Book: Убийство в кукольном доме



Убийство в кукольном доме

Брюс Голдфарб

Убийство в кукольном доме. Как расследование необъяснимых смертей стало наукой криминалистикой

Информация от издательства

Original title:

18 Tiny Deaths. The Untold Story of Frances Glessner Lee and the Invention of Modern Forensics


На русском языке публикуется впервые


Голдфарб, Брюс

Убийство в кукольном доме. Как расследование необъяснимых смертей стало наукой криминалистикой / Брюс Голдфарб; пер. с англ. Е. Пономаревой, И. Матвеевой. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022. — (Больше чем жизнь).

ISBN 978-5-00169-933-0


Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.


Text copyright © 2020 by Bruce Goldfarb.

© Перевод, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022


Посвящается Бриджит, Кайе и Квин

Следователь должен всегда помнить о возложенной на него двойной задаче: оправдать невиновного и обнаружить виновного. Его интересуют только факты — сама суть истины.

Фрэнсис Глесснер Ли

Ключевые персонажи

Семья Глесснеров

Джон Джейкоб Глесснер

Сара Фрэнсис Макбет Глесснер — жена Джона Джейкоба Глесснера, известная как Фрэнсис Макбет

Джон Джордж Макбет Глесснер — сын Джона Джейкоба и Фрэнсис Макбет Глесснер, известный как Джордж

Фрэнсис Глесснер Ли — дочь Джона Джейкоба и Фрэнсис Макбет Глесснер, известная в детстве как Фанни


Друзья семьи Глесснеров

Доктор Джордж Берджессс Маграт — гарвардский однокурсник Джорджа Глесснера, патологоанатом Северного судебного округа в округе Суффолк

Айзек Скотт — дизайнер, ремесленник и художник, создававший мебель и декоративные изделия для Глесснеров


Медицинская школа Гарварда

Джеймс Брайант Конант — президент Гарвардского университета (1933–1953)

Доктор Сидни Бервелл — декан Медицинской школы Гарварда (1935–1949)

Доктор Алан Мориц — заведующий кафедрой судебной медицины (1937–1949)

Доктор Ричард Форд — заведующий кафедрой судебной медицины (1949–1965)


Другие

Доктор Роджер Ли — выдающийся бостонский терапевт и личный врач Джорджа Берджесса Маграта и Фрэнсис Глесснер Ли, не родственник

Доктор Алан Грегг — директор отделения медицинских наук Фонда Рокфеллера, отвечающий за финансирование проектов по улучшению медицинских услуг

Эрл Стенли Гарднер — знаменитый автор романов о Перри Мейсоне

Предисловие

Я впервые увидела диорамы Фрэнсис Глесснер Ли в 2003 году, когда, будучи еще молодым врачом, отправилась в Балтимор, чтобы пройти собеседование на вакансию в бюро судебно-медицинской экспертизы. Директор бюро, доктор Дэвид Фаулер, спросил, видела ли я «Этюды». Я честно ответила: понятия не имею, о чем он говорит. Тогда Фаулер отвел меня в темную подсобку и включил свет. В углу комнаты стояли небольшие коробки, прикрытые от пыли тряпками, а в них под оргстеклом скрывался замысловатый и причудливый мир насилия и смерти.

«Этюды на тему необъяснимой смерти» — это сцены убийства в миниатюре. Я внимательно их рассматривала. Заметила напольную плитку в горошек и обои с невероятно детальным цветочным узором в одной из крошечных комнат. В другой коробке находился деревянный домик с кухней и двухъярусными кроватями. На чердаке лежали снегоступы, на плите стояла кастрюля. Ребенком я играла с похожим домиком и постоянно упрашивала отца отвезти нас в магазин миниатюр, чтобы купить аксессуары для моего личного маленького мира, но я никогда раньше не видела настолько тщательно проработанных кукольных домов. Чтобы сделать тарелки для кукол, я использовала пластиковые кружочки от бутылочных пробок. В «Этюдах» тарелки были сделаны из фарфора. Фарфора! На кухонных полках стояли консервные банки, и надписи на них (как и заголовки в газетах) можно было прочитать. Я завороженно рассматривала детали.

