информацию, полученную за день, пил кофе и ждал звонка из аэропорта Хитроу. Он совершенно вымотался и уже готов был уйти, не дождавшись вестей, как вдруг телефон ожил.

Они извинялись за задержку. Восьмого было несколько рейсов в Финляндию, но соответствующие офисы уже закрыты, так что потребовалось время на поиски запрошенной им информации. Но сейчас они могут с уверенностью сообщить, что ни одним из рейсов не летел пассажир по имени Макс Дженнингс.

Женщина в черном

Ранним утром Барнаби был уже на службе, хмурый, неотдохнувший и глубоко озабоченный собственными неприятностями. Спал он неспокойно, часто просыпаясь и вновь проваливаясь в забытье, видел плохие сны. Сейчас он не мог вспомнить, что именно ему снилось, но проснулся от удушья, сражаясь с пуховым одеялом, которое словно бы нарочно закрыло ему рот и нос.

Барнаби встал в шесть, за окном была зимняя темень. Он выключил будильник и заварил себе чаю. Потом, пользуясь тем, что Джойс еще спит, приготовил чудесный, очень вредный, хорошо поджаренный завтрак, насмешливо улыбнувшись котенку, который наблюдал в задумчивости, как он переворачивает ломтики бекона на сковородке. Пока старший инспектор ел, пришел почтальон. Принес два садовых каталога и счет за телефон.

Барнаби сложил посуду в мойку, заварил еще чаю и отнес чашку Джойс. Когда он вновь вернулся на кухню, между лопаток давило, предвещая несварение, а Килмовски сидел у холодильника и взволнованно мяукал.

— Быстро разнюхал, где есть чем поживиться, да? — Барнаби надел пальто и шарф. — Ты особенно-то губу не раскатывай. Они вернутся через две недели.

Трой подошел к боссу очень осторожно — знал, что бывает, когда старик в таком настроении. Что бы сержант ни сказал, что бы ни сделал, все будет не так. Даже если просто стоять и молчать, босс прицепится к его мыслям. Придерется к манере одеваться. Или прическе. Или форме левой ступни. Осталось только надеть на голову ведро, и дело с концом. Трой очень осторожно поставил на стол чашку и блюдце.

— И что это такое?

— Кофе, сэр.

— Он холодный.

— Но я только что…

— Не спорьте со мной.

— И в мыслях не было, сэр… — Трой замялся. — Сделать другой?

Появился знакомый Трою пузырек темного стекла, Барнаби высыпал из него в ладонь две таблетки и запил их… обжигающим кофе. Он тут же выпучил глаза. Его прошиб пот.

— Воды, шеф?

Вместо ответа последовал взгляд, от которого у Троя заболели сразу все зубы.

— Это у вас шутки такие?

— Что вы! Я просто…

Гневный жест и сжатый кулак, протаранивший воздух, заставил Троя тихонько, на цыпочках отойти.

Однако в коридоре сержанту сразу полегчало. В общем и целом обстановка в полицейском участке, конечно, оставляла желать лучшего, но то самое лучшее, которого она оставляла желать, сейчас шло Трою навстречу. Это была прелестная блондинка Одри Брирли. Источник сладостных телесных мук, если можно так выразиться.

Трой указал на дверь комнаты, откуда только что вышел, сделал предупреждающую гримасу и провел ногтем большого пальца по горлу. Одри прищурила младенчески голубые глаза, произнесла: «Обещания, обещания!» — и прошла мимо.

Смежив веки и уткнув лицо в ладони, Барнаби спрятался в темной внутренней тишине от звякающих ключей, пронзительных телефонных звонков, гула разговоров и обратился мыслями к сегодняшней планерке, которую назначил на девять тридцать. Он просидел так минут десять, потом кое-что записал в блокноте и поднялся из-за стола.

Старший инспектор пытался придерживаться демократических принципов в руководстве расследованием. Разумеется, насколько позволяла жесткая полицейская иерархия. Если хватало времени, выслушивал всех и каждому отвечал, зная, что хорошие идеи могут рождаться где угодно, в том числе и в головах младших по званию. И если предположение оправдывалось, он, как правило, отдавал должное его автору. Благодаря этому обычному, вообще говоря, нормальному подходу большинство подчиненных его если не любили, то уважали.

Сотрудники были разбиты на две группы. Одна, в которую входило и несколько гражданских служащих, оставалась в диспетчерской, при телефонах и компьютерах, разыскивая и сопоставляя информацию. Члены второй — оперативники — все время находились в движении, наблюдали, слушали, опрашивали. Сейчас три десятка людей смолкли и смотрели, как Барнаби направляется в дальний конец комнаты.

Он встал у стены с пробковыми досками, напоминавшими ржаные хрустящие хлебцы. К ним были прикноплены фотографии и увеличенные стоп-кадры видео, снятого на месте преступления. И когда Барнаби начал с того, что дело очень запутанное, сразу стало понятно, что он имеет в виду. Увеличенный свадебный снимок Хедли тоже был представлен, рядом с фото орудия убийства. Барнаби очень кратко изложил уже собранную информацию, потому что все имели возможность ознакомиться с протоколами вчерашних допросов.

— Нам известно, что Дженнингс не улетел в Финляндию или куда бы то ни было еще из Хитроу. Сегодня мы проверяем другие аэропорты. Мы также отправили телексы в морские порты. Возможно, там найдем какие-то следы. То, что он сбежал, соврав о том, куда едет, дает основания подозревать его. С другой стороны, мы не должны забывать, что от Хедли он поехал домой, лег спать, утром велел дворецкому собрать его вещи и позавтракал перед отъездом. То есть не похоже, чтобы он спешил.

Если предположить, что это он убил Хедли, откуда ему было знать, что тело обнаружат только утром? Рекс Сент-Джон достаточно ясно обозначил свою роль телохранителя Хедли. Дженнингс наверняка понял, что через минуту после его отъезда из «Приюта ржанки», Сент-Джон вернется туда. Следовательно, труп будет обнаружен, вызовут полицию, Сент-Джон расскажет, что знает, и Дженнингса тут же задержат. Надо также принять во внимание характер нападения. Такой сокрушительный удар говорит о том, что нападавший был в ярости, а стало быть, преступление вряд ли планировалось заранее. Хотя, разумеется, можно планировать убийство, а потом, приводя в исполнение преступный замысел, впасть в ярость, но все же я просил бы вас учесть сказанное мною ранее.

Дом не был надежно защищен, и это значит, что нельзя исключить возможность проникновения в него какого-нибудь авантюриста или бродяги. Кражи со взломом случаются, как нам всем известно, но здесь все свидетельствует против этого. Приходящая уборщица утверждает, что внизу ничего не похищено. К сожалению, на второй этаж она подняться не захотела. Тем не менее я еще раз поговорил с ней вчера вечером, и, похоже, как я и предполагал, из маленькой спальни исчез большой коричневый чемодан. Когда она убирала на прошлой неделе, чемодан был на месте, и, по-моему, разумно предположить, что человек, опустошивший ящики комода, использовал чемодан, чтобы вынести в нем их содержимое. Надеюсь, криминалисты подскажут нам, хотя бы отчасти, что было в ящиках.

— То есть в качестве мотива убийства мы все-таки принимаем ограбление, сэр? — спросил молодой констебль, румяный, свежий и хрустящий, прямо как печенье.

— На этом этапе трудно сказать, Уиллаби. Возможно, преступник подумал о краже уже после убийства, но в любом случае я не могу отделаться от мысли, что украсть он хотел что-то определенное, потому что очень дорогие часы он не взял. Миссис Банди сказала, что ящики комода всегда были заперты.

Тут подал голос инспектор Мередит, который до сих пор отстраненно молчал, раскидывая мозгами («как невостребованными драгоценностями», позже прокомментировал Барнаби):

— Судя по тому что парнишка использовал чемодан, подвернувшийся под руку, он не ожидал увидеть в доме то, что увидел, иначе захватил бы с собой что-нибудь, в чем вынести барахло. На себе столько не унесешь.

— Не унесешь, Йен, — согласился Барнаби, услышал за спиной слева резкий раздраженный вздох и кожей почувствовал враждебность Троя к Мередиту, впрочем вполне им самим разделяемую.

Инспектора Мередита, возглавлявшего группу оперативников, сержант ненавидел со дня прихода Йена в полицию. Везунчик. Птенец Брэмшилла. Выпорхнул из Оксбриджа с ученой степенью, как с золотой олимпийской медалью на шее. Сержантом стал, даже не сняв полосатый академический шарф[26]. Через четыре года уже инспектор, плюс понты, плюс множество нужных связей. А такта, чтобы сделать лицо попроще, не хватает.

— Однако, — продолжил Барнаби, — в редком доме не найдешь пару чемоданов или дорожных сумок, поэтому не думаю, будто тот факт, что он пришел неподготовленным, дает нам так уж много.

Вот тебе! Получи… Лицо Троя выражало глубочайшее презрение. «Парнишка»! О боже! Он послал Мередиту насмешливую ухмылку, но тут же расстроился, увидев, как тот кивает, соглашаясь с Барнаби. Даже не заметил, что его осадили.

— Будем продолжать поиски обеих машин. Думаю, автомобиль Хедли отыщется в одной из местных мастерских на техосмотре. А вот «мерседес» найти будет потруднее.

— Какой «мерседес»?

— В протоколах написано какой.

— Пятисотый, спортивный легкий, сэр, — ответ констебля Уиллаби прозвучал почти одновременно с репликой Барнаби.

— Ах да! — обронил Мередит.

Тон этого «ах да» подразумевал, что у всех друзей и родственников Мередита такие же «мерседесы». «И беда в том, — желчно подумал Барнаби, — что, возможно, это сущая правда».

— Я хочу, чтобы вы разузнали все, что можно узнать о Хедли. Собрали как сплетни и слухи, так и все официальные сведения. Нам сказали, что он был женат на женщине по имени Грейс, девичья фамилия неизвестна, что они жили в Кенте и там она умерла от лейкемии. Он состоял на государственной службе, предположительно в министерстве сельского хозяйства. Если все это подтвердится, мы сможем от этого отталкиваться. Видео с места преступления доступно. Я бы хотел, чтобы с ним ознакомился каждый. Это всё.

Оперативники разбежались кто куда. Остальные разбрелись по офису, расселись на свои вертящиеся стулья перед дисплеями. Барнаби пошел к себе в кабинет, где можно было относительно спокойно поговорить по телефону.

У него имелся номер издателей Макса Дженнингса, и он уже набирал его дважды, но никто не ответил. На часах было девять сорок пять. Он снял трубку и набрал номер еще раз. Нет ответа. Барнаби осуждающе поцокал языком, питая пуританское презрение рано встающего человека к любителям поспать. Наконец отозвался женский голос с вальяжными нотками, присущими людям, чья жизнь протекает в райских кущах лондонской Слоан-сквер.

Барнаби изложил свое дело, его переключили на отдел рекламы. Старательно педалируя интерес к автору, он спросил, правда ли, что мистер Дженнингс уехал подписывать книги в Финляндию. Будучи громко повторенной, в издательском офисе эта фраза вызвала громовой взрыв хохота.

— Мы тут все валяемся под столом, — сообщила его собеседница, хотя Барнаби и не спрашивал ее, где они находятся. Его интересовал только Дженнингс. — Нам и в местный-то книжный магазин Макса не завлечь под покровом темноты, надписывать книжки в бумажной обложке. Не говоря уже о фуршете в «Уотерстоунс»[27]. В Финляндию! Кто-то вас наколол.

— Похоже, что так… — расстроенно согласился Барнаби. — Скажите… А вы могли бы сообщить мне что-нибудь о мистере Дженнингсе? Ну может, у вас есть какие-нибудь рекламные буклеты или что-то в этом роде?

— Э-э… — Его собеседница отодвинула трубку от уха, и Барнаби услышал, как она переговаривается с коллегой. — Биографию можем выслать. Довольно свежая. Хотите скину по факсу? — Старший инспектор продиктовал номер. Она снова пошепталась с сотрудниками и посоветовала: — Вам бы с Тейлант поговорить.

— С кем?

— С Тейлант Левин, его агентом. У вас есть чем записать?

Барнаби записал координаты.

— От них вам будет больше толку, чем от нас. Он с ними сто лет уже сотрудничает.

Поблагодарив, Барнаби повесил трубку и сел. Сейчас, когда напряжение от летучки спало, а несварение заглушили таблетки, он, к удивлению своему, почувствовал, что проголодался. Или, по крайней мере (вообще-то завтрак был всего два часа назад), ему хочется перекусить. Пообещав себе, что потом просто урежет ланч, он вышел в коридор посмотреть, что есть в автомате.

Как и большинство подобных устройств, этот предлагал высококалорийные батончики в ярких обертках и выпечку. Барнаби выбрал датскую слойку, утыканную засахаренными вишнями, и поочередно опустил монеты в щель.

Из мужской уборной вышел Трой, пропахший табаком. С первого января приказом по полицейскому управлению долины Темзы в участках запретили курение, теперь предаваться этому пороку разрешалось только в туалете. И к концу дня уборная теперь напоминала Дантов ад, грешники в форме или в гражданском платье то и дело выныривали из клубов сигаретного дыма и тут же снова пропадали.

Сержант шагал быстро и легко. Этакий Джек-попрыгун. Нас ждут великие свершения! Дело открыто, и как бы ни сложились следующие несколько часов, они, казалось, обещали что-то в духе «Порока на экспорт»[28] и сравнительно мало бумажной работы. Увидев шефа, Гевин стер радостное выражение с физиономии. Так, на всякий случай.

— Я бы хотел кофе — запить вот это, — Барнаби показал сержанту целлофановый пакет со слойкой. И удалился.

— Ясно, шеф.

Когда Трой принес кофе, Барнаби говорил по телефону. Сержант поставил чашку уже не так опасливо, поскольку видел, что жизнь потихоньку налаживается. Его даже поблагодарили. Подняв палец. Большие перемены к лучшему.

Барнаби получал истинное наслаждение от этого голоса. Густой, как сигарный дым. Густой и глубокий, прямо актерский, хоть сейчас в Гарриковский клуб. Портвейн и орехи, арманьяк. Наглый, как звон монет, с жуликоватым призвуком.

— Макс Дженнингс берется за перо, только чтобы подписать контракт, — рокотал голос Тейлант Левин. — А о чем, собственно, вы хотите с ним поговорить?

— Мы расследуем внезапную смерть. Мистер Дженнингс был одним из нескольких людей, которые провели с покойным вчерашний вечер. — Барнаби изложил еще кое-какие детали дела.

— Беседовал с какими-то графоманами на краю света?! Даже не верится.

Барнаби заверил, что так оно и было. С каких это пор считается, будто деревня Мидсомер-Уорти затеряна за полярным кругом?

— Он отказался говорить даже с Линн Барбер![29] Заметьте, по моему совету.

— Мы почти уверены, что мистер Дженнингс был хорошо знаком с человеком, который его пригласил. Он никогда не упоминал имя Джеральда Хедли?

— Не помню такого.

— Возможно, это было несколько лет назад.

— Нет. Мне очень жаль.

— Мы получили кое-какую информацию о мистере Дженнингсе от его издателей…

— Зачем, — сразу же перебили Барнаби, — вы запросили информацию? Старший инспектор, мне нужно знать гораздо больше того, что вы мне говорите, чтобы отвечать на ваши вопросы о моем клиенте без его разрешения.

— Очень хорошо. Факты таковы. Мистер Хедли был убит вчера поздно вечером. Насколько нам известно, ваш клиент был последним, кто видел его живым. И теперь мистер Дженнингс пропал, оставив заведомо ложную информацию относительно того, куда направляется.

Бывают разные паузы. Потребовалась бы чугунная баба, чтобы пробить эту. Наконец раздался голос агента Макса Дженнингса:

— Боже всемогущий!

— У вас есть какие-нибудь идеи насчет того, где бы он мог быть?

— Абсолютно никаких.

— Если он свяжется с вами…

— Мне нужно посоветоваться… Я позвоню вам, старший инспектор. Возможно, сегодня.

— Буду вам очень признателен, мистер Левин.

В трубке послышался нетерпеливый рык.

— О, прошу прощения, миссис Левин!

Барнаби положил трубку и пробормотал себе под нос:

— «Все страньше и страньше».

Трой смолчал. Даже если бы он набрался наглости, сейчас не время поправлять грамматические ошибки. Барнаби наконец обратил внимание на слойку. Вишни, выглядевшие блестящими и соблазнительными сквозь обертку, оказались жесткими, как жевательный мармелад. Он откусил кусок, сморщился от свирепой боли в зубах и с отвращением бросил недоеденную слойку на пол.

— «Прогнило что-то в Датском королевстве», Гевин.

— Да везде одно и то же. — Трой поднял булочку, подобрал залитую кофе целлофановую обертку и выбросил все это в мусорную корзину. — Морин вообще больше не включает новости.

Он достал белейший носовой платок, смахнул в руку крошки со стола и отправил в корзину. После чего тщательно вытер ладони и пальцы.

— Когда закончите с уборкой, — поморщился Барнаби, давно знакомый с одержимостью сержанта чистотой, но все еще способный над ней потешаться, — съездите и еще раз поговорите с Клэптоном. Надавите на него немного. Выясните, что, собственно, он делал во вторник ночью, когда якобы прогуливался по Зеленому лугу.


— О, как я рада, что ты зашла!

— Нам повезло. У меня выдалась минутка, и у тебя вторая половина дня свободнее.

Сью опустила чайные пакетики в керамические кружки. Ромашка для себя, крепкий черный «ред лейбл» — для Эми. И домашние овсяные хлебцы с глазурью из кэроба[30] еще остались. Поднос со всем этим балансировал на обитом ледерином пуфике у камина.

Эми взяла свою чашку, пробормотав, и, видимо, не в первый раз сегодня:

— Ужасный день.

— О да, ужасный, просто ужасный!

Они всё говорили и говорили об этом. Эми начала, не успев даже снять пальто.

Прошло сорок восемь часов с появления полиции в Гришэм-хаусе. После прихода полицейских и жутких новостей, которые те сообщили, Эми, естественно, ожидала, что они с Гонорией сядут и постараются вместе пережить шок. Хотелось переварить все случившееся (чем они со Сью сейчас и занимались) за умиротворяющим, уютным чаепитием. Но Гонория ограничилась одной из своих обычных обличительных тирад, обрушившись на некие общественные силы, которые способствуют внедрению в нашу среду криминальных элементов. Эти ее речи не отличались ни разнообразием, ни оригинальностью.

Невежественные и потакающие детям родители, ленивые учителя, государство, которое кормит бездельников с ложечки от рождения до могилы, и развращающее влияние телевидения. Затем презрение к властям, отменившим телесные наказания и высшую меру социального воздействия, а также проводящим намеренно вредоносную политику строительства муниципальных зданий в непосредственной близости от домов добропорядочных налогоплательщиков. Все это вместе и по отдельности породило существо, убившее Джеральда Хедли, — что тип сей принадлежит к подонкам общества, само собой разумелось.

Эми имела глупость возразить:

— Аристократы тоже убивали людей. Елизавета Первая, например, рубила головы направо и налево.

— Люди королевской крови — это совсем другое дело. — Гонория уставилась на Эми своими круглыми, похожими на гальку глазками. — А если тебя разбирает любопытство, надо было испросить у этого мужлана полицейского с репой вместо лица дозволения пойти поглазеть.

— Гонория! Что за ужасные… Как будто я когда-нибудь… О-о-о!

При одном воспоминании об этом руки у Эми опять задрожали, и она уронила кусочек овсяного хлебца. Как будто она какая-нибудь ищейка, вроде тех, что обосновались на Зеленом лугу. Вовсе она не хотела ничего этого видеть! Ее от одной мысли об этом мутит. Но чисто по-человечески вполне естественно (она так и сказала Гонории) обсуждать ужасное событие у себя дома.

— В таком случае, — отрезала Гонория, — я рада, что веду себя не по-человечески.

— Что и требовалось доказать, — заметила Сью, когда Эми пересказала ей разговор с золовкой.

Они всплакнули вместе, а вчера — порознь. Сью отвела душу, когда эти коршуны журналисты наконец оставили ее в покое. А Эми — в церкви Святого Чеда, после того как навестила могилу Ральфа.

Она не знала, был ли Джеральд религиозен. Сама не отличалась особой религиозностью. Так что Эми просто помолилась о нем, бесхитростно попросив, чтобы душу его приняли на Небесах и чтобы та обрела покой. Разумеется, надлежащим образом обо всем этом позаботятся при организации похорон, но Эми смутно понимала, что в таких делах время дорого и что откладывать не следует.

Сью положила ложку густого цветочного меда в свою чашку чая.

— Я связалась с Лорой и Рексом, — сказала она, — когда узнала, что ты придешь. Думала, может быть, они присоединятся к нам? Лора поговорила со мной очень коротко, а Рекса не было дома, когда я заходила.

— Вот как… — Эми вовсе не расстроилась. Ей было довольно компании Сью. Она любила посидеть вот так, вдвоем, в этой комнате, и чтобы в камине горел огонь, отбрасывая тени на красноватые стены. Как будто они укрылись от всех в уютной пещере.

Они стали подругами, что называется, по умолчанию. Их тянуло друг к другу, как двух англичанок, заброшенных на чужбину, оказавшихся в полном одиночестве и быстро почувствовавших друг в друге родные души.

Каждая без слов понимала незавидное положение другой. Они не спрашивали (по примеру всех остальных): «Да как ты только можешь мириться с этим?!» Вместо этого они утешали и подбадривали друг друга, помогали советом. Иногда позволяли себе выпустить пар, яростно ругая своих угнетателей. Но обыкновенно они старались сохранять чувство юмора и способность смотреть на вещи со стороны. А что им еще оставалось?

Они не позволяли друг другу ни предаваться безудержной жалости к себе, ни брать на себя всю вину за происходящее. Когда они только начали общаться, Сью была очень склонна к последнему, объясняя поведение Брайана собственной медлительностью и недостатком ума. Эми безжалостно отмела эту версию.

У каждой из них, разумеется, имелся план спасения. Сью должна была стать знаменитым иллюстратором детских книг и купить себе маленький домик — чтобы хватило место ей и Мэнди, если та захочет жить с матерью. У них будет сад, они заведут уток и кур. А Эми продаст свой блокбастер и купит домик неподалеку. Это будет просторное и современное жилище, хватит с нее протекающих батарей, каменного пола и старых, пахнущих плесенью шкафов.

Встречаясь, они станут вести неторопливые разговоры. Не то что сейчас, когда болтают, смеются наперебой, но одним глазом все время поглядывают на часы. Эми как-то сказала, что они напоминают двух монахинь из ордена молчальниц, которым один день в году разрешается говорить.

— Как все-таки жаль, — вздохнула Сью (подруги всё продолжали обсуждать убийство), — что я не посмотрела на часы, когда услышала, что Макс уезжает!

— Откуда ты могла знать? К тому же вряд ли это так уж сильно помогло бы полиции.

— По крайней мере, они бы знали, когда Джеральд был еще жив.

— Я думала, это уже установили при вскрытии.

От последней фразы у обеих пошел мороз по коже, они в смятении посмотрели друг на друга.

— Наверно, им придется поговорить с ним. С Максом, я имею в виду. Как-то неловко. Получается, мы втравили его в историю.

— Могло быть хуже.

— Не представляю, каким образом.

— Это мог быть Алан Беннет.

Обе нервно захихикали. С одной стороны, они стыдились своей неуместной веселости, с другой — она приносила им некоторое облегчение. Затем, решив, что хватит уже говорить о смерти, Сью сообщила:

— Сегодня случилось и кое-что хорошее. К вам приходил этот рыжий полицейский?

— Да.

— Я сначала про себя прозвала его Лисом, — созналась Сью, склонная в каждом человек видеть сходство с тем или иным животным, — но потом передумала. У него такие тонкие губы и такие острые клыки, что я решила, пусть он лучше будет Хорек. А второй, плотный такой, — Бобер.

— О да, насчет Бобра — согласна, — кивнула Эми. С Хорьком она тоже согласилась, потому что Трой ей вовсе не понравился. — Так что он?

— Он хочет купить рисунок с Гектором. Для своей маленькой дочки.

— Великолепно! Сколько ты запросишь?

— Боже мой, откуда я знаю!

— Двадцать фунтов! — объявила Эми, и потрясенная Сью даже взвизгнула. — И это самое меньшее. Он же приобретает настоящую Клэптон. Скажи ему, что когда-нибудь это будет стоить целое состояние.

Эми знала, что только зря сотрясает воздух. Сью, скорее всего, просто промямлит: «Ну что вы, ничего не надо», когда ее спросят о цене. Или застенчиво протянет Хорьку гринписовскую банку для пожертвований. Но сейчас она сказала кое-что другое:

— Я все еще не получила ответа из «Мэтьюэна».

— Так это же хорошо. — Сью послала несколько рисунков и рассказ три месяца тому назад. — Если бы они не хотели тебя издавать, сразу же отослали бы рукопись обратно.

— Думаешь?

— Конечно. Просто рукопись передают из рук в руки, чтобы все ознакомились. Им это нужно, чтобы принять решение.

— Эми! — Сью улыбнулась подруге. — Что бы я без тебя делала?!

— А я без тебя.

— Как поживают «Ползунки»? — спросила Сью. — Еще что-нибудь удалось написать?

Она спрашивала не из вежливости. Сложнейшая, прихотливая структура книги Эми производила на Сью огромное впечатление, и она следила за каждым сюжетным поворотом с неподдельным интересом. Она находила роман захватывающим и была уверена, что, если Эми удастся урывать время для работы и подруга закончит книгу, та будет иметь огромный успех.

— Хочешь верь — хочешь нет, после всех потрясений прошлой ночью я написала шесть страниц!

Эми была несколько смущена. Почему она оказалась способна работать после таких новостей? Потому ли, что она настоящий профессионал, или у нее просто нет сердца?

Сью между тем с жадностью расспрашивала:

— Так что, Роксби узнал, что Араминта носит ту же фамилию, что и герцог де Молина, потому что она его сестра, а не жена, как он думал, когда отверг ее?

— Да, узнал.

— И?..

— Слишком поздно. Глубоко уязвленная, она уехала на Корсиканскую Ривьеру с Черным Руфусом.

— С известным наркобароном?!

— Она-то думает, что он представитель фонда «Спасите детей».

— А Бёрго? — Бёргойн был любимцем Сью. Волосы, черные, как эбеновое дерево, грация пантеры, говорит на двенадцати языках, часто одновременно. Фиалковые глаза, оливковая гладкая кожа, чью природную прелесть скорее подчеркивает, чем нарушает зигзагообразный шрам, оставшийся после дуэли, уважаемое и вызывающее трепет имя в мире международного шпионажа.

— Лишен всего, прозябает на кишащей крысами бокситовой дробилке где-то на Кайманах.

— О! — У Сью заблестели глаза, она захлопала в ладоши, восхищенная экстравагантностью всего этого. — Потрясающе!

— Вовсе нет. Ничего этого не случится до триста какой-то там страницы.

— А сейчас ты на какой?

— На сорок второй. Пока, кроме залихватского сюжета, нет больше ничего.

— Но, Эми, таковы все бестселлеры!

— Правда?

— Ты ведь не сдашься?

— Боже милостивый, нет! И ты не должна сдаваться.

Эми встала и выглянула в окно, она уже несколько раз выглядывала, с тех пор как пришла. Гонория отбыла на почту получать посылку с книгами из лондонской библиотеки. На этот раз она отправилась туда лично, поскольку опять возникла настоятельная необходимость сделать внушение мистеру и миссис Сэнделл. Недавно в Гришэм-хаус было доставлено письмо в слегка надорванном конверте, плохо заклеенном к тому же. Это означало, что десятиминутный разнос или получасовую лекцию придется претерпеть не только работникам почты, но и всем, кто будет стоять в очереди за Гонорией.

Глядя в окно, Эми сказала себе, что все это ерунда, будто она под колпаком. Не сидит же она безвылазно дома, в конце концов? Напротив, чуть ли не чаще бывает вне дома. Бегает по поручениям, передает сообщения (или, скорее, приказы), забирает что-нибудь у кого-нибудь или кому-то что-то доставляет. Но как избавиться от чувства, что собственное время ей не принадлежит?

У Гонории, видимо, имелся встроенный радар, позволяющий отслеживать малейшие перемещения ее миньоны. Если Эми бегала по делам золовки быстро и сосредоточенно, не зевая по сторонам, намеренно лишая себя тепла человеческого общения, все было хорошо. Но стоило ей остановиться на минуту, чтобы поболтать о погоде, погладить собаку, справиться о здоровье, как, вернувшись домой, она с порога слышала грозное: «Где ты была?!»

Гонория не знала о встречах Эми и Сью. А если бы узнала, прекратила бы их. Как именно прекратила, Эми даже думать не хотела, но была в этом совершенно уверена. Даже если бы Гонория знала, что эти встречи жизненно важны для Эми. Особенно, если бы знала.

— Вот она!

Побледнев, Эми отпрыгнула от окна. Сью вскочила на ноги, поддавшись беспокойству. Она ненавидела, когда Эми так явно обнаруживала свою подчиненность, и понимала, что ей не по себе, потому что в поведении подруги, как в зеркале, отражается ее собственная жизнь.

Эми быстро бросилась к двери, Сью закричала:

— Хворост, хворост!

— Черт! Чуть не забыла.

Сью метнулась на задний двор, где лежала заранее приготовленная вязанка валежника. Они обнялись на пороге, и Сью некоторое время смотрела, как Эми бежит по тропинке, все быстрей и быстрей, как будто подгоняемая ветром.

Когда Сью вернулась в дом и собирала себе ланч в детский сад, она вспомнила одну вещь, которая так ее волновала все это время, что она собиралась поговорить о ней с Эми. Как же она могла забыть о том, что постоянно занимало ее мысли? Теперь обстоятельство это опять терзало ее. Как так получилось, что, выйдя сделать круг по Зеленому лугу в ночь убийства Джеральда, Брайан отсутствовал дома целых три четверти часа?


Студия Брайана собралась вновь, но дела шли неважно. Первые пятнадцать минут занятия он пытался отвлечь ребят от разговоров про убийство. Начавшись с вопросов о Джеральде, беседа быстро перекинулась на серийных убийц, массовые убийства, совершенные с особой жестокостью, вампиризм и некрофилию. Последнюю Ворот назвал скукотищей.

Тщетно Брайан заставлял их разогреваться, щипать себя за щеки, чтобы лучше концентрироваться, лечь на пол и покрутить головами («покатать пушечные ядра»), представить себе, что они клоны на одноколесных велосипедах, чтобы разжечь их воображение. Как только упражнение заканчивалось, они возвращались к прежней теме.

— Вы же были его другом, мусора должны были бы дать вам на него взглянуть.

— Я не хотел смотреть…

— Говорят, от головы там мало что осталось. — Глаза Борэма сияли от восторга. — Небось, мозги вывалились.

— Значит, было чему вываливаться, — заметил Ворот. — Не то что у тебя. Тебя хоть до самого Рождества бей по башке, ничего оттуда не вывалится.

— Чё это? — Маленький Бор знал свое место и — в кои веки раз — свою реплику.

— Потому у тебя мозги в заднице!

— Ладно, хватит, народ, — проблеял Брайан. Он хлопнул в ладоши и сделал лицо типа «погружаемся в волшебный мир театра». — Поехали. Принесли текст?

Они уставились на него непонимающими глазами. Он вздохнул: как всегда. А в каком розовом свете все виделось ему в первый день! Вот они, материал для его творчества. А вот он, одаренный Свенгали[31], готовый открыть и выпустить на волю талант и энтузиазм этих детей, которых занудная авторитарная система образования задавила, но не убила. Под его внимательным руководством они разовьются и расцветут. И в конце концов их жизни, невероятно обогатившись, сплетутся с его жизнью. Они будут уже не учителем и учениками — они станут товарищами. Дальше его сознание делало немыслимый финт, рисуя, как кто-нибудь из них — лучше бы Эди или Том, — став знаменитым, в знак благодарности в качестве псевдонима берет фамилию своего наставника. Как Ричард Бартон[32].

Брайан не допускал тут никаких вариантов. Он дает, они берут. Он решил не замечать той отдачи, которую порой получал от них. Эти лихие, страшные моменты, когда импровизация вырывалась из-под контроля разума и в воздухе веяло насилием. К насилию Брайан испытывал теплое, сентиментальное чувство, в значительной степени потому, что никогда с ним не сталкивался. Иногда в разговоре он оправдывал его как проявление «достоинства перед лицом испытаний», вворачивая это сравнение словно бы между прочим, чтобы казалось, будто оно его собственное[33]. Но, по правде говоря, такие моменты рождали беспокойство и в его душе. Подавленные днем, они питали сны, кишащие личинками похоти. Да вот не далее, как вчера ночью…

Брайан смотрел прямо перед собой, стараясь подавить жаркие воспоминания, и взгляд его упал на двойняшек Картер. Том сегодня был в шинели армии конфедератов и обтягивающих штанах с принтом под змеиную кожу. На груди его красовался значок с полицейским шлемом и лозунгом «Уничтожить горбатых свиней».

Торс Эди поднимался из суконного круга распластанной по полу юбки солнце, словно бутон — из грубого черного цветоложа. Юбка имела разрез до талии, и под нее надевались крошечные меховые шортики в тигриную полоску.

Румянец Брайана стал еще гуще при первом же взгляде на эпатажных маленьких мучителей. Он глубоко вздохнул, присел на корточки и сказал:

— Чего бы мне действительно хотелось, так это закончить пьесу тем, что в нашем деле называют ку де театр[34], неожиданная развязка.

— У нас она была, — сказал маленький Бор, — да сплыла.

— Оглушить и поразить зрителя, — продолжал Брайан.

— Звучит прелестно, — оценила Эди.

— Но чтобы делать такие вещи, надо очень много работать, и откровенно говоря, я не уверен, что у нас достаточно сил для этого.

— Факт остается фактом, Брай, — подал голос Дензил, «стопроцентно британский продукт», судя по нанесенной через трафарет надписи у него на лбу, — чего бы нам действительно хотелось, так это сделать что-то самим.

— Ага! — с жаром подхватил Ворот. — У нас классно получится.

— Не думаю, — Брайан почувствовал себя сильно задетым уже тем, что они смеют так думать. — Для начала вы не соблюдаете дисциплину.

— Да будем мы соблюдать! — хором заорали они.

— Ну и где же распечатанные на компьютере роли, которые вы на нашей последней репетиции обещали выучить, чтобы от зубов отскакивало?

— А что от зубов отскакивает?

— Член! — брякнул Дензил, и был вознагражден дружным ржанием. Он высунул язык далеко, как только мог, и повилял им, рассеивая капли слюны.

— Мы ведь можем попробовать, Брайан, — сказала Эди, — правда?

— Если вы настаиваете, — ей он не мог бы отказать ни в чем, — но должен напомнить, что у нас в запасе очень мало времени. Да, вчера нас прервали, это не ваша вина, но ведь еще до того, как появилась полиция, мы зашли в тупик. Сколько бы мы ни изображали цыплят, это не поможет нам создать текст.

— А я вот не понимаю, почему в пьесе не может быть цыплят, — уперся Ворот. — Люди же едят чего-то.

— А вот чего вы думаете о Гевине Трое, Брайан? — спросил Дензил.

— О ком?

— О том рыжем уроде в коже.

— Ну, по-моему, с ним все в порядке.

— Ублюдок он, — высказался Ворот.

— Чуть Дензилу руку не сломал.

— О господи…

— Если Трой тебя увидел, считай, уже повязал, — подтвердил Дензил и добавил, не без некоторой гордости: — Чуть-чуть меня не взял на прошлой неделе.

— А что ты…

— Он замел нашего Дуэйна, — пояснил Ворот. — Тот ничего такого не делал, просто стоял на рыночной площади рядом с лавочкой, где торгуют навынос рыбой и жареным картофелем…

— Возле «Толстого Лесли»?

— Ага. Ну и там завязалась драка! Дуэйн заскочил в вагончик, чтобы утихомирить драчунов — или, там, произвести гражданский арест. А тут этот козел нарисовался, по магазинам ходил со своей бабой. Прям через прилавок сиганул, прикинь! И что в итоге? Бедный старина Дуэйн приложился мордой к горячей плите.

Брайан слушал, затаив дыхание, ему было противно и в то же время интересно, он прикидывал, насколько этому можно верить.

— Он вас расколол, Брай? Пытался?

— Конечно нет. Я ничего не сделал.

— Ну, это его не остановит, — сказала Эди и развела ноги, позволяя Брайану получше рассмотреть меховые тигровые полосы, что имело самые разрушительные последствия для него. Она громко постучала по паркету своими высокими шнурованными ботинками от «Дока Мартинса» и положила руки на колени. — Он вас в покое не оставит. Измотает.

— Они вели себя очень корректно.

— Ага, с вами да. Дрессированные.

— Дрессированные, — застенчиво повторил Бор.

— Посмотрели бы, как они ведут себя в нашем районе, — добавил Дензил. — Под любым предлогом останавливают и обыскивают.

— И глазом моргнуть не успеешь, — пропела Эди, и сердце Брайана ёкнуло от волнения. Она подмигнула ему, показав веко цвета спелого чернослива, припудренного серебром. — Теперь в участок пойдете?

— Не знаю. — Брайан вдруг остро почувствовал, что понятия не имеет даже о методах работы дорожной полиции, не говоря уж об уголовном розыске. — Они обычно вызывают, если хотят еще раз поговорить с вами?

— Нет, — поддал жару Том. — Обычно нет. Просто появляются как из-под земли.

И в эту самую секунду двери раскрылись, и появился сержант Трой.


На сей раз они беседовали без чаев и угощений, в маленькой комнатке, предбаннике школьной лаборатории. Там не топили и витал слабый, но явственный душок, исходивший от старомодной раковины в дальнем углу. Брайана пробрал холод, несмотря на фланелевую рубашку, свитер с оленями и поддетую под них майку.

Трой стоял у окна в глубокой нише. Положив шариковую ручку на подоконник, он неторопливо доставал блокнот. Так же неторопливо разместил блокнот рядом с ручкой. Потом расстегнул ремень, и пальто свободно повисло на нем. Затем он снял кепку, и жесткие, блестящие, как лисий мех, волосы сразу встали торчком, будто пружины распрямились. Лишь после всего этого он повернулся к Брайану и заговорил с ним. Брайан примостился на лабораторном вертящемся стуле за столом с инструментами, колбами и ретортами.

— Простите, что опять отрываю вас от репетиции, мистер Клэптон.

— Ничего страшного.

— Как они? Делают успехи?

— О да, вполне.

— А как называется пьеса, которую вы ставите?

— «Слэнгвэнг для пяти немых голосов».

Трой кивнул, изобразив глубокий интерес, но никак не обозначил его вербально.

— Проект, требующий напряженной работы. Мои требования к ним очень высоки. И к самому себе — тоже, естественно. — Брайан немного расслабился, вытянул ноги, которыми раньше неловко обхватывал единственную ножку лабораторного стула. — У меня отличная команда. Особенно двойняшки Картер. — Ему просто необходимо было назвать ее имя. Хоть разок. — Эди. И Том. Очень незаурядные ребята.

— О да, сэр, — согласился Трой, который впервые познакомился с малышкой Картер лет пять назад.

Эди привели в участок, когда ее мать, прикрываясь ребенком, воровала в магазине. На девочке было длинное, мешковатое пальто из искусственного меха, а-ля медвежонок Тедди, и все хитро подшитые к подкладке карманы оказались набиты сигаретами и сластями — хоть сейчас открывай магазинчик на углу. Отнюдь не безобидная сладкая пампушка, мягко выражаясь.

— Очень талантливые. А жизнь с самого начала ополчилась против них. Но ничего, они не сдаются.

— Совершенно с вами согласен в этом вопросе, мистер Клэптон, — поддержал Трой. «Надо же, он еще и мыслитель! Да этот чувак не знает, когда жрать, а когда срать. Небось, просто нарезают круги вокруг него, вот и все занятия».

— Девочка особенно способная. — «Ну все, это в последний раз я ее упоминаю, — сказал себе Брайан. — Самый последний. Правда, имени ее я теперь не назвал, но все равно. Остановись, пока не поздно!»

Трой только улыбнулся в ответ, хотя, конечно, заметил и дернувшийся кадык, и слегка участившееся дыхание, этот сексуальный драйв. Трепет. Легкую вибрацию. «Ну а как же, это же награда для педагога. Несовершеннолетняя притом. Проказник, проказник…»

Сообщив, что он молодой отец, Трой задал несколько вопросов про обучение детей. Брайан в ответ подробно рассказал ему… о себе. И Трой позволил Клэптону говорить. Это был прием шефа, тот прибегал к нему, когда припрятывал что-нибудь в рукаве. Он называл это «дать почувствовать разницу».