А среди деталей были брызги крови на обоях, гротескные обгоревшие останки тела на сожженной кровати, висельник с побагровевшим лицом. Совсем не обычные кукольные дома. Не игрушки для детей. Что же такое я рассматривала? Кто это сделал? И самый захватывающий вопрос: что здесь произошло, в каждой из историй, запечатленных в миниатюре?

Я приехала на собеседование в Балтимор после двух лет обучения на судебного патологоанатома в Нью-Йоркском бюро судебно-медицинской экспертизы. Во время учебы я вместе с судмедэкспертами из бюро бывала там, где погибли люди. Мне объясняли, что нужно искать и что можно найти на месте смерти, чтобы по велению закона окончательно определить причину и род необъяснимой, внезапной или жестокой кончины. Именно так судмедэксперты учатся расследовать смерти — на практике.

Есть что-то неприятное и извращенное в необходимости без приглашения заходить в чужой дом, рыться в аптечке, мусорных баках и холодильнике, пытаясь установить, почему хозяин дома лежит на полу мертвый. Следователи из Нью-йоркского бюро были дипломированными профессионалами, они научили меня, на чем нужно сосредоточить усилия: что следует высматривать, нюхать, щупать и к чему прислушиваться.

В аптечке вы найдете свидетельства недугов покойного. Большая бутылка антацида подскажет, что он страдал от проблем с пищеварением, но также может говорить и о недиагностированных проблемах с сердцем. Упаковки рецептурных лекарств расскажут, использовались ли эти препараты по назначению, а может, их вовсе не принимали или, наоборот, злоупотребляли таблетками. В мусорном ведре порой скрываются неоплаченные счета, извещения о выселении или выброшенный черновик предсмертной записки. Иногда в холодильнике полно еды, а иногда стоит лишь одинокая бутылка водки. Если еда свежая, то и труп, скорее всего, тоже. Если же она испортилась, это может подсказать степень разложения тела и помочь определить время смерти. На месте трагедии все составляет часть истории, здесь истина обычно скрывается в деталях. Я, судмедэксперт, не могу поговорить с пациентом. Его история болезни — это его окружение, именно на эти данные я буду опираться на следующий день в морге, проводя вскрытие и дополняя его результатами картину трагедии. Мой наставник, покойный доктор Чарльз Хирш, ведущий судмедэксперт Нью-Йорка с огромным стажем, говорил всем, кому посчастливилось у него учиться: вскрытие — это только часть расследования смерти.

Учась проводить вскрытия, я также узнала, что находки с места гибели не всегда что-то раскрывают. Они могут быть бесполезными. Они могут заводить в тупик. Пистолет в руке покойного и свидетель, утверждающий, что у погибшего была депрессия, — аргументы в пользу самоубийства. Но в морге я обнаруживаю отсутствие ожогов и следов пороха на коже, а значит, в покойного выстрелили с расстояния минимум 80 сантиметров. Человека убили, а затем попытались инсценировать самоубийство. Или кажется, что женщина мирно почила в своей постели во сне. А на следующий день вскрытие показывает, что под чистой кожей на шее залегают глубокие кровоподтеки, а в белках глаз есть точечные кровоизлияния, — все это говорит о насильственном удушении. Так во время учебы я узнала: улики на месте смерти могут подсказать, что вы обнаружите при вскрытии, но не могут полностью его заменить.

Уникальные истории, изображенные в «Этюдах», вернули меня в ту эпоху, когда лишь зарождалось расследование смертей с помощью научных методов, и медики только начали оспаривать первенство коронеров и полицейских детективов в роли экспертов, способных выявить насильственную смерть. Передо мной были работы незаурядного мастера и медицинского эксперта, применившего свои таланты для создания чего-то, что больше, чем наука, и глубже, чем искусство. Экспонаты были практичными, познавательными, а их загадки полностью поддавались расшифровке, при этом интерпретация каждой сцены могла меняться в зависимости от той информации, которую принесло бы вскрытие. Возможность изучать комнаты, заглядывая в них сверху, смотреть на кукол, а не на двигающихся живых людей (или их уже неподвижные тела), позволяла натренировать взгляд и научиться подмечать детали. Я поняла, что «Этюды на тему необъяснимой смерти» были сродни моей практике в Нью-йоркском бюро судебно-медицинской экспертизы, только в миниатюре. Те навыки, которые я приобрела, расследуя сцены смерти в разнообразных реальных квартирах, домах, офисах и на стройках, можно было получить и здесь. Меня поразило то, сколько времени и усилий, вероятно, ушло на создание таких разнообразных, сложных и загадочных сценариев и сколь многому можно было научиться, внимательно их изучая.