Сначала выманите грызуна. Пускай раскроется, разговорится, утратит бдительность. Поманите его лучшим кусочком сыра. Пусть обнюхает его. Откусит кусочек…

Почувствовав себя уютно и свободно, как в домашних тапочках, Брайан разглагольствовал о том, как пренебрег Кембриджем, этим питомником снобов, и предпочел ему педагогический колледж в Аттоксетере. Его бесцветные глаза заблестели за стеклами шубертовских очочков. Даже тусклая щетка усов встала торчком от гордости и удовольствия.

Трою, которому мама с детства внушала, что хвастаться нехорошо, его похвальбы наскучили не меньше, чем жалобы и слезы.

— Все это очень интересно, мистер Клэптон, — вежливо солгал он, — но, может быть, вернемся к нашему делу?

— О! — Брайан уже почти забыл, зачем они здесь. — Да, хорошо.

— Всего одна мелочь. — Трой пошуршал страницами блокнота, притворяясь, будто ищет запись. — В ночь, когда был убит мистер Хедли… Вы сказали нам, что в ту ночь… — еще пошуршать, на этот раз подольше, — выходили из дому где-то… давайте посмотрим… где-то без четверти одиннадцать. Свернув направо, вы обошли Зеленый луг. Кажется, вы назвали это «проветриться», так?

— Да, — ответил Брайан после некоторой паузы.

— Так оно и было?

— Так и было. У меня «да» — это «да», а «нет» — это «нет», сержант, что подтвердит всякий, кто меня знает.

— Боюсь, мистер Клэптон, у нас есть свидетель, который утверждает, что видел, как вы возвращались домой после полуночи. Более того, свидетель показал, что вы подходили к дому с противоположной стороны.

У Брайана было такое лицо, как будто на него внезапно напал… голубь. Ведь этот самый сержант буквально только что с подкупающим интересом слушал рассказ о его жизни! Трой улыбнулся. Или, по крайней мере, чуть раздвинул уголки рта и показал свои острые зубы.

— Э-э… в самом деле?.. Не знаю, кто этот ваш свидетель, но я бы задал ему в ответ несколько вопросов. Например, что заставило его прятаться в живой изгороди в столь поздний час и шпионить за людьми?

— Прятаться в живой изгороди?

— Ну, я-то никого не видел.

— Странно. Потому что вы непременно встретили бы его, если бы действительно возвращались с прогулки вокруг Зеленого луга.

Молчание. У Брайана на лбу заблестели бисеринки пота. Он закрыл глаза и вернулся на тридцать лет назад. Когда ему было три года, он подобрал на лужайке у соседей сливу, сочную, красную, сладкую «викторию», и принес ее домой. Родители, сильно встревоженные тем, что их единственный отпрыск так рано начал «влипать в неприятности», потащили его, плачущего, к соседям извиняться и возвращать «награбленное». После этого, уже зная, «на что он способен», мать с отцом неустанно работали над подавлением «основных инстинктов» Брайана.

Его научили, что общение с незнакомыми детьми или даже попытки поделиться с ними конфетами, приведут к неприятностям. Опасно приводить друзей домой или ходить к ним в гости. Дерзить взрослым, особенно тем, кто обладает хоть какой-то властью, даже опаснее, чем совершить уголовно наказуемое преступление. Любая дерзость способна ввергнуть твою семью в страшные несчастья. Брайан всей душой ненавидел родительское раболепие и низкопоклонство. Они выпотрошили его, поселили в нем страх и оставили беззащитным.

— Вы понимаете, сэр, что мы расследуем убийство?

— О да, да. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь. Все, что угодно.

Трой стоял совершенно неподвижно, одна рука на подоконнике, поверх блокнота, другая — вытянута вдоль тела. Солнце осветило его волосы, и они засверкали ореолом огненных перьев. На бесстрастном лице читалась твердая решимость. Он выглядел как не ведающий греховных слабостей монах. Или как яростный инквизитор. Брайан без труда мог представить себе, как он тычет преступника лицом в раскаленную плиту.

— Итак, прошлая ночь… Может быть, он и прав, ваш свидетель. Или свидетельница. Если это она. Я не знаю, уф-уф-уф, — заухал Брайан.

— Продолжайте, сэр. — Трой щелкнул шариковой ручкой и разгладил лист блокнота.

— Вероятно, я ходил в деревню. Да, вот сейчас, когда вы заговорили об этом, я вспомнил, что проходил почтовый ящик, так что да, наверно, в деревню. Да, прогулялся до деревни. — Пауза. — Даже не знаю, почему я сказал, что прошелся вокруг Зеленого луга. Единственное объяснение, которое мне приходит в голову… Вы тогда сказали про Джеральда, и я представил себе «Приют ржанки», ну и у меня в голове эти два события как-то связались.

— Это вполне понятно, мистер Клэптон.

— Да, не правда ли? — На щеках Клэптона вновь появилось какое-то подобие румянца.

— Кого-нибудь встретили во время прогулки?

— Ни души. Погода была противная той ночью.

— Это точно. Мне бы, например, потребовалась очень веская причина, чтобы выйти из дому в такую ночь.

— Я уже объяснял…

— Я бы решил, что пары минут на заднем дворе мне с лихвой хватит, чтобы вытрясти из себя хоть целый грузовик словесного сора. Но это я. — Трой несколько минут что-то писал, потом спросил: — Сколько времени, говорите, вас не было дома? В общей сложности?

— О-о… Около часа.

— В такую-то погоду?

— Да.

— Просто так, без всякой причины?

Сержант наклонил голову, и солнечный луч ударил Брайану прямо в лицо. Он слез со стула, зацепившись ногой за крестовидное основание ножки, и переполз подальше от слепящего света, волоча стул за собой.

— А может быть, — продолжал Трой, — вы шли на заранее назначенное рандеву? — Трой был рад возможности употребить это слово, которое запомнил из рекламы шоколада по телевизору.

— Рандеву? — Легкий румянец на щеках Брайана стал темнеть и расползаться, как отвратительное родимое пятно. Левое веко дернулось в нервном тике. — Конечно нет, — выдавил он.

— В таком случае, мистер Клэптон, позвольте изложить мою собственную версию. Я думаю, что вы вышли из дому, собираясь пойти направо, — чем и объясняется обмолвка во время первого нашего разговора, — но увидели, что вас заметили. Поэтому вы повернули налево и ушли, чтобы вернуться позже, когда путь будет свободен.

— Свободен? Для чего?

— Чтобы без свидетелей войти в «Приют ржанки», разумеется…


— В общем, история об утке Джемайме[35], — прокомментировал сержант Трой, не так давно познавший радости чтения ребенку на ночь. — Потом мне оставалось только размазать его по стенке.

Он сидел в участке и заново, для Барнаби, разыгрывал сцену в чулане при школьной лаборатории, с удовольствием крутясь в вертящемся мягком кресле, приятно расслабленный после спагетти болоньезе, двойной порции жареной картошки, бейквеллского пирога (песочного тарта с джемом под слоем миндального бисквита и миндальной же крошки), порции лимонного заварного крема-кастарда и нескольких чашек чая в полицейской столовой. Время, которое ушло на поглощение всего этого, сержант списал на посещение каустонской школы.

— Он признал, что пошел в сторону, противоположную той, которую нам назвал. Порол какую-то чушь, запутался. Все еще настаивает, будто просто вышел проветриться. Тогда я предположил, что он вышел из дому, намереваясь вернуться в «Приют ржанки», увидел кого-то, кто ошивался поблизости, и вынужден был уйти и дождаться, пока тот уберется, чтобы затем вернуться в дом и совершить свое грязное дело.

— Вот как? — Барнаби от души развлекался, представляя себе эту сцену. — И как он отреагировал?

— Чуть в обморок не упал.

— Признайтесь, сержант, вы получили большое удовольствие.

— Я просто делал свою работу, сэр, — скромно потупился Трой.

— Разумеется. Вы ему поверили?

— Вообще-то да, — сказал Трой. — Думаю, он и мухи бы не обидел. Кишка тонка… Не то что проломить голову мужчине. Вид у него был очень виноватый, но он из тех, кто выглядит виноватым, даже если полицейский просто попросит у него огоньку.

— Если бы он вышел проветриться, не нагородил бы столько вранья.

— Держу пари, что этот тип околачивался возле «Дома у карьера».

— Это где Картеры живут?

Трой кивнул:

— Так возбудился и заморочился, когда заговорил о них! Он из тех жалких придурков, что подглядывают в окна и дрочат.

— Согласен, — кивнул старший инспектор. Клэптон — тяжелый случай. Человек, чья личность стерлась раньше, чем высохли чернила на свидетельстве о рождении. — Надо бы посоветовать ему держаться подальше от двойняшек. Они ему яйца прищемят.

— Если найдут… — ухмыльнулся Трой, вспоминая жалкие вельветовые брючишки Брайана. Вряд ли в них обнаружится что-то, кроме оловянной свистульки, самое большее — два отвислых мешочка и сосиска. — Но что действительно доконало Клэптона, — продолжал сержант, давясь от смеха, — так это сообщение, что картинки его жены весьма недурны и я решил купить у нее одну. И поделом ему!

— Итак, теперь нам известны уже два человека, которые той ночью выходили из дому. Я чувствую, что Сент-Джон говорит правду. Его раскаяние совершенно искренне. Клэптон — совсем другое дело. Возможно, вы правы насчет Картеров, но так это оставлять нельзя. Дайте ему отдышаться, прийти в себя и попробуйте еще раз. У нас уже есть его отпечатки пальцев?

— Зайдет сюда сегодня по дороге домой, — засмеялся Трой, — прямо рвется поскорее нам помочь. А что у вас тут нового произошло, пока меня не было?

— Кое-что. Миссис Левин перезвонила и сказала, что больше ничем помочь нам не может. Это меня не удивило. Хедли звонил в полицию Аксбриджа в десять вечера накануне убийства, сообщил, что у него украли машину. Она была припаркована на Сильвер-стрит. Пока найти ее не удалось. Коронерское расследование по делу Хедли назначено на следующий вторник. Его врач согласился опознать тело. Есть отчет о вскрытии. К сожалению, ничего неожиданного или проливающего свет. Умер, как и предполагал Джордж Буллард, от сильного удара в лоб, возможно первого из нанесенных. Знал ли убийца, что он уже мертв, и просто не мог остановиться или наносил, так сказать, контрольные удары, мы можем только гадать. Хедли перед смертью почти ничего не ел, зато выпил изрядное количество виски, что подтверждает уже известные нам факты. Он был убит между одиннадцатью вечера и двумя часами ночи. Кроме крови и слизи обнаружены следы слезной жидкости.

— Что, простите?

— Он плакал, сержант.

— Что? Вы хотите сказать, что перед…

— Перед смертью или чуть раньше.

Трой переваривал информацию, твердо глядя прямо перед собой в окно. Он не знал оправданий для мужчин, которые плачут. Мужчины должны умирать достойно, не хныча и не умоляя о пощаде. Что же это было такое? Почему Хедли не дрался? «Я бы дрался, — подумал Трой. — Боже мой, да я бы убил этого придурка!» И все же по какой-то причине он не мог презирать убитого. А поскольку двойственные чувства Гевина всегда тяготили, он неловко заворочался в кресле.

Барнаби, как и Троя, тронула эта подробность, содержавшаяся в двух скупых строчках отчета. Как ни странно, тронула даже больше, чем целая галерея жутких фотографий, развешенных на щитах в участке. Правда, в каком-то смысле старшему инспектору было легче, чем Трою: в душе Барнаби гнев легко уживался с жалостью.

Старший инспектор вообще не страшился чувствительности и мог выказывать лежащее на сердце с той же естественностью, как и вынашиваемое в уме. Если, конечно, находил для этого достойный повод. Но, подобно всем полицейским, он старался избежать личной включенности, признавая необходимость ясного, объективного взгляда на ситуацию. Правда, иногда, когда жертвой был ребенок, например, он не мог с собой справиться. Никто из них не мог.

Зазвонил телефон, и сержант, только что отлучившийся в свой закрытый для посторонних внутренний мир, вернулся обратно.

— Отдел убийств, Барнаби, — ответил старший инспектор. — Да, записывайте, сержант.

— Это вы занимаетесь бедным мистером Хедли?

— Да, сэр. Я так понял, что вы располагаете какой-то важной для нас информацией. Может быть, я сначала запишу ваше имя и фамилию?

Трой схватил блокнот и начал записывать. Полицейский телефон был поставлен на громкую связь, так что сержант слышал каждое слово:

— Я сомневался, стоит ли вам надоедать, потому что, когда ваши люди к нам заходили, их интересовал только понедельник, а это было за день до того. Но потом я поговорил с Элси — это моя жена, — и она сказала: «Если ты не решишься, Гарольд, так и будешь думать и думать. Кончится тем, что у тебя разболится голова». Ну, вот я и позвонил.

— И правильно сделали, мистер Лилли.

— Было уже совсем поздно, к полуночи где-то. Я вывел Баффи — это наш пес, колли, — на прогулку перед сном. Проходя мимо «Приюта ржанки», я увидел кое-кого в саду перед домом.

— Вы хотите сказать, что там кто-то прятался?

— Нет. У него там свет очень яркий, а она стояла прямо у окна. Заглядывала в окно.

— Она?

— Эта антикварная дама. Живет внизу, у «Старой буренки».

— Вы уверены?

— Я эти рыжие волосы где хотите узнаю. Похоже, она меня не заметила. Я прошел, а потом еще оглянулся и снова посмотрел. Это точно была она.

Барнаби подождал, но, кажется, мистер Лилли высказал все, что имел. Старший инспектор поблагодарил его и положил трубку.

— Вы, кажется, не удивлены, шеф, — заметил Трой.

— Не могу сказать, что сильно удивлен. По ее вчерашней реакции было видно, что она более чем неравнодушна к убитому.

— Ага, — Трой задумчиво постукивал согнутым пальцем по носу, — но был ли у них роман?

— Все считают, что нет. А безответная любовь…

— …может обернуться большой гадостью.

— Если — а судя по всему, так и было, — она шпионила за ним, то возникает вопрос: почему? Потому ли, что он был объектом обожания, или потому, что она хотела его застукать?

— Может, и застукала. Помните, каким голосом она сказала про безутешного вдовца?

— А что сообщил нам Сент-Джон?

Трой наморщил лоб.

— В ночь убийства кто-то наблюдал за ним из-за деревьев.

— Верно.

— Если он ничего не напридумывал, а действительно почувствовал чье-то присутствие, то это несколько проясняет дело.

— Хотите сказать, это могла быть Лора Хаттон?

— Вот именно. А коли так, дождалась ли она, пока уедет Дженнингс? Только ли тогда подошла к дому?

— Или не дождалась и тогда, возможно, видела, кто убил.

— Именно так. — Барнаби поднялся и пошел к изогнутым рогам вешалки для шляп. — Надо сегодня же поговорить с ней еще раз.

— Мне позвонить ей?

— Думаю, не надо. Ну, я на ланч. Идете?

— Да нет, — Трой развернул плечи, как бы показывая, что готов пожертвовать собой ради общего дела, — останусь тут. Вдруг будут новости.

Застегивая свое пальто в елочку, старший инспектор недоверчиво посмотрел на помощника:

— Вы ведь уже заглянули в столовую, верно?

— Я? — Трой был само изумление.

— Да, обжора несчастный! — Барнаби натянул перчатки и пригрозил: — Я ведь спрошу у них.

Спросит, с него станется. Старый черт.

— Всего один сэндвич.

— Ну да… И все остальное. — Барнаби закрыл за собой дверь.


Лора наклонила голову и осторожно высморкалась. Лобные пазухи болели, горло саднило. Если не считать коротких перерывов, она плакала уже несколько дней. Сначала страдая от вероломства Джеральда, потом оплакивая его кончину. Тот, кто говорит, что слезы врачуют душевные раны, порет чушь. Сейчас она чувствовала себя хуже, чем когда начала плакать.

Она спустила ноги с кровати, встала и разгладила яркое тканое покрывало с ацтекскими орнаментами. Кости у нее болели, словно их разбили молотком, а потом собрали с грехом пополам. Сознание снова обожгла мысль, что она больше никогда не увидит Джеральда.

Больше никогда… Ни покупая апельсины в деревенском магазинчике. Ни слушая через силу его рассказы, которые сразу забывались. Ни обмениваясь улыбками при случайной встрече с ним, приподнявшим мягкую серую фетровую шляпу и бормочущим дежурные слова приветствия. «Никогда больше. Никогда», — произнесла она вслух и почувствовала, как съеживается кожа на лице, будто ожидая удара.

Звонок в дверь. Лора выругалась, вспомнив, что оставила машину снаружи. Утром она поехала в Каустон, наивно полагая, что сможет поработать, хотя бы отправить несколько каталогов. Меньше чем через час она была уже дома, в постели, после таблетки снотворного. Теперь она принимала таблетки не только на ночь, но и днем. Еще один замкнутый круг.

Лора подошла к окну. Хотя сумерки уже сгустились, она смогла разглядеть странный синий автомобиль, припаркованный между столбами ворот. Пришлось сойти вниз, навесить дверную цепочку и отомкнуть замок.

— Добрый день, миссис Хаттон.

— А, это вы…

— Не могу ли я отнять у вас еще немного времени? В деле появились обстоятельства, которые вы могли бы нам разъяснить.

— Думаю, вам лучше войти.

Барнаби вошел первым и осмотрелся. Дом был изысканный, как шкатулка с драгоценностями. Двери, плинтусы, перила лестницы — все поблескивало толстым слоем белой краски. На полу и ступенях лестницы — пушистые ковры.

Лора провела их с Троем в крошечную гостиную, чьи стены обтягивал роскошный желтый шелк, и зажгла лампу в виде бронзового китайского дракона, из пасти которого свисала цепочка с коническим, а-ля шляпа кули абажуром.

Она пригласила их сесть, и Барнаби с великой осторожностью опустился на плетеный диванчик эпохи Регентства. Рядом, на ломберном столике из папье-маше, инкрустированном перламутром, лежала под стеклянным куполом безрукавка, подбитая лебяжьим пухом, и стояли шахматы из яшмы. Трой примостился на чем-то отдаленно напомнившем ему места для певчих на хорах в церкви, удивляясь, что оттуда вообще что-то видно.

Лора спросила, не хотят ли они чего-нибудь выпить, и, получив отказ, щедро плеснула себе в толстый приземистый стакан виски из георгианского хрустального графина. Теплый, густой запах выдержанного напитка заполнил комнату. Она тут же основательно приложилась к стакану. Глотала, а не пригубливала время от времени. Она и не думала притворяться, будто потягивает виски ради заполнения неловких пауз в светской беседе.

Барнаби вспомнил миссис Дженнингс. Видимо, это теперь модно — глушить тоску чем-нибудь покрепче и подороже в графине резного стекла. Правда, сейчас это было им на руку, потому как ничто не развязывает язык быстрее крепкого алкоголя, а она уже наливала вторую порцию.

— Не представляю себе, чем еще я могу помочь вам, инспектор. — Лора поставила стакан на мраморную каминную полку и взяла в руки эмалевый флакончик с нюхательной солью. Она нервно вертела филигранную вещицу в руках, откручивая и закручивая крышечку, играя тонкой цепочкой. — Вчера я выложила вам все, что знала.

— Возможно, не все.

— Что вы хотите этим сказать?

Ее вопрос прозвучал агрессивно — плохое начало для разговора. Барнаби требовался свободно льющийся поток воспоминаний, а не пьяная агрессия.

— Прошу понять меня правильно, миссис Хаттон. Я вовсе не имел в виду, будто вы скрываете что-то имеющее прямое отношение к убийству. Я хотел бы, если мне будет позволено, спросить о ваших отношениях с Джеральдом Хедли.

— Не было никаких отношений! Я же вам сказала вчера. Мы с ним встречались только на собраниях писательского кружка. Сколько раз повторять! — Она снова схватилась за стакан и плеснула туда золотистой жидкости.

— Может быть, я неточно выразился, — произнес Барнаби извиняющимся голосом, — речь о ваших чувствах к мистеру Хедли.

Пауза. Она смотрела куда угодно, только не на него. Взгляды, быстрые как птицы, порхали по углам комнаты, взлетали к потолку.

— Вас видели, миссис Хаттон, — вставил Трой. — Вы поздно ночью бродили в саду около его дома.

С секундным опозданием Гевин уловил почти незаметное движение старшего инспектора и прикусил язык. Вот всегда он так! И вчера тоже, когда опрашивали домработницу на кухне. Это уже слишком. Шеф считал, что Трой чересчур напорист в разговорах с расстроенными дамами. Трою было очень обидно. Как будто он бесчувственный какой-то. Как будто ему вообще не свойственны чуткость и деликатность. На этот раз, кстати, он попал точно в цель. Вид у дамочки был такой, как будто ее отоварили кирпичом.

— О боже… — Лицо, которое и раньше нельзя было назвать спокойным, стало еще более встревоженным. — Теперь по всей деревне разнесут. Хорошо хоть, что Гонория не сплетница.

— Мисс Лиддиард знает?..

— Она притащилась ко мне в день убийства. Ее аж всю перекорежило, когда застала меня в халате. И это в одиннадцать-то утра! Не говоря уже о том, что я ревела белугой. А кто меня видел?

— Этот человек выгуливал свою собаку. Мы не знаем его имени, — солгал Трой.

— Так вы верите слухам? Очаровательно! — Но враждебность ушла. Лора выглядела утомленной и слегка сбитой с толку, так что ей очень хотелось поскорее опять прибегнуть к своему испытанному лекарству.

— Это было в ночь перед убийством мистера Хедли, миссис Хаттон. Очень поздно.

— Ну да.

Барнаби оглядел свои вытянутые ноги на фоне серо-голубого ковра. Еще пара футов — и его ботинки уперлись бы в стену. Он чувствовал себя как Алиса, которая поела гриба и стала расти.

— Вы знаете, я разведена. — Она, похоже, защищалась, как будто кто-то обвинял ее в озабоченности, свойственной старым девам. — Вышла замуж, была замужней, снова стала незамужней. Неприятно, конечно, но не больше, чем легкая зубная боль. До встречи с Джеральдом я не знала, что такое любовь. Я проклинаю тот день, когда переехала сюда.

На этот раз она плеснула виски поменьше. Барнаби не сводил сочувственного и обеспокоенного взгляда с ее лица. Видно было, что она хочет выговориться, и старший инспектор подозревал, что стоит ей начать, и будет не остановиться, но она еще не определилась, начинать ли. Встретившись с Лорой глазами, он поощрительно улыбнулся, но, казалось, женщина уже не осознавала его присутствия. Что ж, так даже лучше.

— Я влюбилась окончательно и бесповоротно. С первого взгляда, как девчонка. Не могла думать ни о чем другом. Всюду видела его лицо. Лежала в постели и мечтала о нем. Писала длинные безумные письма и сжигала их. Однажды он как-то между прочим обронил, что любит желтый цвет. Я пошла и накупила себе кучу желтой одежды, в которой выгляжу ужасно. Я даже специально обставила в желтых тонах эту комнату на случай, если он когда-нибудь придет ко мне в дом. Когда я узнала, что он вдовец, так радовалась. Я видела, как он сдержан и замкнут, но думала, что смогу это легко преодолеть. Я не привыкла к поражениям в подобных делах.

Барнаби легко в это поверил. Даже сейчас, несчастная и неприбранная, в ореоле растрепанных волос, выглядела она очень привлекательно.

— Я напросилась на обед, à deux[36]. То есть это я так думала, что нас будет двое. Разоделась в пух и прах. А он пригласил чуть ли не пол-улицы. — Она разразилась сухим, неприятным смехом, как будто что-то с треском порвалось. — И даже после этого я не сдалась. Убедила себя, что для первого раза ему нужны были все эти люди вокруг. Что он просто стесняется. Через несколько недель я сделала еще одну попытку. Однажды он упомянул, что любит викторианскую живопись. У меня в магазине был холст — сентиментальная сценка у камина, конец девятнадцатого века, масло. Я упаковала картину и зашла к нему. Было время чая.

Как только он открыл дверь, я поняла, что совершила ошибку. Он проводил меня в кухню, рассмотрел картину, похвалил, но посетовал, что ему некуда ее повесить. Некоторое время мы с большим трудом поддерживали принужденный разговор, а потом кто-то позвонил в дверь. Это была Гонория, она пришла за смилаксом — ей, видите ли, понадобились ползучие стебли с красными ягодами для украшения церкви. Помню, Джеральд очень обрадовался, что она явилась и прервала наш разговор. Все это было бы смешно… Когда бы не было так больно. Он вышел с ней в сад и стал срезать ветки. Их не было несколько минут.

Я вовсе не собиралась подниматься наверх, но и сама не заметила, как там оказалась. Это был шанс побольше узнать о нем. Где он спит, каким мылом пользуется — такие вот глупости. Я помню, как достала его пижаму из-под подушки и прижалась к ней лицом. Открыла шкаф, потрогала его одежду. Время от времени я бегала к окну удостовериться, что они все еще заняты в саду. В его комоде я нашла коробку из-под обуви, полную фотографий. Я взяла себе одну, из-под низа, подумала, что так он не заметит. Я спрятала ее в лифчик и тут услышала их голоса — они возвращались. Я бросилась вниз, схватила свою картину, крикнула «до свиданья» в открытую кухонную дверь и ушла.

Она замолчала, сидела и катала в ладонях стакан, в котором плескалось виски.

— Тогда я сдалась. Не в том смысле, что разлюбила его, — как будто я смогла бы! Я оставила все старания добиться хоть какой-то близости. Боялась, что, если пережму, он просто перестанет ходить на собрания кружка и тогда я вообще его больше не увижу. И это тянулось месяцы, а потом… так уж человек устроен, надежда возвратилась. Я, конечно, знала о Грейс, о том, как они были счастливы, но ведь никто не будет соблюдать траур вечно. И еще я утешалась тем, что если не нужна ему, то, по крайней мере, и никто другой не нужен. То есть я так думала.

Молчание длилось и длилось, но Барнаби был не склонен прерывать его. Она совершенно ушла в себя, сидела и смотрела в венецианское зеркало над камином, рябое от облупившейся местами амальгамы, но очень крупное. Лицо у нее было встревоженное, как будто она не узнавала себя в отражении. Барнаби надеялся, что все эти болезненные воспоминания не опустили невидимую решетку в мозгу, сделав ее недосягаемой для вопросов и нечувствительной к увещеваниям. Он уже собирался повторить ее последнюю реплику с вопросительной интонацией, когда она заговорила сама:

— Я начала следить за домом. Это была болезненная одержимость. Наркотическая зависимость. Я ходила туда, когда стемнеет, надеялась увидеть его в окно. Я знала, что когда-нибудь меня там застанут, это всего лишь вопрос времени, но не могла удержаться. Должен же он был повернуться ко мне какой-то другой стороной? Человек не может быть все время таким накрахмаленным, таким официальным. Я думала, что если узнаю его секрет, это поможет мне до него достучаться. Что ж, я получила больше, чем хотела. — Плоский, бесцветный голос стал натянутым, как кожа на барабане. — Конечно, я презирала себя, заглядывая в окно его кухни. И вот однажды я услышала, что к дому подъезжает машина. Я спряталась за деревья сбоку от дома и увидела, как из такси вышла женщина. Она расплатилась и постучала в дверь. Дверь отворили, она вошла. Я была потрясена. Я видела ее силуэт сквозь шторы в гостиной. Очень элегантная, черный костюм, длинные светлые волосы. Он налил ей вина, и она подняла бокал, собираясь выпить за него…

Лора резко подняла свой стакан, виски расплескалось, забрызгав зеркало. Несколько капель попали ей на лицо. Она обвела комнату пустым взглядом. Под глазами у нее залегли круги, цветом похожие на свежие ссадины. Видя, что она может потерять сознание, Барнаби встал и взял ее за руку.

— Присядьте, миссис Хаттон.

Ему пришлось обнять ее за талию, когда она отпустила каминную полку, иначе Лора не удержалась бы на ногах. Он осторожно повел ее к низенькому детскому креслу.

— Может быть, кофе?

— Кофе…

Барнаби кивнул сержанту, и Трой неохотно поплелся разыскивать кухню. Найдя, он поискал банку с растворимым кофе, но не нашел ничего, кроме коробки с фильтр-пакетами. Это было большое облегчение. Ему так не хотелось связываться со сложной и, без сомнения, дорогостоящей кофемашиной. Еще поломаешь чего-нибудь, не приведи бог.

Здесь наблюдалась явная нехватка обычных, человеческих кружек, зато с крючков на посудных полках свисали чашки. Ручки в форме арфы, донышки расписаны абрикосами, грецкими орехами и бледно-зелеными, в затейливых прожилках листьями. Чашки были тончайшие и очень мелкие, не глубже блюда или миски. Трой поднес одну к свету, оценивающе прищурился, после чего бережно поставил ее на блюдце и налил воды в чайник.

Лора Хаттон пришла в себя еще до того, как подоспел кофе. Барнаби наблюдал, как она копит силы, собирается с духом и с мыслями. Было заметно, что его собеседница уже сожалеет о своих неосторожных откровениях. О том, что распахнула перед ними романтическую душу. Люди всегда потом об этом жалеют. Потому, вероятно, на следующий его вопрос — видела ли она, как гостья выходила от Джеральда, — Лора колко ответила:

— За кого вы меня принимаете? Да я бежала оттуда, только пятки сверкали.

— Вы больше не выходили, миссис Хаттон?

— Точно нет.

Дальше он предоставил всему идти своим чередом и несколько минут просто молчал, рассматривая комнату, книги, рисунок обоев. Все было безупречно, как хорошие декорации для исторической драмы. Только костюмы не той эпохи. Ей бы следовало быть в высоких ботинках с застежкой на длинный ряд пуговок и в платье с треном и пышными буфами на рукавах, а ему — в съемном стоячем воротничке из целлулоида, с отогнутыми вниз уголками, на коленях — котелок с заломленными кверху полями. Она снова заговорила:

— Я быстро утешилась мыслью, что это могла быть профессионалка. Эскорт… Кажется, так они себя теперь называют. Или массажистка? Ну, приезжать на такси в такой час…

— Более чем вероятно, миссис Хаттон.

— О, правда? Вы тоже так думаете? — Обреченность сразу куда-то испарилась. В голосе затеплилась надежда, даже радостное волнение. Как будто теперь это что-то значило. — Вообще-то… Я знаю, это прозвучит невероятно, но… она мне кое-кого напомнила.

— Вот как? — Барнаби насторожился. — Кого же?

— Сначала я не могла понять. Но ощущение было таким навязчивым, что я то и дело мысленно возвращалась к нему, только ответ ускользал от меня. Я бегом помчалась домой. Понятно, что о сне не могло быть и речи. Я сидела тут и ревела, и вот тогда-то я поняла, кого она мне напомнила. Это даже не реальный человек. — Она улыбнулась впервые за весь разговор и указала на стену за левым плечом Барнаби: — Вот это.

Он встал и повернулся к стене. Картина, большой портрет в пышной раме, изображала мальчика. Судя по изысканности и богатству одежд, какого-то принца крови, жившего веке в пятнадцатом, не позднее. Тяжелый, красновато-коричневый, затканный серебром плащ перекинут через худенькое плечо и закреплен пряжкой с папским гербом. Камзол с разрезами на рукавах расшит жемчугом и золотом. В ушах жемчужные капельки. На голове красно-коричневый бархатный берет с пестрым длинным пером, огибающим щеку.

Рядом с ним на столе — астролябия и причудливо раскрашенная маска на палке. На заднем плане темный пейзаж — поросшие лесом холмы, аккуратно разрезанные надвое шелковым водопадом. Ангел со светящимися крыльями несколько безжизненно завис в воздухе и смотрит вниз с весьма суровым, начальственным видом, как это принято у ангелов. От его руки исходит луч благодати. Вся сцена окутана мягким, легким светом. В нижнем правом углу инициалы «X. К.».

— Я купила эту картину двенадцать лет назад в Дублине, — продолжала Лора. — На распродаже обстановки загородного дома. Отдала тогда все, что у меня было, но сказала себе, что непременно верну эти деньги. По крайней мере, верну, а может быть, еще и прибыль получу. Но так и не смогла с ней расстаться.

Она стояла рядом с Барнаби, пока это говорила, а теперь протянула руку и коснулась унизанных кольцами пальцев юноши. Картина от времени потрескалась, и кожа мальчика, цвета слоновой кости, была вся в паутинке кракелюров.

— Правда, у него печальный вид?

— Да, очень печальный.

Мальчик носил свои тяжелые одежды со спокойным достоинством, но в широко раскрытых зеленых глазах затаилась скорбь, а изящный изгиб рта был скорее печален, чем горделив. У Барнаби возникло внезапное, но очень глубокое ощущение, что эта бледность — свидетельство недавних слез.

— Как думаете, сколько ему лет? — спросила Лора.

— Я бы сказал, лет пятнадцать или около того, если не смотреть на руки. — Он указал на изящные, прекрасной формы кисти. — Они явно принадлежат молодому мужчине.

— Он вызывает у меня огромный интерес, и поскольку я никогда ничего о нем не узнаю, то придумываю сама. Что его родители настаивают на династическом браке с кем-то ему ненавистным. Что он станет править государством, где свирепствует чума. Что над ним довлеет злая воля придворного некроманта. Не знаю почему, но я уверена, что сердце его разбито.

«И это еще не все», — подумал старший инспектор, услышав, как падает и разбивается вдребезги что-то хрупко-фарфоровое. Казалось, миссис Хаттон не заметила звона. Через несколько минут, открыв дверь ногой, вошел с подносом Трой.

Кофе был прекрасный, хотя и чуть теплый, потому что фильтры не подходили для разлатых чашек, больше похожих на блюдца, и ему пришлось подолгу держать там пакетики в ожидании, пока кипяток их пропитает. Он подал миссис Хаттон кофе, который приготовил последним.

Они сели, прихлебывая из чашек, и Барнаби попытался снова вернуть разговор к тому летнему дню, когда она пришла к Хедли домой и украла (разумеется, он не употребил этого слова) его фотографию. Но она лишь расстроилась еще больше и стала кричать, что с нее хватит.

— Пожалуйста, мы уже почти закончили, — взмолился Барнаби.

— Вы уже почти закончили?!

— Ведь вы хотите помочь нам найти…

— Как вы можете задавать мне такие вопросы? Именно мне! — Ее лицо побелело от ярости. Она отбросила назад тяжелую гриву спутанных волос, метнула в него гневный взор, потом попыталась подняться, но от слабости и дурноты снова осела в кресло.

— С вами все в порядке, миссис Хаттон?

— Я приняла таблетку снотворного. Вы меня разбудили.

— Мне очень жаль.

— Вам что, все позволено? Вот так врываться к человеку в дом и… давить на него?

— Я вовсе не хотел вас расстраивать…

— Тогда уходите! Вот вам, черт возьми, простой ответ. Просто убирайтесь.

Лора закрыла лицо руками. Они были очень близко друг от друга, трое в таком маленьком помещении, но, казалось, горе возвело вокруг нее невидимый заслон.

Барнаби спокойно пояснил:

— Дело в том, что вы, как никто другой, можете нам помочь.

— Да? — ворчливо осведомилась она. — И почему же?

— Комод, где вы нашли фотографию, обычно был заперт. Убийца мистера Хедли вынул из ящиков все, что там было. Естественно, нам бы очень хотелось найти кого-то, кто видел, что именно там хранилось…

— Но я не видела! Я только-только открыла ящик и сразу услышала, что они возвращаются. Схватила фотографию и побежала вниз.

— Было там еще что-нибудь кроме обувной коробки?

— Несколько пластиковых контейнеров с крышками. В таких хранят салат или остатки пищи.

— Вы посмотрели остальные фотографии? Ту, что была сверху, например, видели?

— Нет.

— А могу я взглянуть на ту, которую вы взяли?

— Я сожгла ее после того, как увидела его… подругу. Сожгла в кухонной печи вместе с кучей мокрых от слез бумажных платков. Теперь сожалею об этом, конечно. — Она медленно отпила из чашки, неверное освещение исказило черты ее лица. — Ужасно. Это все, что мне осталось от него.

— Нам бы очень помогло, если бы вы смогли описать фотографию.

— Не представляю себе, как ее можно описать.

— Мы стараемся узнать все возможное о мистере Хедли. Самые мелкие подробности могут нам пригодиться.

— Это отпускная фотография, снятая где-то в ресторане или ночном клубе. Трое или четверо мужчин выстроились в одну линию, как для греческого танца. Там еще была женщина, но я ее отрезала.

— Это та же женщина, что и на свадебной фотографии?

— Нет. На этой фотографии он моложе, чем на свадебной. Смеется… Такой счастливый… Хотела бы я познакомиться с ним тогда.

Хотя смысл фразы был вполне ясен, голос ее теперь звучал неуверенно и глухо. Она покачнулась на краешке кресла, словно до предела исчерпав все свои силы. Барнаби кивнул сержанту, они оба встали и собрались уходить. Лора не сделала ни малейшей попытки подняться и проводить их.

Пока ехали в участок, Барнаби вновь и вновь прокручивал в голове разговор. Он вспомнил, как она плакала, и ни на секунду не усомнился, что слезы были искренними. Но ведь плакать можно также от боли, от гнева, не только от горя. И даже от такого иррационального и горького чувства, как раскаяние.

Он снова задал себе вопрос, а не могла ли Лора Хаттон, узнав, что не просто отвергнута, но отвергнута ради другой женщины, вернуться в «Приют ржанки» после встречи с писателем, увидеть коварного Джеральда Хедли и от души врезать ему тем, что попалось под руку?

Для любого полицейского не новость, что любовь легко переходит в ненависть, поскольку большая часть убийств, которые им приходится расследовать, это результат домашних разборок. Преступления страсти совершаются в состоянии аффекта. И только позже, когда начинают мучить проклятые воспоминания, человек способен хоть как-то разобраться в своих побуждениях и поступках.

Пока Лора единственная в их поле зрения имеет четкий мотив, потому что Дженнингс, который по идее должен бы возглавить список, остается для них персонажем совершенно неизвестным. Так что отметать подозрения в ее причастности они не имеют права.


Вернувшись в участок, Барнаби тут же попросил отследить водителя, который привез гостью Хедли в «Приют ржанки». Она и впрямь могла быть, как надеялась Лора Хаттон, девушкой по вызову, но это вовсе не значило, что Хедли не стал бы говорить с ней о вещах его волновавших. Таким одиноким, застегнутым на все пуговицы людям иногда легче откровенничать с полными незнакомцами.

— По крайней мере, теперь мы знаем, — Трой стучал по клавиатуре, набирая отчет о пропавшей «целике», — почему ей пришлось взять такси.

— Он мог не подвезти ее, даже если бы его машину не украли.

— Угу. Он же такой приличный. — Трой внимательно пробежал глазами напечатанное, потом слегка насмешливо заметил: — Может, он подцепил ее в новом клубе, недалеко от того места, где обычно парковался?

— Что еще за новый клуб? — Барнаби посмотрел на текст из-за плеча сержанта.

— На Латимер-роуд. Там девочки носят кроличьи ушки и пушистые хвостики.

— Немного старомодно, а?

— Называется «Фишка дальше не идет»[37].

— Вы шутите!

— Честно.

— Да, не сомневаюсь, дальше не идет… — засмеялся Барнаби. Он снова посмотрел на экран и протянул: — Странно…

— Что, шеф?

— Он обнаруживает пропажу машины в десять вечера, а в десять тридцать звонит в полицию, чтобы об этом заявить.

— И что?

— Сильвер-стрит, где он оставлял машину, в двух минутах ходьбы от полицейского участка. Почему Хедли не пошел туда? Насколько он мог судить, машину украли только что. Полчаса в этом случае могли бы решить исход дела.

— Может, он ходил, искал ее?

— Не получается по времени. Пока нашел такси, пока довезли до дома, который вон где, — Барнаби указал на изумрудно-зеленые буквы. — Он сказал, что звонил оттуда. Это заняло не меньше получаса.

Трой нахмурился. Ему сделалось неуютно. Десять лет в полиции, а он все еще терялся, когда сталкивался с непредсказуемым поведением. Подлость, агрессия, отъявленная ложь — без проблем. Это рутина. Но когда люди уклонялись от очевидных, диктуемых обстоятельствами вещей, почва уходила у сержанта из-под ног. А это ему не нравилось. Размышляя о человеческом упрямстве, он вдруг обнаружил, что шеф внимательно смотрит на него.

— Обладаете ли вы способностью слышать, сержант?

— Насколько мне известно, да, сэр.

— С молоком и без сахара.

— Есть! — Трой плавно повернулся на каблуках. — Если я положу пять ложек, нормально будет?

— Я думал, вы так и делаете.