Когда я впервые разглядывала эти диорамы, хранившиеся в подсобке Балтиморского бюро судмедэкспертизы, они были уже старыми и пребывали не в лучшем состоянии. Присматривали за ними, кажется, только сотрудники бюро, которые иногда заводили гостей полюбоваться на эти работы как на исторический курьез. У публики не было возможности увидеть диорамы. Впрочем, несмотря на их возраст и состояние, работы Фрэнсис Ли по-прежнему использовали для подготовки экспертов. Но я боялась, что вскоре их ждет печальная судьба.

В следующие годы усилиями Брюса Голдфарба — администратора Балтиморского бюро судмедэкспертизы и автора этой книги — «Этюды на тему необъяснимой смерти», сделанные Фрэнсис Ли, починили, обновили и сохранили. В 2017 и 2018 годах их выставляли в Смитсоновском институте, о них писали в книгах, журналах и интернете. Книга Голдфарба стала кульминацией многолетних исторических исследований, опирающихся на первичные источники информации, включая бумаги самой Фрэнсис Глесснер Ли. Это история о том, как одна самостоятельная, упорная, интеллектуальная и творческая женщина погрузилась в хобби, оказавшее огромное влияние и на медицину, и на судебную практику. Голдфарб рассказывает о Фрэнсис Глесснер Ли, о ее уме, влиянии, богатстве и пробивном характере, вписывая ее личную историю в историю судебной экспертизы убийств. Эта захватывающая и атмосферная книга докажет вам, что Фрэнсис Глесснер Ли следует признать родоначальницей современной судебно-медицинской экспертизы.

Ее «Этюды на тему необъяснимой смерти» изменили целый мир.

Джуди Мелинек, доктор наук, судмедэксперт, в соавторстве с Т. Дж. Митчеллом написала мемуары «Ты труп, приятель. 2 года, 262 тела. Откровенные дневники судмедэксперта» и роман «Первый разрез»

Глава 1. Судебная медицина

2 октября 1944 года

Семнадцать патологоанатомов и судмедэкспертов, все в темных костюмах и галстуках, собрались вокруг длинного стола в конференц-зале, обшитом деревянными панелями, на третьем этаже корпуса Е-1 Гарвардской медицинской школы. Это было осенью 1944 года. В тысячах милях отсюда война опустошала Европу и острова Тихого океана. Мужчины собрались в Гарварде, чтобы пройти курс по судебной медицине — дисциплине, суть которой заключается в применении медицинских знаний к задачам закона и правосудия.

Доктор Алан Мориц сообщил собравшимся мужчинам неприятную новость. К несчастью, капитан Фрэнсис Глесснер Ли (она предпочитала это обращение, с тех пор как ее произвели в офицеры полиции штата Нью-Гэмпшир) вопреки своим планам не сможет посетить семинар[1]. Она сломала при падении правую берцовую кость, а затем перенесла два сердечных приступа.

Все собравшиеся — квалифицированные эксперты, связанные с одним из наиболее престижных медицинских институтов США, — прекрасно понимали, что именно предвещали такие проблемы со здоровьем женщине почти 67 лет. Сердечные приступы стали очередной приметой подкрадывающегося упадка сил, который все больше препятствовал повседневной работе Ли. Ее ожидал строгий постельный режим под бдительным присмотром врача, причем надолго.

Для Морица, одного из ведущих патологоанатомов страны, отсутствие Ли было и личной, и профессиональной утратой. Участникам семинара будет не хватать и энциклопедических познаний Ли в области судебной медицины, и умиротворяющего эффекта ее присутствия.

По учебному плану Фрэнсис Ли должна была передать учащимся специфические знания, позволяющие расследовать неожиданные и необъяснимые уходы из жизни, в частности определять время смерти, оценивать информацию о разложении и других посмертных изменениях, о травмах, нанесенных тупыми и острыми предметами. Ни в одной другой медицинской школе Америки не преподавали ничего подобного.


Ли была самой невероятной кандидатурой в лидеры зарождавшейся судебной медицины. Почтенная пожилая дама, питающая пристрастие к шляпкам без полей в стиле королевы Марии и черным платьям, которые она шила самостоятельно, Ли была одной из богатых и независимых представительниц Позолоченного века Чикаго. Женщина с непростым характером, почти недостижимыми стандартами совершенства и фанатичной целеустремленностью, Ли не просто вела курс судебной медицины в Гарварде. Благодаря силе своей личности и во многом за счет собственных финансов она практически единолично отвечала за становление судебной медицины в Соединенных Штатах.

Реформатор, педагог, правозащитница — ее влияние сложно переоценить. Эту почтенную матрону, стоявшую на пороге старости, почитали как одного из ведущих авторитетов в судебной медицине.

Но путь к этой точке был для Ли непростым. «Мужчины с подозрением относятся к пожилым дамам с идеями, — сказала она однажды. — Главная моя проблема — убедить их, что я не собираюсь во что-то вмешиваться или чем-то руководить. К тому же я должна внушить им мысль, что разбираюсь в том, о чем говорю»[2].

Прошло семь лет с тех пор, как она одобрила назначение Морица на пост руководителя первого в стране университетского курса по судебной медицине, и они стали не только коллегами, но и друзьями. Вместе работали над новаторским проектом, способным перевернуть сферу расследования внезапных и подозрительных смертей, создали интенсивный недельный курс по судебной медицине для сотрудников полиции. Мориц и Ли наметили смелый, революционный план, собираясь обучить полицейских современным научным методам криминалистики.

Ли почти два года без устали работала над серией изощренно детальных миниатюрных диорам — они научат полицейских обследовать место смерти, идентифицировать подсказки, которые помогают определить причины внезапного или неожиданного ухода из жизни. Фрэнсис назвала эти обучающие модели «Этюдами на тему необъяснимой смерти». Но теперь из-за ее болезни казалось, что все эти масштабные планы обречены.

«Ни одна из моделей не завершена и не может быть завершена, — писала Ли Морицу во время реабилитации в нью-гэмпширской усадьбе Рокс, построенной на принадлежащих ее семье землях (шесть сотен гектаров). — Надеюсь, вы согласитесь со мной, что в данных обстоятельствах семинар для полиции провести невозможно»[3].

Мужчины, собравшиеся в конференц-зале корпуса Е-1, приостановили свои мрачноватые занятия, чтобы составить черновик обращения, которое Мориц должен был передать Ли.

«Сим постановили, что все присутствующие на курсе по судебной медицине в Гарвардской медицинской школе обязуются быть вечно благодарны миссис Фрэнсис Ли и выражают свою признательность за всю ее щедрость, сделавшую возможной проведение данных курсов, которые, в свою очередь, так сильно продвинули развитие судебной медицины в Соединенных Штатах; а также все присутствующие искренне надеются на скорейшее выздоровление миссис Ли и ее возвращение к обычной жизни и самочувствию».


Чтобы оценить новаторскую роль капитана Ли в судебной медицине, необходимо отправиться в прошлое и узнать, как раньше выясняли причины смертей, в особенности смертей неожиданных и необъяснимых.

В 1944 году, согласно демографической статистике Соединенных Штатов, умерло чуть более 1,4 миллиона американцев. Большинство этих людей умерли у себя дома или в больницах. Свидетелями их смертей были врачи, медсестры, члены семей. Было известно, что они болели или перенесли травму, их состояние ухудшалось и затем они скончались.

Примерно одна из пяти смертей была внезапной или неожиданной. Скончавшиеся ничем не болели, умерли насильственной смертью, из-за причинения вреда здоровью или при иных неуточненных обстоятельствах[4]. Всего в 1944 году было зарегистрировано около 283 тысяч подозрительных смертей, из них не более одного или двух процентов (в лучшем случае несколько тысяч дел) проанализировали квалифицированные медицинские эксперты — доктора, специально обученные диагностировать причины и род смерти. В то время лишь в Бостоне, Нью-Йорке, Балтиморе и Ньюарке работали компетентные криминалисты, обученные судебной медицине и располагавшие оборудованными кабинетами. В большей части Соединенных Штатов всё еще пользовались услугами коронеров, архаичным наследием средневековой Англии.