Барнаби наконец обратился к письмам и распечаткам у себя на столе. Как и многие старшие офицеры, он скучал по привычной полицейской картотеке и потоку бумажных заключений, донесений и рапортов, проходящих через его руки. Но нужно как-то осваивать эти новые штуковины, нельзя же отрицать огромную скорость и эффективность компьютеров. Информация, которую раньше приходилось собирать несколько дней, теперь появлялась на дисплее через минуту. Только дурак стал бы настаивать на том, чтобы повернуть стрелки вспять.

Раздумья о Дженнингсе, которые раньше тихо плескались в голове, как подземные воды, теперь вышли на поверхность. Он надеялся, что ждать осталось недолго и вильнувшая хвостом рыбка скоро попадется в расставленную сеть. Барнаби предпочел бы избежать сообщения для печати о том, что полиция хотела бы побеседовать с неким лицом. И не только потому, что будет утрачен эффект неожиданности. Куча времени уйдет на отсеивание зерен правды от плевел лжи, рассыпаемых во множестве разными психами, склонными к самооговору дебилами с манией величия и придурками, которым только дай погонять по ложному вызову полицейские машины, кареты скорой помощи или пожарных.

Он пошуршал бумажками на столе. Обход домов, как он и ожидал, не дал никаких результатов. Мало кого тянуло болтаться по округе в тот непогожий февральский вечер. Завсегдатаи «Старой буренки» быстро поразошлись и поразъехались по домам. Даже «тюлевые бригады», эти бесценные для полиции наблюдатели живых картин в чужих окнах, в тот вечер, похоже, задернули шторы и отправились спать. Может, сегодня, после утреннего инструктажа, что-нибудь накопают.

Вечер второго дня расследования. Начало еще близко. Время, когда сцена преступления, так сказать, почва, на которой оно выросло, если ее беречь и правильно возделывать, наиболее плодородна, еще готова поделиться своими секретами. К несчастью, это обычно и время, когда информация, необходимая для осмысления вскрывшихся секретов, попросту недоступна.

Барнаби подошел к одному из трех телевизоров, спрятанных за фанерной перегородкой, перемотал видео с места преступления и нажал на «play». Трой вошел с кофе как раз в тот момент, когда на них медленно наплывал размозженный череп Джеральда Хедли.

— Не смог вовремя остановиться, да?

— Да уж, не смог, — признал старший инспектор, взяв чашку и с удовольствием делая глоток. Давно прошли те дни, когда подобное зрелище лишало его аппетита. — И должен сказать, мне от этого жутковато.

— То есть, сэр?

— Если человека избивают до такого состояния, это свидетельствует либо о голом расчете, либо о слепом бешенстве.

— Я за второй вариант.

— Почему?

— Э-э… не знаю.

Трой догадывался, что такого рода ответ не удовлетворит начальство, и был прав. Честно сказать, что он это печенкой чует? Не выход. Не то чтобы шеф сам никогда ничего не чуял печенкой. Правда, в его случае это называлось интуицией, проницательностью, и относиться к этому следовало с почтением. Когда же интуиция срабатывала у Троя, его упрекали в легковесности и советовали хорошенько подумать, прежде чем говорить. И вот он подумал, крепко подумал и наконец изрек:

— Единственной причиной для хладнокровного, расчетливого избиения могло быть стремление скрыть личность убитого. Но мы знаем, что это не тот случай.

— Если pro tem[38] допустить, что мы подозреваем Дженнингса, то он не выглядел рассерженным, когда Сент-Джон видел его через окно кухни.

— Ссора иногда разгорается в считанные секунды. Сегодня утром испытал на себе. — Трой поморщился, вспоминая. — Когда я был уже на пороге, она начала…

— Не будем отклоняться от темы. У меня такое ощущение, — поделился Барнаби, — будто Хедли боялся не физической расправы, а скорее всплеска эмоций. Страшился, что в нем всколыхнут болезненные воспоминания.

Трою очень хотелось спросить, на чем основано «ощущение» шефа и не лучше ли было бы руководствоваться обычной логикой. Интересно, настанет ли день, когда он сумеет собраться с духом и озвучит эти свои мысли? Да, Гевин, мечты, мечты… Вслух он сказал:

— Допустим, так и случилось, шеф. Дженнингс дразнит Хедли, напоминая ему какие-то факты из прошлого, провоцирует его. Хедли приходит в ярость, хватает подсвечник и бросается на Дженнингса. И тогда Дженнингс перехватывает инициативу и в порядке самозащиты использует оружие противника против него.

— Что делает убийство непреднамеренным.

— Верно.

— А как тогда пристегнуть к этому явно заранее спланированную схему побега Дженнингса? И где, собственно, он дразнил и провоцировал Хедли?

— Да где угодно.

— Хедли был убит наверху, у себя в спальне.

— Если они ссорились и один вдруг бросился наверх, другой мог просто последовать за ним. Ссоры иногда перетекают из комнаты в комнату. Или, скажем, Хедли побежал наверх, чтобы взять ключ и запереть дверь за ушедшим Дженнингсом, а тот затаился в ванной?

— Не получается. Хедли был раздет.

— Ладно. А что, если это самое прошлое имело голубоватый оттенок, — Трой сделал оскорбительно жеманный жест, — и они собирались в последний раз потрахаться в память о прежних днях?

— И на чем же основано это ваше предположение? — спросил Барнаби.

Трой тут же возмущенно выпятил подбородок и угрюмо уставился на носки своих начищенных до блеска ботинок.

— Я вовсе не собирался уличать вас в чем-то плохом, сержант.

— Конечно, сэр, — буркнул сержант. Да, как же, не собирался!

— Но не следует делать слишком поспешных выводов. И слишком легко принимать на веру некоторые теории. Особенно ту, которая так мила вам.

Трой не ответил, но еще крепче поджал губы.

— Вам надо научиться спорить с самим собой. Если окажетесь правы, это только укрепит вашу позицию, если нет — не будете потом выглядеть глупо.

— Да. — Трой поднял голову, его лицо прояснилось. — Так-то оно так, но что касается Дженнингса… Вы не можете не признать, что тут все очевидно.

— Возможно, — кивнул старший инспектор, — но я привык не доверять тому, что мне подают на блюдечке. Итак, ваши выводы, сержант?

— Вопрос остается открытым. — Трой очень старался выглядеть вежливым и почтительным, но, скорее, имел вид человека, страстно желающего покурить.

— Оперативники вернулись?

— Пижон и его напарник едут.

— «Пижона» зовут инспектор Мередит, сержант.

— Постараюсь запомнить, сэр, — ухмыльнулся Трой.

— Через полчаса — разбор полетов.


Рекс сидел перед своим бюро и смотрел на пустые полки, где обычно хранился его неприкосновенный запас. Чипсы, печенье (сладкое и соленое), шоколад, карамельки, маринованный лук — он все это съел. Ну, Монкальм помог, конечно.

Остались три упаковки шоколадного драже в цветной сахарной глазури. Рекс поддел белый диск пластиковой крышки желтым ороговевшим ногтем. Пес разинул пасть, пуская слюни. Рекс забросил в пасть горсть конфет. Челюсти сомкнулись. За одним-единственным перетирающим еду движением последовало шумное сглатывание, и пасть снова раскрылась. Потрясающе. Это все равно как на фабрике загружать бункер машины. Он закрывается, перемалывает загруженное, выгружает дальше, снова открывается. Закрывается, перемалывает, выгружает, открывается. Открывается…

Легкий воздушный венчик волос поник. Рекс взял было вторую упаковку, но отвлекся, долго и рассеянно смотрел на задернутые шторы. Он решительно не знал, чем заняться. У него не было сил на завоевание Византии. И на чтение карты. Притворяться, будто пишешь заявки на солонину и галеты в своем линялом блокноте каптенармуса, тоже было невмоготу. И чистить медали не хотелось. Даже «Словарь оружия и военных терминов» впервые не вызвал никакого интереса. Рекса терзало убийственное раскаяние.

«О, если бы, — мысленно сокрушался он, — я постучал тогда в дверь и продолжал бы стучать, пока не открыли бы. Или, обогнув дом, зашел бы внутрь через кухню. Все что угодно было бы лучше, чем сбежать, как трусливый заяц. Десятилетние мальчишки-барабанщики на поле боя вели себя храбрее, чем я». Рекс со стыдом вспоминал, как постеснялся постучать в дверь, проявить настойчивость. И вот из-за этой дурацкой конфузливости погиб человек.

О, если бы вернувшись к себе, в «Бородино», он с кем-то поговорил… С кем угодно. Джеральд понял бы, что только забота о нем побудила Рекса нарушить обещание. Или он мог позвонить Джеральду из автомата. И почему, ну почему, возвратясь домой, он не взял с собой Монкальма? Тот по команде стал бы лаять, рычать, прыгать на дверь, пока кто-то не вышел бы. Уж пес не сбежал бы, встретив препятствие на своем пути.

Но самый трудный вопрос, самая острая заноза в сердце: почему он дал себя обмануть, почему так быстро поверил улыбающемуся, приветливому Максу? Тот пил, болтал с членами кружка и, казалось, был дружелюбно настроен к Джеральду.

Казалось… Это только казалось… Теперь, оглядываясь назад, Рекс понимал: Макс мог почувствовать, что за ним наблюдают, и просто прикидывался добреньким. Возможно, к тому времени, когда Рекс вернулся, Джеральд был уже совершенно беспомощен, раненый или связанный, с кляпом во рту. Лежал, невидимый Рексу, и молил Бога о том, чтобы кто-нибудь пришел и спас его от coup de grâce[39].

Прошлой ночью Рексу приснился кошмар. Он смотрел в окно кухни «Приюта ржанки», охваченный жутким предчувствием: сейчас, вот сейчас произойдет нечто ужасное. У себя на кухне Джеральд делал сэндвич. Положил на стол кусок белого хлеба размером со столовую тарелку, взял ступку и высыпал в нее все таблетки из большого коричневого пузырька. Рекс понимал, что доза смертельная. Джеральд растер пестиком таблетки в порошок, посыпал им ломоть, накрыл вторым ломтем. Меряя шагами кухню, он ел, очень быстро, запихивая сэндвич в рот, подталкивая костяшками пальцев корочки. Рекс стучал в окно, но стекло, странно податливое, просто выгибалось под его рукой, а потом беззвучно выпрямлялось. Джеральд между тем поглощал свой сэндвич, и кожа его становилась красной и глянцевитой, как свежий слой масляной краски.

Рекс содрогнулся. Он очень замерз. Пора было ложиться спать, но он забыл налить грелку и включить маленький обогреватель в спальне. Он почувствовал, что рука его лежит на голове Монкальма. Морда у пса была все еще мокра от слюны, он тыкался носом в колено хозяина.

Рекс откупорил две последние упаковки драже и поделился с собакой, думая о том, с каким облегчением проговорил бы вслух все эти горестные размышления. Но нельзя отягощать бесхитростный собачий ум такими заботами. Монкальм только расстроился бы из-за печальных событий и неспособности помочь.

И кроме того… Рекс медленно и с трудом поднялся. Кроме того — и это самое главное, — он не вынес бы, если бы собака узнала, что ей следует стыдиться своего хозяина.


Эми томилась у каминной решетки, держа в руках единственное свое утешение — гофрированный веер из малинового пергамента. Гонория сидела за письменным столом, неестественно прямая, словно прикованная к креслу, и при свете старой лампы на шарнирной ножке с кремового цвета металлическим колпаком изучала страницу с четырьмя гербами.

Книгу прислали из лондонской библиотеки. Это стоило немалых денег, но требовалось для работы, а потому не расценивалось как расточительство, вроде расходов на шариковые ручки и копирку для Эми. Пачка копирки стоила два шестьдесят пять и, поскольку Эми нечасто ею пользовалась, не должна была кончиться никогда.

Еще Гонория посещала справочную библиотеку в Аксбридже, прихватив с собой пару белых хлопчатобумажных перчаток, купленных специально для этого в аптеке. Домой она книги не приносила — мало ли, где они побывали. Гонория была совершенно согласна с мнением Марии Корелли[40], что представителям трудящихся классов должно быть отказано в доступе к таким учреждениям, чтобы они не распространяли там свои болезнетворные микробы. Книги Эми, как недостаточно чистые, хранились, перевязанные бечевкой, в ее комнате.

— Только посмотрите на это! — прошипела Гонория, оскалив лошадиные зубы цвета клавиш старого пианино.

Казалось, она говорила сама с собой, но на всякий случай — да и просто для того, чтобы быть поближе к теплу, — Эми встала и подошла сзади к похожему на трон стулу с резной спинкой. Посередине страницы, вызвавшей негодование Гонории, ее невестка увидела бледный коричневый круг.

— Неужели такое возможно? — Гонория уже почти кричала.

— Почему нет? — ответила Эми. — Я однажды взяла в библиотеке книгу Айрис Мердок, так там кто-то чернилами проставил запятые после всех прилагательных.

— Другого и ожидать нельзя от пользователей публичных библиотек.

Она заблуждалась, да еще как. Ожидать можно много чего. Библиотекарь-консультант как-то поведала Эми про книгу, которую сдали с яичницей вместо закладки. А когда читательнице попеняли на это, она ответила, что с детства приучена не портить книги, загибая уголки страниц.

— Зачем ты здесь стоишь?

Эми вернулась на место. Она тоже занималась изысканиями, скрывая «Старые грехи» Пенни Винченци под томом «Искусство и архитектура: английские загородные дома восемнадцатого века». Читая, Эми старалась анализировать, где выскакивает из табакерки чертик интриги, как переплетаются между собой разные сюжетные линии, как диалог держит сюжет и одновременно проявляет характеры персонажей.

Поскольку книжка была куплена за десять пенсов на распродаже, Эми делала пометки прямо на полях. Разумеется, она предпочла бы сейчас работать над собственной книгой. Эми удивилась, когда Макс Дженнингс в ответ на просьбу дать определение писательству сказал: «Это поиски, чего бы такого поделать». Она скучала по своим «Ползункам», не могла дождаться, когда к ним вернется.

Проблема, явно не декларируемая, состояла в том, что собственное время ей не принадлежало, по крайней мере до того момента, как вечером она уходила к себе. А уйти она могла не раньше, чем приготовит какао перед сном. Можно целый вечер проторчать под боком у Гонории, в одной комнате с ней или в нетопленой кухне, где промерзаешь до костей, и тебя ни разу не позовут. Но стоит уйти наверх, как тут же понадобится что-нибудь уточнить, очинить карандаш или просто подать чашку «оранж пеко».

Поверх страницы Эми поглядывала на грозный торс золовки, ее массивные плечи и непреклонный утес груди. Невозможно представить покрытую нежным младенческим пухом головку Ральфа покоящейся на этой тверди. Тем не менее она там, вероятно, когда-то покоилась. Над умывальным столиком в комнате Гонории висела овальная фотография сестры и брата. На ней пестрое яркое платье, внизу видна пена нижних юбок, туфельки на каблуках рюмочкой. Она уже тогда была девушка крупная, с полными плечами и массивным подбородком. Но выглядела такой счастливой на той фотографии! Высоко подняла ребенка и, запрокинув голову, смеялась от счастья, глядя на его личико.

Эми часто смотрела на эту фотографию. Напоминая себе, что Гонория любила Ральфа и заботилась о нем каждый день его жизни, она легче переносила унижения, которые ей приходилось терпеть в Гришэм-хаусе. Это была даже не преданность сестры брату, это было настоящее самопожертвование. Ральф рассказывал Эми, что сестра собиралась обручиться с фермером из Хартфорда, когда убили их родителей. Фермер отказался принять ребенка и разорвал отношения. Эми часто думала, а правда ли это, и не только потому, что ей казалась дикой сама мысль о том, что кто-то мог быть связан нежными, романтическими узами с Гонорией. Эми часто казалось, что эта история была придумана специально, чтобы сковать Ральфа по рукам и ногам цепями вины.

Но не могла же, в самом деле, Гонория думать, будто брат никогда не женится, будто она будет нянчиться с ним до конца его дней? Это было бы против природы. Эми представляла себе, как Ральф, красивый, жизнерадостный Ральф превращается в грустного старого холостяка, присматривающего за сварливой старухой, старше его на семнадцать лет. Но, может быть, если бы он не ушел из дома, Гонория не стала бы сварливой?

Когда-то Эми прямо-таки рвалась поскорее познакомиться с единственной родственницей своего возлюбленного. Воображение рисовало ей тихие счастливые встречи, совместное листание семейных альбомов, Гонория бы вспоминала старые шутки, детские перлы Ральфа — словом, все то, чему так радовался Ральф, когда они навещали родителей Эми. Но действительность оказалась иной. Гонория жадно завладела ее мужем, как только они приехали, и донимала его бесконечными разговорами с зачином «а помнишь?», которые вела с каким-то ненасытным и, как казалось Эми, неестественным наслаждением. Все это напоминало Эми безумных мамаш, которые говорят о своем ребенке: «Так бы и съела его!»

Ральфу, чтобы расти и развиваться — да что там, просто выжить, — пришлось уехать и поселиться отдельно. До знакомства с Гонорией Эми уговаривала Ральфа чаще видеться с сестрой и чаще писать ей. Но иногда, наведываясь в Англию с женой, Ральф даже не сообщал о своем приезде Гонории. Эми никогда не говорила об этом золовке. Она не любила делать людям больно, что Гонория считала явным признаком слабости.

Напольные часы тихим «покашливанием» вернули Эми в неутешительное настоящее. Было десять часов, время новостей.

Гонория неуклюже поднялась, чуть не повалив назад стул, потом едва не опрокинула лампу и включила то, что называлось радиоприемником. Кленовый ящик с узором «птичий глаз», бакелитовые ручки, затянутые палевым шелком панели, лампы, которым требовалось нагреться. Надо сказать, что Гонория не только слушала приемник, этого ей было недостаточно — она так же истово ела его глазами. Эми закрыла «Старые грехи», спрятала книгу под джемпер и пошла готовить какао.

Отмерив две чашки жидкости, она поставила кастрюльку на огонь. Какао приходилось наполовину варить на воде, потому что молока в день они тратили две пинты, а сегодня утром Эми пекла кексы. Гонория такая скупердяйка! Вчера, когда Эми соскребла со дна банки остатки «мармайта»[41], чтобы сделать сэндвичи на ланч, Гонория залила банку горячей водой, взболтала и оставила сомнительную жижу для подливки.

«Это потому, — говорил Ральф, — что она помнит войну». Но Эми не верила ни минуты. Ее собственная мать тоже пережила войну, однако трудно было найти женщину расточительнее, она щедро клала сливочное масло и лила сливки в свою стряпню, оставляла мыло киснуть в ванне, а объедки безжалостно выбрасывала в мусорное ведро.

В Гришэм-хаусе несъеденный вилок брюссельской капусты попадал в пещеру холодильника и накрывался блюдечком, чтобы позднее украсить собой трапезу. Несколько дней спустя он высился зеленым булыжником около гренка с сыром по-валлийски или торчал из омлета с сардинками.

Эми сняла кастрюльку с огня, как раз вовремя. Ей очень хотелось съесть кексик, но наверняка Гонория сосчитала их, как масляное печенье на прошлой неделе.

Пальцы Эми потянулись к медальону с портретом Ральфа, который всегда висел у нее на шее. Как безнадежно, как страстно она желала, чтобы муж был рядом… Тогда все это скупердяйство воспринималось бы как потеха, как повод для шуток, а неухоженный холодный каменный сарай стал бы теплым и светлым домом. Но Ральф лежит под тисами в могиле, и, если бы Эми знала эту строчку, она воскликнула бы: «И оттого так изменился свет»[42].


Барнаби опять прошел к столу в дальнем конце дежурки, и все взгляды обратились на него. Сидевшие у компьютеров оторвались от экранов, размяли плечи, покрутили головами, сбрасывая напряжение. Оперативники присели на краешки письменных столов или переговаривались, прислонившись к стене, кто-то запасался банкой из автомата. Инспектор Мередит, такой элегантный в твидовых брюках, словно бы скроенных самим Томми Наттером[43], и молескиновой жилетке, нашел себе стул получше и поставил его на самом видном месте.

Барнаби начал с заключения о вскрытии. Потом кратко передал свой разговор с Лорой, а Трой изложил суть беседы с Брайаном Клэптоном. Потом снова заговорил старший инспектор:

— Недавно у нас появились новости о машине Хедли. Никаких сюрпризов. Обычный угон. Выведена из строя, утоплена в реке. Завтра утром ожидается отчет криминалистов по «Приюту ржанки». Получен факс от издателей Дженнингса. Я слегка отжал его, и вот что получилось. Сержант?

Трой откашлялся:

— Родился в Шотландии в начале пятидесятых. Государственное образование. Получил степень по англ… Э-э… англ…

— Думаю, там «англ. лит.», сержант, — подсказал Мередит.

— Ага, верно, — бледные щеки Троя покраснели, — в Бирмингеме. Вернулся домой, устроился на работу в местную газету — делал репортажи, работал на подменах.

Переехал в Лондон, трудился копирайтером для разных рекламных агентств, параллельно писал свой первый роман «Далекие холмы». Роман имел успех, и он решил всецело посвятить себя писательству. Женился на танцовщице Аве Джун. Был один ребенок, умер в младенчестве.

— Пока не удалось, — быстро вступил Барнаби, видя, что инспектор Мередит собирается подать реплику, — найти свидетельство о браке Хедли, а также его завещание или хотя бы страховку, но мы вышли на агента по недвижимости, который продал ему дом, и, надеюсь, завтра будем знать имя юриста, составившего акт купли-продажи. Есть шанс, что он еще что-нибудь делал для Хедли. Итак… — Он вопросительно посмотрел на оперативников.

Подал голос констебль Уиллаби. Он был все такой же раздражающе свеженький и хрустящий, как печенье только что из духовки, притом что провел десять часов на ногах.

— Эта блондинка, о которой говорила миссис Хаттон, сэр. Как-то она не вяжется с тем, что мы о нем…

— Да, спасибо, констебль, — прервал его инспектор Мередит, обвел комнату начальственным взглядом, желая убедиться, что все внимательно слушают, и продолжил: — Боюсь, в результате тщательного опроса местных жителей нам удалось узнать в основном то, чего мистер Хедли не делал, а не то, что он делал. Если не считать писательского кружка, он никаким образом не участвовал в деревенской жизни, это относится и к посещению церкви. Никто не помнит, чтобы у него оставались на ночь гости или даже днем приезжали, а дом расположен так, что не заметить этого было бы попросту невозможно. Машина обслуживалась регулярно в автосервисе «Кросс кейз» в Шарлекоте. Он аккуратно расплачивался чеком, всегда был вежлив и корректен, но общителен — никогда. Никогда не ходил в паб, регулярно заглядывал в магазин. Миссис Миггс, хозяйка магазина, думала, что он военный в отставке, потому что иногда он носил синий блейзер с медными пуговицами. — Тут ироническая снисходительность в голосе инспектора Мередита стала зашкаливать, и он издал тихий смешок, не очень далеко отстоящий от «уханья» Брайана Клэптона над «тараканами» в головах у невежд. — Хедли всегда подавал просящим, но не чересчур щедро, хотя считался довольно обеспеченным человеком. У него была домработница, но за садом он ухаживал сам. В «Приют ржанки» переехал в восемьдесят третьем году. Считается, что незадолго до этого он овдовел. В деревне его стремление не афишировать свою частную жизнь встретили с уважением, и поскольку он почти не привлекал к себе внимания, к нему потеряли интерес.

Барнаби выслушал это несколько напыщенное сообщение в бесстрастном молчании. Даже если он и был разочарован тем, что оно ничего не добавило к уже известной информации, то никак этого не показал. Но инспектор Мередит еще не закончил:

— Пока мы скитались, как пилигримы, Том, — Том! Трой был далеко не единственным в комнате, кто с нетерпением ожидал отповеди шефа за эту непрошеную фамильярность, — я размышлял над тем, что могло связывать Дженнингса и Хедли в прошлом.

— Вот как, Йен? — сказал Барнаби. — И к каким же выводам вы пришли, если пришли?

— А что, если, — предположил Мередит, — эта самая неловкость, существовавшая между ними, была не пустяковой размолвкой, а действительно чем-то серьезным. Ну скажем, один из них совершил уголовное преступление.

— И?..

— Открывается великолепная возможность для шантажа. — Слово «разумеется» никем не было произнесено, но тем не менее висело в воздухе.

— Зачем было ждать до настоящего времени?

— Затем, что в настоящее время Дженнингс богат и успешен.

— Он уже десять лет как богат и успешен.

— А что заставляет вас думать, инспектор, что шантажистом был Хедли?

— Это он инициировал встречу. — Видно было, что Мередит с трудом сдерживает раздражение.

— Под давлением.

— О, я в это не верю. Он мог отвертеться, не посылать приглашения, если бы действительно не хотел.

Тут Барнаби издал негромкий одобрительный возглас, обнаруживая свое согласие с докладчиком. Аргументы Мередита, как зеркало, отражали мнение старшего инспектора. Ему с самого начала показалось, что отношение покойного к намеченной встрече было двойственным, гораздо более сложным, чем тот дал понять Сент-Джону. Может быть, Хедли не вполне отдавал в этом отчет даже самому себе. Мередит между тем продолжал:

— Дженнингсу есть что терять…

— Смотря какое это было преступление, — возразил Барнаби. — В наши дни почти все, за исключением сексуального насилия над детьми, животными и, возможно, музыкальными инструментами, только повысит рейтинг писателя. И следовательно, продажи.

— Значит, вы считаете, — обратился Трой к инспектору Мередиту, — что Хедли попытался шантажировать Дженнингса, а Дженнингс решил убить его, чтобы избежать разоблачения?

— Полагаю, сержант, это возможно, да.

— Тогда зачем, — продолжал Трой, стараясь не выдавать своего ликования, но не имея сил скрыть победные нотки в голосе, — он попросил Сент-Джона ни под каким видом не оставлять его с Дженнингсом наедине?

— Чтобы нарочно направить по ложному следу. — И снова невысказанное «разумеется». — Это был отвлекающий маневр. Дымовая завеса.

— Что-что? — с веселым недоверием спросил Барнаби. Аудитория, получив разрешение свыше, тихо захихикала. — Похоже, вы недавно пообщались с Агатой, Йен. Или посмотрели фильм про Пуаро по телевизору? Так, — продолжал он. — Если ни у кого больше нет занятных фантазий, думаю, мы на этом закончим. Соберемся завтра в девять утра, если не случится чего-то непредвиденного. Мередит, задержитесь на пару слов.

Комната опустела. Явилась ночная смена. Трой зашел в кабинет шефа за своим пальто, а несколько минут спустя, все еще удовлетворенно улыбаясь, к нему присоединился Барнаби. Они оделись и, подняв воротники, вышли из здания участка, направляясь к стоянке. Трой сказал:

— Я не сразу взял в толк, о чем он вообще говорит… Сперва подумал, что пилигримы — это птицы.

— Это те, кто странствует.

— Почему бы так и не сказать?

— А!.. В этом вся прелесть высшего образования, сержант. Никогда не используй простое слово, если есть сложное.

— А кстати, какая именно у него специальность?

— Геология, по-моему.

— Вот оно что. — Трой как-то сразу успокоился. — Геология, значит. — Он открыл перед Барнаби ворота, ведущие на парковку. — Знаете что, шеф?

— Что?

— У него отвратительный фурункул сзади на шее.

— Правда? — Барнаби и его оруженосец весело переглянулись.

— Спокойной ночи, сэр.

— Спокойной ночи, Гевин.

Барнаби на секунду задержался у своего «Ориона», посмотрел на небо, полное холодных, неприветливых звезд. По ним сразу видно, что они всё про тебя знают. Когда он добрался домой, в Арбери-Кресент, пошел снег.

Между строк

Джойс Барнаби, уютно укутанная в халат из узорчатой махровой ткани, стояла у плиты и кропила поверх разбитого на сковородку яйца топленое свиное сало, которое расползалось белыми нитями по яркому оранжевому желтку. Конечно, это было против правил: яйцо следовало сварить, а затем очистить от скорлупы, но вчера Том пришел такой уставший, что отказался ужинать, поэтому сегодня ей захотелось его побаловать. Поджаренный бекон был очень постным, и Том уже съел кашу — овсянку с отрубями, призванными понизить уровень холестерина в крови и напитать организм витамином В.

— О боже, кот!

Килмовски, который более чем плотно позавтракал, выкатился из комнаты в кухню, вцепился коготками в полу халата Джойс и карабкался к источнику соблазнительного запаха.

— Отцепись… О-о! Больно же! — Она отцепила котенка, выложила еду на теплую тарелку и понесла мужу.

— Слава богу, нас уже нет на первой странице, — сказал он, складывая «Индепендент». — Мы бы и не попали на нее, если бы не Дженнингс.

— Наверняка он видел газету. Может быть, свяжется с вами сегодня.

Барнаби ничего не ответил. Он со страхом смотрел на свой завтрак:

— Сегодня разве не сосиски?

— Сосиски в воскресенье, — она ткнула пальцем в меню, прикнопленное к кухонной «доске объявлений», — но тебе и в воскресенье не стоило бы есть ни одной.

— Одна?!

— Если повезет.

Он взглянул на нее сурово:

— Обойтись можно без кого угодно, Джойс.

— Серьезно? — Его жена взяла кофейник.

— В Древней Греции за два копья можно было выменять рабыню.

— А в Арбери-Кресент жены, которых не ценят, поступают в Открытый университет[44]. И сбегают с преподавателями.

— Ненавижу эту гадость, — он намазывал на тост нечто мучнистое, сывороткообразное. — Не зря они утверждают, что она «практически свободна от жиров». Тот, кому удается удержать ее в себе, поистине святой.

— Не ной.

— Смесь велосипедной смазки, сиропа от кашля и рыбной пасты.

— Кики? — Джойс прищелкнула языком, села и качнула шарик от пинг-понга, подвешенный на веревочке к спинке ее стула. — Кис-кис-кис!

— Пять минут назад ты требовала, чтобы он отстал от тебя.

— Ой, смотри, Том! Смотри, как он играет. — Она захлопала в ладоши от радости.

— Только пусть держится подальше от моего бекона.

— Он мурлычет.

— Конечно, мурлычет — он же кот. А ты думала, что он будет делать? Исполнит хор из «Риголетто»? — Барнаби сердито посмотрел на жену. — Он здесь только до их возвращения.

— Я знаю. — Джойс налила ему кофе. — Ну почему ты такой злой? В конце концов, я не виновата, что, начав есть, ты уже не можешь остановиться.

— Спасибо, — Барнаби взял чашку. — А ты почему не завтракаешь?

— Я съем что-нибудь потом.

И она неловко помешала свой кофе левой рукой. За ее правую руку уцепился Килмовски, маленькая встревоженная муфточка с широко раскрытыми глазами. Его шелковое пузико, наполненное молоком, сильно выпирало.

— Ты только посмотри на него! Он же битком набит едой!

— Том?

— М-м, — промычал он, угрюмо дожевывая последнюю корку.

— Ты не нарушаешь диету?

— Нет.

— Я имею в виду, когда ты на работе.

— О боже, Джойси, ну не пили меня!

— Это важно. Ты ведь помнишь, что тебе сказали врачи.

— М-м-м. — Он допил кофе и, сопя, поднялся. — Что у нас сегодня на ужин?

— Печень барашка с травами и грибами.

— Не забудь купить свежего майорана.

В прихожей с коврика у двери на Барнаби глядела дочь, суровая и красивая, в белом чепце и строгом пуританском платье. Он поднял с пола журнал с телепрограммой, отдал жене и поцеловал ее на прощанье.

— Будь осторожен за рулем, дорогой.

— Да, думаю, пора ставить зимнюю резину.


— Закутайся как следует. Снег идет.

Сью порхала вокруг дочери, как птичка вокруг единственного птенца. Привалясь к раковине, Аманда жевала одно из маминых печеньиц с грецкими орехами и отрубями. А лучше бы шоколадный батончик. Сегодня все на ней было черное: юбка, колготки, кроссовки, подводка для глаз, ногти. Из давно немытых, тусклых волос выстроена высокая башня.

— Да не идет снег. Ой, какая же гадость! — Она шагнула к мусорному ведру и выплюнула печенье. — Почему не купить кексы, как все делают?

На то было две причины. Первая — присутствие в кексах разных подозрительных веществ, перечисленных в книге про вредные добавки, которая имелась у Сью. Вторая — отсутствие денег. Их не хватало. Брайан никогда не скупился на собственные прихоти (последняя — режиссерское кресло, на спинку которого он сейчас наносил через трафарет свою фамилию), зато был очень прижимист, когда речь заходила о деньгах на хозяйство. Он требовал горячего ужина каждый вечер и жаркого на ланч в воскресенье, но того, что выдавал жене, могло хватить разве что на горячие завтраки.

Все, что Сью зарабатывала в детском саду, поступало в общий котел, и тем не менее она едва укладывалась. Конечно, Сью просила давать ей больше денег, но муж сказал, что его кровными она распоряжается так же бестолково, как и всем прочим, а потому давать ей больше денег — значит выбрасывать их на ветер. Последняя ее просьба о деньгах настолько вывела его из себя, что он поклялся закрыть эту тему «раз и навсегда».

В те выходные, взяв полагающиеся ей тридцать фунтов, Брайан отправился вместе с ней в главный супермаркет Каустона. Он кидал продукты в тележку и сыпал директивами:

— Видишь? Вот прекрасная акция — три по цене двух. А вот специальное предложение на ромштексы. Почему мы никогда не едим ромштексы, если они так дешевы? Дыни опять подешевели. И виноград. И смотри, бутылка болгарского «мерло» стоит всего-навсего сорок пять…

При расчете у кассы получилось пятьдесят три фунта. Уверенный в своей способности свести баланс, Брайан не взял с собой кредитную карту. Он стоял, красный от злости и унижения, и ждал, пока подойдет контролер. Подкатили другую тележку, чтобы выгрузить в нее и вернуть обратно на полки все, что, как оказалось, Брайан не мог себе позволить. Люди из длинной очереди в кассу вовсе ему не сочувствовали. На парковке он дал волю гневу:

— Ты что, не могла мне сказать? Ты ведь знаешь, что сколько стоит! — Он злобно засунул картонные коробки в багажник и захлопнул его. — Бог знает, как ухитряются люди, живущие на пособие, не только есть, но еще и курить!

— Они живут на пицце из картонных коробок, чипсах и просроченных консервах, — ответила Сью, не сумев скрыть удовлетворение, о котором ей пришлось жалеть всю обратную дорогу.

— Мэнди! Мэнд! — кричал он сейчас с крыльца, настежь открыв дверь, отчего в кухне сразу стало холодно, как в леднике. — Автобус!

— Жуть! — Мэнди закуталась в похоронно-черную попону, расправила ужасные складки и взяла сумку для завтрака с собакой Снупи.

— Обязательно запей чем-нибудь горячим, а не сладкой водой из банки.

— Я, может, зайду к бабуле после школы.

— A-а. Спасибо, что предупредила. — На лице Сью появилась улыбка, которая от частых унижений стала несколько глуповатой. — Пока.

Хлопнула дверь, они ушли. Как всегда после ухода мужа и дочери, Сью испытала огромное облегчение, смешанное с чувством вины. Она подбросила угля в прожорливую плиту, которая досталась им вместе с домом и которую с тех пор они так и не собрались выбросить, и пододвинула старое кресло поближе к огню.

Дом улегся вокруг нее тихо и заботливо. Она глубоко и размеренно дышала, постепенно успокаиваясь, избавляясь от гнетущего чувства, которое не покидало ее, когда рядом была семья.

Семья! Как не подходит к ним это слово. Сью была не настолько глупа, чтобы верить лучезарному счастью семей из рекламы, поглощающих на завтрак хлопья, но она не сомневалась, что где-то между поддельным, рекламным счастьем и равнодушной отчужденностью обитателей коттеджа «Тревельян» есть что-то настоящее. Родители и дети, которые пусть и спорят иногда, но поддерживают друг друга, любят, хотя временами и ненавидят, помогают друг другу в беде и всегда готовы сплотиться даже при намеке на враждебность извне.

Сейчас она гадала, как делала порой, хотя и зарекалась думать об этом, не было ли в ее прошлом критической развилки, у которой она ступила не на ту дорогу. Да, она забеременела вне брака. Ну и что из того? Это случилось в восемьдесят втором — не в тридцатые годы, когда матерей-одиночек чуть ли не побивали камнями на улицах. Она могла бы воспротивиться давлению родителей и Клэптонов, которые ужасно боялись, как бы соседи не пронюхали, что их сынок бросил подружку с ребенком. Брайану, который только-только начал грешить (Сью залетела в первый же раз, как они переспали), все было внове, и, конечно, об аборте и речи не шло.

Сью всегда любила детей и надеялась, что когда-нибудь родит по меньшей мере четверых. Пока Аманда оставалась маленькой, Сью была ближе к полному счастью, чем когда-либо в своей жизни. Купать и одевать дочку, играть с ней, учить ее ходить. Просто любить ее. Перед этим сияющим, драгоценным средоточием жизни меркли даже нападки быстро скисшего Брайана, утверждавшего теперь, будто его вынудили жениться.

А потом постепенно все изменилось. Родители Брайана, которые жили всего в пяти милях от них и обожали свою единственную внучку, требовали, чтобы она больше времени проводила с ними. Брайан возил к ним девочку каждые выходные, иногда оставлял ее у родителей на два дня. Она возвращалась с кучей подарков, усталая, капризная и больная от множества съеденных конфет.

Сначала любовь к дочери пересиливала страх перед недовольством мужа, и Сью противилась столь частым и долгим визитам к бабушке и дедушке. Раз в месяц на один день — куда ни шло. И почему бы им не ездить всем вместе?

Такие предложения с ее стороны приводили к ссорам. Миссис Клэптон утверждала, будто Сьюзен хочет, чтобы маленькая Мэнди отвыкла от них, а мистер Клэптон умолял всех говорить потише, потому что летом их голоса не заглушает даже шум газонокосилок. Аманда визжала и вопила, тем самым показывая свои предпочтения, потом, освоив телефон, вопила и ревела уже в трубку, чем буквально надрывала сердце бабуле: бедная малютка, какие лишения она терпит!

Разумеется, Сью сдалась. Это было неизбежно: те трое так крепко вцепились в ребенка, что она признала битву проигранной еще до объявления войны. К тому же как раз в это время она начала работать в детском садике, где каждый день ее окружали карапузы, чьи слезы ей приходилось осушать, ссадины лечить поцелуями, капризы сдерживать, и самое главное, появились уши, готовые слушать ее рассказы.

Воспоминание о детском садике вернуло Сью в настоящее. Она вскочила, метнулась к часам посмотреть на циферблат, но оказалось, что все в порядке, у нее в запасе еще полчаса. Она открыла комод под лестницей, где хранила краски, обрезки ткани, материал для набивки, клей. Накануне вечером Сью смастерила из цилиндриков «тампакса» десять пальчиковых куколок: обезьянки и эльфы, феи и динозаврики. Надев на мизинец муравьеда с нахальной улыбкой на длинной мордочке, она пошевелила пальцем и представила себе лица детей, когда невесть откуда вдруг появятся все десять кукол, кивая им и треща без умолку.

Сложив кукол в коробку, Сью села и пробежала глазами список дел на сегодня. Купить тыкву в деревенской лавке. Напомнить миссис Харрис, что следующую неделю печенье печет она. Спросить Мэри Беннет, не посмотрит ли ее муж электрический чайник. Поговорить с Рексом.

Вчера вечером она снова к нему постучалась. Была уверена, что он дома, слышала лай Монкальма, но дверь никто не открыл. Все это было так не похоже на Рекса. Если не считать священных часов, отданных работе, он всегда был рад пообщаться, иногда до такой степени, что вы потом не знали, как от него отделаться.

Почта! Повторяя вслух, как заклинание: «„Мэтьюэн“, „Мэтьюэн“! Пусть это будет, Мэтьюэн“!», Сью побежала в прихожую. Но почтальон принес всего-навсего уведомление о распродаже в магазине, где Брайан когда-то купил видеокамеру.


К девяти тридцати утра Барнаби, переварив очередную криминальную сводку, снова делился неутешительными выводами с группой, ведущей расследование:

— Отпечатки на орудии убийства принадлежат приходящей уборщице, миссис Банди. Один из них четкий, остальные смазаны, вероятнее всего — тем, кто воспользовался подсвечником, чтобы проломить голову Хедли. На руках у этого человека были перчатки, скорее кожаные, чем матерчатые. Эксперты пока не могут сказать ничего определенного насчет отпечатков преступника. Они всё еще идентифицируют пальчики, которые мы имеем на данный момент. А у нас есть отпечатки всех, за исключением миссис Лиддиард, слишком запуганной золовкой, и самой Гонории, которая наотрез отказалась помочь следствию.

— Кто-то должен объяснить ей, как это важно, — сказал инспектор Мередит и благоразумно добавил, — сэр!

— Действительно, — согласился Барнаби, и по его губам скользнула ледяная улыбка. — Может, возьмете это на себя, раз уж так и так работаете в деревне?