Несмотря на повсеместность и неизбежность смерти, она всегда привлекала особое внимание людей. Разумом мы понимаем, что это произойдет с каждым, но, когда кто-то умирает, нас это все равно печалит и пугает. Глубоко в душе коренится потребность найти ответ. Что случилось? Почему этот человек умер?

Первые попытки расследовать истинную причину смерти в основном касались самоубийств[5]. На протяжении человеческой истории самоубийство рассматривалось как вызов богам или властям или преступление против себя. Солдаты Римской империи, покончившие с собой, считались дезертирами. Самоубийц запрещали хоронить на некоторых кладбищах.

Коронерская система расследований смертей возникла в средневековой Англии. Коронер (от английского crowner — «человек короны»), «блюститель королевских интересов», служил представителем властей в уголовном процессе. Основной его обязанностью был сбор денег в пользу короны, в первую очередь налогов и штрафов. Коронер должен был доставлять судебные повестки шерифу и при необходимости мог его арестовать. Он также обладал полномочиями по изъятию королевской рыбы: осетра, белуги и другой добычи, достойной королевского стола, а еще исследовал выброшенные на берег обломки кораблей и найденные клады. Его задачей было убедиться, что корона получит все, что ей причитается.

Коронер также расследовал внезапные смерти и смерти, казавшиеся неестественными, выяснял, не был ли покойный убит или не покончил ли он с собой. Когда убийцу казнили или лишали свободы, все его имущество — дом, землю и прочее — конфисковывали. Поскольку суицид был преступлением против короны, коронер забирал в пользу двора и имущество самоубийц.

Коронеры были обязаны ответить на два вопроса: что вызвало смерть и кто за нее в ответе[6]. Первый вопрос относится к сфере медицины, а второй — к сфере уголовного права. Но коронеру не требовалось знать врачебное дело или закон. Он проводил коронерское расследование, которое совмещало черты медицинской и юридической экспертиз, для чего созывал следственное жюри из десяти — двенадцати человек. Большинство из них были неграмотными крестьянами, но многие могли знать покойного или быть свидетелями смерти. В расследованиях имели право участвовать только взрослые люди.

Коронер и следственное жюри были обязаны изучить труп, как правило, на том же месте, где произошла смерть или где останки были найдены. Расследование проводилось super visum corporis («по обозрении тела»). Невозможность осмотреть тело лишала расследование юридической силы, и тогда оно просто не проводилось. Члены жюри должны были хорошенько обследовать труп, а не просто быстро окинуть его взглядом. Полагалось изучить тело на предмет признаков насилия и отметить наличие ран.

Конечно, в отсутствие базовых медицинских знаний мало что можно выяснить, осматривая мертвое тело. Тем не менее после изучения трупа и опроса свидетелей жюри путем голосования выносило вердикт. Не то чтобы научно обоснованный.

Если присяжные решали, что произошло убийство, следствие должно было назвать убийцу. Коронер имел право предъявить обвинение и арестовать обвиняемого, а шериф был обязан держать его в тюрьме до суда. Коронер выслушивал признание, если обвиняемый его давал, и конфисковывал собственность тех, кого в итоге приговаривали и казнили.

Когда северные европейцы колонизировали Америку, они привезли с собой английское общее право. Шериф, мировой судья и коронер — пережитки Средних веков.

Одно из первых зарегистрированных коронерских расследований в Америке состоялось в Нью-Плимуте зимой 1635 года, когда Джон Дикон, молодой слуга торговца мехом, был найден мертвым. «Обыскав тело, мы не нашли ни ран, ни следов ударов и никакого другого повреждения тела, — подвели итог присяжные. — Мы находим, что причиной его смерти стала телесная слабость, вызванная продолжительным голодом, усталостью от долгой ходьбы и крайнего холода»[7].