— Буду рад, старший инспектор.

— К сожалению, — улыбка Барнаби сделалась нейтральной, когда он вновь заговорил непосредственно о деле, — под ногтями у Хедли практически ничего не обнаружено. Ни частиц кожи, ни волос, ни волокон ткани, так что, похоже, жертва не сопротивлялась. Трудно предположить, что Хедли просто решил покориться судьбе, поэтому, думаю, мы можем принять версию доктора Булларда: первый же удар, который, скорее всего, был неожиданным, либо убил его на месте, либо сделал совершенно беспомощным.

Несколько больше нам повезло с комодом. Ящики были выстелены вощеной бумагой, от которой следствию пользы никакой, но в них скопилось некоторое количество пыли, содержащей частички кашемира, бледно-голубого, а значит, в ящиках хранили свитера или кардиганы. Боюсь, не очень захватывающее открытие. По обуви Дженнингса нет ничего. В саду следов не обнаружено. Даже следов Лоры Хаттон, которые могли бы там остаться, из-за погоды мы не нашли.

Телексы из портов тоже не радуют. Дженнингс не покидал страну, ни в «мерседесе», ни без «мерседеса». По крайней мере, под своим именем. Но такси мы нашли. Некий… — он заглянул в свои записи, — Уинстон Могани работал шестого вечером, и незадолго до десяти тридцати к нему в машину села женщина и попросила отвезти ее в Мидсомер-Уорти. Точного адреса она не назвала. Только указывала дорогу, когда добрались до деревни. Больше ни о чем они не разговаривали. Она и не пыталась заговорить: у водителя была включена рация. На просьбу дать описание женщины мистер Могани ответил, что к нему то и дело садятся люди, женщины в том числе, и на внешность их он не обращает внимания, если только они не выглядят как Уитни Хьюстон. Эта была светловолосая, средних лет. Поскольку самому мистеру Могани нет еще и двадцати, ей могло быть чуть за тридцать.

Мы пока не нашли водителя, который вез блондинку обратно, так что вам надо будет проверить территорию между Аксбриджем и Мидсомером. Весьма вероятно, что Хедли вызвал кого-то, кто живет поблизости. Просмотрите «желтые страницы». Еще мне бы хотелось — на тот случай, если женщина проститутка, — чтобы вы разузнали про всех профессионалок: уличных, работающих в клубах, массажных салонах, по объявлениям. В общем — про всех.

Еще надо поспрашивать в деревне, не вспомнит ли кто название компании, которая перевозила сюда имущество Хедли. Шансов мало, но вдруг повезет?

— Вряд ли это кто-то из местных, правда, старший инспектор? — поинтересовался Уиллаби, еще более свежий и накрахмаленный, чем накануне. Даже улыбка его выглядела свежевыглаженной. — Скорее всего, откуда-нибудь ближе к Кенту.

— Как я уже сказал, констебль, шансов мало. Если сегодня нас наконец осчастливят информацией из списков избирателей, мы узнаем, где он жил. И чтобы закончить на жизнерадостной ноте, скажу, что нам повезло найти юриста, который оформлял для Хедли документы на недвижимость. Кажется, он занимался и другими делами покойного. Сегодня утром я встречаюсь с этим мистером Джослином. Возможно, у него сохранились документы, второй экземпляр которых мы ожидали найти в «Приюте ржанки», а если уж совсем повезет, среди них будет и свидетельство о браке.

— А почему вы придаете этому такое значение, сэр? — спросила констебль Брирли. — Думаете, есть связь между двумя смертями?

— Пока не знаю, — ответил Барнаби, — но поиск неизвестных связей и возможностей недаром считается важнейшей частью расследования. Или, по крайней мере, должен считаться.

— О, без сомнения, сэр.

— Узнав что-нибудь о кончине Грейс, мы могли бы увидеть совсем другого мистера Хедли. — Барнаби сделал паузу, движением кустистых бровей призывая присутствующих развить тему.

Сержант Трой, которому долгая практика помогала точно оценить свои шансы дать хороший ответ на столь тонкое предположение, сразу отказался от всяких попыток и веселился, наблюдая за остальными. Особенно за Мередитом, «надеждой Скотленд-Ярда». Тот яростно жевал губы и морщил лоб. Барнаби вперил в него вопросительный взгляд, выждал оскорбительно долго, потом продолжил:

— Все, с кем мы говорили, без исключения, описывали Хедли как человека очень скрытного. Рекс Сент-Джон сказал, что был изумлен, когда Хедли обратился к нему за помощью в деле с Дженнингсом. Так почему субъект, старательно защищающий свою частную жизнь от посторонних, застегнутый на все пуговицы, вдруг рассказывает стольким людям о самом болезненном, самом интимном событии своей жизни? О событии столь трагичном для него, что он больше не смог жить в той части страны, где оно случилось.

— Вы имеете в виду смерть жены, сэр? — уточнил Трой.

— Да, верно.

— Ну, — включился в беседу инспектор Мередит, твердо решив не упускать второго шанса, — думаю, потому, что он хотел, чтобы они знали об этом факте его биографии.

— Более того, — подхватил Барнаби. — Если принять во внимание, чего стоит рассказ о подобном событии человеку с его складом характера, я бы сказал, ему нужно было, чтобы они знали. И главный вопрос, который мы сейчас должны задать себе, инспектор Мередит: зачем ему это было нужно?


Пока Сью покупала оранжевую тыкву, а Барнаби и Трой собирались к юристу, Лора Хаттон, прищурившись, тоскливо поглядывала в свой органайзер и вдруг обнаружила, что меньше чем через час должна открыть «Прялку», поскольку ей привезут двустворчатый бельевой шкаф ирландской работы. Она купила его несколько дней назад, но он не поместился в ее микроавтобус. Бывший владелец согласился доставить шкаф из Лейси-Грин в своем «лендровере». Еще было время все отменить. Машинально она потянулась к телефону, набрала первые цифры номера и дала отбой.

Что она станет делать, если не поедет? Примется рассеянно бродить по своему игрушечному домику? Она не в состоянии усидеть на месте и пяти минут, не в силах читать. Телевизор не включит, потому что смотреть его днем всегда считала последним делом, угнетающе безнадежным. Нет у нее желания вливаться в ряды пожилых, прикованных к дому тетенек или безработных со стажем.

Несколько раз Лора включала радио и тут же выключала. Третий канал Би-би-си транслировал музыку либо безнадежно пресную, либо такую шумную, что от нее болела голова. Четвертый предлагал набирающих популярность молодых политиканов из Вестминстерского дворца, которые на пухлых бумажниках клялись в вечной верности электорату. А когда начались елейные глупости «Мыслей на сегодня», она едва удержалась, чтобы не разбить приемник о стену, швырнув его через всю кухню.

Она никогда не думала прежде, что можно одновременно верить и не верить во что-то. Она знала, что Джеральд мертв. Полиция сообщила ей об этом. Ведется следствие. Похороны, которые, правда, еще кто-то должен организовать, разумеется, состоятся, и очень скоро. Еще вчера ей пришлось поверить, что он мертв.

Так почему же сейчас она так уверена, что стоит пойти в «Приют ржанки», и Джеральд окажется там, откроет дверь и поздоровается в своей обычной манере, печально, сухо и преувеличенно вежливо? Лора уже не в первый раз задумалась, любила бы она его так сильно и неотступно, если бы он с самого начала не выставил табличку «По газону не ходить»? Что толку теперь об этом гадать.

Она пошла в ванную, приняла душ, завернулась в халат и стала подыскивать, что бы надеть, но без всякого энтузиазма. Объемные, как шаровары, серо-зеленые шерстяные брюки, горчичного оттенка шелковая блузка, просторная дубленка в тонах слоновой кости. Каштанового цвета ботфорты, янтарные бусы, волосы перевязать черной бархатной лентой. Легкий искусный макияж, и капля духов «Кабошар». И все это — удивляясь самой себе и абсолютной неискоренимости навыков и привычек.

Позавтракала она ледяным «фернет-бранка». Есть пока не хотелось. Слегка кружилась голова. Интересно, остался ли еще в крови алкоголь, безопасно ли садиться за руль? Она толком не ела уже три дня и не смогла бы проглотить ни кусочка, даже если бы приготовила себе что-нибудь. У нее в горле как будто образовалась преграда, преодолимая только для сорокаградусных напитков.

Она поставила пустой бокал рядом с хрупкими фарфоровыми черепками, аккуратно сложенными в раковину вчерашним недотепой-полицейским. И что, по его мнению, она должна с ними сделать? Склеить эпоксидкой? Одному богу известно, почему он решил готовить кофе в бульонных чашках севрского фарфора.

Уже готовая выйти из дома, Лора вдруг вернулась и открыла дверь в желтую гостиную. Комната выглядела по-зимнему холодной и тусклой, какой-то металлически серой. Впервые она увидела гостиную чужими глазами, какой та могла показаться Барнаби, например. Такая миниатюрная, тщательно обставленная, можно сказать, чопорная. Только портрет на стене живой. Тяжелые складки бархата на бедре юноши светились сами по себе, помимо золотистого фона всей картины. Поддавшись непонятному порыву, Лора наклонилась и приложила ладонь к полным скорби зеленым глазам.

Зазвонил телефон. Она не стала брать трубку. Наверно, это просто Сью. Звонит каждый день после убийства, все зовет Лору на чашку кофе. Хочет как лучше, разумеется, но что-то в утонченной натуре Лоры противилось излишне пафосной манере поведения. Добрых полдня толочь воду в ступе, перебирая подробности вечера перед смертью Джеральда, бесконечно вопрошать, почему, да по какой причине, да как же это вышло. Еще она боялась, что не сможет справиться с собой и заплачет на людях.

Она вдруг подумала, что больше не должна ходить в писательский кружок. И так вечно путала, что предъявляла на предыдущем собрании, а потом боялась разоблачения, но все были так заняты собственной писаниной, что этого ни разу не случилось.

Выйдя на улицу, Лора вздрогнула, лицо защипало от холода. Какой-то воробей, недооценив стужу, разогнался, чтобы плюхнуться в купальню для птиц, и теперь яростно перебирал лапками, скользя по льду. Напомнив себе разбить лед по возвращении, Лора осторожно направилась к гаражу, то и дело наступая на хрустящий ледок, затянувший лужи.


Юридическая контора Джослина, Тибблза и Делани занимала первый этаж элегантного таунхауса постройки восемнадцатого века, одного из шести в ряду, в самом центре города. Сзади эти дома теснила приходская церковь Святого Варфоломея. Дверь, покрашенная в лакричный цвет, с двумя кадками крокусов по бокам, блестела, как черное стекло. Какого-то приверженца старины посетила богатая идея восстановить перед домом историческую мостовую из булыжника, уложенного на цемент. Для ног это был сущий ад, наверняка пострадала не одна лодыжка. По крайней мере, так думал старший инспектор, пробираясь к полированным, не менее опасным, чем булыжники, ступенькам.

Их встретила и попросила подождать полная дама средних лет, с грубоватой, под стать булыжнику, внешностью, но теплой, несколько рассеянной улыбкой. Она провела их в приемную, обстоятельную и внушающую доверие: стены обшиты деревянными панелями, мебель добротно-тяжеловесная, на низких столиках — массивные стеклянные пепельницы и несколько выпусков «Ежеквартального юридического обозрения». На одном из респектабельных кожаных полукресел, туго набитых, с декорированной пуговицами ромбовидной стежкой на спинке, свернувшись клубком, крепко спал полосатый кот, который изредка подергивал во сне ушами. Трой кивнул в его сторону:

— А это, должно быть, младший компаньон, Тибблз.

— Ни слова о котах в моем присутствии!

— Как думаете, успею я выкурить сигарету?

— Нет.

Барнаби оказался прав. Не успел он договорить, как две панели разошлись и к ним вышел мистер Джослин, невысокий человечек с пухлой, подушковидной грудью и маленькими ручками и ножками. Он напомнил Барнаби напыжившегося голубя. Весь он был каким-то серым: и рукава со штанинами в тонкую полоску, и жидкие, тщательно распределенные по голове волосы, и более пышные кустики волос, торчавшие из ушей. Даже ногти его имели синюшно-серый оттенок. Складывалось впечатление, будто из него выкачали все жизненные соки, и теперь, вконец иссушенный, он чуть ли не шелестит при ходьбе.

— А, вот и вы! — воскликнул он, как будто это они заставили его ждать, а не наоборот. — Проходите, проходите.

Они расположились в кабинете, таком же скучном и чопорном, как приемная. Мистер Джослин сел за письменный стол, безбрежный, будто поле для регби, и почти пропал из виду.

— Да, ужасно, ужасно, — сказал он.

Барнаби от души понадеялся, что не каждое слово будет повторяться дважды, иначе они тут до морковкина заговенья просидят. Он так понял, что слова мистера Джослина относились к смерти его клиента.

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Джослин, не настаивать на соблюдении обычных формальностей.

— Только в случае убийства, старший инспектор. Исключительно в случае убийства.

Мистер Джослин подгреб к себе мраморного окраса папку, открыл и вынул конверт с завещанием. Когда он разворачивал плотные листы пергамента, они так хрустели, как будто горели на костре. Разгладив листы и пробежав их глазами, адвокат сообщил:

— Согласно распоряжениям мистера Хедли, все имущество, которым он будет владеть к моменту своей смерти, а также все денежные поступления от его земельных владений отходят в равных долях Колледжу Эммануэль в Кембридже и Центральной школе искусств и дизайна Святого Мартина в целях учреждения двух стипендий для молодых людей выдающегося таланта, ограниченных в средствах, но желающих посвятить себя литературе и изобразительному искусству. Из завещания ясно, что оба учреждения осведомлены о его содержании.

— Итак, речь идет о большой сумме?

— Именно. Мистер Хедли с умом вкладывал деньги. Международные паевые трасты, гарантийные денежные счета, специальные сберегательные счета, освобожденные от налога, казначейские обязательства. В общем и целом набегает около восьмисот тысяч фунтов. Не считая стоимости дома, разумеется.

С трудом скрывая удивление, Барнаби спросил, когда было составлено завещание.

— Тринадцатого февраля тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Единственная поправка — перемена душеприказчика. Когда мистер Хедли переехал в Мидсомер-Уорти, ему потребовался юрист для оформления перехода прав на недвижимость, и он обратился к нам с просьбой заняться его делами в случае его смерти.

— Кто был прежним душеприказчиком?

— Тот, кто зарегистрировал завещание.

— Могу я узнать адрес этой фирмы? А также адрес мистера Хедли, который он предоставлял в то время.

Мистер Джослин достал из внутреннего кармана серую перьевую ручку. Он отвинтил колпачок, аккуратно надел его на противоположный конец ручки, вынул из папки с бумагой для черновиков листок. Убедившись, что с одной стороны на листке уже писали, он прокашлялся, как будто собирался не писать, а говорить, и нацарапал несколько строчек. Потом сложил листок, еще раз и еще, и только затем передал старшему инспектору крошечный квадратик.

— Могу я спросить, мистер Джослин, хорошо ли вы знали своего клиента?

— Нет, мало знал. Он приходил сюда по делам, только что мною упомянутым, и больше я его никогда не видел.

— Ясно. Надо сказать, его инвестиции очень продуманные. Вы не знаете, он не пользовался услугами финансового консультанта?

— Понятия не имею. — Мистер Джослин, явно очень довольный тем, что ничем не может быть полезен в этом вопросе, добродушно посмотрел на них обоих.

— Мы так поняли, судя по тому, что говорил сам мистер Хедли, он переехал сюда из Кента…

— Вряд ли меня касается, откуда он приехал, старший инспектор, — светясь от счастья, ответил мистер Джослин. Потом, на случай, если у посетителей осталась хоть какая-то надежда, добавил: — Это меня не касается.

Чем более бесполезным для следствия он оказывался, тем теплее становилось отношение юриста к следователю. Дав быстрые отрицательные ответы на еще несколько вопросов, он уже просто лучился радостью. Когда пришло время прощаться, он просиял, и серебряная искра, яркая, но вполне в цветовой гамме мистера Джослина, сверкнула между его передними зубами.

Войдя в кабинет, Барнаби сразу заметил фотографию в рамке. Трое детей, два мальчика и девочка, одетые ярко, смеющиеся, жизнерадостные. Девочка, уцепившись за перекладину, висела вниз головой и качалась. Они отлично проводили время, и старший инспектор на секунду задержался, просто потому, что было приятно на них посмотреть.

— Ваши внуки, мистер Джослин?

— Нет. — Наконец хоть какая-то краска! На бескровных щеках мистер Джослина появился нежный румянец. — Мои дети. Снято, когда дочери исполнилось пять лет. В прошлом месяце.

— Ну и ходок! — усмехнулся Трой, когда они с шефом снова ковыляли по скользким булыжникам. — Неудивительно, что выглядит лет на сто. К машине?

— Я бы не возражал погреться. Может, выпьем кофе в «Бантерз»?

— «Бантерз»? — Трой удивленно уставился на шефа.

— Почему нет?

Сержант знал почему, но пошел. Они расположились в уютном местечке среди медных чайников, охотничьих рожков и конской сбруи с медными бляхами. Официантки были одеты в черные викторианские платья до середины икры и переднички, похожие на белые восклицательные знаки, а на голове у них красовались низко надвинутые на лоб наколки, сосборенные, как складчатый край открытого пирога. Но они были молоды, умело накрашены, работали так же быстро и хорошо, как в «Макдональдсе».

В многолюдной теплой тесноте зала пахло мокрой одеждой, тостами и свежемолотым кофе. В «Бантерз» не водилось всякой там ерунды под шапкой вспененного молока с шоколадной крошкой. Солидные кофейники, молочники и сахарницы из посеребренного никеля, расписанные цветами чашки и блюдца и серебряные ложки с фигурками апостолов на черенке.

Трой налил кофе им обоим, положил себе три кусочка сахара и грел пальцы, обхватив чашку. Потом откинулся на спинку стула и с огромным удовольствием стал обозревать улицу в просвете между присборенными кретоновыми занавесками. Ибо что может быть лучше, чем сидеть в тепле и сухости и наблюдать, как твои сограждане, дрожа от холода и натыкаясь друг на друга, бредут сквозь ветер и дождь? Не бог весть какое удовольствие, готов был признать Трой, но почти так же приятно, как в ливень пронестись в автомобиле мимо толпы на автобусной остановке. Особенно если подобраться поближе к затопленному водосточному желобу.

Официантка подошла, сказала: «Пжлста», поставила на стол старомодную, в три яруса, фарфоровую этажерку с пирожными и ушла. Барнаби блаженно прикрыл глаза, но тут же понял, что вряд ли сможет и дальше сидеть с закрытыми глазами, и снова открыл их, поклявшись себе, что смотреть ни на что не будет.

Пирожные. Большие, пухлые профитроли, сочащиеся кремом. Аккуратные лепестки шоколада, попеременно белого и темного, а между ними — крошка миндального печенья, пропитанная ликером. Завитки зеленого марципана, напоминающие цветную капусту. Шарики из молотого миндаля, меда и розовой воды. Квадратики песочного печенья с миндалем и молочной помадкой. «Наполеон», прослоенный свежепротертой малиной вместо джема и crème pâtissière[45]. Лимонные и апельсиновые пышки, посыпанные сахарной пудрой. Ванильные меренги с влажными маленькими завитками каштанового пюре, тарталетки с кремом франжипани.

— Ням-ням, — промурлыкал сержант Трой. Он угощался чем-то напоминающим небольшой печеный плотик, покрытый кофейной глазурью, на котором сидели три большие улитки из мягкой нуги. — Еще кофе, шеф?

— М-м-м… — Барнаби изучал верхний ярус, самый маленький круг этой божественной башни-искусительницы. Ему показалось, что от лежащего наверху толстеют меньше. Ну, для начала, они… меньше размером. Главное, не смотреть вниз.

Трой так понял, что «м-м-м» значит «да», и налил еще кофе. Барнаби выбрал себе два тоненьких печенья, скрепленных желто-коричневой массой.

— Это, по-моему, не очень интересно.

— По мне, достаточно, — проворчал старший инспектор, откусывая. О боже, да тут сливочное масло. И пралине! И уже ведь поздно класть обратно. Ничего, он урежет свой ланч. И в конце концов, он знал, на что идет, когда отправился сюда.

— Уже посмотрели адрес, шеф?

Барнаби развернул тугой маленький квадратик и передал Трою. Тот прочитал:

— Саут-Вест-один, Кавендиш-билдингс, тридцать два. Это ведь Виктория[46], так?

— Да. Возможно, многоэтажный дом.

— Итак, если он жил там в восемьдесят втором году и переехал в Мидсомер-Уорти в восемьдесят третьем, когда же обретался в Кенте?

— Откуда я знаю.

— По крайней мере, теперь нам известно, что Грейс умерла раньше февраля восемьдесят второго года.

— Не обязательно. В наши дни люди иногда исключают из завещаний самых близких. Быстро… — Барнаби схватил этажерку с пирожными. — Те две женщины хотят пересесть. Поставьте это на их столик!

— Но вдруг мы захотим…

— Не захотим.

— А я вот, может, и захочу.

— Делайте, как я сказал!

Ухмыляясь, Трой убрал этажерку со стола. По возвращении он застал Барнаби гоняющим последнюю крошку пирожного пальцем на тарелке и что-то бормочущим себе под нос.

— Вы что-то сказали, сэр?

— Я о деньгах думаю. Чертова уйма денег. Если еще стоимость дома прибавить, сколько получится? Миллион пятьсот тысяч?

— Минимум. Ничего такой куш. И всего в получасе от Вест-Энда.

— Итак, речь идет о почти миллионе фунтов.

Барнаби показалось очень трогательным, что человек, страстно мечтавший, но неспособный написать что-то стоящее, ничего, если судить по картинам в его гостиной, не понимавший в искусстве, щедро жертвовал на него свои деньги.

— Вот именно. Да, счастливчик. Ну… — добавил сержант, будучи человеком справедливым, — в каком-то смысле.

— Хедли, безусловно, был служащим гораздо более высокого ранга, чем мы себе представляли.

— Не обязательно. Возможно, ему просто повезло с инвестициями. Если ты готов рискнуть, можешь неплохо приподняться. — Трой, будучи пайщиком «Бритиш газ и телеком», был уверен, что знает, что говорит.

Снова подошла официантка.

— Еще кофе, джентльмены?

— Нет, — быстро ответил Барнаби, — спасибо, — и описал, как мог, съеденное.

Она взялась за блокнотик, подвешенный к поясу на шнурке.

— Значит, biscuit du beurre de praline[47], — она улыбнулась Трою, — и a deux jeunes filles sur la bateau.

— A для домашнего употребления? — спросил сержант, широко улыбнувшись в ответ.

— Две девушки на плоту.

— Сегодня у меня счастливый день!

— Семь фунтов двадцать. — Она оторвала листочек, а старший инспектор полез за бумажником. — В кассу, пожалуйста, — попросила девушка, составила грязную посуду на поднос, подняла его легко, как перышко, и уплыла.

Барнаби посмотрел ей вслед. У нее были прекрасные волосы, сияющий водопад до талии. Он подумал о Калли. Как там она? Придет ли ей в голову послать открытку до конца гастролей? Может, и нет.

Он протянул руку и попытался взять счет, который сержант изучал с некоторым недоверием.

— Что с вами?

— В столовой за эти деньги мы могли бы взять две порции сосисок, яйца, жареную картошку, две порции бейквеллского пирога, суп и чай.

— Верно, — Барнаби натягивал пальто, — но мы не узнали бы, как они называются по-французски, верно?

Они пристроились в конец очереди к кассе, изысканному, кованому устройству, которое старомодно звякало, выдавая сумму. Совершенно не цифровой стиль. Вид у Троя по-прежнему был огорошенный.

— За счет конторы, Гевин.

— Очень мило с вашей стороны, шеф.

— Отнюдь нет. Воспользуюсь нашей скидкой. Восемь фунтов на напитки.


— С сегодняшнего дня, — объявил маленький Бор, — хочу, чтобы друзья называли меня Бунтарь.

— Да нет у тебя друзей.

— А вот и есть, — хотя голос Борэма звучал уверенно, лицо у него было смущенное, — просто я пока не знаю, кто они.

— Ты ж непрошибаемый, как эт самое у монашки, — сказал Дензил.

Произнося это, он чувствовал себя носителем узурпированной у Брайана власти. Труппа решала для себя вопрос, что важнее: сила или популярность. Как и следовало ожидать, оказалось, что популярность никуда не годится.

— Первое, что ты должен сделать, — сказал Ворот, иллюстрируя выбор силы, — это послать ответку.

— Быстрота плюс неожиданность и трах во все дырки. — Том разрубил воздух ударом каратиста. — Но главное — быстрота.

— Точно, — согласился Дензил. — Никогда не трахай завтра того, кого можешь трахнуть сегодня.

— Тогда, — подвела черту Эди, откидывая назад буйную мандариновую гриву, — будет тебе респект.

Брайан вздрогнул в упоительном страхе при мысли о высвобождении всей этой дикой энергии, безудержной, иррациональной, оглашающей ревом субботнюю ночь, бьющей бутылки, прыскающей краской из баллончика на машины, погружающей подбитые железом ботинки в мягкую, незащищенную плоть. А он в это время нежится дома под одеялом, в тепле и уюте.

— Ненавидеть людей, — говорил Дензил с улыбкой, которая блуждала по лицу, не достигая губ, — полезно. Дает цель в жизни.

— Точняк, — согласился Ворот. — Я лично годами бы ненавидел.

Брайан знал, что положение учителя обязывает его протестовать против этих проявлений деструктивного аморализма и прочесть им небольшую духоподъемную проповедь. Вы только вредите себе такими настроениями. (Неверно.) Что было бы, если бы мы все делали что вздумается? (Мир был бы в сто раз интереснее. Вот что!). Он ничего не сказал.

— Интересно, а каково это — убить кого-нибудь?

— Я был близок к этому. Очень близок.

— И я. — Маленький Бор уклонился от занесенной над ним руки Дензила.

— У моего папаши брат работал на букмекера, а тот ему не заплатил. Сейчас сидит. И будет мотать срок, сколько Ее Величество пожелает, а это реально круто[48]. — Ворот объяснил, почему это реально круто.

— Ты говоришь ерунду! — Брайан наконец созрел для протеста. — Ты даже увидеть королеву не можешь! Так, нам действительно пора продолжить. Осталось меньше десяти минут.

— Они хоть продвинулись с этим убийством, Брайан? — спросила Эди.

— Не так уж далеко, насколько мне известно.

— Они спрашивали вас, что вы делали, когда его убивали? Ну, типа, есть ли у вас алиби.

— Они всех спрашивали.

— Представляете, совсем рядом с вами, по соседству…

— Вы слышали, как он кричал, Брайан?

— Нет!

Брайан, которому представилась тошнотворная картина, побледнел и попытался вернуть себе инициативу. Он уже хотел пригрозить, что уйдет, потом вспомнил, чем его угроза обернулась в последний раз: это их как ветром сдуло, он даже договорить не успел. Потом три недели упрашивал снова собраться.

— Ну, так что же вы делали?

Брайан взглянул на Эди. Несмотря на крутые повороты в разговоре, он точно знал, что она имела в виду, когда спросила. Клэптон нахмурился, как будто не мог припомнить. Как будто это не отпечаталось навеки в его сердце.

— Проверял контрольные. Крепко спал. Одно из двух.

— Надеюсь, вы можете это доказать, — сказал Дензил.

— Его жена подтвердит. Правда?

— Они прикроют друг друга.

— Я бы не удивился, — выдал Том, послюнив палец и пригладив шелковистые волоски на предплечье, — если бы они обтяпали это вместе.

— Что заставило вас на это пойти, Брайан? — прицепился Дензил. — Деньги?

— Любовь, — пропела Эди, обхватила колени руками, улыбнулась и выпятила губы. От ее улыбки, даже недоброй, ангелы пели.

Брайан воздел руку к часам на стене спортзала:

— Как видите, время опять кончилось. В пятницу мы не собираемся, так что у вас есть целых три дня, чтобы выучить роли.

Сдавленные смешки. Ушли всей ватагой, но не успели качающиеся двери спортзала закрыться за ними, как Эди вернулась, поникшая и как будто испуганная. Клэптон, пожалуй, раньше никогда не оставался с ней наедине. Она казалась меньше обычного и стояла вывернув колени иксом, так что носки ее ботинок почти соприкасались.

— Брайан, я ужасно волнуюсь.

— Почему, Эди? — Сердце загрохотало у него в груди. Боже, как она невероятно прелестна! И как она беззащитна! Непослушная маленькая девочка.

— Можно поговорить с вами?

— Я здесь именно для этого.

— У меня серьезные проблемы, Брайан. Вы должны мне помочь. Я не знаю, как мне быть.


Сью стояла, положив руку на садовую калитку, и с тревогой оглядывала дом Рекса. Занавески на всех окнах были задернуты. Те, что на окне слева, особенно ее волновали. Она знала, что лишь четыре всадника Апокалипсиса помешали бы Рексу сесть за работу над opus magnum[49] в одиннадцать утра, а сейчас был уже час дня. Из трубы не поднимался дымок, сегодняшнее молоко стояло рядом с вчерашним на крыльце. Сливки выпирали замерзшими столбиками из-под красной и серебристой фольги крышек.

Одно это уже заставило бы неравнодушного соседа задуматься, но Рексу в этом смысле не повезло. С одной стороны от него стоял дом, куда приезжали только отдохнуть, с другой — жила энергичная молодая пара. Эти двое целыми днями работали в городе, а в выходные развлекались в обществе других молодых энергичных людей. Они и двух слов не сказали с Рексом, с тех пор как сюда переселились.

Сью толкнула железную калитку и пошла к дому, ее сабо громко цокали по дорожке. Обычно любые звуки поблизости вызывали бурную реакцию Монкальма, но сейчас все было тихо. Она осторожно постучала в дверь медным молоточком и стала ждать.

Через пару минут, раздумав стучать еще раз, она решила зайти через кухню и обошла дом. Сад Рекса — две узкие полоски пожухлой травы, какие-то древние розы, которые давно выродились в шиповник, и пяток ягодных кустов в поломанной загородке — в нескольких местах был помечен следами недавних визитов Монкальма. Она вспомнила, что уже два — нет, три! — дня не видела, чтобы собака и ее хозяин прогуливались вокруг Зеленого луга. От волнения она часто задышала.

На кухне в нос Сью сразу ударила вонь протухшего мяса. Света, проникавшего сквозь давно немытое оконное стекло, было достаточно, чтобы разглядеть несколько тарелок и мисок на липком линолеуме. У раковины скопилось множество пустых молочных бутылок, а в раковине — горы грязной посуды. Бутылки тоже были немытые. В одной из них еще оставалось молоко, вернее, зеленовато-серый сгусток, похожий на гомункулуса. Сушилку надежно погребли под собой пустые банки собачьих консервов. Что-то выскочило из угла и пропало под плитой.

— Эй! Есть кто живой?

В прихожей появился Монкальм. Сью обхватила себя за плечи и съежилась. Она давно изучила приветственные ритуалы пса и вовсе не хотела опрокинуться навзничь на липкий пол. Но пес не собирался на нее бросаться, даже бежать к ней не собирался. Он медленно трусил, слегка постукивая когтями по линолеуму.

Монкальм вошел в кухню и остановился. Постоял, грустно глядя на Сью, потом повернулся и побрел обратно, правда, однажды приостановился и оглянулся посмотреть, следует ли она за ним.

В кабинете было еще темнее, только узкая лимонная полоска света пробивалась сквозь щель между задернутыми занавесками. Пройдя дальше, Сью обо что-то споткнулась. Она наклонилась и подняла с пола картонную тубу — коробку из-под печенья. Там таких несколько валялось, а еще прозрачные пакеты и блестящая оберточная бумага.

Сью несколько раз бывала в этой комнате раньше, но не помнила, где выключатель. Пошарив рукой по стене, она случайно столкнула с полки блюдо медалей. Послышался грубый, недовольный окрик. Совсем рядом, прямо ей в ухо. Сью подпрыгнула от неожиданности и тоже вскрикнула.

Теперь она разобрала чьи-то неясные очертания, смутную фигуру в кресле с высокой спинкой. Человек сидел лицом к холодному камину. Вообще-то фигуры было две, потому что Монкальм припал к полу у ног хозяина.

— Рекс! — позвала она.

— Кто это?

— Это Сью.

— Уходите. Уходите!

Сью подошла ближе, и это не доставило ей удовольствия. Казалось, из комнаты выкачали весь воздух — осталось одно зловоние, как в логове.

Она включила старую металлическую армейскую лампу с парусиновым абажуром, и бесконечные ноги Рекса дернулись, как будто через них пропустили ток. Отвернувшись от света, он забился еще глубже в свое кресло. Но даже так часть его лица оставалась видна, и это была печальная картина. В каждую складку белой, как бумага, кожи забилась грязь, слезы, смешанные со слизью. Скулы и подбородок покрывала белая щетина.

Шелковые снежно-белые волосы Рекса, которые парили в воздухе, когда он шел, словно наслаждаясь своим собственным, отдельным от владельца существованием, теперь облепили голову плоскими, жирными прядями. Она повторила:

— Рекс!

— Оставьте меня в покое.

— Что случилось? В чем дело?

— Ни в чем.

— Вы заболели?

— Уходите.

— О, пожалуйста, не говорите глупостей! — от волнения Сью заговорила резче, чем хотелось бы. Она опомнилась и мягко произнесла: — Как же я могу уйти и оставить вас в таком состоянии?

Наклонившись, она положила ладонь ему на колено, потом решила, что это чересчур смело, распрямилась и, неловко приткнувшись к стулу, попыталась обнять его за плечо. Казалось, он высечен из мрамора. Все было тщетно. Если бы он был ребенком, она бы просто крепко обняла его. Собака принюхивалась, прислушивалась, ждала.

Так прошли несколько минут, потом у Сью заболела рука. И еще она обратила внимание на какой-то монотонный, неприятный звук. Это Рекс скрипел зубами. Через несколько секунд Монкальм стал делать то же самое, неуклюже водя челюстью туда-сюда, как будто трудясь над огромной костью.

Сью разогнулась и беззвучно заговорила сама с собой. Эта привычка иногда пригождалась перед лицом угрозы, когда ей чудилось, что окружающий мир ведет себя враждебно или непонятно. «Ну, успокойся. Ты же способная. Ладно, допустим, в такой ситуации ты раньше не бывала, но это не значит, что ты не сможешь с ней справиться. Итак, первое».

Насчет первого шага у нее не было сомнений. Она внесла молоко с крыльца, вернулась в кухню и поставила кипятиться воду в большом металлическом чайнике. Наполнила его до половины, чтобы помыть посуду. А маленькой кастрюльки хватит на чай. Она нарочито громко гремела посудой, когда делала все это. Открыла краны на полную мощность, грохнула чайник на газ, надеясь напугать существо, которое юркнуло под плиту, когда она пришла, чтобы больше не вылезало.

Чай, дешевый, похожий на порошок, хранился в жестяной коробке с изображением коронации Георга VI. Процессия тянулась по всем четырем сторонам чайницы: золоченый экипаж, открытое ландо, игрушечные, с негнущимися ногами солдаты, всадники в алых мундирах и киверах, похожих на красные пожарные ведра.

Пока заваривался чай, Сью заставила себя понюхать миски, расставленные на полу, чтобы разобраться, что можно оставить, а что следует выкинуть в мусорное ведро. В конце концов она решила выбросить все и отнесла на задний двор вместе с пустыми консервными банками. Что мешает ей сходить в магазин и купить еды для собаки?

Вилки и ложки рядком лежали на старых газетах. Костяные ручки пожелтели от времени, лезвия ножей разболтались и дребезжали. Она выбрала наименее потертую чайную ложку, нашла в кухонном шкафу кружку, убрала с молока слой замерзших сливок и налила его в кружку. Взяла кружку, пакет с сахаром, блюдце и пошла к нему.

Рекс, казалось, так и сидел все это время, не двигаясь. Сью села напротив.

— Сколько сахара?

Не получив ответа, стала припоминать, сколько Рекс клал, когда они собирались писательским кружком. Насколько ей помнилось, очень много. Она положила три чайные ложки, помешала и держала кружку, пока металлическая ручка не стала жечь пальцы. Тогда она пристроила кружку на каминную полку. Немного чая налила в блюдечко и поставила на пол, Монкальм подошел, опустил серую морду, понюхал блюдце, но пить не стал.

— Выпейте чаю, Рекс, — попросила Сью, — пожалуйста. — И добавила, вдруг сообразив: — Он ведь не станет пить, пока вы не попьете.

Рекс повернулся и посмотрел на нее в упор. И если прежде вид его расстроил Сью, то сейчас огорчил еще сильнее. Потому что он не узнавал ее. Смотрел диким взглядом, как будто перед ним был совершенно незнакомый человек.

Она снова взяла кружку, вложила ему в руки и поднесла ко рту.

— Ну, пожалуйста… Глоточек за Сью, — так она говорила детишкам в садике.

Рекс отпил немного, и Монкальм немедленно начал лакать, разбрызгивая чай огромным языком, так что в блюдце быстро ничего не осталось. Сент-Джон сделал еще несколько глотков и отставил кружку в сторону.

Сью снова спросила, не заболел ли он. Рекс ничего не отвечал, пока она не предложила:

— Вызвать доктора?

Рекс энергично замотал головой.

— Но что-то же надо делать.

— Со мной все в порядке.

— А с Монкальмом? — не отступала Сью. — С ним не все в порядке.

При этих словах Рекс беспокойно заворочался в своем старом, обитом красным бархатом кресле, заелозил взад-вперед, прижав руки к груди.

— Он ведь ничего не съел из того, что вы ему оставили.

И тут Рекс закричал, пустота в его глазах сменилась ужасом осознания. Он попытался встать, уцепившись за камин. Но его повело вперед, и он непременно упал бы, не подхвати его Сью. И хотя он казался совсем ветхим, этой ветхости было довольно много, и Сью сама зашаталась, когда попробовала усадить его обратно в кресло, одной рукой обнимая его за талию, а другой — упираясь ему в грудь.

На кухне кипел большой чайник. Сью слышала, как подпрыгивает и клацает крышка, расплескивается кипяток. Возможно, уже залило газ.

— О боже! Рекс! Пожалуйста… сядьте… — Она подвинула его еще на шаг ближе к креслу. — Сядьте, ладно? Пожалуйста…

Сел как раз Монкальм. А Рекс выпрямился, пошел к двери, споткнулся, но успел схватиться за край стола для военных игр. Сью оставила его там, а сама побежала в кухню.

Она нашла тряпку, такую грязную, что просто колом стояла, и подтерла пол вокруг плиты. Потом, отжимая тряпку над грязной раковиной, подумала: «Нет, я с этим не справлюсь. Какие бы суровые распоряжения себе ни отдавала. Я не могу, просто не могу. Как только приду домой, позвоню в социальную службу».

На пороге кухни появилась фигура, упиравшаяся головой в верхнюю дверную притолоку. У Сью перехватило дыхание. Отвлекшись на суету, она не услышала ни его шарканья в прихожей, ни стука когтей Монкальма.

— Сью. Простите меня. Я причинил вам столько беспокойства.

— О-о-о! — Она бросилась к нему. — Не говорите так, Рекс. Никакого беспокойства. Я просто растерялась, не знала, что делать.

— Вы очень добры.

— Вовсе нет, — запротестовала Сью и поверила тому, что сказала, как это часто бывает с людьми от природы добрыми.

Они смотрели друг на друга, и на Сью накатывала огромная волна облегчения, потому что глаза Рекса, хоть в них и стояли слезы, снова сделались ясными и умными. Он почти без ее помощи добрался до стола, сел и теперь оглядывался вокруг.

— А его еда? Миски?

— Миски в раковине.

Она налила в раковину оставшуюся горячую воду и теперь тщетно искала какое-нибудь моющее средство. Наконец нашла маленькую проволочную мочалку на длинной ручке с застрявшими в проволоке обмылками и яростно стала тереть ею миску, получив в награду за старания всего несколько пузырьков.

— Мясо я выбросила. Оно уже воняло. Если у вас кончился корм, не волнуйтесь. Я могу принести.

— Все нормально. Там еще есть в шкафу.

Она быстро помыла посуду, то и дело поглядывая через плечо с улыбкой, стараясь ни в коем случае не допустить, чтобы контакт между ними снова пропал. Потом она вытерла посуду почти прозрачным от ветхости кухонным полотенцем. Нашла собачий корм, а еще консервы — «зимний овощной суп», банка была довольно ржавая, с полустертым названием. Сью разогрела суп в той же кастрюле, где кипятила воду для чая. Все это время она не переставая что-то бормотала, вроде бы себе под нос, но так, чтобы Рекс это тоже слышал. Время от времени, в надежде укрепить связь, она задавала ему какой-нибудь вопрос и притворялась, будто не замечает, ответил он или нет.

Когда суп был готов, Сью стала искать что-нибудь кроме собачьей миски. В конце концов, сдавшись, налила суп в стеклянный жаростойкий контейнер и поставила его на стол. Рядом положила ложку.

— Я чувствую себя очень странно, — признался Рекс.

— Еще бы! Вы ведь наверняка не ели несколько дней.

— Не ел. — Рекс избегал смотреть на Монкальма.

Пес немедленно зашелся густым, гулким лаем и потрусил к Сью, которая выкладывала в миску кусочки мяса. Он встал на задние лапы, положил огромные передние на сушилку и, пуская слюни, дожидался, пока Сью украсит мясную пирамиду несколькими горошинками сухого корма. Наконец она поставила миску на пол. И глазом не успела моргнуть, как еды в миске уже не было. Это повторялось еще дважды.

Сью взяла поводок — он висел на перилах в прихожей. Пес, почуяв, куда ветер дует, чуть не сбил ее с ног. Ей с трудом удалось прицепить поводок к ошейнику.

— Выведу его побегать, — сказала она, понимая, что любой глагол и даже любое местоимение должны звучать в высшей степени оптимистически.

— О да, да, — воскликнул Рекс. — Спасибо! Спасибо большое, Сью.

— А вы пока постарайтесь управиться с супом, — велела она и, обмотав конец поводка несколько раз вокруг запястья, открыла кухонную дверь. Уже в дверях Сью оглянулась и добавила: — А когда я вернусь, нам надо будет поговорить.


Эми развешивала серые простыни на старой сушилке в хозяйственной пристройке. Она только что пропустила их через каландр, который отжимал довольно много воды, но ни в коем случае не всю. Даже в погожие летние дни ей не разрешалось развесить белье на просушку в саду. Гонория говорила, что это пошло.

Расправив вторую простыню, Эми разгладила, насколько могла, морщинки. Простыни были старые, из смеси льна и хлопка, гладить такие — сущее наказание. Древнюю бельевую корзину из ивовых прутьев она отнесла в кухню и задумалась, что приготовить на ланч. Была уже четверть второго. Имелась банка мясного паштета, а в холодильнике — уже приготовленная цветная капуста и горбушка засохшего чеддера. Подумав о ризотто, Эми достала пакет риса. Разболтанный в воде «мармайт» плюс говяжий кубик — для бульона сойдет. Если бы еще найти луковицу… Боже мой, как это все угнетает…

Даже странно, как легко довольствуешься самой простой и скудной пищей, когда счастлив. Они с Ральфом сидели на согретом солнцем крыльце своего маленького домика в горах Испании, ели хлеб и оливки, запивали терпким красным вином, и этого им вполне хватало.

Иногда Эми казалось, что она все еще чувствует руку мужа, обнимающую ее за талию. Тяжесть этой руки. Запястье на ее бедре, легкий нажим ладони. И еще она помнила, каким круглым и твердым было его плечо, на которое она клала голову. Какая красивая, сильная шея… Была, пока он не заболел и плоть почти истаяла, остались одни кости.

Луковица отыскалась, лежала в кульке из старой газеты. Немного размякшая сбоку, с зелеными лоснящимися перьями, но ничего, сойдет. Эми достала доску и принялась резать лук. У нее тут же потекли слезы. По крайней мере, если зайдет золовка, будет чем отговориться.

Гонория ненавидела, когда распускают нюни. Презирала любое проявление слабости. В те ужасные последние дни жизни Ральфа, когда отчаяние и душевная боль едва не свели с ума Эми и пришлось давать ей успокоительное, Гонория вела себя как обычно. Дни и ночи сидела с умирающим братом, подносила, без всякой пользы, ложку с едой к его рту, закрывала глаза всякий раз, как он засыпал, и мгновенно, будто по волшебству, открывала их, едва он просыпался.

Это Гонория говорила с врачами, распоряжалась перевозкой тела, устраивала похороны, выбирала памятник. Эми пребывала в каком-то наркотическом тумане. Если бы тогда она была бы хоть на что-то способна, не оказалась бы в Гришэм-хаусе. Наверно, именно тогда, думала Эми, бросая нарезанный лук в кастрюльку, Гонория и преисполнилась такого презрения к невестке. Не то чтобы ее удивляло отсутствие внутреннего стержня у Эми. Молчаливо подразумевалось, что иного и ждать не приходится от человека низкого происхождения, ибо настоящее благородство — оно в крови. Когда Эми представили Гонории, та повела себя как герцогиня эдвардианских времен, чей сын тайно обручился с хористкой.

Видимо (по крайней мере, так говорил Ральф), их отец был еще хуже. Как многие представители высшей касты, в тридцатые он восхищался Адольфом Гитлером с его стремлением к расовой чистоте. Пока Эми не осознала до конца всю злобную мощь одержимости Гонории, она имела глупость протестовать, когда поносили идею межрасовых браков, сдуру позволяла себе рассуждать о плавильном котле цивилизации, о мировой гармонии, о том, что все мы люди, независимо от национальности и цвета кожи.

Гонория с холодным терпением обстоятельно объясняла ей, что такой подход не только говорит о сентиментальности и плохой информированности, но и совершенно противоречит воле Божией. Да, и орлы, и страусы, и воробьи — птицы, но они не настолько глупы и своевольны, чтобы скрещиваться между собой. Природа все так совершенно устроила, что перо, глаз, клюв, коготь воспроизводятся один к одному ad infinitum[50]. И только человек почему-то возомнил, будто может усовершенствовать эту безупречную систему. Но природа умеет избавляться от слабых, увечных, убогих и тех, кто оказался не способен воспроизвести себя в лучшем виде. В этом месте Эми обычно переставала что-либо воспринимать.

— Что ты делаешь?

— Ой! — Она чуть не уронила кастрюлю. — Ты меня напугала! — Поняв, что это прозвучало нервозно, Эми вдруг рассердилась. — Я не слышала, как ты вошла!

Гонория стояла в дверях и занимала собой, без преувеличения, едва ли не весь дверной проем. Некоторое время она сосредоточенно смотрела на Эми, потом повторила свой вопрос.

— Ланч. — Эми терпеть не могла, когда на нее вот так таращились. — Я готовлю ланч. — Она схватила деревянную ложку и принялась помешивать колечки лука. — Скоро будет готов.

— Ты опоздала с ним на четверть часа, — процедила Гонория.

Эми не знала, почему выбрала именно этот момент, чтобы восстать. Потом ей казалось, что этот момент сам выбрал ее. Что все бесконечные месяцы прислуживания, непрестанных унизительных придирок вылились в такую ярость, что, выплеснувшись разом, она заставила разжаться челюсти, и слова потоком хлынули наружу.

— Я опоздала, Гонория, потому что стирала. Это отняло у меня много времени, ведь у нас нет стиральной машины. А до стирки я убирала спальни. А между этими двумя занятиями, если помнишь, проверяла кое-какие факты по картотеке и относила письма на почту. Удивительно не то, Гонория, что я опоздала с ланчем, а то, что у меня вообще хватает сил его готовить!

Произнося эту речь, Эми не смотрела на золовку. А когда закончила, усилием воли заставила себя не брать в руку деревянную ложку, не зажигать снова газ — не делать ни одного движения, утверждающего ее домашнее рабство. В кухне воцарилась мертвая тишина. И теперь, выплеснув гнев и оказавшись в вакууме, Эми забеспокоилась.

«Хотя… А что, собственно, Гонория может сделать? Вышвырнуть меня из дома — вот что, — ответила себе Эми. — Но так ли это страшно? Хуже точно не будет. Вокруг полно людей, нуждающихся в помощи». В библиотеке ей попался журнал мод, так там было полно объявлений. И за каждым из них наверняка скрывается кто-нибудь гораздо добрее Гонории, с домом потеплее и охотнее раскрываемым кошельком.

Как там говорил Ральф, когда у него только нашли эту болезнь, когда они искали спасения от невероятного ужаса в объятиях друг друга? Courage, mon brave![51] И уж конечно, неизвестное будущее — сущий пустяк по сравнению с тем, что они тогда пережили. И когда эти мысли пронеслись в мозгу Эми, когда сверкнул свет свободы, он так взволновал ее, что она просто возликовала.

Сморгнув, Эми снова оказалась в настоящем и поняла, что Гонория что-то говорит, тщательно подбирая слова.

— …если бы ты не была так медлительна…

— Если я медлительна, — отрезала Эми, — так это потому, что мне холодно. Мои пальцы от холода ничего не чувствуют. — Она отвернулась к раковине и с грохотом швырнула в нее ложку. — Я не могу здесь больше оставаться!

— Что ты сказала?!

— По-моему, это нетрудно понять, Гонория. — У Эми заурчало в животе. Ее затошнило. — Я хочу… я собираюсь… уйти отсюда.

— Ты не можешь этого сделать.

— Почему это? — Несмотря на холод, волосы Эми были влажны от пота. Словно с трудом освобождаясь от тирании прошлого, она медленно подняла глаза.

Гонория выглядела ошеломленной. В блекло-серых глазах, где Эми ни разу не видела искры живого чувства, теперь поблескивало что-то весьма похожее на панику.

— Ты должна оставаться здесь. Здесь я смогу…

Гонория запнулась? Поток ее речи прервался? Это тоже случилось впервые.

Осторожно проверяя температуру непривычной ей атмосферы, Эми закончила за нее:

— …заставлять меня работать на тебя бесплатно.

— Нет-нет, — быстро возразила Гонория, — присмотреть за тобой. Я обещала Ральфу, что присмотрю за тобой.

От последних слов Гонории веяло импровизацией, и Эми сразу почувствовала, что это ложь. Хотя, с другой стороны, было бы так естественно, если бы Ральф поручил свою оставшуюся без денег жену заботам единственной родственницы. Эми пыталась поверить в это, ей хотелось в это поверить. Но оказалось, что одного желания недостаточно.

— Надеюсь, ты передумаешь, — проговорила через силу Гонория, и рот ее искривил безобразный спазм, как будто нечто неправильной формы пыталось протиснуться между плотно сжатыми тонкими губами и таки протиснулось. — Пожалуйста!

Эми встревожилась. Она наконец набралась храбрости, она уже видела путь к свободе. Неужели дверь захлопнется перед ее носом?

— Я просто не подумала, — Гонория старательно замазывала свои просчеты. — Я так привыкла к холоду, что и не замечаю его. Надо развести огонь. А бойлер заменить. Купим угля и вообще займемся этим.

Она собралась уходить, как будто инцидент был исчерпан. Эми не могла этого допустить. Она хотела остановить золовку. Выкрикнуть, что бойлер и огонь ничего не изменят. Что теперь слишком поздно, что она уже все решила. Завтра она собирает вещи и съезжает.

Вместо этого она лишь придушенно крикнула: «Гонория!», но дверь в библиотеку уже захлопнулась, и Эми снова осталась одна.


Барнаби сидел за письменным столом, и в животе у него урчало. Помня о съеденном в «Бантерз», на ланч в столовой он позволил себе только салат с ветчиной, измельчив и без того тонкие, как папиросная бумага, кусочки бело-розового мяса и помидоры. Глупая ситуация: есть не то, что тебе хочется, и при этом стараться растянуть процесс еды.

Трой, сидевший напротив, уплел картофельную запеканку с мясом, горошек, двойную порцию жареной картошки, абрикосовый крамбл, два «кит ката» и запил все это огромным бокалом кока-колы, так что двух девушек на плоту, наверно, изрядно покачивало.

— Куда только в вас лезет! Просто бездонная бочка.

Трой смотрел на крупного человека напротив с сочувствием. Все началось с этого увлечения кулинарией. Сержант сначала очень забеспокоился, узнав о новом хобби шефа: не пошел ли тот, что называется, по кривой дорожке? Но потом из одного сериала Трой узнал, что все знаменитые повара — мужчины, и его подозрения рассеялись. Не могли же все они быть гомиками?

Сейчас он наблюдал, как Барнаби встает и рыскает по комнате, заглядывает в экраны компьютеров через плечо оперативников, хватает трубку, стоит телефону зазвонить на расстоянии вытянутой руки, пристает с вопросами к сотрудникам. Короче говоря, ищет себе занятие, и не потому, что по природе деятелен, а в надежде прогнать мысль об автомате, набитом калориями, который подстерегает жертву в каких-то ярдах.

— Вода очень помогает, — посоветовал Трой.

— Что?

— Морин пьет много воды, когда хочет сбросить вес.

— Занимайтесь, черт побери, своим делом, хорошо?

Барнаби повернулся и пошел назад, на свое рабочее место, а Трой, ничуть не обидевшись, последовал за ним. Он примостился на краешке письменного стола и объявил:

— Мне тут одна мысль пришла в голову.

— Ну что же, обращайтесь с ней бережно. Она попала в непривычное для себя место.

— Насчет приезда Макса Дженнингса. Я задумался, а так ли случайно это имя возникло во время собрания их кружка. Нам теперь известны чувства Лоры Хаттон. Вдруг она, еще не зная, что Хедли вовсе не мистер Безупречность, очень сильно разозлилась на него за пренебрежение? И со злости предложила пригласить Дженнингса.

— Это подразумевает, что она знала Дженнингса. Или, по крайней мере, знала, какое впечатление произведет его приезд на Хедли.

— Случаются и более странные вещи. Вы сами говорили, что, если собрать в одной книге все странности, с которыми мы встречались, никто бы не поверил.

— Это верно.

— Например, кто бы поверил, что они все писатели?

— Не все. Лора Хаттон только притворялась, что пишет, ради возможности видеться с Хедли раз в месяц.

— По-моему, они все притворяются. Ни одному из них не удалось продать что-нибудь из своих сочинений.

— Наше счастье, что они не пишут детективов. Помните Люси Беллрингер?

— Кого?

— Ту старушку из Бэджерс-Дрифт, чью подругу убили.

— О боже, да! — рассмеялся Трой. — Больная была на всю голову.

— Что у вас, Оуэн? — Это относилось к подошедшему констеблю в форме.

— Боюсь, насчет бракосочетания Хедли в семьдесят девятом году результат отрицательный, сэр. — Он помолчал, потом, заметив, что Барнаби слегка опечалился, спросил: — Может, проверить семьдесят восьмой и восьмидесятый годы?

— Не сейчас.

Констебль вернулся на рабочее место. Барнаби сел и прикрыл глаза. Трой молчал и думал, какой же усталый вид у босса. Набрякшие веки, одутловатое, бледное лицо. Наконец сержант нарушил молчание:

— Я бы так не расстраивался, шеф. В конце концов, мы точно не знали, что это случилось именно в семьдесят девятом году. Это всего лишь вытекало из обмолвок самого Хедли. Почему бы не пробить предыдущий год?

— Мы не станем больше тратить время и деньги на проверку ложной, как я уже подозреваю, информации. Нам теперь известно, что вовсе он не был безутешным вдовцом с разбитым сердцем, каковым притворялся. И что, против нашего убеждения, жил он не в Кенте, а в Виктории.

Барнаби встал и повернулся к карте, висевшей на стене за его стулом. Крупной карте Мидсомер-Уорти, полученной с помощью аэрофотосъемки.

— Боюсь, все, кого мы до сих пор опрашивали, знают только то, что внушил им Хедли. Чтобы раскопать что-нибудь действительно полезное, нам надо поговорить с кем-то из его прошлого.

Барнаби потрогал указательным пальцем головку булавки, воткнутую в «Приют ржанки» на карте, и подумал о заезжей знаменитости, которая «разогналась», как выразилась миссис Клэптон, и сбежала в ночь убийства. Где-то Дженнингс теперь?

Никакой официальной публикации не было, но посещение писателем дома убитого в тот роковой вечер, безусловно, освещалось средствами массовой информации. Маловероятно, что Дженнингс не читал и не слышал этих новостей либо оставил их без внимания.

В таком случае почему он не объявился? Ответ «потому что виновен» напрашивался сам собой. Правда, существовала еще одна, глубоко тревожившая инспектора альтернатива. А вдруг Дженнингс не объявляется, потому что не может этого сделать? Другими словами, что, если они ищут не главного подозреваемого, а вторую жертву?


Сью сидела в своей тесной, неубранной гостиной, где красноватые стены, казалось, все еще вибрируют после хлопка дверью, и кусала ногти. Она была одна дома, а ее терзало желание рассказать хоть кому-нибудь, кому угодно о Рексе и об их весьма необычном разговоре.

Она попыталась поделиться с Брайаном, однако он, придя сегодня домой, вел себя так странно, что Сью разозлилась и оставила всякие попытки.

Брайан ворвался в дом с криком «Чаю! Скорее чаю!», сел за стол, энергично перемешал еду на тарелке, при этом ничего не съел. Он все смотрел на часы и постукивал ногтями по краю стола.

После еды он почистил зубы, а через полчаса Сью услышала, что муж снова их чистит, прополаскивая рот и сплевывая бессчетное количество раз. Из ванной он вышел, дыша в сложенные лодочкой ладони и подозрительно принюхиваясь.

Потом Брайан побежал наверх, и до Сью донесся шум выдвигаемых и задвигаемых ящиков, клацанье и звяканье плечиков для одежды. Спустился Брайан с целым ворохом рубашек и снова засел в ванной. На этот раз он вышел с мокрыми волосами, висевшими тонким крысиным хвостом, весь розовый от растирания мочалкой. Потом, снова взглянув на часы, уселся на диван с соединенными скрепкой листками и принялся перечитывать свою пьесу.

Все это время Сью бродила вокруг него, пробуя разные разговорные зачины вроде «никогда не догадаешься», «представляешь», фразы, против которых сама бы точно не устояла.

Брайан же вел себя так, будто ее просто здесь нет, разве что один раз бесцеремонно отодвинул, потянувшись за шарфом.

Когда она спросила, из-за чего весь этот шум и суета, он коротко бросил:

— Мне нужно провести дополнительную репетицию. У нас всего две недели остается.

Были времена, когда Сью вполне удовлетворилась бы таким объяснением. Схватилась бы за него, как за оправдание хамского поведения мужа. Он не виноват. Он устал, волнуется, на него давят. Теперь она не только презирала эти лживые самоутешения, но даже вынуждена была признать, что презрение доставляет ей своеобразное, жестокое удовольствие. Ей бы, конечно, и в голову не пришло счесть этот рост самосознания зачатком самоуважения. Но на самом деле так оно и было.

После ухода Брайана Сью позвонила его родителям, чтобы пожелать спокойной ночи дочке, которая ночевала у них. Мэнди часто оставалась у бабушки с дедушкой, отсыпалась в своей комнате, где по ее прихоти постоянно меняли обстановку, после того как засиживалась далеко за полночь и смотрела что пожелает по ящику.

Миссис Клэптон холодно поздоровалась с невесткой и окликнула Аманду. Было немало пререканий, прежде чем свекровь вообще согласилась звать внучку к телефону в таких случаях. Но вот прикусить язык и помалкивать — на это миссис Клэптон уж никак не могла согласиться и потому сейчас радостно прощебетала:

— Мы сегодня очень непослушные девочки, мамуля. Очень, очень непослушные. Но нам это не сойдет с рук.

Трубку положили рядом с телефоном, и стук устойчивых, широких каблуков миссис Клэптон стал удаляться. Сью услышала обрывки жизнерадостного разговора, смех Аманды. Теперь шаги приближались, те же самые, победоносные, не сопровождаемые другими. Не дав миссис Клэптон шанса сказать еще что-нибудь, Сью положила трубку.

Не находя себе места, она кружила по дому и прибирала за Брайаном. Одежда, раскиданная по полу в спальне. Свитера, брошенные на кровати. Она разобрала их и точными движениями красиво сложила каждый. Когда ей было пятнадцать, она по выходным подрабатывала у торговца галантереей и навсегда сохранила навык и сноровку.

Спустившись вниз, она подтерла пол в ванной, провонявшей подаренной к Рождеству туалетной водой Брайана и лосьоном после бритья, бросила три насквозь промокших полотенца в стиральную машину. Потом очистила слив от клочков его волос и оттерла белые плевки пасты в раковине. Протереть кафель и стеклянную полочку, выпустить в унитаз тонкую струйку «туалетного утенка» — и вот Сью уже снова на кухне, ищет, что бы еще сделать.

Это было так на нее не похоже. Обычно, получив дом в полное свое распоряжение, она доставала краски и папку с рисунками, бралась за Гектора, но сегодня Сью знала, что не сможет сосредоточиться. События дня вытеснили из ее сознания все остальное.

Именно в такие моменты ей очень не хватало Эми. Кроме нее, друзей в деревне у Сью не было. Да, конечно, она неплохо знала всех мам своих подопечных из детского сада, но это были чисто бытовые отношения. Она не находила, с кем бы обсудить то, что тяжелым камнем лежало на сердце. Все вокруг сочли бы ее странной.

В какой-то момент Сью испытала искушение взять и позвонить Эми под тем или иным предлогом и просто все ей выложить. Но это было бы нечестно. Она сделала так раз-другой сразу после их знакомства, но Гонория либо прерывала разговор, требуя, чтобы Эми срочно нашла или принесла что-нибудь, либо, после того как Сью клала трубку, долго холодно отчитывала невестку.

Ничего, рано или поздно возможность представится, и, чтобы заранее привести свои воспоминания в порядок, Сью закрыла глаза и вернулась к событиям сегодняшнего дня, начав с того момента, когда опять влетела на кухню к Рексу, вцепившись в поводок Монкальма.

Рекс сидел в той же позе, в которой она его оставила, горестный и понурый. Подойдя ближе, она еще больше расстроилась, поняв, что он плакал. Тонкая морщинистая кожа у него на лице была мокра от слез. Она и рта не успела открыть, как он воскликнул:

— Я убил его, Сью! Это я его убил. Я это сделал. Я…

Сью медленно, спокойно села. Конечно, она знала, что Рекс имеет в виду, знала, что он не описывает воображаемое противостояние в одной из его игрушечных войн, не проигрывает в больном воображении историческую битву.

Ей и в голову не пришло испугаться, главным образом потому, что она была совершенно уверена: тут какая-то глупая ошибка. Это же Рекс, который хоть и обладает энциклопедическими познаниями о самых разрушительных видах оружия, но и мухи не обидит. Но что сам он свято верит в сказанное, было очевидно: горестные морщины прорезали лоб, а в глазах уже зрели горючие слезы.

— Я не понимаю, Рекс, — спокойно сказала Сью. — Пожалуйста, расскажите мне все по порядку.

И он рассказал, начав с прихода Джеральда к нему и закончив описанием своего постыдного поведения.

Сью внимательно слушала. Несмотря на всю серьезность положения, рассказ Рекса увлек и захватил ее. Воображение легко нарастило плоть на костяк сюжета. Она увидела Джеральда, красного от смущения, неуклюжего, прислонившегося к подоконнику в кабинете, и Рекса, горящего желанием помочь, размахивающего руками. Она услышала шум ветра в ветвях темных деревьев на исходе дня, и холодок прошел у нее по спине от взгляда невидимого наблюдателя.

За довольно путаной концовкой с грозными фразами «предать военно-полевому суду» и «убит на рассвете» последовало жалкое молчание. Рекс горестно уставился на свои потрепанные клетчатые шлепанцы.

Недооценив глубину его отчаяния, Сью совершила бы ошибку. Но она ошибки избежала. Ей было ясно, что Рекс в глубокой яме, причем томится в ней уже несколько дней, и так бы там и остался, если бы Сью не зашла к нему. Она ощутила всю тяжесть ответственности и пожалела, правда всего на несколько минут, что не вызвала социальных работников и не передала им Рекса с рук на руки.

В голове ее крутилось множество разных ответов, но каждый новый был хуже прежнего. Обычно кризисы, которые с завидной регулярностью случались в детском саду, она разрешала при помощи мягкой, но властной опеки. В данном случае опека выглядела бесполезной, если не сказать хуже. У Сью вырвался невольный вздох отчаяния перед собственной неумелостью, сердце ее учащенно забилось от страха совершить ошибку, выбрать не те слова, которые вместо того, чтобы спасти, столкнут Рекса еще глубже в темную бездну. Но она должна была что-то сказать, потому что Сент-Джон мог снова заплакать каждую минуту. И Сью очень решительным тоном объявила:

— Рекс, я совершенно уверена, что вы ошибаетесь в своих выводах.

Энергия этого высказывания, безусловно, произвела впечатление. Рекс выпрямился на старом кухонном стуле.

— Ошибаюсь? — с тревогой спросил он.

— Да.

— Почему вы так думаете?

— Потому что это совершенно невозможно! — Почему она так думает? Господи, пошли мне хотя бы одну причину! Пожалуйста! Любую! Ах, если бы не это выражение робкой надежды в его глазах. — Потому что… потому что он знаменитый писатель.

— Я не вижу тут…

— Знаменитые писатели не убивают людей. Просто не убивают, понимаете?

— Ну-у…

— Назовите мне хотя бы одного! Хоть одного знаменитого писателя, который кого-нибудь убил. — Сью подождала, но не слишком долго. Не стоит испытывать судьбу. — Не можете, верно?

— Так сразу не приходит в голову… — признал Рекс.

— Это потому, что убийца всегда никто. Он для того и совершает убийство. Чтобы попасть в газеты, стать наконец кем-то.

— Но это произошло. Джеральд…

— Я не утверждаю, что вы ошиблись во всем. Вы ошиблись в выводах, которые сделали.

— О…

— А сделали вы их не по здравом размышлении, а мучимый чувством вины.

— Боже мой, да. Да, боже мой!

— Вы не могли рассуждать здраво. Например, вы не спросили себя, почему кто-то в такой час и такую погоду бродил в лесу и наблюдал за домом Джеральда?

— Вы думаете… Вы думаете, что этот человек и есть убийца?

— Я убеждена в этом. И более того, — Сью незаметно скрестила пальцы, — полиция тоже в этом убеждена. Они снова приходили вчера. Брали отпечатки пальцев и… что-то там измеряли. Если бы вы так неразумно не заперлись тут, вы бы их увидели.

«Не слишком ли я разошлась?» — забеспокоилась она. Рекс уже не рассыпался на глазах, но, похоже, не очень-то она его убедила, что и показала следующая реплика:

— Но никуда не деться от факта, что Джеральд боялся оставаться наедине с Дженнингсом.

— На это у меня тоже есть что ответить, — сказала Сью, на ходу соображая, что бы такое соврать. — Я подумала, а не воспринимаете ли вы слова Джеральда слишком буквально?

— Не совсем понимаю…

— Нежелание оставаться с кем-то наедине не обязательно означает физический страх перед этим человеком. Джеральд мог избегать общества Макса по самым разным причинам.

— Например?

Теперь он действительно заинтересовался. Сью внутренне металась в поисках хоть сколько-нибудь правдоподобной причины, но лицо ее по-прежнему излучало спокойный оптимизм. В конце концов, ей на помощь пришел один из самых залихватских наворотов в «Ползунках».

— Я склонна предполагать, — начала она с долей той развязности, которую практикуют адвокаты, прежде чем заложить большие пальцы за проймы жилетки и произнести: «Ваша честь», — связи с разведкой. Мне кажется, нам следует спросить себя, почему Джеральд был так скрытен во всем, что касалось его прошлого.

— Но он не был…

— Прошу прощения, Рекс, — «Возражение отклоняется», — но это так. Как, скажите на милость, скромный чиновник министерства сельского хозяйства может уйти на пенсию в возрасте чуть за сорок, купить дом, подобный «Приюту ржанки», и дорогой автомобиль, жить с комфортом, не предпринимая ни малейших шагов, чтобы найти какую-то работу?

— Боже правый! — Рекс уставился на Сью, открыв рот. — Наверняка не может.

— Я утверждаю, что государственная служба, на которой состоял Джеральд, это вовсе не никакое не министерство сельского хозяйства, а Эм-ай-пять, служба контрразведки Великобритании. А Макс был либо его коллега, возможно напарник, но, скорее, начальник. Они прошли вместе через ад, может быть, не раз спасали друг другу жизнь, и вот наконец Джеральд понял, что больше не может. Наступило полное выгорание. Больше он был не нужен правительству. И они вышвырнули его.

— Какие негодяи!

— Таковы правила игры, Рекс.

— Вот бедняга!

— И только представьте, какой это был позор для него.

— Еще бы.

— Естественно, меньше всего ему хотелось все это заново переживать.

— Но почему он не сказал? Я бы понял, ведь я военный человек.

— Они дают подписку о неразглашении.

— А-а…

— Поэтому сами понимаете…

— Погодите-ка! Дженнингс. Это ведь ирландская фамилия?

— Мне кажется, он из…

— Черт побери! — Рекс полушепотом добавил старое доброе солдатское ругательство. — По-моему, тут пахнет ИРА!

— Ну, я бы не стала делать скоропалительных…

— Мы должны позвонить в полицию. — И «прокурор» обхватил руками голову «адвоката». — В отдел по борьбе с терроризмом. В Новый Скотленд-Ярд.

Следующие четверть часа Сью отговаривала Рекса от опрометчивых действий, после чего поняла, что теперь, ничего не опасаясь, может перейти к чисто практическим вопросам — заставить его умыться и сбрить щетину. Она заварила свежего чаю и составила список вещей, которые нужно купить для него в магазине.

— Я принесу все завтра утром.

— Спасибо.

— Ну а сейчас пора приступать к «погружению», — пошутила она. — Обещайте мне, что примете ванну, а потом хорошенько отдохнете.

Рекс обещал, и видно было, что именно так он и собирается поступить. Сент-Джон обессилел от горя и теперь смог бы проспать очень долго.

— Утром вы наденете хорошую, чистую одежду, а это безобразие, что на вас сейчас, я заберу и прокручу в машине. Всё. — Она наклонилась и поцеловала его бледный, сухой, морщинистый лоб. — С вами теперь все будет хорошо.

Рекс с трудом подавил зевок, а Монкальм, который все это время просидел рядом с хозяином, улыбнулся той странной улыбкой, которая бывает у собак, — наморщил нос, подтянул брыли и приоткрыл пасть.

На этой позитивной ноте Сью и покинула их, сидящих вдвоем посреди запущенной кухни, но уже не таких удрученных, какими застала по приходе. И все же она боялась, как бы они не рухнули в любой момент обратно в пучину вины и раскаяния.

Сейчас, у себя дома, Сью перестала наконец кусать ногти, слезла с дивана и заходила взад-вперед. Ей нужно придумать способ сделать их жизнь счастливой. А также не допустить, чтобы Рекс бегал по деревне, рассказывая сказки про заговор ирландских террористов.

О, это было слишком для нее одной. Ей требовалось с кем-то разделить ответственность. Получить подтверждение, что она все делает правильно. И чтобы кто-нибудь посоветовал, каковы должны быть ее дальнейшие действия.

Внезапно она остановилась: вот оно! Есть такой человек. Они не особенно дружны, и вообще у них нет ничего общего, но все-таки она тоже член писательского кружка. И значит, ей не может быть безразлично рассказанное Рексом.

Сью села, поставила телефон на колени и набрала номер Лоры.


Лора была рада, что вышла на работу. Случилось несколько приятных событий, и если до прошлого понедельника она бы их даже не заметила, то сегодня, наложившись одно на другое, они почти порадовали ее. Она решила воспринимать их как добрые предзнаменования, вешки, указывающие выход из болота страданий, в котором она так надолго увязла.

Во-первых, по почте прислали два чека. Один — более чем на три тысячи фунтов — от семейной пары, которая долго игнорировала ее письма и выставляемые ею счета, а по телефону отвечала уклончиво. В конце концов Лоре пригрозила подать на них в суд.

Затем Эдриан Макларен, тот самый, что привез бельевой шкаф в своем «Лендровере», пригласил Лору выпить с ним. Она, естественно, отказалась, но, даже отказываясь, ощутила некоторую здоровую щекотку удовольствия.

Но лучше всего был ланч. Лора всегда поддерживала дружеские отношения с владельцами книжной лавки «Черный дрозд». Они иногда отправляли посылки друг друга и по-соседки присматривали за магазином, если кто-то отлучался. Эйвери Филиппс изредка звал Лору на «суп и всякую всячину», как она это называла, и Лора никогда не отказывалась, потому что готовил он прекрасно.

«Что-то не хочется», — ответила она сегодня на приглашение, и это была чистая правда, потому что к часу дня еле ощутимый приятный шум, произведенный выпивкой в голове, стих и она снова впала в тоску. Но Эйвери настаивал, а у нее не было ни сил, ни желания спорить.

Ничего, утешала она себя, поднимаясь по крутым, неотполированным ступенькам, разговаривать ей почти не придется. Речь Эйвери — неостановимый поток. Он никогда не дожидается ответа, ему все равно, ответят или нет.

Довольно-таки пыльное помещение над магазином в основном использовалось как склад. Больше половины его занимали коробки и бандероли с книгами, завернутые в крафтовскую бумагу. На стенах висели выцветшие постеры, расхваливающие давно позабытые бестселлеры. В одном из углов имелись раковина и плита. В оконной нише был красиво накрыт на троих маленький круглый столик. Хрустящая белая скатерть, салфетки, простые, но элегантные бокалы для вина, ресторанные столовые приборы. Бутылка вина, австралийского «каберне совиньон» марки «вольф блас», была открыта, вино дышало.

Тим Янг, партнер Эйвери, придвинул Лоре стул, Эйвери поставил перед ней на белую фарфоровую тарелку чашку с приправленным карри крем-супом из пастернака (к нему шли индийские пшеничные лепешки наан), а еще подал крохотные слойки с тающим козьим сыром и маринованным фенхелем. Потом разлил вино по бокалам, и его аромат божественно смешался с аппетитными запахами острой пищи.

Лора поднесла к губам ложку с супом и тут же опустила ее. Прямо перед ней висел ужасающий постер: из разверстой могилы, окруженной гниющими черепами, поживой червей, вставало громадное привидение о двух головах, с единственным пылающим глазом на каждой. И в каждой из этих двух «пещей огненных» горело и корчилось множество крошечных существ.

— Жуть какая… — Лора отвернулась, ее всю передернуло от брезгливости.

Эйвери оглянулся через плечо, сразу все понял и вскочил.

— Прости, дорогая. — Он немедленно поменялся с ней местами, укорив Тима: — О чем ты только думал!

— О чем всегда думаю, — ответил Том, — о моих диких, страстных ночах с Саймоном Кэллоу[52].

— Не обращай внимания, дорогая, — сказал Эйвери, устраиваясь на новом месте. — Он никогда даже не встречался с Саймоном Кэллоу. А этот ужас я сниму после ланча.

— О нет, не надо, — запротестовал Тим, — он мне нравится. Напоминает твоего бывшего.

Лора с удовольствием слушала их треп. Сначала она ела чисто автоматически, погруженная в печальные мысли, но никто бы не смог долго хранить безразличие к кулинарным шедеврам Эйвери. Ее нёбо поддавалось деликатному, но упругому прикосновению вина и острого, но нежного супа, и в конце концов еда целиком и полностью завладела ее вниманием.

Когда она вновь включилась в разговор, речь шла о налоговых декларациях, рынке недвижимости и кровожадности банковских менеджеров.

— И ведь это даже не их собственные деньги! — очень громко возмущался Эйвери.

— Успокойся, — поморщился Тим.

— Я совершенно спокоен!

— Ты кричишь.

— Я не кричу. Разве я кричу, Лора? Нет, правда, я что, кричу?

Лора покусывала сочную греческую маслину, пахнущую кориандром, и не ответила. Теперь, когда ланч почти закончился, она почувствовала, как на нее снова наваливается оцепенение одиночества. Отрешенная, ушедшая в себя, она залпом осушила свой бокал.

— Что с тобой, дорогая? — участливо спросил Тим. — Что случилось?

Она посмотрела в его худое, смуглое лицо. Он внимательно глядел на нее. Его глаза — в отличие от глаз его партнера, загорающихся любопытством при малейшем перепаде в настроении собеседника, — были серьезны и выражали глубокую обеспокоенность. Может быть, именно поэтому Лора ответила откровенно. А может, потому, что выпила вина.

— Умер один человек. Друг.

— О, Лора, — Тим перегнулся через стол и накрыл ее ладонь своей, — мне так жаль.

— Ну вот, а мы тут болтаем о какой-то чепухе, — расстроился Эйвери и налил ей еще. — Выпей, милая.

— Может, ты хочешь поговорить об этом?

К собственному удивлению, — ведь она уже однажды договорилась до полного изнеможения, — Лора поняла, что да, хочет. После того полного горечи и злости потока, который обрушился на старшего инспектора, она почувствовала себя еще более несчастной и жалкой. Это все было так не ко времени тогда. Не ей самой захотелось рассказать — на нее надавил закон, безличный инквизитор.

— Этот человек, умерший… вообще-то, его убили… он жил в нашей деревне.

— Так это про него писали в газетах! — воскликнул Эйвери, но, получив пинок под столом, вздрогнул и сказал: — Извини.

— Да, я его любила, — просто сказала Лора. А потом говорить ей стало совсем легко. Она начала с самого начала, с того дня, когда наступила Джеральду на ногу в лавке, и дошла до самого конца, когда поцеловала его, прощаясь на ночь (а оказалось — навсегда) в последнюю ночь его жизни. — Я всегда думала, — грустно произнесла она, — что если кого-то любишь очень сильно и очень долго, он не сможет в конце концов не ответить. Очень… очень глупо.

— О, дорогая, не сдерживайся, — Эйвери достал из внутреннего кармана большой шелковый платок с узором пейсли и протянул ей. — Ну-ка высморкайся!

Лора послушалась.

— При всем моем уважении к покойному, он, наверно, был слеп как крот. Боже мой, да не будь я геем, я бы тебе телефон оборвал. А ты, Тим?

— Безусловно. — Тим встал и легонько погладил Лору по плечу. — Может, кофе?

— Да, пожалуйста. — Ее голова отяжелела от вина. Она взглянула на часы. — Ничего себе! Уже половина четвертого.

— И что? — Он включил в розетку кофемолку.

— Вы растеряете клиентов.

— В такую-то погоду? — улыбнулся Эйвери. Крупные градины отскакивали от стекла.

А что, не осталось ли у них шоколадных конфет, мечтательно сказал он, и Тим поставил на стол коробку с бельгийскими белыми «манон блан». Эйвери опасливо протянул:

— О-о-о, не надо бы мне это есть…

— А чего тогда спрашиваешь, дурачок?

Потом разговор вернулся к недавней трагедии. Тим сказала Лоре, что она знает, где их найти, и если они чем-нибудь могут помочь, хоть чем-нибудь… Эйвери добавил, что она просто обязана в ближайшее время отобедать у них дома, потом спросил, какой из себя этот Дженнингс. Затем Тим поинтересовался, а не думает ли она переехать.

— Переехать? Ты имеешь в виду магазин?

— Нет-нет. Из деревни переехать. Кажется, ты там была не слишком-то счастлива, с тех пор как влюбилась в того парня. И если останешься, все будет тебе об этом напоминать.

И вот, пять часов спустя, Лора сидела в своем хорошеньком бирюзовом гнездышке, обложившись проспектами каустонских риелторов. В десять утра должен прийти агент и оценить ее дом. Быстрота, с которой она откликнулась на предложение Тима, убедила Лору, что она, вероятно, и сама уже в глубине души подошла к такому решению.

Не то чтобы ей стало легко — до этого еще жить и жить, но она почувствовала, что кризис миновал. Теперь, когда Джеральда больше нет и никогда не будет, она постарается любить его не так мучительно. Скорбеть о нем как о старом друге. И возможно, когда-нибудь смирение перед невосполнимой потерей сменится облегчением.

__________

Подойдя к ржавой ограде «Дома у карьера», 13, Брайан, несмотря на физическую смуту и душевный раздрай, подивился странностям здешней нумерации, поскольку от ближайшей каменоломни дом отделяло не два броска камнем, а все двадцать два.

Он неподвижно стоял под высоким стройным деревом с заснеженными, словно присыпанными сахаром ветвями, обесцвеченными инеем и лунным светом. Мороз кусал его за все места. Он часто-часто сглатывал, пытаясь замедлить сердечный ритм и успокоиться. Брайан приходил сюда много раз, в том числе и в ночь убийства Джеральда, но никогда прежде — по приглашению.

Чтобы не терять времени, он прокручивал в голове три сцены, которые после многочисленных переделок все-таки дописал. Они не очень ему нравились. Выходило нечто расплывчатое, как бланманже, суть определяется с трудом.

Когда на одну чашу весов Брайан положил свободу самовыражения своих студийцев, их органичную пластику, слова, идущие из души, а на другую — собственное будущее как преподавателя, то вторая однозначно перевесила. Конечно, он прекрасно понимал, что все кусочки можно восстановить к премьере и даже (у него ноги подкашивались от этой мысли) доработать. Нет, он больше ничего не мог с этим поделать, только надеяться на лучшее.