В Мэриленде первый коронер появился через три года после основания колонии. Томас Балдридж, фермер, выращивавший табак, был назначен шерифом и коронером округа Сент-Мэрис в 1637 году. Балдридж получил совершенно расплывчатую инструкцию: «Делайте всё и вся… что делают коронеры или шерифы в любом округе Англии»[8]. (Более подробное описание должностных обязанностей коронера появилось в 1640 году: «Обнаружив или заподозрив, что некий человек умер в пределах границ судебного округа, беспрепятственно осмотреть мертвое тело и, допросив людей под присягой, вынести правдивый вердикт о том, как, согласно доказательствам, погибла рассматриваемая персона»[9].)

Два дня спустя после своего назначения, 31 января 1637 года, Балдридж провел первое расследование. Он собрал 12 присяжных (все они были свободными гражданами, табаководами), чтобы изучить труп Джона Брайанта, погибшего при рубке леса. Когда это произошло, рядом с Брайантом находился Джозеф Эдлоу, также табаковод.

Эдлоу сообщил жюри под присягой, что он просил Брайанта отойти в сторону: «Джон, осторожнее, дерево падает». По словам Эдлоу, Брайант отступил на пять или шесть шагов, но дерево, падая, задело другой ствол и, отскочив, упало на Брайанта, раздавив его своим весом. «И более названный Джон Брайант не произнес ни одного слова», — записали присяжные.

Балдридж вместе с жюри исследовал тело покойного. Они отметили «две царапины под его подбородком слева». Следователи справились со своим делом настолько хорошо, насколько можно было ожидать от группы неподготовленных фермеров, и пришли к выводу, что Брайант умер от кровопотери[10].

Обязанностью Балдриджа как коронера была организация похорон и продажа имущества погибшего для уплаты его долгов. Запись о расследовании кончины Брайанта также включает тоскливый перечень пожитков: «два костюма и старый дублет», чулки и кальсоны, миски и ложки, немного мебели, каноэ, петух и курица, а также слуга Элиас Бич.

Первое известное вскрытие в Америке прошло в штате Мэриленд 25 февраля 1642 года[11]. Его провел Джордж Бинкс, «лицензиат медицины», который был назначен старшиной присяжных во время коронерского расследования смерти мальчика-индейца, застреленного кузнецом по имени Джон Дэнди.

«Мы выяснили, что этот индеец (по имени Эдвард) пришел к своей смерти в результате выстрела, произведенного Джоном Дэнди, пуля которого попала в надбрюшье возле пупка справа, наискосок опустилась, пробив кишечник, задела последний позвонок и застряла со стороны Ano [ануса]», — сообщалось в докладе.

Что касается Дэнди, то он был приговорен к штрафу в размере трех тысяч фунтов табака и к смерти. Коронер конфисковал «имущество и скот Дэнди, а также переместил его ружья и боеприпасы в более безопасное место, чтобы не допустить их похищения индейцами». Смертельный приговор Дэнди был заменен семью годами службы в качестве палача.


Человеческая история в целом — история прогресса и непрерывного усовершенствования. Наша жизнь стала несравнимо лучше благодаря прорывным достижениям в сельском хозяйстве, гигиене, транспорте и медицине. Мы приручили электричество, построили железные дороги и изобрели телефоны. Но на протяжении почти трех веков методы расследования неестественных смертей в Америке практически не изменялись. В большей части страны они оставались анахронизмом, наследием XIII века, имевшим больше отношения к алхимии, чем к современной медицине, опирающейся на науку.

Коронер был местным чиновником, его юрисдикция охватывала округ или город. Он мог быть шерифом, членом магистрата или мировым судьей. Он также мог быть плотником, пекарем или мясником. Во многих округах коронерами работали гробовщики. Коронера обычно избирали либо назначали избранные власти, так что его должность всегда была политически ангажированной. Он попадал на свое место благодаря не опыту или усердию, а политическим связям и лояльности. Чтобы сохранить этот пост, надо было поддерживать хорошие отношения с избирателями или политическими лидерами. Знать что-либо о медицине коронеру было необязательно — определить причину смерти ему помогал врач, которого обычно называли коронерским врачом, судебным медиком или медэкспертом.