Все будет хорошо. Обычно к концу репетиции они становились добрыми друзьями. По крайней мере, так казалось ему. Как все заброшенные подростки, да и взрослые тоже, они очень хотели внушать восторг и уважение. Им хотелось быть кем-то. О, как он это понимал… Всей душой им сочувствовал, всем сердцем.

Брайан отогнул рукав и сверился с часами. Не что-нибудь, а «Космополитен», с хронографом! Цифры цвета горохового пюре лоснились и сияли. Его хронограф показывал время в Лондоне, Париже и Нью-Йорке и был водонепроницаем — хоть ныряй с ним на глубину ста метров. Брайан любовно протер стекло перчаткой, и, рискуя отравиться радоном, приблизил циферблат вплотную к глазам. Приятно сознавать, что где бы ты ни был, прогуливаешься ли по парижскому бульвару Осман или ныряешь с маской в Гудзон, случайный прохожий, спросивший у тебя, который час, не будет разочарован.

Брайан почувствовал, что у него замерз кончик носа. Рубашка, которую он в итоге выбрал, оказалась слишком тонкой для такой погоды, даже если поддеть ее под связанный матерью толстый кардиган с рельефными ирландскими узорами-аранами. Майку он решил не надевать. А бейсболка, в вырез которой сзади просунут его хвост, ни капли не греет.

Эди сказала, в девять. Тут минута ходьбы. С детства приученный к пунктуальности, он не мог себе позволить постучаться в дверь хотя бы секундой раньше.

Когда она подошла после репетиции попросить помощи в работе над ролью, его радость была слегка подкрашена скепсисом. Он даже посмотрел, нет ли кого в коридоре, ожидая обнаружить всю хихикающую и фыркающую гопкомпанию под дверьми. Но в коридоре было пусто. И все подозрения окончательно рассеялись, когда, уходя, она сказала ему: «Только остальным не говорите».

От этих слов все его существо забурлило и запульсировало. Приятно, но тревожно. Ах, этот налет таинственности, сообщенный просьбе Эдди ее последней фразой! Это сразу перевело их отношения из обычной сферы «учитель — ученик» во что-то совершенно иное. Он испытал одновременно облегчение и разочарование, когда она добавила: «Начнут смеяться».

Все равно факт остается фактом: скорее всего, они будут одни. И с тех пор, как это было оговорено, воображение его устроило сладострастный бунт. Тщетно он напоминал себе, что цель визита прежде всего педагогическая. Изощренные и пикантные образы упорно преследовали его.

Вот она сидит, положив руки на широко раздвинутые колени, демонстрируя эти свои малюсенькие, ужасно тесные меховые штанишки. Том называет их «твои шорты-мохнатки», намекая на нечто скабрезное. Еще фантазия подсовывала Брайану крупные планы ее ушек: одно нежное, безупречной формы, воплощенное изящество, а совершенная розовая раковина второго нашпигована всяким железом: штифтами, булавками, колечками, дрожащими серебристыми спиралями. Мысленно он вынимал гребень из ее волос, и они растекались по обнаженным плечам горячей лавой.

Заухала сова. Он снова посмотрел на запястье. Уже на полминуты больше! Целых тридцать драгоценных секунд потеряны! Он поискал глазами калитку, не нашел и полез через ограду.

При свете новенького фонаря он разглядел пожухлую траву и вываленный на нее мусор. Ржавый холодильник, дверца от буфета, помятые коробки из-под чая, выпотрошенное кресло, кипа старых телевизионных программок. Рядом с креслом лежала на боку пивная бочка.

Подойдя к дому, Брайан услышал звяканье, а потом — устрашающий лай и рычание. Собака выскочила из бочки и рванула к нему. Брайан вскрикнул от страха и отскочил, взмыв в воздух, как ракета. Удвоив громкость своих вокальных упражнений, пес натягивал цепь и рычал на него с неподдельной яростью.

— Сабр! — На темном фоне вспыхнул прямоугольник света, на крыльце стояла Эди. — Заткнись! Хватит брехать! — Она приоткрыла дверь пошире и улыбнулась Брайану. Тот с завидной скоростью добежал до нее. — Не бойтесь его.

— Боже мой, — Брайан сдавленно хихикнул, — да я ничего не имею против собак, даже наоборот. — Он храбро притворился, будто собирается пойти пообщаться с псом: — Ну что, дружище…

— Все же лучше не пытайтесь его погладить.

— А, да. Понятно.

Она не посторонилась, пропуская его в дом. Брайану пришлось протискиваться, виновато втягивая живот и глубоко вдохнув. У него закружилась голова. Лицо Эди было так близко, что он мог бы поцеловать ее.

Они оказались в комнате, про которую Брайан решил, что это гостиная, хотя места тут было маловато. Много гостей здесь вряд ли разместилось бы. Одной стены не разглядеть за штабелями коробок с наклейками «шарп» и «хитачи». Диван, обитый черным винилом, с поролоном, лезущим изо всех дыр и щелей, выглядел так, как будто его бык пободал. В углу стоял телевизор, самый большой из всех, что когда-либо видел Брайан. Огромный, матово-черный, чудо современной техники. На нем красовалась плетеная корзина с яркими искусственными цветами, оранжевыми и красными, а под ним — видеоприставка. Большой красивый магнитофон играл поп-музыку, очень громко. Повсюду кучками валялась одежда, несколько платьев висели на проволочных плечиках.

Эди, разумеется, и не подумала извиняться за беспорядок в комнате, что сразу произвело на Брайана впечатление. Его мать сразу рассыпалась бы в извинениях, даже если бы одна из лососевого цвета стеганых подушечек, закрепленных липучками на ее диване честерфилд, сдвинулась бы хоть на дюйм.

— Чувствуйте себя как дома.

— Спасибо.

Было очень тепло. Брайан снял куртку, аккуратно сложил ее, пристроил на диван и сел рядом. Он был тронут при виде своей распечатки с текстом, густо исчерканной шариковой ручкой. Нервно кашлянув, он осмотрелся. Что бы сказать? Его взгляд упал на коробки.

— Интересуешься… акустическими системами, Эди?

— Собираем коробки. Для фонда рассеянного склероза.

— Отлично! — Брайан изо всех сил постарался, чтобы она не заметила удивления в его голосе. — Делаете доброе дело, уф-уф-уф.

— Выпить хотите?

— Спасибо.

Она подошла в старому, тяжелому, пятидесятых годов буфету, уставленному сверху какими-то картинками, вазочками с искусственными цветами, открытками, и достала из-за дверцы бутылку. Он раньше таких никогда не видел.

— Кого я сейчас поздравляю с днем рождения, Эди?

— Мою маму. Тридцать один вчера исполнилось.

— Боже мой! — «Ничего себе, — подумал он, — моложе меня». — А она… дома сейчас?

— Не. Сегодня она тягает железо.

Ему очень хотелось спросить, дома ли Том, но тогда все было бы уж совсем очевидно. Где папочка, он и так знал. Мотает срок — десять лет за вооруженное ограбление в Олбани.

— Заткните деревом дырку, Брай.

Он в замешательстве огляделся и заметил в дальнем конце комнаты открытую дверь, ведущую на лестницу. Клэптон прикрыл ее и прислонился к ней спиной, игриво изогнув бровь. Потом ему пришло в голову, что такая поза может показаться угрожающей, поэтому он вернулся на середину комнаты, где и получил свой стакан.

— Ну, пьем до дна, — сказала Эди Брайану, беспомощно застывшему с липким стаканом в руках.

— А что это?

— Бормотуха, — усмехнулась она, — фруктовое вино. Яблоки, лимоны и всякое такое.

— А ты не выпьешь?

— Мне нужна ясная голова, верно ведь?

— Да, конечно, извини.

— Вы поведете меня опасными путями, Брайан.

Скорее желая задушить в зародыше то, что промелькнуло перед мысленным взором при этой фразе, чем ради утоления жажды, он сделал еще один большой глоток, и гремучая смесь взорвалась у него в голове, где-то между ушами.

— Хорошо пошло?

— Отлично. — Он вцепился в спинку стула. — Громолеты, вперед!

— Что вперед?

Разумеется, ей слишком мало лет, чтобы она помнила первый сериал, и слишком много, чтобы заинтересоваться ремейком. Зачем он это сказал? Вот глупость. Еще решит, что он полный кретин.

Эди раскачивалась под музыку, закрыв глаза. Изгиб спины так изящен, вся она так податлива на вид. И в то же время вся — стальная пружина. В лакированных туфельках на каблуках, которые ей чуть-чуть великоваты. «Наверно, мамины», — подумал Брайан, и эта мысль вызвала у него прилив нежности. Он храбро включился в танец, неуклюже переминаясь с ноги на ногу и прищелкивая пальцами, не в такт. Музыку он чувствовал даже хуже, чем диалог.

— Еще выпить? — Она остановилась.

— Да нет, лучше не надо. Спасибо.

— Тогда садитесь.

Брайан огляделся. Единственное в комнате кресло было завалено видео- и аудиокассетами, рваными колготками, бесплатными газетами, и на всем этом чудом держалась тарелка с остатками томатного соуса и подсохшим яичным желтком. Брайан уселся все на тот же диван.

Здесь тоже было полно всякого мусора, но Эди сгребла его и выбросила за спинку. Для этого ей пришлось встать на колени и потянуться вперед, тесная юбка так облепила ее, что Брайан увидел ложбинку между ягодицами. Его немедленно бросило в жар, что он приписал избытку тепла от электрокамина.

— Итак, юная Эди, — да, держаться легко и непринужденно, — чем я могу помочь?

Она плюхнулась на диван рядом с ним.

Ну что ж, и правильно. Ничего такого в этом нет. С чисто практической точки зрения это единственное нормальное место, где можно сесть. Нет никакого смысла садиться за несколько миль от него в шаткое кресло. Если это просто консультация, а судя по всему, так оно и будет, подобная доверительная близость очень важна.

Хорошо бы только он мог ее услышать, слишком уж громко играет музыка. От этого драйвового бита у него череп раскалывался. Он бы с удовольствием попросил приглушить, а то и выключить музыку, но боялся, как бы его не сочли душным дяденькой средних лет.

Эди устроилась на диване, поджав ноги. На ее блестящих черных колготках пошла стрелка, она начиналась на левом колене и уходила вверх, под юбку леопардовой расцветки. Брайан с трудом оторвал взгляд от спущенной петли и приструнил распалившееся воображение, которое уже рисовало ему место, где стрелка кончалась. Потом он снова спросил Эди, что ее беспокоит и чем он может помочь.

Он сказал это очень тихо, зная, что она не услышит, и, к его облегчению, план сработал. Эди встала и выдернула из розетки вилку магнитофона. Огненные цветы на телевизоре тоже поумерили свое сверкание, превратившись в пыльную, бесцветную пластмассу.

— Я хотела сказать… — Она снова села. Неужели на сей раз действительно чуть-чуть ближе к нему? — Я никогда не соберусь с духом, чтобы выступать перед всеми этими людьми.

— Конечно соберешься. Стоит только выйти на сцену, и волнение пройдет. Поверь мне, я знаю.

— И потом, произношение у меня… Небось, она не так говорила. Как настоящий секретарь.

— Твой выговор как нельзя лучше подходит для этой роли.

Еще не завершив своей мысли, он уже понял, что дал маху. Героиня, о которой шла речь, неряшливая, грубая наркоманка, потаскуха, жила на пособие по безработице и обделывала разные делишки в перерывах между торговлей телом. Типаж не очень далекий от покойной тетушки Дензила, которая, если верить племяннику, вошла в историю медицины, издавая предсмертные хрипы вагиной.

— Честно говоря, — пальцы ее правой руки, лежавшие до сих пор на подоле юбки, нырнули под юбку и пропали, — мне эта роль трудно дается. У меня от нее прям титьки зудят. Понимаете, о чем я?

— Прр-ш… — Брайан, загипнотизированный странными движениями под юбкой (она что, гладит себя? чешет живот?), проскрипел: — Прошу тебя, Эди, давай-ка выясним, почему она тебя так раздражает, о’кей? Итак, не задумываясь, раз, два, три — почему?

— Она делает вид, что не запала на Мика, а видно же, что она просто тащится от него. Я бы… я бы просто подошла к нему и так и сказала.

— Ах, да ведь в этом же и вся прелесть игры на сцене, — несмотря на комок в горле, он нашел слова, — в возможности пожить, хотя бы временно, жизнью человека совершенно на тебя непохожего. Понимаешь, Эди, в этом и смысл искусства. Сублимировать грубую действительность.

— Вы очень глубокий человек, Брайан.

Брайан, глубокий почти как презерватив, хотя и не такой полезный, с притворной небрежностью пожал плечами.

— Но когда вы кончите сублимировать, — продолжала Эди, — разве не окажетесь опять там же, откуда начали?

Столкнувшись с таким потрясающим аргументом, Брайан потерял дар речи. Эди некоторое время смотрела на него с надеждой, а потом, разочарованная, отвернулась в печали.

Боже, какие стыдные картины теснились в его воображении, когда он созерцал ее изысканный профиль! У нее в ушах на золоченых жердочках сидели два крошечных попугайчика. Деревянные ярко раскрашенные птички. Над одним из них красовался знак вопроса из всех этих штифтов и гвоздиков, вставленных в проколотые дырки. Все это вызывало у Брайана ненасытное желание. Ему нужно было теребить, покусывать, целовать изувеченную мочку. Он крепко сцепил руки, зажав их между колен.

— Ваша жена знает, что вы здесь, Брайан?

— Нет. — Он изобразил удивление, давая понять, каким странным находит подобный вопрос. — Ее не было дома, когда я уходил. Но я часто отлучаюсь по разным школьным делам. И не всегда сдаю адреса и явки.

— Наверно, это так клево — быть женатым. Иметь свой собственный маленький домик, семью…

— Не верь этим глупостям. — Брайан хихикнул несколько раз, игриво, но и немного печально. — Семейная жизнь может убить мужчину.

— Но вы-то живы.

— Мертвый. Внутри.

Он немедленно пожалел о своих словах. Одно дело — держаться с ней на равных, когда репетируешь. Тут можешь быть сколь угодно открытым. И совсем другое — открывать интимные, хуже того, довольно неприглядные стороны своей личной жизни. Брайану никогда раньше не приходила в голову мысль, что его скорее полюбят, если он покажет глубокое недовольство собственной жизнью и зависть к чужой, отбросив бодрый покровительственный тон, которого держался до сих пор.

— О, Брай… — Эди вздохнула и сочувственно положила руку в кольцах ему на колено. — Мне так жаль.

Брайан вздрогнул. Во рту у него было сухо, как в пустыне. Он скосил глаза на неаккуратно подстриженные и покрытые цикламеновым лаком ногти.

— Все это строго entre nous[53], Эди.

— Что «ну»? — не поняла она.

— Я не хотел бы, чтобы ты кому-нибудь об этом рассказывала.

— Да за кого вы меня принимаете? — Так же быстро, как наклонилась к нему, она отпрянула, ее юное лицо мгновенно стало холодным. — Как-то странно вы понимаете себе дружбу.

— О, прости меня! Я не имел в виду… Эди! Не уходи…

Но она уже уходила, петляя по рельефным завиткам узора на пурпурном ковре. Он смотрел на ее чудесно округлые леопардовые ягодицы, которые терлись друг о друга, щечка о щечку, и понимал, что в любую минуту рискует хлопнуться в обморок. Она была уже у буфета и вынимала пробку из бутылки с «гремучей смесью».

— Еще выпьете?

— Да! Да, пожалуйста. Спасибо, Эди. — Он не собирался, но если это вернет ее опять на диван, он мог бы… Что мог бы?

— А потом можем почитать мою роль, если хотите.

Кажется, на сей раз она налила себе тоже. Она улыбалась ему так дружелюбно, как будто их маленькой стычки не было. Эту быструю и, казалось, нелогичную смену настроений, свойственную всем им, Брайану было тяжелее всего понять. Сам-то он всегда надувался и долго не прощал обид.

— Слова у меня… «от зубов отскакивают», — сообщила Эди, — так?

— В самую точку.

— Помните, Дензил еще сказал, что отскакивает от зубов?

— Нет. — Ложь! Прямо сейчас он представлял себе, как она забирается в его джинсы, и ее губы и язык…

Она поставила другую кассету, музыка была медленная, мелодичная, спокойная.

— Нравится?

— Очень.

— Тогда, — она дала ему стакан и села рядом, — цепляйтесь.

— Что, прости?

— Ну, выпьем как друзья.

Она продела свою руку в его, поднесла стакан ко рту, и это движение приблизило их друг к другу. Ее дыхание пахло сигаретным дымом, солью, но более всего чем-то резким, напомнившим ему о школьной лаборатории; он позже понял, что это было грушевое монпансье. Так, притянутые друг к другу, толкаясь и хихикая, они выпили. От волнения Брайан больше расплескал, чем влил в себя.

— Черт, — выругалась Эди. — Все мне на джемпер.

— Прости.

— Пойду вытру.

Вынимая свою руку, она снова оказалась очень близко. Губы нежные, как манго, влажные от выпитого вина, огромные глаза с лиловыми тенями, ресницы так густо накрашены, что торчат, как шипы. Ее удивительные, цвета апельсинового джема волосы были небрежно подобраны, и несколько вольных кудряшек выбивались. Она сидела к нему лицом, положив ногу на ногу, томно допивая свой стакан большими глотками.

Брайан растерянно отвел глаза. Он хотел сказать что-нибудь безобидное, способное перевести разговор на нейтральную почву, в чисто платоническое русло. Но единственная реплика, которая пришла ему на ум (и ушла) была безнадежно неподходящей, могла только поддать жару, а не погасить занимающийся огонь. В голове у него раздавались щелчки, похожие на звук захлопывающегося турникета, и он все-таки произнес:

— У такой девушки, как ты, наверняка есть парень, и он захочет прийти и посмотреть, как ты играешь на сцене.

— Этот? — Эди ухмыльнулась.

Брайан почувствовал ревнивое разочарование. Значит, он был прав и у нее кто-то есть, но от презрительных ноток в ее голосе он получил удовольствие.

— Да что с него толку.

— В каком смысле?

— Да во всех смыслах. Какая-то, блин, «оригинальная низкокалорийная начинка». Ну, понимаешь, да?

Брайан уставился на нее, не понимая ничего. Он слегка поплыл от бормотухи, избытка тепла и постоянной эрекции. Конечно, с мозгами у него было что-то не то, потому что он, хоть убейте, не улавливал связи между неподходящим дружком и начинкой из вафельной крошки в шоколадном драже «мальтизерс». Или, может, дело просто в том, что дружок никогда их ей не покупает?

— Небось, у твоей жены таких проблем нет.

Эди подмигнула ему, но Брайан этого не заметил, потому что смотрел на ее живот, поднимался по невыносимо сексуальной лестнице и уже поднялся до тоненького топика, залитого вином и потому очень плотно прилегающего к телу.

— Тебе, наверно, так неудобно, — онемевшими губами проговорил он, и хотя выражение ее лица не изменилось, он уже знал, что невидимый барьер перейден, теперь он уже не может встать и уйти. И все же он не был готов к тому, что события начнут развиваться с ошеломляющей скоростью.

— Ты прав, — прошептала Эди, — простужусь и умру.

Не отводя глаз от его лица, она завела руки за спину и развязала там что-то или расстегнула. Топ упал, обнажив красивые жемчужно-белые груди с бледно-голубыми просвечивающими венами и возбужденными сосками. Брайан застыл как громом пораженный, в страхе и восторге. Она подалась вперед, высунула язычок, как птичка колибри, и засунула ему в ухо.

Брайан вздрогнул и застонал. У него так закружилась голова, что он испугался, как бы прямо сейчас не потерять сознание.

— Потрогай меня, Брай… Давай же… Скорее…

— О-о-о… Эди…

— Нам нужна твоя рука…

— Они такие красивые…

— Крепче… ущипни их… потри…

— Я так мечтал об этом!

— Ага. И я.

— Я все время представляю, как я тебя…

— Плохой мальчик.

— Это меня так заводит… знаешь…

— Твой-то готов, а, Брайан. Как думаешь, прокатит у нас?

— Да! — воскликнул Брайан, не очень понимая, кто кого должен прокатить, но да, он готов!

— А если чуть пониже?

— М-м-м…

— Я видела, как ты смотрел на мои ноги.

— Такие хорошенькие ножки.

— Хочешь подняться по моей маленькой лесенке, а?

— О да, да…

— Ну давай…

— Эники, беники ели…

— Ты ведь умеешь работать руками, а, Брайан?

— Пока жалоб не было.

— Петтинг и все такое.

— М-м-мгг…

— Вот и добрался до вареников, да?

— О, Эди! — Ее колготки вдруг оказались на уровне лодыжек, а пальцы занялись пуговицами его рубашки. — Что ты делаешь?

— Снимаю это. Все по-честному.

— Я… худой. Никогда не хватало времени подкачаться.

— Ну, не такой уж и худой вот здесь, а, Брайан?

— Ух ты!

— Где нужно, не худой.

— Больно, вообще-то.

— А теперь джинсы.

— А ты уверена, что дверь…

— Нельзя же трахаться в джинсах. — Эди задрала юбку, потом протянула руку и потрогала его бороду.

— О, не надо.

— А это что тут у нас за бугорки?

— Ты не могла бы погасить свет?

— Так смешнее.

— Хватит, хватит…

— Еще не хватит, Брайан.

— Э-э… Я никогда не… Мне никогда не…

— Ну вот, теперь пора начинать. О-о, круто! Ну, теперь давай…

И он дал, но длилось это совсем недолго. Как выразился бы Дензил, с гулькин хрен это длилось. С печальным хлюпаньем они разъединились. Эди широко развела ноги и присела на самый край дивана. Брайан застыл с извиняющимся лицом. На стене свет вырезал их тени. Брайан сказал:

— Прости. Боюсь, это от волнения.

— Какого волнения?

Так же быстро, как разделась, она оделась и отошла от него. Мрачно сидя на липком виниле, Брайан смотрел, как она приподнимает тарелку с яичным желтком и достает из-под нее блестящую пачку «ротманс кингсайз» и коробок спичек. Сунула в рот сигарету и чиркнула спичкой о ноготь большого пальца.

— Сигарету?

— Нет, спасибо, Эди.

Пружина дивана впилась Брайану в задницу. Один его бок, тот, который был ближе к раскаленному электрокамину, едва ли не потрескивал. Другой покрылся гусиной кожей. Он тайком наблюдал за Эди. Она яростно затягивалась сигаретой. Из ноздрей повалил дым. Эди полностью и бесповоротно отдалилась от него, как будто никакого соития и не было. У него от вина жутко разболелась голова, и он думал, удобно ли будет попросить чаю. Собравшись заговорить, он вдруг заметил, что она уже говорит с ним.

— Извини, я не расслышал.

— Я сказала, что мама придет с минуты на минуту.

— Черт! — Брайан чуть не упал с дивана. Вскочив, он схватил одежду в охапку. — Почему ты не сказала мне?

— Я вот говорю.

— Давай же… Давай! — приговаривал он, сражаясь с рубашкой, расправляя ее, не попадая в рукава, попав наконец и влезая в них.

— Шиворот-навыворот.

— Черт.

— Поспешишь — людей насмешишь, а, Брайан?

Он вывернул рукава, влез в рубашку и распухшими, как сардельки, вспотевшими пальцами косо застегнулся.

— Не на ту пуговицу…

— Я знаю, спасибо.

Она пожала плечами, взяла какие-то трусы из кучи на кресле, подошла к дивану и стала вытирать следы происшедшего.

— Где мои трусы? — закричал Брайан, на сей раз адресуя этот вопль не только к себе самому.

— Откуда я знаю? — Она швырнула трусики, которыми вытирала диван, за его спинку.

Брайан не стал искать. Он натянул джинсы, с трудом засунул в них свои скользкие гениталии. С молнией все прошло гладко, но не с кнопками. Он зарычал от ярости, чуть не заплакал.

— Сегодня не ваш вечер.

Наконец он влез в куртку. Между тем его воображение создавало гигантских монстров. Он видел миссис Картер с накачанными мускулами, словно колосс, преградившую ему выход. Он видел себя летающим по комнате от ее ударов, будто волан от бадминтона. Он видел, как она ест его живьем. Эди уже открыла дверь и ждала. Обуянный ужасом, он, как ядро из пушки, вылетел в морозный вечер.


К двадцати двум ноль-ноль оперативники вернулись в участок, и начался разбор полетов. Как это часто случается с подарками в рождественское утро, обнаружилось несколько неприятных сюрпризов — информация, которой никто не ожидал найти в чулке и не знал толком, что с ней теперь делать.

Тщательный и повсеместный опрос проституток на улицах и в клубах Аксбриджа пока не привел оперативников к блондинке из такси. Однако многие ночные бабочки слетаются на огонек только глубоким вечером, так что расследование грозило продолжиться ночью, а если потребуется — и следующим днем.

Не увенчались успехом и поиски водителя, который посадил блондинку у «Приюта ржанки» и отвез, куда ей требовалось. Все занимающиеся извозом в радиусе двенадцати миль от деревни были проверены, и в Каустоне тоже.

Повезло только с мебельным фургоном, перевозившим в свое время вещи Хедли.

— Одна старушка божий одуванчик, — сказал инспектор Мередит, — вспомнила не только день, но и название фирмы. — Он пошуршал бумажками и продолжал, сменив свою обычную манерную речь на то, что казалось ему выговором рабочего класса Саут-Бакса[54]: — Чё не запомнить-то? «Бич хамз». Да мамка-то давала нам пилюли «Бич хамз». Я и запомнила. — Он фыркнул и сдавленно хихикнул, потешаясь над всеми любопытными старыми перечницами из простонародья и этим заскорузлым экземпляром в особенности.

Никто не поддержал его. Барнаби смотрел на инспектора с кислой миной. Тот закрыл свой блокнотик, без сомнения запомнив фольклорный пассаж, чтобы впоследствии развлечь им приятелей. Они просто описаются от смеха в своем закрытом лондонском клубе, в своем «Атенеуме».

— Зовут ее, кажется, миссис Стэгглз, — заключил Мередит.

— Ну, как бы ни звали, — заметил старший инспектор, — далеко ее занесло от родного Норфолка. — Барнаби не стал пережидать общий хохот, понимая, что это дань не столько его остроумию, сколько неприязни к Мередиту. Всех радовало, что зазнайку поставили на место. — Надеюсь, вы на этом не остановились?

— Конечно нет. — Какая у него гладкая кожа под глазами! — Оказалось, что фирму год назад поглотила более крупная компания. «Коксиз оф Слау». Они не стали держать старых сотрудников, которых всего-то было полдюжины, но сохранили их имена и адреса, на случай если в будущем возникнут вакансии. Завтра я намерен поговорить со всеми, кто еще живет на прежнем месте.

— Будет интересно узнать результаты, — кивнул Барнаби. — Думается мне, вы можете обнаружить, что эти люди перевозили имущество Хедли не из Кента, как нас пытались убедить.

— Правда, сэр? Почему вы так думаете?

Барнаби кратко рассказал о своем визите к юристу и об условиях завещания, вызвав всеобщее удивление, а кто-то даже завистливо присвистнул.

— Чем больше мы узнаём о Хедли, — продолжал старший инспектор, — тем больше теряем почвы под ногами. Мы не нашли никаких свидетельств заключения брака в предполагаемом году. Попытки отследить номер страхового свидетельства осложняются тем, что фамилия не такая уж редкая, а даты рождения, чтобы сузить круг поисков, мы не знаем. На поиски в архивах министерства сельского хозяйства я, откровенно говоря, тоже особых надежд не возлагаю. Единственное, что пока ясно, — Хедли был склонен скрывать свое прошлое, да и настоящее тоже. На данном этапе мы можем только гадать, связана ли его смерть с тем, что он так старательно утаивал.

Барнаби откинулся на спинку стула и наблюдал, как воспринимает сказанное его команда. Он-то сам находил все это очень печальным. Старший инспектор был не из тех, кто любит трудности ради трудностей, как недавно убедился Николас, попытавшись приохотить тестя к игре в шахматы.

Констебль Одри Брирли принялась оглаживать аккуратный шлем из блестящих волос — привычка, которая всегда проявлялась, когда она нервничала, вынужденная говорить на людях.

— Но для чего человеку громоздить столько лжи о себе, сэр?

— Хороший вопрос.

— Проверяли, нет ли у него судимости? — спросил инспектор Мередит.

— Проверяли, — сухо ответил Барнаби. — Нет.

— Под этим именем нет, — уточнила Одри.

— Вот именно. То обстоятельство, что его так трудно вычислить, говорит, что имя фальшивое. И, возможно, не только имя.

— Может, он в бегах? — предположил Трой. — Надоели жена и дети. Или партнеры-гомосексуалисты. Или он двоеженец…

— Вы не рассматривали возможность… — инспектор Мередит не стал дожидаться, пока Трой договорит. Он откинулся на спинку стула, забросил одну элегантную твидовую ногу на другую и склонил узкое лицо, как бы благодаря свою музу за очередное прозрение.

«Если он сейчас соединит кончики пальцев, — подумал Барнаби, — и положит на них подбородок, я лично подойду и размажу его мозги по полу».

— …возможность, — повторил Мередит, — что мы здесь имеем дело с официально разрешенной, заранее подготовленной сменой личности. Если Хедли был осведомителем, то перемена места жительства, среды, личности в порядке вещей. У меня есть связи в министерстве внутренних дел, и я с удовольствием…

— Буду иметь это в виду.

Приблизительно зная, сколько могут стоить такие трансформации, Барнаби предполагал, что прибегают к ним крайне редко. Знал он и то, как щепетильно министерство относится к разглашению подобной информации. Однако и данный вариант нельзя сбрасывать со счетов. Ему только хотелось, чтобы занимался этим не он, а кто-нибудь другой.

— Может быть, Дженнингс поможет нам заполнить какие-то пробелы, сэр, — высказал надежду констебль Уиллаби. — Мы будем выпускать пресс-релиз?

— Я думаю подождать еще двадцать четыре часа, но если к тому времени не обнаружится никаких следов Дженнингса или его машины, боюсь, нам придется это сделать. — Барнаби встал со словами: — Ну хорошо. Если это все… — Обведя взглядом присутствующих, он заметил, что инспектор Мередит сосредоточенно нахмурился, как будто его только что снова осенило. У него был очень настороженный вид. — Да, инспектор? — обратился к нему Барнаби.

— Сэр?

— Маленькие серые клеточки опять работают сверхурочно?

Послышалось противненькое хихиканье, и Барнаби пожалел о своей подростковой колкости. Вряд ли Мередит виноват в том, что система штампует инспекторов за четыре года, а трудолюбивых, наматывающих мили и мили, умных констеблей маринует лет по пятнадцать. В следующем своем вопросе Барнаби не допустил даже тени насмешки:

— У вас появилась идея, не так ли?

— Нет, сэр.

Тут как раз началась ночная смена. Барнаби бросил последний взгляд на свой стол и направился к двери, уже предвкушая кухонные удовольствия. Травы и грибы мелко нашинковать, печенку нарезать тонкими ломтиками. Бокал красного сухого «кроз-эрмитаж» за приготовлением ужина. Что может быть приятнее!

Идя на парковку мимо окон дежурного помещения, Барнаби заметил, что инспектор Мередит все еще там. Полностью поглощен своим занятием, пальцы быстро бегают по клавиатуре, а змеиная головка на длинной шее выжидательно вытянута к экрану.

Гектор все устраивает

Брайан угрюмо гонял мюсли и тертое яблоко по невзрачной тарелке. Ночь была паршивая, и день предстоял паршивый. Дождь крещендо барабанил в обрамленные белым стекла кухонного окна. В саду среди кустов и деревьев гулял ветер.

Измученный частыми пробуждениями и кошмарами, Брайан сидел на приделанной к столу скамье из фальшивой сосны в довольно-таки странной позе, накренясь набок. Если бы кто-то другой в семье позволил себе такое, подобная расхлябанность тут же навлекла бы на него замечания и нотации.

Брайан заново проигрывал все, что произошло в «Доме у карьера», только этим и занимался, с тех пор как унес оттуда ноги. Воображение уже поправило несколько ключевых моментов, но многое осталось неотредактированным, и воспоминания о случившемся выглядели не очень выигрышно — да что там, просто невыносимо.

Но он старался на этом не застревать. В конце концов, ничего непоправимого не стряслось. Просто возникла некоторая неловкость. Это в порядке вещей. Но теперь, когда он знает, чего хочет Эди, что ее заводит, все будет по-другому.

Брайан посмотрел на побуревшую яблочную стружку и без труда мысленно собрал из нее целое яблоко. Оно немедленно превратилось в сливочную грудь с розовым соском.

Одолеваемый похотью, он ерзал на скамье, кисло посматривая на добропорядочные руины своей жены. Господи, глаза бы не глядели на ее лунообразное лицо. И эти отвисшие сиськи с бурыми сосками, и несуразно большие ступни. Боже, как женщина с ногами-спичками, вроде Олив Ойл, может носить восьмой размер[55]? Надо бежать отсюда прочь. Хватит метать бисер своего интеллекта и таланта перед этой дурой и неумехой!

У Брайана не было сомнений в том, кто виноват в ошибках этой ночи, в том, что, наконец-то обняв девушку, которая так долго распаляла его воображение, он опростоволосился, словно несмышленый и неопытный мальчишка.

Более чувственная партнерша, искушенная и заботливая, нашла бы способ развить сексуальность мужа. Она и его бы сделала искушенным в плотских утехах. Разве у любой женщины гаремные навыки не должны быть в крови?

О, зачем только он поддался убеждениям родителей «поступить как должно»? Почему у него не хватило смелости смыться и оставить Сью с ее младенцем? Другие мужчины так и поступают. Том Картер, возможно, поступил бы так. А Ворот и Дензил — уж наверняка.

Если бы хоть семья оценила его жертву. Сью воспринимала его присутствие как должное и сорила деньгами, будто у него в сарае стоял печатный станок. Мэнд, очень милая в детстве, теперь едва удостаивала его разговором, разве только чтобы поныть и в очередной раз поставить ему в пример какого-то там «папу Трикси», который, видимо, разрешал дочери шляться по ночам, разъезжал в «ягуаре» с открытым верхом и выглядел как герой мыльных опер.

Брайан подложил подушку туда, где должен быть зад, и еще поерзал, пытаясь найти удобное положение. Его переполняло желание. Сегодня нет репетиции, и английского нет, поэтому либо он ее разыщет где-то еще, либо, что было бы чудом из чудес, она сама его найдет. А иначе они увидятся только после выходных. Он же не вынесет этого!

Интересно, а как все будет, когда они снова встретятся? Может, она застесняется, не посмеет говорить о том, что случилось? Или, наоборот, окажется бесшабашно смелой от страсти и сразу же потребует нового свидания? На этот раз он поведет ее в какое-нибудь шикарное место. Может быть, в отель на берегу реки, чтобы потом выпить и поужинать…

Все неприятное: жалкая обстановка, неконтролируемое семяизвержение, гениталии, как будто упакованные в подарок и перевязанные колючей проволокой, — уже потускнело в его памяти. И холодность Эди после соития, которая в тот момент обидела его, в сущности, вполне объяснима. Как эта бедняжка, наверно, ждала, когда они наконец соединятся. Естественно, после неудачи она отстранилась, надо же ей было как-то защититься от боли и унижения?

Если бы только она не дотронулась тогда до его бороды…

Брайан вынырнул из воспоминаний и обнаружил, что сидит уставившись в черную жижу на дне чашки.

— Что это такое, черт возьми?

— Что именно?

— Вот эта гадость.

— Это кофе из кофеварки с фильтром.

— Нет у нас никаких фильтров, — Клэптон говорил медленно и громко. — Мы пользуемся кофейником. Ко-фей-ни-ком! — с расстановкой для пущей выразительности произнес он.

— Ты не пьешь никакого кофе, кроме костариканского. А в «Сэйнсберис» такой был только в фильтр-пакетах.

«Терпение, Брайан, терпение. Она не виновата, что так глупа. Сосчитай до десяти».

— Он нормальный, если не размешивать.

— Удивляюсь, как тебе вообще удалось закончить педагогический колледж. — Он вылил густую темную жижу в мюсли и отодвинул от себя эту дрянь.

За дверью послышался шум, и Сью встрепенулась:

— Наверно, почту принесли.

Брайан не двинулся с места. Сью колебалась. Как глава семьи, почту всегда брал он. Это могло быть что-то важное. Но, к ее удивлению, муж сказал:

— Ну так иди, возьми! Не сомневаюсь, что там новые счета. Вы вдвоем делаете все, чтобы пустить меня по миру.

Воздержавшись от замечания, что счета за продовольственные товары не присылают по почте, Сью вышла в прихожую. Пришло одно письмо, длинный белый конверт с безукоризненно отпечатанным адресом. Она принесла его на кухню, и Брайан тут же протянул к нему руку, устало пробормотав:

— Ну, давай уже. Приготовимся к худшему.

— Это мне.

— Что?

— Из Лондона.

Сью, которой стало дурно от предчувствий, так и стояла с конвертом в руке. Он был сравнительно небольшой, то есть недостаточно большой, чтобы в него поместились ее рисунки и рукопись. Она отклеила клапан дрожащими пальцами, вынула листок плотной бумаги и, наморщив лоб, прочитала. Потом пробежала глазами второй раз. И, обессилев, упала в кресло.

— Ну так что?

— Это «Мэтьюэн».

— Кто?

— «Мэтьюэн». Издательство, выпускающее детские книги.

Брайан был озадачен и раздражен.

— Я посылала им рассказ «Новый пони Гектора» и рисунки к нему.

— Ты не говорила мне об этом.

— Они хотят его опубликовать. О-о-о, Брайан…

— Ну-ка дай посмотреть!

Неохотно, будто опасаясь, что, если на секунду выпустит из рук свое сокровище, содержание письма изменится или, того хуже, оно исчезнет, Сью передала ему конверт.

Быстро и энергично просмотрев письмо, Брайан вернул его со словами:

— Я так и думал. Слышала звон, да не знаешь, где он. Это вовсе не означает, что тебя собираются напечатать.

— Что?! — Его жена растерянно вглядывалась в письмо, будто ей пообещали радость и обманули. — Но редактор пишет…

— Она просто предлагает встретиться.

— Она приглашает меня на ланч. — Голос Сью зазвучал неожиданно твердо.

— Ну хорошо, ланч, — досадливо и отрывисто бросил Брайан. — Видимо, они разглядели какие-то смутные достоинства в набросках и решили немного поощрить тебя. Если ты вычитываешь из этого что-то большее, очень глупо.

Сью прочитала письмо в четвертый раз. Да, в тексте не было слова «публикация». И все же…

— Я это говорю только потому, — продолжал Брайан, — что ненавижу, когда ты строишь воздушные замки, а потом разочаровываешься.

Сью не ответила.

— Им надо время от времени проделывать такие вещи. Присматривать за людьми, не лишенными, по их мнению, хотя бы крупицы таланта.

— Понятно.

Сью действительно все было понятно. Переполненная волнением, она склонила голову, чтобы не раздражать его еще больше, но все равно ничего не смогла поделать со своей радостно возбужденной физиономией.

— Неудивительно, что этот дом похож на грязную нору, — Брайан с трудом вылез из-за стола, — если ты целыми днями только и делаешь, что малюешь.

Он уже натягивал теплую клетчатую куртку и проверял сумку с надписью «Puma», направляясь к выходу.

— Брайан!

Сдавленное рычание в ответ.

— Почему ты так странно ходишь?

— Что значит «странно»?

— Как будто тебе связали коленки.

— Фу, какая ты грубая! — Брайан оглянулся и сверкнул на жену глазами. Мочки его ушей загорелись жарким пламенем.

— Но это действительно так выглядит.

— Я ударился коленом о дверцу машины, если это вообще кого-то касается.

Он вышел, хлопнув дверью. Сью сидела неподвижно, пока не услышала, как отъехал его «фольксваген». Тогда она встала, широко раскинула руки и испустила радостный вопль. Выпрыгнув из своих тяжелых сабо, она пустилась в пляс: по кухне и гостиной, вверх и вниз по лестнице, из одной спальни в другую.

Она танцевала и пела. Пела всякую ерунду: старые песни, новые песни, отрывки из рассказа про Гектора, музыкальные фразы из рекламы, полузабытые взрослые и детские стихи, обрывки оперных арий. Она пропела письмо из «Мэтьюэн», несколько заголовков «Гардиан» и рецепт лукового соуса «субиз».

Старая коричневая юбка развевалась, волосы мотались туда-сюда, и когда наконец, совершенно лишившись сил, она упала в старое кухонное кресло, мысленно все равно продолжала танцевать.

«Что же мне делать? Не могу же я просто так сидеть в своей норе. Нет, только не в такой день!» Через несколько минут, снова полная энергии, она вскочила и подбежала к окну.

Никогда в жизни она не видела такого красивого дня. Серебристые гвоздики дождя стучали в стекло. И уже проглядывало солнце. Два облачка во вкусе Ватто, снежнобелые, с фестончатым краем, распушились и раздались, как надутые ветром шаровары. Чуть отодвинувшись, Сью поймала свое отражение в зеркале и застыла.