Можно предположить, что, пока Америка оставалась преимущественно сельскохозяйственной, деревенской страной, коронерских расследований было вполне достаточно. Большинство внезапных смертей, скорее всего, были несчастными случаями, происходили по естественным причинам, таким как инфаркты или инсульты. В редких случаях подозрительных смертей виновники обычно не имели возможности скрыться с места преступления. Часто находились свидетели. Идентифицировать тело не составляло труда, потому что у покойного обычно была семья или соседи. Большинство людей не отъезжали далеко от тех краев, где родились, так что все знали друг друга. В таких обстоятельствах 12 здравомыслящих соседей — это лучше, чем ничего.

Но по мере того, как росли города, недостатки системы коронеров становились всё очевиднее[12]. Людей становилось все больше, как и возможностей для преступников. В нескольких кварталах большого города в убогие многоквартирные дома набивались десятки тысяч человек — приезжие, иммигранты, бывшие фермеры в поисках работы. Злоумышленник мог легко скрыться с места преступления на поезде или машине. В таких городах, как Нью-Йорк, Филадельфия, Чикаго или Бостон, стало очень легко затеряться, а значит, расследование подозрительных смертей оказывалось гораздо более сложным.

К тому же практически по всей стране коронеры имели репутацию малограмотных взяточников. Их положение было весьма удобным для коррупции, мести и шантажа. Коронер заводил связи с могильщиками, готовыми отстегнуть ему наличные. В некоторых юрисдикциях он имел право предъявлять обвинение и устанавливать сумму залога в случае убийства или преступной неосторожности, например при гибели на рабочем месте, но эта проблема легко решалась с помощью денег и влияния.

Коронеры были вправе организовывать расследования по собственному усмотрению, при этом за каждое дело коронеру и присяжным платили, что, по сути, позволяло им запустить руки в государственный карман. Коронеры выбирали в присяжные своих дружков и могли рассчитывать, что те не глядя подпишут любое заключение, на которое укажет полиция или прокуратура. Вместо того чтобы помогать уголовному правосудию, коронеры часто становились помехой на его пути. Из-за своей нерасторопности они затягивали с предъявлением обвинений в убийствах, часто совершали примитивные ошибки. Их показания в суде зачастую были ненадежными и бесполезными.

Судебные медики при коронерах часто были ничем не лучше — некомпетентны и равнодушны к своим обязанностям. В 1920 году Реймонд Моли, профессор уголовного права Колумбийского университета, изучил дела, предоставленные коронерами округа Кайова в штате Огайо. Он обнаружил изобилие нелепых записей о причинах смерти: «то ли смерть, то ли самоубийство», «тетка сказала, что она жаловалась на пневмонию, похоже на наркоманию», «подозрительно напоминает отравление стрихнином», «найден мертвым», «голова отделена от тела», «то ли нападение, то ли диабет», «диабет, туберкулез или нервное несварение» и «найден раздавленным»[13].

В 1914 году работу нью-йоркской коронерской системы расследовал комиссар счетной палаты города Леонард Вальштейн. Положение комиссара давало ему право истребовать документы и вызвать свидетелей для дачи показаний.

Слухи о расследовании пришпорили коронеров, которые затягивали с отчетами. Спустя месяц после объявления о расследовании Вальштейна коронеры подали отчеты о 431 предположительно насильственной смерти, около 200 из них произошли более года назад, еще 63 — более трех лет назад.

Выслушав свидетелей, в том числе всех городских коронеров и судебных медиков, в январе 1915 года Вальштейн издал разгромный отчет: среди всех мужчин, занимавших должность коронера, «ни один не обладал достаточным опытом или знаниями, чтобы считаться квалифицированным для надлежащего исполнения своих обязанностей». Из 65 человек, которые служили коронерами с основания Нью-Йорка в 1898 году, только 19 были врачами. В отчете уточнялось, что восемь человек были могильщиками, семь — «политиками и хроническими чинушами», шесть — агентами по недвижимости, двое содержали салуны, двое были водопроводчиками, а остальные представляли самые разные профессии, включая печатника, аукциониста, мясника, музыканта, молочника и резчика по дереву[14].

Джордж Лебрен, который служил секретарем коронера сорок лет, в своих показаниях заявил, что коронеры Нью-Йорка были «бессовестными мошенниками, торгующими правосудием за мелкую монету. Единственное, что их интересует в каждом новом случае, — это выяснить, на чем они могут нажиться и как использовать свое положение для шантажа»[15].