Ее щеки были розовыми, как персики, глаза сияли. Длинные волосы цвета молочного шоколада, обычно сбившиеся в пряди и жалко поникшие, лежали блестящей шелковой волной.

— Какая ерунда! — сказала она, смеясь. — Все это ерунда.

Сью отошла от зеркала-обманщика и снова спокойно села, стараясь вести себя разумно. Но странным образом она уверилась, что в ней произошла значительная перемена. Что именно произошло, она не постигала, потому что начисто лишилась способности анализировать. Но в том, что это случилось, у нее не было ни малейшего сомнения.


Утренняя девятичасовая летучка прошла интересно. Ночная смена варила кофе, сонная, но довольная собой, потому что вернулась с ощутимыми результатами.

Несколько ночных бабочек, обычно работающих только у себя («Я уж забеспокоился, не трансвеститы ли они», — признался сержант Джонсон), навещали, если их вызвать по телефону, одиноких бизнесменов в дорогих номерах отеля «Золотое руно» и оказывали услуги на дому у клиента.

Большинство этих бывалых профессионалок знали друг друга, по крайней мере в лицо, и зорко следили за возможными конкурентками. Две из них видели женщину, которую описали им полицейские.

— Как вы можете быть уверены, что это одна и та же женщина? — спросил Барнаби.

— Она очень подходит под описание, сэр, — сказал Джонсон, извлекая из кармана куртки целый рулон зафиксированных показаний, — вплоть до маленькой шляпки с вуалью. Всегда носит черное. Миссис… — он развернул свиток, — Фионнула Доббс говорит, что видела ее по крайней мере раз десять за несколько месяцев. Всякий раз в фойе отеля. Не знаю, бывали ли вы в отеле «Золотое руно», сэр?

— Только если кто-то другой платит.

— Оно и понятно. Там роскошный холл. Мягкие диваны, кресла, столики с журналами и газетами, и тут же шикарный бар. Дама обычно спокойно сидит, читает что-нибудь и пьет кофе. Занимается своими делами, можно сказать.

— Курит?

— М-м… — Он покраснел. — Не спросил, сэр.

— Продолжайте!

— Девушки, кажется, находят ее довольно привлекательной, разве что зубы слишком крупные, чтобы она могла составить им серьезную конкуренцию. В любом случае администрация отеля очень внимательно следит за проститутками, которые работают на их территории. Бармен уверен, что она в эти игры не играет. Говорит, что к ней никто не подходил, а если подходили, она их вежливо отшивала. Персонал меняется сегодня утром в десять, хотя не думаю, что другая смена сможет добавить еще что-то интересное, — заключил сержант.

— Ни одна из женщин, которых вы опрашивали, с ней не разговаривала?

— Нет. Касательно их визитов есть негласная инструкция, которая очень строго соблюдается. Переступив порог отеля, девушки идут прямо в комнаты клиентов, а выполнив свою работу, сразу уходят. Хоть одна попытка пообщаться с коллегами — и больше их не пустят.

Сделав свой вклад, сержант Джонсон аккуратно положил стопку показаний рядом с одним из компьютеров.

— Это все? — уточнил Барнаби. Похоже, что так и было. — Никто ничего о ней не знает? Откуда она приходит? Куда уходит?

— Боюсь, что нет, сэр.

— Мы не можем на этом остановиться. Надо понаблюдать за персоналом бара. Поспрашивать. Люди всегда знают больше, чем им кажется. Хорошо, — он обвел взглядом комнату, — что-нибудь еще?

Если старший инспектор и был разочарован воцарившимся молчанием, то не показал этого. Однако не успел Барнаби набрать воздуху, чтобы наметить план на сегодня, как инспектор Мередит произнес:

— Вообще-то, сэр…

Барнаби метнул в него хищный взгляд. Его не обманули изящество и скромность позы Мередита. Ни притворная неуверенность, ни задумчивый наклон змеиной головки. Он с отвращением изучал безупречный пробор Мередита и зализанные волосы, прямо-таки приклеенные к черепу, как у жиголо тридцатых годов.

— Да, — коротко бросил Барнаби. — Что?

— Просто одна мысль…

— Не та ли, инспектор, что осенила вас, когда я спросил, не пришла ли вам в голову какая-нибудь идея, а вы ответили мне: «Нет, сэр»?

— Н-ну… — Мередит улыбнулся и элегантно пожал плечами. — Я решил, что лучше сначала проверить факты. Мне нужно было перечитать показания миссис Дженнингс. И тогда работать дальше.

— Работать дальше? — тихо спросил Барнаби, но среди присутствующих были и такие, кто не почувствовал перемены ветра. Сгущения атмосферы.

Инспектор Мередит был из них, из тех, кто не почувствовал. Воодушевленный неведением, он продолжал:

— Мы все ругали неуловимого Дженнингса, говорили, что вся собранная о нем информация никуда не ведет. Но мне все не давало покоя одно надоедливое ощущение. Мне казалось, что там было одно имя, на которое никто не обратил внимания. И это имя — Барбара! — Он триумфально оглядел комнату, ожидая по меньшей мере взрыва аплодисментов. Чтобы подтолкнуть аудиторию, Мередит сделал веселый «кувырок назад»: — Секретарша. К сожалению, только ее именем я и располагал. Я попытался узнать остальное у миссис Дженнингс, которая не стала со мной разговаривать, потом у дворецкого, который не знал фамилии. И тогда я подумал об издателе Дженнингса. Мне показалось, что они с Барбарой должны были как-то пересекаться. Мне повезло. Хотя было уже поздно, у них как раз случилась вечеринка по случаю презентации книги, так что весь народ был в сборе. У нее оказалась странная и редкая фамилия — Кокейн, и я смог выяснить, что она живет в Северном Лондоне. Ну а дальше — пара пустяков. Я позвонил, попал на автоответчик. И вот тут начинается самое интересное…

— Надеюсь, вы не собираетесь рассказывать весь сюжет, инспектор Мередит? — проговорил Барнаби голосом вибрирующим, как молоток, который бьет по замерзшей стали.

Собравшиеся к тому времени уже залезли в защитные скафандры и задраили шлемы. Мередит между тем продолжал разглагольствовать. Трой, привалившийся к пробковому щиту с фотографиями, от удовольствия даже прикрыл глаза: «Какой же идиот!»

— Автоответчик говорит, что она уехала на пять дней, так? И я не верю, что это совпадение. Она должна была оставить кому-то адрес — подруге или соседке — на случай, если возникнет что-то непредвиденное. Так всегда делают. Найдите ее, старший инспектор, и думаю, вы найдете Дженнингса.

Тишина после этой блестящей импровизации продолжалась достаточно долго. Барнаби даже выглядел рассеянным. Хмурясь, он бесцельно передвигал кипу бумаг на столе туда-сюда. Наконец скучным, невыразительным тоном он сказал:

— Позвольте, я попытаюсь объяснить вам, инспектор, как мы тут работаем. — Он одарил Мередита взглядом, полным ледяного презрения. — Мы работаем командой. И значение такого подхода трудно переоценить. В принципе, это принятый в правоохранительных органах подход, и я несколько удивлен, что вам этого не объяснили в Брэмшилле. Он, видите ли, ускоряет расследование и делает его более эффективным. Иногда спасает кому-то жизнь. Конечно, мы все индивидуальности. Некоторые, возможно, более яркие, чем другие. Но когда у кого-нибудь из нас возникает идея, даже не очень значительная, он не бежит, ни с кем не поделившись и прижимая ее к груди, в свою нору, чтобы потом выдать собственные заключения и выступить в главной роли на семейном празднике, как избалованный ребенок.

— Я только попытался…

— Я еще не закончил!

— О…

— Распространение информации среди всех сотрудников на всех уровнях жизненно важно. Достаточно взять дело Сатклиффа, чтобы понять, что бывает, когда люди, которым по должности положено что-то понимать, вместо эстафеты затевают бег наперегонки. — Он помолчал немного. — У вас растерянный вид, Мередит. Может быть, вы не слыхали о Йоркширском Потрошителе[56] в вашей башне из слоновой кости? В вашем интеллектуальном орлином гнезде?

— Конечно слышал.

— Значит, слышали и о том, что женщины продолжали гибнуть, потому что информацию не передавали быстро и надлежащим образом.

— Я полагал, там все дело было в технической ошибке. Несовместимости компьютеров.

— Не только, все значительно серьезнее.

— Все же это… — Мередит осекся было, потом пожал плечами: — Они же были шлюхи.

Барнаби посмотрел на Мередита через комнату. Лицо его мгновенно исказила гримаса брезгливого недоумения.

— Я не совсем уверен, что правильно вас расслышал, инспектор.

— Проститутки. — Мередит оглянулся, ища поддержки. — Разве это неправда?

Старший инспектор втянул свою большую седеющую голову в массивные плечи. Шеи у него как будто совсем не стало.

— Запомните хорошенько то, что я сейчас скажу. Вся информация, все идеи и «прозрения», сколь угодно значительные или, наоборот, пустяковые, поступают в общий котел. За этим мы и проводим летучки.

— Если вы так считаете, сэр…

— Я так считаю, инспектор. И вам лучше поверить, что я так считаю, или вы будете отстранены от этого дела и снова окажетесь в утренней шестичасовой смене на все оставшееся время пребывания здесь, которое, все мы надеемся, будет недолгим.

Он очень стремительно для такого крупного человека поднялся и, подгоняемый гневом и отвращением, вышел из комнаты.

Трой последовал за боссом и нагнал его в коридоре.

— Фашист проклятый, — процедил старший инспектор сквозь зубы.

Сержант нерешительно ответил:

— Но он племянник главного констебля, сэр.

— Мне наплевать, будь он хоть сама английская королева. Еще один такой фортель — и я его быстро вылечу…

Барнаби ворвался в свой кабинет и захлопнул за собой дверь. Трой вовремя остановился, чтобы не получить дверью по физиономии, положил ладонь на филенку, словно успокаивая ее, потом вошел и постарался вести себя незаметно. Так учил его опыт. Минут через пять он кашлянул.

— Съездить сегодня еще раз к Клэптону, сэр?

— Нет, это подождет. Мы не поговорили с Эми Лиддиард. В доме это безнадежно, там эта овчарка-золовка. Привезите миссис Лиддиард сюда. Осторожненько. Как бы для того, чтобы снять отпечатки пальцев.

Когда Трой ушел, Барнаби сел и, уставясь в стену, стал думать, почему упустил из виду Барбару. Раньше он ничего не упускал. По крайней мере, ничего из того, что было у него под носом, как эта секретарша. Добро бы еще он невнимательно прочитал протокол. Господи, да он сам разговаривал с женщиной, которая назвала это имя! «Друзья не разлей вода» — так, кажется, сказала Ава Дженнингс. Он запомнил ее слова. «Не разлей вода».

И Барнаби проклял Мередита за острый глаз, хорошую память и связи в высоких сферах, потом проклял самого себя за подлость натуры. Он чувствовал себя старым, отяжелевшим, усталым. Не говоря уже о том, что ему остро не хватало калорий.


Сью, влекомая радостным возбуждением, проплыла между двумя ананасами на столбах ворот Гришэм-хауса, по въездной дорожке дошла до дома, обогнула его и оказалась возле входа для слуг. От волнения она слишком сильно дернула шнурок старомодного звонка, так что изрядный кусок шнура выскочил и, когда она отпустила гравированный металлический язык, не захотел вернуться в прежнее положение.

Сью оставила шнур висеть. Она улыбалась и ждала. Вскоре на ее непокрытую голову закапало с мокрых листьев глицинии. Руки у нее все еще немного побаливали — среди купленных для Рекса продуктов было много тяжелых консервных банок. Она испытала облегчение, найдя его в гораздо лучшем расположении духа. Он все еще волновался, что невольно мог сыграть на руку убийце Джеральда, но решил, что не позволит этой мысли сломить себя. Поговаривал даже о возвращении к работе.

Эми, в резиновых перчатках и повязанном на голове шарфе, из-под которого выбивались ее кудряшки, открыла дверь. Сью шагнула за порог. Две женщины стояли и смотрели друг на друга.

— Что?! — переполошилась Эми. — Что случилось? — Потом, схватив подругу за руки, воскликнула: — Ты получила ответ из «Мэтьюэна»!

— Да.

— Сью, как здорово!

— Они приглашают меня на ланч.

— Ланч! О-о-о!

— Я все утро пляшу от радости. На лестнице, дома, на улице!

— Еще бы. — Эми просияла, еще раз повторила свое «о-о-о», крепко обняла Сью и потащила ее на кухню. — Входи, входи!

— Но как же…

— Понесла каталог Лоре.

Эми чистила серебро. Оно лежало на старом сосновом столе в тяжелой коробке, выстланной грубым зеленым сукном. Рядом стояло блюдце с розовой пастой и лежало несколько тряпочек в черных пятнах. В кухне витал сладковатый химический запах.

Сью села и вдруг разразилась безумным смехом, то и дело повторяя: «Просто не знаю, что делать» и «Кажется, я схожу с ума».

Тут же заразившись волнением подруги, Эми воскликнула:

— Только не смеши меня! — и немедля начала хохотать. Прикрывая рот рукой и задыхаясь от смеха, она просила: — Не смотри на меня… Если ты не будешь смотреть, я успокоюсь…

Так они обычно и успокаивались — уставившись поверх голов друг друга. Эми вытерла разгоряченное лицо и сказала:

— Надо отпраздновать. Но в этом доме нечего выпить. Даже хереса нет.

— А вот и есть… — Сью достала из хозяйственной сумки белую картонную коробку, бутылку в тонкой оберточной бумаге и штопор. — Вуаля!

Она сняла с коробки аптечную резинку, открыла ее — там оказался торт с шоколадным кремом. В бутылке было белое «коте де гасконь». Сью нацелилась в зеленую пластмассовую крышку штопором.

— Надо еще отметить в детском саду. В конце концов, без них не было бы Гектора.

— Бедные крошки! Они же напьются.

— С мамами, глупая! Для детей есть сок. — Сью потянулась за ножом.

— Только не этот. На этом чистящее средство.

Эми достала хлебный нож, две тарелки и две вилки, принесла из шкафчика в гостиной два бокала. Они были покрыты толстым слоем пыли, и она ополоснула их теплой водой из-под крана.

Деревенский магазинчик, разумеется, не мог похвастаться первоклассными кондитерскими изделиями. Торт имел явственный синтетический привкус, а вино было тепловато, но подругам и то и другое показалось божественным, как амброзия. Эми, гоняя последний миндальный лепесток по кругу на своей тарелке, вздохнула:

— Это было чудесно. Надеюсь, не очень дорого стоит?

— Почти шесть фунтов.

— Сью! — Эми в ужасе положила на стол вилку. Она-то, как никто, понимала, какую брешь могла пробить подобная сумма в скудном бюджете. — Как же ты теперь уложишься?

— Не знаю. Да мне все равно, честно говоря.

— Но завтра ты идешь за покупками в «Сэйнсберис». Послушай, — она дотронулась чуть липкими пальцами до руки Сью. — Позволь мне дать тебе немного денег. У меня еще остались от…

— Нет, Эми. Ну с какой стати?

— Потому что ты моя подруга.

Сью упрямо замотала головой.

— Хорошо, тогда я дам тебе взаймы. А когда разбогатеешь, вернешь мне.

— Я думаю, это не та сумма, которую нельзя было бы потратить на празднование такой изумительной новости.

— Разумеется.

— Другие мужчины повели бы своих жен выпить шампанского и вкусно поесть.

— Безусловно. — Эми колебалась, продолжать ли ей. Не хотелось переводить разговор на неприятную тему. С другой стороны, Сью была несколько огорчена, и, на взгляд Эми, совершенно оправданно. Она также почувствовала желание подруги порассуждать еще о несправедливости домашних. — А что сказал Брайан, когда ты ему сообщила?

— Что они вовсе не намерены публиковать меня. Что, возможно, они заметили некоторые достоинства в моих набросках и хотят посадить меня на скамейку запасных, на тот случай, если в будущем я вдруг сотворю что-нибудь стоящее.

— Какая несусветная чушь! — Эми так разозлилась, что даже покраснела.

— Да уж, — кивнула Сью, помолчала немного и добавила: — Правда ведь?

— Злобная маленькая жаба.

— Я ему не поверила.

— Да уж я надеюсь, что не поверила! Если бы все обстояло так, они бы прислали тебе обратно твои рисунки с ободряющим письмом и просьбой поддерживать с ними связь. — Увидев, что подруга больше не сияет, Эми требовательно переспросила: — Верно?

— Верно.

— Значит, все решено. Теперь надо подумать, что ты наденешь.

— Понятия не имею. Все, что у меня есть, держится на термозаплатках и силе воли.

— Пройдемся по благотворительным магазинам. Там бывают очень милые вещички. И на это я уж точно одолжу тебе денег, и никакие отказы не принимаются. Ты должна выглядеть хорошо.

— Спасибо.

— В конце концов, тебя ведь могут пригласить «Ритц».

— Ну уж! — даже не сведущей в издательском этикете Сью показалось, что Эми хватила чересчур. — Так уж сразу и в «Ритц».

— Ты мне должна будешь все-все рассказать. С той самой минуты, как войдешь в ресторан, до той, когда выйдешь. Какой там интерьер, что ты пила и ела, как выглядят официанты и посетители…

Сью снова рассмеялась:

— Всего я не запомню.

— Говорю тебе, до того момента, как ты посадишь редакторшу в такси.

— А почему я должна это делать?

— О, она ведь будет уже хороша к тому времени, — небрежно пояснила Эми. — Они же все пьют как лошади.

Сью с любовью и благодарностью смотрела в теплые, карие глаза смешной, оживленной, полностью поглощенной успехом подруги Эми. Поговорка, что друзья познаются в беде, никогда не казалась ей глубокой. Конечно, когда у тебя несчастье, люди начинают роиться вокруг тебя. Некоторыми движет искреннее сочувствие, другие — и таких больше — просто рады окунуться в более насыщенную и драматичную, чем их собственная, жизнь. Но насколько труднее по-настоящему радоваться успеху другого, когда тебе самому ничего не светит.

— В следующий раз повезет тебе. — Сью взяла Эми за руку. — Когда ты закончишь «Ползунки», они все будут драться за рукопись.

Эми не сразу ответила. Она как-то сжалась и погрустнела. Сью решила, что подруга вспомнила о Ральфе. Может быть, подумала, как муж был бы рад узнать, что она пишет книгу. И Сью быстро продолжила:

— А я смогу тебе помочь. Я найду агента — всегда можно найти агента, если ты хотя бы раз подписал контракт. Я буду настаивать, чтобы они опубликовали и тебя.

— О, Сью…

Они обе молчали, наслаждаясь великолепием ситуации. Какая потрясающая разница между вчера и сегодня! «И завтра утром, когда я проснусь, это все еще будет реальностью. Никто не сможет отнять этого у меня».

— Ох, я так увлеклась, что не рассказала тебе, что еще случилось.

— Здесь тоже кое-что случилось.

— Что, Эми?

— Ты первая.

— Ладно. Я волновалась о Рексе. Звонила ему два или три раза, никто не ответил, поэтому я пошла к нему и застала его в жутком состоянии.

Сью поведала о своем визите. Эми дослушала до конца, потом сказала:

— Но этого просто не может быть. Я имею в виду, не может быть, чтобы Макс Дженнингс убил Джеральда.

— Вот и я говорю. Знаменитые люди просто не делают таких вещей.

— Для начала полиция арестовала бы его. Это уже было бы во всех газетах.

— Я попыталась убедить Рекса, что должно быть какое-то разумное объяснение. Рекс… он просто умирал, Эми. Просто умирал от стыда. Это было ужасно.

— Похоже, ты совершила чудо. Я видела его сегодня на Зеленом лугу с Монкальмом.

— Да. И он собирается снова писать, это обязательно ему поможет. Но прежним он не станет, пока не найдут того, кто сделал это.

— Миссис Банди вчера сказала, что они ищут чемодан.

— Чемодан Джеральда?

— Да, коричневый, кожаный. Убийца явно забрал его с собой.

— Так это же указывает на ограбление! Я должна рассказать Рексу. Это его подбодрит.

Сью принялась запаковывать торт. Эми старалась снова заткнуть бутылку пробкой.

— Известно, что было в чемодане?

— Содержимое ящиков комода, — ответила Эми. — Так говорит миссис Банди. Она очень долго распространялась про эти ящики.

— Удивляюсь, как это Гонория не заткнула ей рот.

— Читала свои руны в другой комнате. Получилось!

Но Эми рано обрадовалась. Пробка снова выскочила из горлышка, пролетела через кухню и закатилась под плиту. Встав на колени и наклонившись, чтобы выловить ее оттуда, Эми придушенным голосом сказала:

— Я помогу тебе с Рексом. Навещу его. И еще мы можем обратиться к Лоре.

— А… Кстати, вот еще одна новость, которую я тебе хотела сообщить. Она переезжает.

— Переезжает? — Эми мыла пробку под краном. — Куда?

— Пока не знает. Я заходила к ней вчера. Я так волновалась за Рекса, и мне нужно было хоть с кем-нибудь поговорить. Иначе просто не знаю, до чего бы я себя довела. А она… она была в очень странном настроении. Ты знаешь, я думаю, она напилась.

— Я не удивлена. Этот ужасный бизнес кого угодно доведет до пьянства.

— Да брось ты ее, Эми. — Пробка по-прежнему вела себя отвратительно. — Лучше расскажи, что случилось у тебя. Мне уходить через минуту.

— Это было вчера. Сразу после часа дня. — Эми говорила так серьезно и вид у нее был до того встревоженный, что Сью, которая уже было встала, собрав свою корзину, снова опустилась на стул. — Гонория вошла и стала пенять мне, что я опоздала с ланчем. И может, потому, что я замерзла сильнее обычного и чувствовала себя вконец одинокой и несчастной, я сказала-таки ей, что с меня хватит…

— Эми!

— …и что я собираюсь уйти из этого дома.

— Неужели ты сказала ей это! — Сью впала в какое-то оцепенение, она смотрела на подругу, словно бы удивляясь, что та все еще жива. — И что она ответила?

— Это было ужасно. Она начала говорить, что починит отопление и будет давать мне больше денег на продукты. Потом сказала, что я не могу уйти отсюда, потому что она обещала Ральфу присматривать за мной.

— О господи, тихий ужас!

— Вот именно. И это странно и страшно. Потому что я прекрасно вижу: это неправда, ничего такого она ему не обещала. Я не понимаю, зачем она хочет держать меня здесь на самом деле…

— Бесплатная рабочая сила…

— Нет. То есть, может быть, но это не главное. Мне кажется, у меня есть что-то, что ей нужно. Иногда я чувствую, что она за мной наблюдает. Бывает, работаю в саду или в доме, а она вдруг подходит так неслышно, что я не сразу ее замечаю. Это и правда очень страшно. Она ждет чего-то, Сью. И не хочет, чтобы я ушла, пока это не случится.

— Но тогда ты просто обязана уйти отсюда!

— Да, у меня есть план. Помнишь, я говорила тебе про объявления в журнале «Леди»? Я начну отзываться. Дело в том… Я могу давать им твой адрес? Не хочу, чтобы она знала…

— Конечно. — Перед Сью внезапно открылась перспектива одиночества, и на лице ее отразилось отчаяние.

— Не смотри так грустно, дорогая. Мы будем писать друг другу. Все время.

— Да.

— И я буду часто приезжать. Навещать Ральфа.


Пару часов спустя Барнаби в ожидании миссис Лиддиард набрасывал себе шпаргалки. Скорее подходы к вопросам, чем сами вопросы, потому что он, очень жесткий, когда требовалось припереть кого-то к стенке, предпочитал оставлять собеседнику пространство для отступления, петлять, широко раскидывать паутину. И нередко, выходя из его кабинета после подробного и тщательного допроса, посетители полагали, что просто приятно побеседовали.

Барнаби был терпелив, как хищник, который сторожит вблизи логова свою добычу. Кроме того, он искренне интересовался людьми, в отличие от Троя, которого люди занимали лишь постольку, поскольку могли быть полезны для дела, которым он занимался. Метод Барнаби приносил плоды. Люди рассказывали ему, чего и не собирались. Иногда даже то, что знали, сами того не подозревая.

Заглянула Одри Брирли и спросила, не нужно ли ему чаю или чего-нибудь еще. Почти в ту же секунду приехал Трой с миссис Лиддиард. Барнаби велел принести две чашки чая и переключил телефон на удержание вызовов. Трой сообразил, что он здесь de trop[57], и ушел в дежурку.

Старший инспектор повесил пальто Эми, предложил ей самый удобный в кабинете стул, а сам сел не за стол, а на диван. Они молча помешивали чай, и Эми с робким интересом осматривалась в кабинете.

— Это просто неформальная беседа, миссис Лиддиард. Раз уж нам не удалось поговорить в прошлый раз.

— Да, боюсь, что Гонория… — Эми осеклась, побоявшись проявить нелояльность к своей семье перед посторонними. Она отхлебнула из чашки. — Прекрасный чай. Благодарю вас.

— Я хотел бы спросить, — продолжил Барнаби, когда чашки были уже пусты, — о ваших впечатлениях от последнего вечера в «Приюте ржанки». Например, понравилось ли вам.

— О да! — воскликнула Эми. — Это было замечательно — познакомиться с настоящим писателем.

Она была восхищена, как и миссис Клэптон, если ему не изменяла память, учтивостью Дженнингса, его готовностью помочь, неподдельным интересом к занятиям собравшихся.

— Очень жаль, что все так быстро закончилось. Мне кажется, он нас всех вдохновил.

— А как вам показалось, мистеру Хедли вечер тоже понравился?

— Трудно сказать. Он был очень тихий, — Эми осторожно поставила чашку и блюдце на ковер, — бедняжка.

— Вам известно, что они с Максом Дженнингсом были знакомы прежде?

— Да. Рекс сказал об этом Сью. Он ужасно переживает. Чувствует себя виноватым. Э-э-э… а вы?.. То есть я хочу сказать, если бы вы… реабилитировали Макса… если бы стало ясно, что никакой его вины тут нет, это очень помогло бы Рексу. Понимаете, знать, что… — Эми замолчала, испугавшись, не совершает ли она что-нибудь предосудительное.

— Я уверен, мы решим эту проблему. — Барнаби улыбнулся, чтобы смягчить молчаливый отказ разъяснить ей все про Дженнингса. — Я так понял, что после встречи вы с мисс Лиддиард пошли прямо домой?

— Да. Я сварила какао, а потом поднялась к себе наверх поработать над книгой. Гонория пошла со своей работой в кабинет.

— А о чем ваша книга?

— О… — Эми вспыхнула от удовольствия: не каждый день ее расспрашивали о книге. — Легче сказать, чего там нет. Высокие финансовые сферы, торговля наркотиками, влюбленные, которые теряют и вновь находят друг друга, бесценная черная русская жемчужина, украденный ребенок.

— Звучит неотразимо.

— Я очень рассчитываю на эту книгу… — Эми немного расслабилась и откинулась на спинку стула.

Надо же, на ней все те же старенькие брюки и растянутый кардиган, что и в прошлый раз, заметил Барнаби. Сапоги поношенные, один разлезается по шву. Интересно, как у нее с деньгами? Должно быть, совсем худо, если она согласна жить в Гришэм-хаусе.

— Вам помогают занятия в кружке?

— В каком-то смысле. Мы читаем написанное вслух, но ни у кого из нас нет достаточного опыта, так что мы, пожалуй, не знаем, что с этим делать дальше.

— Что вы можете сказать про опусы Хедли?

— Несколько вяло. Он усердно работал над своими рассказами, но даже после правок они, по-моему, не становились лучше.

— А какого вы мнения о нем как о человеке?

— Не могу сказать вам ничего определенного, инспектор. Я недостаточно хорошо его знала.

— Неопределенное тоже подойдет.

На этот раз Эми взяла столь долгую паузу, что Барнаби уже потерял надежду дождаться ответа. И когда она все-таки заговорила, было заметно, что делает она это очень неохотно:

— Он напоминал мне персонаж виденного когда-то фильма. Пожилого человека — там иногда действие переносилось в прошлое, — который получил психологическую травму в детстве. Двое взрослых людей из разных слоев общества — а было это в чопорные эдвардианские времена — обменивались через него любовными письмами. Когда это обнаружилось, последствия были ужасны. Это разрушило всю его жизнь. Его лицо, его движения — все словно сковало льдом, стало безжизненным. Как будто у него совсем не осталось сил. — Эми нахмурилась, на ее хорошеньком личике были написаны жалость и страдание. — Вот таким был Джеральд.

— Как грустно… — искренне посетовал старший инспектор. И тут же добавил, рискуя вызвать ее осуждение: — Но в то же время как интересно.

— Да, — согласилась Эми, и видно было, что ей неловко за этот интерес. — Я много думала о нем. Пишущие просто ужасны. Они такие любопытные. Я придумывала ему прошлое. Разные истории…

— Но, насколько я знаю, его прошлое было вполне обыкновенным?

— О, я никогда ничему этому не верила.

— Правда? — Барнаби чуть заметно подался вперед.

— Все это было как-то… слишком уж скупо на детали. Как у него в рассказах. Настоящая жизнь — это ведь сплошная путаница и беспорядок, верно? Вы не можете просто взять и вычленить несколько аккуратненьких фактов и сказать: «Вот кто я такой». Казалось, он… — Эми опять сдвинула брови, — он просто заучил все, что о себе говорит.

Барнаби улыбнулся и кивнул. Он и сам не понимал, почему ему так приятен этот разговор, ведь по сути дела он не узнал из него ничего нового. Наверно, просто оттого, что ему было приятно смотреть на миссис Лиддиард и слушать ее голос. Милым круглым личиком и копной кудрявых волос она напоминала ему жену, хотя Эми была простодушной и дружелюбной, а Джойс — утонченной и саркастичной.

Эми встала, чтобы поставить чашку и блюдце на письменный стол, и заметила большую, в кожаной рамке фотографию, стоявшую к ней обратной стороной.

— Вы позволите взглянуть?

— Конечно, — кивнул Барнаби.

Она повернула фотографию к себе лицом и сказала то, что говорили все без исключения:

— Боже праведный! Какой удивительно красивый ребенок!

— Она уже взрослая.

— А это ваша жена?

— Да.

— Теперь понятно, на кого… — Эми осеклась, покраснела и прикрыла рот ладошкой. — О боже, как грубо получилось. Простите меня. Как вам, наверно… О господи… Не знаю, куда и деваться… О-о…

Барнаби расхохотался. Он просто не мог удержаться. Она так явно сконфузилась, что это было дико смешно. Однако он тут же перестал смеяться, потому что увидел: она огорчилась.

— Прошу вас, миссис Лиддиард, не расстраивайтесь. Если бы я получал пять фунтов всякий раз, как слышу эту фразу, завтра же вышел бы на пенсию.

— Вы так говорите, просто чтобы утешить меня.

— Ничуть. Первой насчет моей наружности прошлась акушерка.

Эми уже почти улыбалась, во всяком случае, передумала уходить и вернулась на свой стул. Скорее желая разрядить обстановку, чем сильно этим интересуясь, Барнаби спросил, есть ли у нее дети. Эми покачала головой:

— Когда-то мы не придавали этому значения. Мы были очень счастливы, и казалось, этого достаточно. Потом, ближе к сорока, я стала задумываться. Но Ральф отговорил меня. — Она сжала руки, крепко переплела пальцы. — Позже я думала, что, может быть, у него появилось предчувствие. А может, он уже тогда знал, что болен, и не хотел оставлять меня с маленьким ребенком на руках. Но он был неправ. Сейчас бы я все отдала за то, чтобы частица его была со мной.

Барнаби с искренним сочувствием кивнул. Он не мог себе представить — больше того, боялся себе представить жизнь без дочери. Пусть они не видят ее неделями и даже не имеют от нее вестей, но он должен знать, что где-то она есть. Живет, дышит, разбивает сердца.

— У него был рак. — Эми, похоже, ушла в себя. Казалось, она и говорит-то сама с собой. — Точнее, хронический гепатит, который не обнаружили вовремя и не лечили. Мы были так далеко от больниц. И даже от хорошего доктора.

— Мне очень жаль.

— Все эти страшные люди, которые живут чуть ли не вечно… Убийцы, террористы… Генералы, не пропускающие к голодным грузовики с продовольствием… А вот Ральф… — Слезы полились у нее из глаз, но она их яростно смахнула. — Лучший из людей. Это так несправедливо. Гонория сказала, что это я виновата.

Барнаби издал сдавленный возглас протеста, усиленный недоверчивым покачиванием головой.

— Да. Она сказала одну ужасную вещь, самую жестокую вещь, которую можно было сказать. Я никому не рассказывала об этом, даже Сью. Там, в Испании, в больнице, он был без сознания несколько дней, и мы по очереди дежурили у его постели. Я возвращалась к нему в палату после того, как передохнула, шла по коридору, а тут Гонория выходит из кабинета врача. Она схватила меня за руки — у меня потом долго не сходили синяки — и закричала прямо мне в лицо: «Если бы ты любила его по-настоящему, он не умер бы!» Это был такой ужасный удар для меня. Я не знала, что он умер, понимаете? Это случилось, когда я спала. Это был единственный раз, когда она при мне проявила хоть какие-то чувства. Она и теперь отнимает его у меня. На его могиле стоит памятник, и только одно место оставлено под надпись — для нее. Комната с его детскими вещами постоянно заперта. Она часто там бывает. Я слышу, как она иногда читает вслух его письма или отзывы учителей в школьном табеле. Но все это не имеет никакого значения. Я сижу на его могиле, разговариваю с ним, и мы всё так же близки. А все остальное — это так, мишура.

Эми некоторое время молчала. Слышалось только жужжание флуоресентных ламп, да стрелка на часах отщелкивала минуты. Эми чувствовала себя уютно, несмотря на яркий свет, телефонные трели и голоса за тонкой стенкой.

— Понятия не имею, зачем я вам все это рассказала.

— Иногда бывает легче выложить все незнакомцу.

— Зависит от человека, знаете ли. У вас просто какой-то дар, инспектор. Может быть, вам стоило бы присоединиться к «Добрым самаритянам»[58]?

— У меня не хватило бы терпения. Потенциальные самоубийцы толпами выпрыгивали бы из окон, если бы я дежурил на телефоне доверия.

Эми была удивлена. Он показался ей бесконечно терпеливым и внимательным. Но, может быть, это чисто профессиональное? Что, если он заставляет себя сидеть и слушать, чтобы высидеть признание? Между прочим, он довольно много записал. Она почувствовала себя неуютно и испытала облегчение, когда старший инспектор, нажав кнопку, вызвал симпатичную женщину-полицейского с красивыми, блестящими волосами.

— Мы хотели бы, миссис Лиддиард, — сказал Барнаби, снимая с вешалки ее пальто, — взять у вас отпечатки пальцев. Чтобы исключить из числа подозреваемых. Чистая формальность. Они не будут храниться у нас дольше, чем необходимо для расследования этого дела.

— Хорошо, — согласилась Эми.

— А как вы думаете, есть у нас шансы получить отпечатки пальцев вашей родственницы?

— Шансы нулевые. Гонория, она сама себе закон.

Барнаби попрощался с Эми за руку. Когда дамы выходили, он попросил Одри Брирли:

— Проведите миссис Лиддиард через дежурку. — Он улыбнулся Эми: — Ведь вам было бы интересно увидеть, как тут все работает?

— Еще бы!

Эми пошла за женщиной в форме по коридору, полная решимости хорошенько запомнить все, что увидела и увидит. Она купит папку и напишет на ней: «Полицейское расследование». Говорят, читатели любят реальные подробности. Фантазия Эми уже мастерила сцену, в которой Араминта, пройдя до конца свой извилистый, трудный путь, падает в обморок на ступеньках полицейского участка, не так уж далеко ушедшего от полиции Каустона. Здесь, утешенная и подкрепившаяся, она и рассказывает свою невероятную историю. Возможно, большому, грузному мужчине, сочувственно выслушивающему ее.


Телефонный звонок бармена дневной смены из отеля «Золотое руно» раздался после одного из самых скудных, самых скаредных ланчей, когда-либо съеденных Барнаби. В этот неумолимый подсчет калорий старший инспектор был ввергнут страхом, когда, устав ждать лифт, преодолел единственный лестничный марш до столовой. Верхней ступеньки он достиг совершенно обессиленным, страдая от ужасного удушья. Ему как будто сдавили дыхательное горло. Одышка сопровождалась шумом в ушах, рука, схватившаяся за перила, не только онемела, но и… — он вынужден был прищуриться, чтобы увидеть ее в фокусе, — как-то странно поехала…

Хотя необычные физические ощущения длились всего несколько секунд, этого было достаточно, чтобы чудесным образом нацелить инспектора на целомудренно постные предложения меню. В результате яичный салат соседствовал теперь в его желудке с низкокалорийным йогуртом и кубиком обезжиренного сыра, на вид и на вкус напоминавшим каучук (по крайней мере, теперь он знал, от чего отказаться в пост). Плюс хрустящие хлебцы, которые лишь с большой натяжкой могли называться и хрустящими, и хлебцами. Гораздо сильнее они напоминали сырые опилки, перемежающиеся воздушными пустотами. Очевидный случай для судебного преследования за несоблюдение закона о торговых названиях.

— С вами все в порядке, шеф? — Трой отошел от Одри Брирли и прогулялся до стола старшего инспектора. Его брови были приподняты, выражая мягкий вопрос (один из самых сильных способов, которым сержант умел выражать беспокойство о ком-то).

— Не говорите глупостей.

— Несварение?

— Чтобы получить несварение, надо хоть что-нибудь съесть, сержант.

Трой разразился смехом молодого, здорового, поджарого человека.

— Отлично сказано. Надо запомнить. Буду говорить это Мор.

— Да, она, наверно, бывает чертовски рада вашему возвращению с работы, Гевин.

— Между прочим, да! Она всегда наезжает на меня за то, что я не иду домой сразу после службы. — Подобно большинству мужчин и некоторым женщинам, Трой не упускал случая после смены пропустить пивка в Полицейском клубе. — Казалось бы, должна быть благодарна. Я пытался ей объяснить, почему это делаю. Если бы все стрессы и неприятности я после работы нес на Рассел-авеню, восемнадцать, она бы скоро пощады запросила. Прямо не знаю… — Он повернул стул и уселся поудобнее. — Женщины! Только войду, сразу же начинается. Всякие домашние дела… Когда я починю кран в ванной, шкаф на кухне, свет? В выходной к концу дня я просто измотан. Все, чего хочу, это поваляться в койке. После того как вымою машину. Глаза открыть боишься. Стоит их продрать — она включается. Последняя фишка: почему я с ней никогда не разговариваю. Я говорю: Морин, если я никогда с тобой не разговариваю, так это потому, что слово не успеваю вставить! — Почувствовав, что на той стороне стола интерес к беседе падает, Трой сменил тему — спросил, принес ли какую-нибудь пользу разговор с миссис Лиддиард.

— Ничего такого, за что можно сразу ухватиться. Но после ее ухода у меня возникло смутное ощущение, будто что-то из сказанного прозвучало фальшиво. Не обязательно потому, что она солгала. Просто была там какая-то нестыковка. Сейчас еще раз перечитаю. — Но не успел он договорить, как зазвонил телефон, и после разговора все мысли о беседе с Эми из головы старшего инспектора испарились.

Гэрри Бриггс, дневной бармен, сказал, что даже не уверен, стоит ли об этом рассказывать, добавит ли его информация что-нибудь к тому, что уже рассказали коллеги, но он видел женщину, о которой их всех спрашивали, и не один раз. Она выезжала со стоянки отеля в черной «целике». Барнаби спросил мистера Бриггса, не запомнил ли тот, кто был за рулем.

— Она сама.

— Вы уверены? Если это та машина, о которой я думаю, то там тонированные стекла.

— Уверен. Я видел, как она садилась в машину и выходила из машины. Она была одна. — Сказав это и услышав в ответ молчание, бармен с сожалением прибавил: — Я же говорил, ничего такого особенного.

Старший инспектор поблагодарил его и повесил трубку. Сержант Трой слышал весь разговор и теперь подался вперед, положив ладони на колени.

— Итак, она пользовалась его машиной, — произнес он, — а значит, это не просто девушка по вызову.

— Поднимите, пожалуйста, показания Лоры Хаттон.

Слегка озадаченный, Трой повиновался. Инспектор быстро просматривал показания и одновременно набирал номер телефона Лоры. Она ответила сразу, но спросила, не могла бы ему перезвонить:

— Я сейчас показываю дом риелтору.

— Это займет одну секунду, миссис Хаттон. Та женщина, которую вы видели ночью в «Приюте ржанки»… Помните?

— Боже мой, разумеется, помню.

— Я вот что хотел бы спросить: вы сказали, она постучалась в дверь?

— Да, так и было.

— А вы видели, кто ей открыл?

— Ну… Джеральд.

— Но вы видели его?

— Нет. Там крыльцо, оно загораживает…

— Может быть, вы слышали звук снимаемой цепочки?

— Да нет, пожалуй. Мотор такси работал, так что…

— И еще один вопрос. Когда вы заглянули в окно…

— Я больше не обсуждаю эту тему! Я же вам сказала, у меня тут человек. — И она бросила трубку.

Но это уже не имело значения. Барнаби мысленно перенесся к дому Хедли, в то место, где стояла Лора Хаттон, на краю цветника. Он стоял и вглядывался в просвет между бархатными шторами. Вспоминал форму и убранство комнаты.

— Чем это нам поможет, шеф?

Некоторое время Барнаби не отвечал. Просто сидел, словно бы всматриваясь в недавнее прошлое, и рассеянно похлопывал ладонью по листкам.

— Зря мы принимали всё за чистую монету, сержант.

— Как это?

— В самом начале дела всегда приходится именно так и поступать, но я глупейшим образом позволил этому затянуться.

— Вы про женщину?

— Да.

— Я бы этого не сказал, шеф. Мы следовали обычной процедуре. Мы уже знаем о ней кое-что. Я уверен, что теперь найти ее — раз плюнуть. Это только вопрос времени.

— Сомневаюсь, что мы когда-нибудь ее найдем, Гевин. Я вообще сомневаюсь, что она существует.

— Но все эти люди видели ее.

— Я полагаю, что все эти люди видели Джеральда Хедли.

— Хедли?!

— Именно.

Наступила полная тишина. Трой подыскивал правильную реплику. Или, по крайней мере, такую, которая не выставила бы его полным кретином. Но факт оставался фактом: столь экстравагантная идея даже не приходила ему в голову, да и сейчас он никак не мог с ней свыкнуться. Чем больше он об этом думал, тем безумнее она ему казалась.

— Почему вы так уверены, сэр?

— По нескольким причинам, но прежде всего — исходя из некоторых черт характера Хедли. Его сдержанности, которую отмечают все, кто когда-либо сталкивался с ним. Его скрытности. Конечно, это лишь мои догадки, но, возможно, он идентифицировал настоящего себя с этой самой женщиной, а учтивого чиновника в отставке рассматривал как фальшивую личину. Это объяснило бы всю ту ложь, которую он нагородил.

— Извращенец… Фрик… — Трой оседлал любимого конька: до чего хорошо, что я нормальный! — Выходит, обыкновенная, старая, размалеванная шлюха?

— Думаю, здесь речь идет о трансвестизме, а это гораздо сложнее, чем вы только что обозначили. Большинство трансвеститов гетеросексуальны, часто имеют жен, семьи. Это чисто психологическое расстройство, оно может никак не влиять на их сексуальную жизнь.

— А вот на мою бы еще как повлияло! — ерепенился Трой. — Если б Морин вошла в спальню в мужских сапожищах, трусах боксерах и с приклеенными усами подковой, мне кажется, я бы в окно выпрыгнул. — Он умолк, пораженный одной только мыслью о подобной возможности. — Но что тогда им за радость от этого? Ну, я хочу сказать, эти фрики, которые одеваются женщинами, ладно, это нездорово, — он изобразил гримасу преувеличенного отвращения, — но если они выполняют женскую роль в своих отвратных оргиях и получают от этого удовольствие… ну, фиг с ними. Но когда нормальный мужик переодевается для того, чтобы посидеть в гостинице… Какой в этом смысл?

— Просто чтобы на людях его воспринимали как женщину.

— Ничего себе «просто»! Просто связать себе яйца и называть себя Дорис!

— У них есть свои клубы, места, где они могут встречаться. Но самое увлекательное — это идти одному по улице и чтобы никто даже не подозревал, что ты не тот, за кого себя выдаешь.

— Похоже, вы всё про это знаете, шеф, — заметил Трой и, посмотрев на спину начальника, добавил: — Без обид.

— У Калли был такой приятель. В Кембридже. Она рассказывала про него.

— Ясно. — Сержант не без труда стер из сознания прелестный образ Калли. — А этот, видимо, скрывался под своей стильной черной шляпкой с вуалью. Непросто, между прочим. В Мидсомер-Уорти все на виду.

— Я думаю, проделывал он это примерно так: наряжался, потом шел в гараж через кухню и выезжал.

— А сначала открывал дверь в гараж.

— Ну да, Гевин. Поскольку требовалось не привлекать к себе внимания, думаю, мы вполне можем предположить, что сначала он открывал дверь в гараж.

— То есть когда машину украли, он оказался в полной заднице.

— Вот почему в Аксбридже он не пошел в участок заявлять о пропаже.

— Но разве Лора Хаттон не говорила, что женщина постучала в дверь и ей открыли?

— Он так подстраховался. Хотя было поздно и такси подвезло Хедли к самому дому, попав в освещенную зону, он, вероятно, почувствовал себя уязвимым. Эти галогеновые лампы такие яркие! А если бы кто-то в этот момент проходил мимо? Или выглянул бы из окна своего дома в щелочку между портьерами?

— Или, как случилось на самом деле, прятался в кустах?

— Здравый смысл подсказывает нам, что если кто-то стучится в дверь, а потом входит в дом, стало быть, ему открыли изнутри. Но мы теперь знаем, что миссис Хаттон сама этого не видела.

— Но погодите, погодите… — Трой опять скроил рожу. На сей раз так выразилась его попытка максимально сконцентрироваться. — Разве она не видела эту женщину и Хедли в окно? Как они пили вино — или что там они делали?

— Нет. Она видела только женщину.

— Но вряд ли Хедли стал бы поднимать бокал сам за себя, выпивать сам с собой…

— Я думаю, именно это он и делал. Там зеркало висит над камином. Почему бы ему и не поднять бокал, поздравляя себя с благополучным возвращением?

— Ну да… Как бы… — Трой не договорил, но кивнул, сигнализируя, что теперь понял все до конца. Сказать по правде, он и сам не однажды, облизывая свой подержанный «форд сьерра косси», салютовал крутому жеребцу в зеркале заднего вида ледяной банкой «карлинга». Но тут одна мысль потеснила это приятное воспоминание: — Неудивительно, что Лоре Хаттон эта женщина кое-кого напомнила. Она напомнила ей Хедли, а не картину. Но если все это случилось в ночь перед убийством, где же его маскарадная экипировка?

— Полагаю, в чемодане.

— Ух ты! — Трой с трудом издал даже это короткое восклицание, потому что его мысли просто пустились взапуски. — Так вот почему комод был все время заперт.

— Видимо, да.

— Но не в момент убийства?

— Есть одна вещь, которую я тоже узнал от Калли: потребность в переодевании у таких людей часто совпадает с сильным стрессом. А мы знаем, что Хедли перед смертью находился именно в таком состоянии.

— Значит, его прервали, когда он хотел напялить белье с кружевами. — Слова норовили перегнать друг друга, Трой даже встал и заходил по комнате туда-сюда. Трудно было поверить, что еще несколько минут назад сержант чувствовал себя утомленным, настолько теперь новый поворот сюжета захватил его. — Вот почему он разделся, а пижаму не надел. Хотя погодите… а разве стал бы он такое делать, пока кто-то оставался в доме?

— Скорее всего, не стал бы. Но мы должны помнить, что они с Дженнингсом давно знакомы. И «размолвка в прошлом» могла быть связана как раз с этой странностью Хедли.

— Может быть, Дженнингс угрожал раскрыть всем его тайну?

— Вряд ли. Какой в этом смысл? Хедли не нарушал закона.

— Да, верно. Самое неприятное, что его ожидало, это косые взгляды соседей. Всего-то и дел — собрать манатки и опять свалить в туман. Там хоть трахай золотую рыбку по выходным — всем наплевать. — Трой перестал шагать и опять сел. — Наверно, они тут очень важны, все эти тряпки. Иначе с какой стати убийце забирать их?

— Если их забрал убийца.

Трой ошалело уставился на босса:

— А кто еще их мог забрать, скажите на милость?

— Кто-то, кто, возможно, любил его…

— Не понял.

— И не хотел, чтобы над ним издевались или подшучивали, даже после смерти.

— Лора?

— Это единственное, что сразу приходит на ум. Нельзя исключить, что, увидев, как странно он вел себя весь вечер, она могла, несмотря на свои обиды, вернуться, чтобы удостовериться, что с ним все в порядке.

— И обнаружила его мертвым, а вокруг разбросано это тряпье… Да, это могло быть. Господи Иисусе!

Трой запустил пальцы в свою шевелюру и с силой провел ими несколько раз, так что волосы встали дыбом.

— Когда в этом чертовом деле выплывает что-то новое, ты только еще больше запутываешься. Теперь мы имеем, самое меньшее, двух Хедли, и оба какие-то ненастоящие. Как думаете, он псих?

— Честное слово, не знаю.

— Такое случается. Я смотрел кино, так там у женщины было три личности. И ни одна из них не знала, что в следующий момент учудят две другие.

— Я, кстати, очень хорошо понимаю, как они себя при этом чувствовали, — заметил Барнаби.


Когда Сью вернулась домой из детского сада, на коврике перед дверью лежал конверт, не очень чистый, с отклеенным уже когда-то клапаном, вновь прилепленным изолентой. На конверте было нацарапано «Брайану». Она положила его на кухонный стол, вернее, прислонила к его кружке, чтобы Брайан уж точно его заметил.

Мэнди возвратилась первая. Когда-то, в те далекие дни, когда была папочкиной любимицей, она ждала его после занятий и домой они приезжали вместе. Теперь, хотя Мэнди и ненавидела чувствовать себя лишней, она предпочитала возвращаться на школьном автобусе. Ребята набивались туда, как сельди в бочку: протискивались, расталкивая друг друга, орали, ржали, курили, сидели друг у друга на коленях. Мэнди, которая всегда оказывалась на периферии стаи, смеялась всем шуткам, неважно, понимала она их или нет, пока не заболят губы и горло. Иногда смех вырывался у нее слишком рано, и все понимали, что она притворяется.

Сегодня не она смеялась с ними, а они смеялись над ней. Три старшие девочки на нижней ступеньке то и дело бросали взгляды в ее сторону и прыскали. Заводилой была Эди Картер.

Эту самую Эди Мэнди ненавидела больше всех прочих. Ненавидела ее наглое белое треугольное личико, хвост ярко полыхающих волос и чуть раскосые глаза. А Том был еще хуже. Вечно отпускает грязные шуточки этаким тихим, вкрадчивым голосом, отчего они кажутся еще грязнее.

Прежний статус Мэнди в классе был восстановлен. Из ее соседства с убитым выдоили все, что можно, и теперь она опять никого не интересовала. Даже самые непопулярные девочки в классе едва разговаривали с ней, а Хейз Стичли предпочитала и вовсе ее не замечать.

Дюжина школьников высыпала из автобуса на Зеленом лугу. Они тут же разбились на пары или тройки и разбежались. Было всего четыре часа, но уже стемнело, и холодный ветер резал, как ножом. Пробежавшись по садовой дорожке, Мэнди ворвалась в дом, дверь за ней громко хлопнула. Бросив сумку и пальто на пол в гостиной, она включила телек. В камине удручающе тлела бумага и тонкие веточки поверх колеблющейся пирамидки угля.

Мэнди вспомнила, как вчера, в это самое время, сидела в большом мягком кресле у бабули. Едва она успела упасть в его глубокие объятия, как ей на колени был поставлен поднос с гигантским стаканом колы, сдобными маслеными оладьями и швейцарским рулетом под шоколадной глазурью, а вслед за тем — положен пульт от телевизора.

Бабуля с дедулей не зудели про школу, не задавали скучных вопросов о том, как прошел день и каковы ее успехи. Они просто давали ей возможность есть, пить и щелкать пультом, перебирая программы, сколько влезет. В отличие от родителей, они, похоже, действительно желали ей счастья. Мэнди пожалела, что сейчас она не с ними.

Забредя на кухню, она спросила:

— А что это с огнем?

— У него плохое настроение.

— Но ты же знаешь, что я прихожу домой в четыре.

— Я-то знаю, Аманда, — Сью опустила «Гардиан», которую читала, — но не думаю, что огонь в курсе.

Мэнди смотрела на мать во все глаза. Вместо того чтобы по обыкновению проворно и неслышно сновать между плитой, раковиной и кухонным столом, Сью сидела около плиты, вытянув перед собой ноги. Ее лодыжки были вызывающе скрещены, а ступни в толстых валяных рыбацких носках торчали кверху.

Девочка подошла к столу. Там ее ожидала обычная овсяная радость с привкусом патоки, кусочек фрукта и стакан яблочного сока, разбавленного один к двадцати.

— А вот вчера я ела шоколадный торт, — заявила Мэнди.

— Я тоже ела сегодня утром шоколадный торт.

— Отлично! Где же он?

— Я его съела. Отнесла в детский сад, и там мы его прикончили. Отпраздновали.

Сью ждала реплики: «Ой, правда, мама? Здорово! Как интересно! А что вы праздновали? Расскажи мне! Подробно! Можешь сотрясать воздух сколько угодно!»

Она подтянула к себе ноги и повернулась к дочери:

— Сегодня мне пришел ответ из «Мэтьюэна».

— Откуда?

— Это издательство, они выпускают детские книги. Я отправила им свой рассказ про Гектора. Редактор приглашает меня на ланч. В Лондон.

— Большое дело, — проворчала Аманда.

— Мне кажется, да, — ответила ее мать.

Сью встала, открыла холодильник и вынула оттуда бутылку. Осталось совсем немного, и это немногое она вылила в стакан, который стоял на полу около ее стула. Потом выбросила бутылку в мусорное ведро с педалью, вернулась на свое место и снова скрылась за развернутой газетой.

Глаза у нее защипало, шрифт поплыл. Заголовок («„Тысяча и один далматинец“: влияние пуантилизма на Доди Смит[59]») растворялся на глазах. Но Сью зажмурила глаза и усилием воли остановила слезы. В конце концов, она и не ожидала от Аманды другой реакции.

Пальцы ее быстро коснулись груди, где в лифчике лежало сложенное до маленького квадратика драгоценное письмо.

Она позвонила в «Мэтьюэн» час назад. Сначала слишком много говорила от волнения и выпитого вина, но потом, испугавшись, как бы ее не сочли истеричкой и не отменили встречу, что называется, набрала в рот воды и едва сумела выдавить из себя согласие на первую же предложенную дату. Когда она хотела записать число и время встречи, ручка дважды выскальзывала из пальцев, и ей пришлось положить телефон и ползать по полу, искать ее. Редактор показалась ей очень милой, ее не раздражала и не смешила неуклюжесть Сью. Она продиктовала название станции метро и объяснила, как найти дом. Только шмякнув затекшей рукой трубку на рычаг, Сью осознала, что тринадцатое — это через четыре дня.

— А еще я вчера ела оладьи с маслом. — Это был ответный демарш Аманды на оставленное для нее домашнее печенье. — Бабуля говорит, что я нуждаюсь в…

— Мне все равно, что там говорит твоя бабуля. Она, кажется, хочет вести хозяйство в моем доме. Тебе еще повезет, если я предложу тебе стакан воды и крекер. О чертовых оладьях забудь.

Повисло долгое молчание. Обе не верили своим ушам. Мэнди разинула рот, да так и застыла, оставив на виду липкий коричневый язык. Что до Сью, то она снова скрылась за своей газетной ширмой, гордая тем, что газетные листы оставались неподвижны, хотя сердце ее и готово было разорваться.

«Она решила, что я пьяна. А может, in vino veritas[60] не старая, пыльная выдумка пьяниц, а просто констатация факта? И под защитными слоями послушной покорности скрывается личность, способная на безудержную злость? О господи, — взмолилась Сью, — вот бы так и было!»

Она опустила «Гардиан». Аманда ушла — начался «Скуби Ду». Зато появился Брайан и нарочито долго, всем напоказ пинал ботинками ступени крыльца, как будто только что встретился и распрощался со знаменитым путешественником сэром Ранульфом Файнсом.

Он прошел в гостиную, поворчал на Мэнди за то, что бросила вещи на полу, преувеличенно громко и радостно посмеялся над Скубом, потом через кухню прошел в уборную. Там он достал свой пенис, который чувствовал себя и выглядел так, будто последние двадцать четыре часа мариновался в банке с пастой чили. Помочился, бережно засунул хозяйство в штаны и очень-очень медленно застегнул молнию. Выйдя из ванной, Брайан воззрился, как несколько раньше Аманда, на свою супругу, которая сидела — нет, точнее будет сказать, развалилась на стуле, выставив перед собой ноги.

Брайан бегло оглядел кухню, но все было чисто и опрятно, чай, как всегда, готов. Потом он заметил, что к его кружке прислонен конверт. Брайан взял его и, взглянув на почерк, сразу понял, что письмо от Эди. У него живот свело. Возбужденный и встревоженный одновременно, он втиснулся за стол и заставил себя спокойно сидеть и есть.

Еда не лезла в горло. К тому же его мучили опасения. Прийти в дом! Ему придется положить этому конец. Так и до беды недалеко. Малышка явно изнывает от желания снова увидеть его. Это понятно. Он тоже не прочь ее увидеть. По правде говоря.

Весь день он вел уроки на автопилоте (не то чтобы ученики заметили разницу) и мечтал о будущем. Он уже решил, что, когда получит свободу, они поженятся. Конечно, его родители взбрыкнут, ведь между ним и Эди социальная пропасть, но ничего, рано или поздно привыкнут. И потом он, конечно, захочет детей, но сначала они с Эди долго будут принадлежать только друг другу.

— Тебе письмо.

— У меня есть глаза, спасибо. — Брайан взял конверт и поджал губы, весь такой трезвый и уравновешенный. — Есть идеи, кто мог принести его?

— Нет. Оно было уже здесь, когда я вернулась из детского сада.

Гордый тем, как хладнокровно и небрежно опустил пухлый конверт в карман кардигана, Брайан продолжал жевать банановую булочку с грецкими орехами, а ведь письмо так и жгло ему бедро.

— Может быть, кто-то из них не справляется с ролью.

— Как вообще дела? С твоей пьесой?

— Отлично.

Сью смотрела, как он проталкивает пищу в розовую дыру посреди бороды, потом сжимает губы и мизинцем вычищает крошки из углов рта.

— Я еду в Лондон во вторник.

— В Лондон? — Он смотрел на нее и не видел. — Зачем?

— У меня ланч с редактором.

— Ах да.

Нет, так не пойдет. Он не может ждать. Ни секунды больше не может. Ни одного удара сердца. Ему не дождаться минуты, когда можно будет выйти из-за стола и уединиться.

— Не окажешь ли мне любезность, Сью?

Его жена не могла скрыть изумления.

— С тобой все в порядке? — спросила она.

— Не принесешь мне сухие носки? Эти совершенно мокрые.

О, пройдет целая вечность, пока она уберется. Двадцать четыре часа, чтобы подвинуться к краю стула. Неделя — на то, чтобы принять вертикальное положение. Месяц, чтобы дойти до двери. Еще шесть месяцев — пройти через гостиную. Год, чтобы подняться по лестнице… Боже праведный! Она возвращается.

— Какие-нибудь определенные носки?

— Нет, нет, нет. Нет. По твоему выбору.

Он все-таки дождался, стиснув кулаки, сжавшись, превратившись в тугой шар. Он дышал через раз, как утопающий, который экономит силы. Услышав, как ее сабо топают по второму этажу, он негнущимися пальцами разорвал конверт. И вытащил содержимое.


Когда Барнаби вернулся в Арбери-Кресент, оказалось, что пришла открытка от Калли — черно-белая, с изображением дворца Радзивиллов в Варшаве. Сам текст, как всегда, был сухой, лаконичный и уклончивый. Играют в великих театрах, всюду приняты. Погода прекрасная. Николас чувствует себя прекрасно, она — тоже прекрасно. Не забудьте записать на видео «Салемских колдуний». С любовью, Калли. И знакомый росчерк.

Барнаби в который раз задумался о том, сильно ли она их любит. И любит ли вообще. Да нет, вообще-то должна бы… Не может же быть, чтобы ты годами испытывал к человеку нежность, опекал его, заботился о нем, переживал из-за него часы изматывающей тревоги, поддерживал его во всем и восхищался им — и не вызвал в нем хотя бы какого-то отклика?

Да может быть, конечно. Любимые дети беззаботно принимают как должное вашу любовь и думают, что заслуживают вашей преданности. Они не ценят ее по достоинству, принимая самое большее, что вы можете им предложить, за самое меньшее. И лишь одинокие, лишенные родительской привязанности, сызмала раненные безразличием — а с такими Барнаби часто приходится иметь дело — способны осознать всю безмерную ценность такого дара.

Джойс видела, что муж хмурится, читая открытку. Это его выражение лица «что ж, лучше, чем ничего». Тут и обида, и облегчение. Свет упал на седеющие бакенбарды и все еще густые, черные с проседью волосы. Тринадцать часов назад он ушел на работу, но по его рассеянным движениям она поняла, что мысленно он все еще там.

Уж такие попадались иногда дела. Она просто теряла его на это время. Наблюдала, как он погружается в параллельную вселенную, в которой для нее роли не было. Не то чтобы он не рассказывал ей иногда, даже довольно часто, о том, что занимало его мысли. Но ни в коем случае это нельзя было понять как приглашение к обсуждению.

Лежа на диване, Том что-то бессвязно говорил, иногда повторяясь, закрыв глаза, и речь его строилась по принципу «откуда я знаю, что я думаю, пока не скажу». И Джойс выслушивала его внимательно и с интересом, прекрасно понимая, что он просто забывает в такие моменты о ее присутствии.

Она еще в самом начале их брака осознала, что это такое — быть женой полицейского. Одиночество, планы, которые отменяются в любой момент, болезненные периоды отчуждения и постоянные мрачные предчувствия, что в любой из дней его, как римского воина, могут принести домой на щите.

С этими издержками профессии мужей жены справлялись… или нет, по-разному бывало. Джойс выбрала способ, показавшийся ей самым надежным, самым приятным и самым разумным. Том, а позже и Калли, оставались главными центрами притяжения в ее жизни, но с самого начала своего супружества она старалась расширить круг общения, заводила и поддерживала дружеские связи (в основном вне полицейской среды) и, кроме того, сохраняла вторую важнейшую вещь в своей жизни, музыку. У нее было чудесное, глубокое меццо-сопрано, и она до сих пор часто пела на публике, а в последнее время начала преподавать.

Барнаби, положив весточку от дочери на телевизор, мрачно смотрелся в зеркало над камином.

— Когда полицейские начинают выглядеть старше, это знак чего?

— Того, что их жены очень проголодались.

— Это научный факт? — Он улыбнулся ее отражению в зеркале, потом, повернувшись, пошел на кухню. — Ты все купила?

— Почти. Правда, я взяла творожный сыр вместо сливочного.

Она ожидала выговора и удивилась, когда он ответил:

— Хорошо. И масла я тоже не буду класть.

— Том…

Он завязывал фартук в голубую и белую полоску и не смотрел на нее. Фартук едва сходился на нем, он с трудом завязал его сзади.

— Что случилось?

— Ничего.

— Перестань.

— Что?

— Что-то случилось.

— Нет.

Барнаби разложил ингредиенты и достал batterie de cuisine[61]. Медную чашу и кастрюлю. Еще на столе лежали кухонные ножницы, венчик, коричневые яйца от кур на свободном выгуле, копченый лосось, французский хлеб вчерашней выпечки и стояла банка маринованного чеснока.

Лучше не говорить ей. Она будет волноваться и беспокоиться, что он ничего не предпринимает. Как только он закроет дело, сразу пойдет к врачу. Провериться. Начнет наконец следить за собой. Может быть, даже делать какие-нибудь упражнения.

— Помыть кресс-салат?

— Налей мне лучше выпить, Джойси.

— Если ты выпьешь сейчас, то уже не сможешь выпить за едой.

— Я знаю, знаю.

Она открыла холодильник, где стояло несколько бокалов. Том предпочитал охлаждать бокал, а не вино, говорил, что у него все равно не хватает терпения дождаться, пока вино после холодильника согреется достаточно, чтобы проявились его аромат и вкус, а так через несколько секунд его уже можно пить.

Джойс открыла бутылку «гран винья сол» урожая девяносто первого года. Барнаби, ножницами разрезая упаковку лосося, сказал:

— Если мне можно только один бокал, ты могла бы, по крайней мере, налить полный.

— Еще чуть полнее — и вино прольется, когда ты поднимешь бокал.

— Ну что ж, буду лакать с пола. Кстати, а где этот негодяй, этот маленький обжора?

— Том! — Она положила ломтик хлеба в тостер, потом открыла холодную воду и вымыла кресс-салат. — Ты сам знаешь, что на самом деле любишь его.

— «На самом деле», — он положил поверх слоя рыбы слой творожного сыра, — я хочу, чтобы он увязал свои пожитки в миленький такой носовой платочек, красный горошек по белому полю, надел узелок на палку и слинял отсюда. — Барнаби сделал большой глоток. Один, но с огромным удовольствием. — О! Восхитительно. Это восхитительно. Попробуй.

— Погоди-ка. — Она стряхнула воду с кресс-салата и отпила из своего бокала. — М-м-м, неплохо. Но мне больше нравилось другое. То, которое пахло бузиной.

Барнаби взбил яйца и вылил их в кастрюлю.

— Следи за тостами, — велел он.

Когда ломтики стали хрустящими и бледно-золотистыми, Джойс намазала их тонким слоем спреда с низким содержанием жира.

— Ты что, тоже не ешь нормального масла? — Он положил в кастрюлю кусочки лосося и чеснок и помешал все деревянной ложкой, отскребая завитки болтуньи от дна и боков кастрюли.

— Было бы слишком вызывающе с моей стороны есть его, когда тебе нельзя.

— Не говори глупостей. Нет никакого смысла в том, чтобы мы оба сошли на нет.

«Я разрублю этот гордиев узел, это дельце с подсчетом калорий, — решил Барнаби, сидя за столом с полным ртом острого кресс-салата, яиц с сыром и золотистого вина. — Все зависит от точки зрения. Я смотрел на это под неправильным углом. Как приговоренный к пожизненному заключению. На самом деле диетической должна быть только та пища, которую ты ешь непосредственно в данный момент. Все остальное может сколько угодно вести тебя к лишнему весу». К тому времени, как Барнаби перешел к огромной толстой груше «комис» и крошечной дольке шоколада «дольчелатте», он чувствовал себя даже не смирившимся, а почти довольным.

Джойс сварила прекрасный кофе «блю маунтин» и, налив ему чашку, встала за стулом мужа, нежно обняла его за шею, прижалась щекой к его щеке.

Барнаби потерся о нее щекой от удовольствия, уюта и легкого удивления. Они уже некоторое время целовались как близкие, добрые, любящие друзья. Каковыми и являлись на самом деле.

— Что это вдруг? — спросил он.

— Черт возьми, Том! Может, еще условимся делать это только в те месяцы, в названиях которых есть буква «эр»[62]?

Что это она вдруг? Из-за того, что он солгал, будто все в порядке, в ответ на ее заботливый вопрос? Она не сомневалась в том, что с ним случилось нечто, напомнившее: он смертен. Он скажет ей в конце концов, когда поймет, что опасность уже позади. Он всегда так поступал.

Джойс вдруг вспомнила себя в девятнадцать лет. Первый свой концерт в Ратуше. И потом, в толпе студентов, учителей, гордых родителей и друзей артистов, молодого худенького копа, смущенного, совершенно неуместного там, сжимающего в руках букет. Ожидающего своей очереди быть замеченным.

Он встал. Повернулся и обнял ее. Он пристально смотрел ей в лицо, словно пытаясь запечатлеть в памяти каждую его черточку. Джойс рассмеялась:

— Если уж в нас вселился дух приключений, то надо бы сделать это прямо на кухонном столе.

— Да?

— Так написано в статье про сексуальную спонтанность, которую я читала в парикмахерской.

— Кому, интересно, нужна сексуальная спонтанность… в парикмахерской?

— Статья называлась «Как сохранить свой брак живым».

— Или «Как сделать свой позвоночник мертвым». Нет уж!

Взявшись за руки, они вышли в прихожую.

— Нет, милая, боюсь, что все опять кончится скучной супружеской постелью.

— Противный старый миссионер.

— Ты знала о моей верности себе, когда за меня выходила.

После любви Джойс крепко заснула, положив голову на грудь мужа и свернувшись калачиком в его объятиях. Не желая ее беспокоить, он подложил еще одну, маленькую, подушку себе под плечи и так, полулежа-полусидя, перебирал в уме события сегодняшнего и вчерашнего дней, одно за другим. Ища связи, отголоски, скрытые смыслы, новые толкования.

Он совсем не думал о сегодняшнем вечернем разборе полетов, потому что проку в нем никакого не было, мягко говоря. Просто новые обрывки информации и сведения от оперативников. В 1983 году грузовая компания «Бичем» перевезла мебель и личные вещи Джеральда Хедли не из Кента и даже не из Юго-Западного Лондона, а со склада-хранилища в Стейнсе.

Поскольку это было все, что удалось разузнать, Барнаби ознакомил собравшихся с протоколом допроса миссис Лиддиард, а также со своей идеей о женском альтер-эго Хедли, которая была воспринята осторожно и с вежливым недоверием. Действительно, описывая психологический тип, который так уверенно сконструировал днем, Барнаби сам начал сомневаться, уж не плод ли это его воображения.

Наконец он уснул, вернее, задремал. Время от времени, когда на улице слишком сильно завывал ветер или ветка чересчур настойчиво стучала в стекло, он просыпался. И в какой-то момент, в пограничном пространстве между сном и бодрствованием, обнаружил, что идет по узкой улице, вымощенной булыжником и освещаемой снопами охристого света. Идет и несет что-то очень тяжелое. Он шагает, вытянув руки перед собой, и на них мертвым грузом лежит тяготящая его ноша.

Не то чтобы это было что-то мертвое, нет, потому что оно издает какие-то звуки, похожие на тяжелое дыхание. Под металлическим кронштейном, держащим трубу, из которой льется странного цвета свет, он останавливается рассмотреть свою ношу.

Это тюлень! Неуклюжий и неповоротливый. Его жесткий и колючий серо-коричневый мех сухой и тусклый. Голова безжизненно болтается. И на шее какая-то странная отметина — круг более темного меха, похожий на ошейник или петлю.

Барнаби стоит, растерянный, держит на руках тюленя. И вдруг животное поворачивает заостренную собачью морду и смотрит на него. Круглые глаза тусклы и подернуты мутной пленкой. Барнаби в ужасе осознаёт, что тюлень умирает.

Надо найти воду! Он ускоряет шаг, насколько может. Чувствует почему-то, что за поворотом река. Вспоминает мост, рыбаков. Идет шатаясь, колени подгибаются, пот градом катится с лица и волос. Но оказывается, реки и моста за углом нет. На их месте простирается обширная песчаная равнина, по которой бродят странные животные.

Барнаби смотрит в затуманившиеся глаза тюленя. В них нет ни тени упрека, только тихая и оттого такая пронзительная тоска. Он не может этого вынести. Он будет бороться до конца. В этом мире полно воды. Он найдет ее, скоро найдет!

Мостовая меняется. Она становится мягкой, губчатой, прогибается под его ногами, он все сильнее проваливается при каждом шаге. И эта слякоть — холодная. Он чувствует ледяную влажность, пробравшуюся в ботинки. Животное покрывается испариной, у его пасти — серебристая пена. Желтый свет становится совсем бледным.

У Барнаби уже разламывается спина, и вдруг он видит прямо перед собой лужу. Он кладет в нее тюленя и чувствует, как дрожат от напряжения руки, когда он отпускает груз. Тюлень вертится, валяется в луже. Его шкура лоснится, глаза начинают блестеть. Барнаби видит, как пятна света на шкуре тюленя и свет, отраженный в луже, постепенно сливаются, и наконец тюлень и вода преобразуются в странной формы массу сияющего серебра.

Вокруг прыгают деревья, высокие, как телеграфные столбы. В их кронах стрекочут факсы, и вниз падают листы… бумаги. Появляется женщина под черной вуалью. Вернее, она то появляется, то исчезает, носится в воздухе, раскачивается, как на качелях, вуаль развевается. Таинственная серебряная горка превращается в нечто продолговатое, обтекаемое.

Наблюдая за этими совершенно неподвластными ему трансформациями, Барнаби испытывает острое чувство опасности. Но когда метаморфозы завершаются, результат выходит более чем обыкновенный: автомобиль. Бледного жемчужного цвета, полный каких-то теней. Барнаби наклоняется, чтобы заглянуть внутрь, и одна из теней поворачивает к нему улыбающееся лицо. Он тотчас понимает, что нашел Макса Дженнингса.

Через несколько часов Барнаби проснулся. Левая рука его во сне онемела, а на груди сладко посапывал маленький пушистый клубочек. Телефон надрывался, он взял трубку и узнал, что сон его был в руку.

История Лайама

Им просто повезло. Полицейский на мотоцикле, страстный фанат «мерседесов» и счастливый владелец модели 230ТЕ выпуска 1989 года, взял на заметку объявленную в розыск машину. Разъезжая вечером по городку Сент-Джаст, он заметил автомобиль, неспешно двигавшийся в противоположном направлении. В салоне было два человека, за рулем сидел мужчина.

При первой же возможности патрульный развернулся и последовал за машиной, держась на почтительном расстоянии и выжидая. У водителя есть дело в городе или он здесь проездом? Машина поехала по дороге на Боталлак. Полицейский уже хотел связаться по рации с ближайшим постом, как вдруг «мерседес» повернул налево и пропал в узком боковом переулке. Патрульный двинулся за ним, приглушив двигатель.

«Мерседес» припарковался около маленького коттеджа, совсем рядом с яростно грохочущим морем. Мужчина и женщина вышли и стали выгружать из багажника картонные коробки. Ветер трепал длинный шарф женщины, вынуждая то и дело отбрасывать его с лица.

Макс Дженнингс сначала был удивлен (как позже передали Барнаби) неожиданным визитом полиции, затем напуган, когда узнал, зачем пожаловали копы, и явно возмущен тем, что должен вернуться в одно из ближайших к Лондону графств, чтобы ответить на несколько вопросов, вместо того чтобы удовлетворить любопытство стражей порядка на месте, в Корнуолле.

— Все можно было решить гораздо проще, — говорил он в допросной каустонского отделения полиции. — Я мог бы подъехать в полицию Сент-Джаста. Или, на худой конец, мы поговорили бы по телефону.

— Боюсь, это было невозможно, мистер Дженнингс, — сказал старший инспектор Барнаби. — Дело ведется здесь.

— Я все еще не могу поверить. Как ужасно… — Дженнингс взял пластиковый стаканчик с кофе, сделал глоток и поморщился, давая понять, что недоволен качеством напитка. Затем он глубоко вздохнул, сделал взволнованный жест рукой, словно собирался еще что-то сказать, но вместо этого просто повторил: — Ужасно. Боже, какая страшная смерть…

— Вы уверены, что не знали о случившемся до сегодняшнего дня?

— Я уже говорил вам. В коттедже нет ни телефона, ни радио, ни телевизора.

— Но в машине наверняка есть радио.

— Сегодня мы впервые воспользовались машиной. Еду и все, что нам могло понадобиться, мы привезли с собой. И нам хватило до сегодняшнего утра. Сегодня мы обнаружили, что кончились хлеб и молоко.

На любой вопрос у него находился готовый ответ. Неудивительно: за шесть часов езды можно было все придумать. Не то чтобы утверждения Дженнингса выглядели совсем уж невероятными. Если он добрался в Корнуолл не позднее вечера следующего дня и с тех пор не покупал газет, его удивление могло быть вполне искренним. Конечно, при условии, что он не убивал — в противном случае у него имелось еще больше времени, чтобы заготовить ответы на все вопросы.

Дженнингс открыл темно-зеленый кожаный портсигар, собираясь достать бледно-коричневую, с золотистым ободком сигариллу. Услышав, что в участке не курят, он без всяких препирательств положил портсигар на стол, но вид у него при этом был весьма недовольный. Элегантность портсигара и его содержимого поразили Троя. Гораздо больше, чем подруга Дженнингса, которая сейчас комкала носовой платочек за дверью кабинета. Прямые темно-русые волосы, старомодное пальто из верблюжки, почти не накрашена. Знаменитый писатель мог найти себе и получше. Только и хорошего, что звали ее не Барбара, а Линдси.

— Так что вы хотели у меня узнать? — Макс Дженнингс с легким нетерпением бросил взгляд на наручные часы, такие же стильные, как и прочие его вещи.

— Я хочу, чтобы вы рассказали все, что знаете по этому делу.

— Что ж, тогда это не займет много времени, — пожал плечами Дженнингс. — Абсолютно ничего.

— Похоже, вы были последним, кто видел мистера Хедли живым…

— Предпоследним, старший инспектор. Давайте придерживаться фактов, договорились?

— Я надеюсь, что придерживаться фактов будем мы оба, — парировал Барнаби и получил колючий взгляд в ответ на свою шпильку. — Могу я узнать для начала, когда именно вы покинули «Приют ржанки»?

— «Приют» чего?

— Коттедж мистера Хедли.

— Честно говоря, я не помню. Поздновато уехал.

— Может быть, вы помните точно, когда приехали домой? Тогда мы могли бы вычислить время вашего отъезда.

— В одиннадцать или в двенадцать. Я безнадежен во всем, что касается времени. Спросите кого-нибудь другого.

— Вы ушли последним?

— Насколько я помню, да.

— И в каком состоянии вы оставили мистера Хедли?

— Он был жив и здоров.

— И в хорошем настроении?

Впервые Дженнингс надолго замолчал. Он оглядел свои оливкового цвета ботинки, потом — постер на противоположной стене комнаты, где лишенная тела рука норовила залезть в открытую дамскую сумочку.

— Трудно сказать. Он не показался мне человеком, склонным откровенно проявлять свои чувства.

— О чем вы с ним говорили, когда все остальные разошлись?

— О писательстве. Меня за этим и позвали.

— Вы часто принимаете такого рода приглашения?

— Как правило, не принимаю, но Мидсомер-Уорти под боком. К тому же я подумал, это может оказаться забавным.

— И как, оказалось?

— Нет. Настоящий пантеон скуки.

— Может быть, расскажете нам…

— Ради бога! Какое касательство мои впечатления имеют к этому жуткому событию? Нам тогда пришлось бы всю ночь тут просидеть…

— Ваша точка зрения, как постороннего человека, может быть нам необычайно полезна. Мне интересны не только ваши впечатления об отдельных членах кружка, но и, что называется, подводные течения. Возможно, напряженность, натянутость между кем-то из них, которую вы уловили в течение вечера.

— Связанные с Хедли, вы имеете в виду?

— Не обязательно.

Макс обратил свой взгляд к другому постеру и на сей раз рассматривал его долго и внимательно, словно проникаясь уверенностью, что добровольная организация «Соседская вахта» может значительно облегчить его жизнь. Сержант Трой, до этой минуты подпиравший дверь, взял себе оранжевый виниловый стул и сел за спиной у шефа. В комнате было очень тихо. Тишину нарушало разве что шипение магнитофонной ленты и скрип ножки, когда Дженнингс ерзал на стуле…

— Человеку вашей профессии, — Барнаби вернул разговор на прежние рельсы, — необходим зоркий глаз и острый слух. Ваше сырье — это люди, не так ли? Вы наверняка что-то заметили тем вечером.

— Там была рыжеволосая женщина — боюсь, я забыл, как ее зовут, — явно влюбленная в Хедли. И несчастливо влюбленная, судя по всему. Отвратительный человечек по имени Клэптон. Безнадежен, ни на что не годен и, подозреваю, совершенно бездарен. С женой-размазней. Милый старичок, такой рассеянный, что, по-моему, опасно отпускать его куда-нибудь без сопровождающего, и страшная, злая, как цепной пес, особа на монументальных ногах толщиной с колонну Нельсона, поклоняющаяся тому, что она называет «истинно английской кровью». — Дженнингс переводил взгляд с одного полицейского на другого. — Вы думаете, что кто-то из них потом вернулся и прикончил его?

Барнаби, не без некоторого удивления, признал, что да, именно так он и думает.

— Вы, единственный из всех, с кем я разговаривал, не предположили, что имело место ограбление.

— О, ни один литератор, знающий толк в своем деле, не удовлетворился бы такой версией. Слишком банально. Где сюжет?

— Почему вы приехали поговорить с этими людьми, мистер Дженнингс?

— Вы меня уже спрашивали.

— Ваш агент откровенно не хотела мне верить. Подразумевалось, что ничего подобного вы никогда не делаете.

— Тейлант? Зачем, черт возьми, вы с ней разговаривали?

— Мы пытались вас раз