Судебные медики «набирались из рядов посредственности», гласил доклад Вальштейна. Хорошие врачи с обширной практикой не хотели тратить время на то, чтобы среди ночи осматривать трупы и связываться с судебными тяжбами. Врачей, которые были готовы сотрудничать с коронерами, притягивал стабильный источник легких денег. Они часто лишь окидывали тела взглядом, а то и вовсе ничего не делали. В докладе приводились примеры, когда врачи в моргах подписывали пачки свидетельств о смерти, едва взглянув на покойных.

Причины смертей, заверенные коронерами, часто были до абсурда нелепыми. В одном случае таковой был объявлен разрыв аневризмы грудной аорты, причем диагноз этот каким-то образом поставили без вскрытия. Одновременно в докладе коронера забыли упомянуть, что у покойного было смертельное пулевое ранение головы, а в руке — револьвер 38-го калибра, из которого был совершен один выстрел.

Следователи Вальштейна пересмотрели 800 свидетельств о смерти и обнаружили «полное отсутствие доказательств, оправдывавших выбор указанной причины смерти» в 40 процентах документов. Когда коронерских медиков спрашивали, почему они выбрали один диагноз вместо другого, имеющего схожие признаки и симптомы, те часто признавались, что не могут объяснить свои выводы. И кажется, они брали диагнозы с потолка.

«В целом у судебных медиков есть излюбленные причины смерти, — писал в докладе Вальштейн. — К ним относятся хронический нефрит, хронический эндокардит и, если речь идет о младенцах, судороги… Хронический нефрит и эндокардит ведут захватывающую борьбу почти на равных».

Свидетельства о смерти, заверенные коронерами, были настолько ненадежными, что представители отдела здравоохранения подтвердили: городская статистика смертности стала бы куда более точной, если бы такие свидетельства перестали учитывать вообще.

Система медицинской экспертизы отличается от коронерской в частности тем, что ответственность за определение причины и рода смерти лежит на компетентном враче, специально обученном такого рода диагностике. Юридическую часть работы коронера выполняет полиция, прокуратура и суд. Коронерские расследования теперь полностью отменены.

Конечно, нельзя сказать, что все коронеры были коррумпированы или некомпетентны. Разумеется, среди них были достойные и честные люди, которые добросовестно выполняли свои обязанности. Увы, и сейчас некоторые судебно-медицинские эксперты не пригодны для этой работы. В оправдание медиков тех лет стоит сказать, что врачи мало что узнавали о смерти в медицинских школах, потому что пациенты, которых им предстояло лечить, были живы. Диагностика причины и рода смерти не входила в программу медицинских вузов.

Полиция также была совершенно не подготовлена к научному исследованию убийств примерно до середины XX века. Лишь в редких полицейских отделениях для трудоустройства требовался диплом о высшем образовании, и многие офицеры не окончили даже школу. Как и коронеры, многие полицейские не умели читать и писать, особенно в маленьких городах и сельской местности. Подготовка к работе была минимальной. Самым суровым в стране считался восьминедельный курс для новых рекрутов кливлендского полицейского отделения, введенный в конце 1910-х годов[16]. В полицию брали не за интеллект, а за силу и бесстрашие, способность разнять драку или затолкать подозреваемого за решетку. Навыки критического мышления также не имели значения, поскольку признание из подозреваемого можно было добыть путем допроса с пристрастием, то есть угрозами, запугиванием и побоями.

На месте смерти полицейские часто становились помехой. В неуклюжих попытках осмотра они нередко уничтожали улики: топтались по следам крови, перемещали труп, ощупывали оружие, засовывали пальцы в дырки от огнестрельных выстрелов на одежде. Эти действия влияли на все дальнейшее расследование. Если полицейские были небрежны, если они упускали признаки обмана, не справлялись с фиксацией улик, критически важных для определения причины и вида смерти, то расследование было обречено с самого начала.



Реймонд Моли в своем докладе об уголовном правосудии в Кливленде особенно жестко прошелся по детективам, как правило, старшим и более опытным полицейским. Он описал их как недисциплинированных, плохо подготовленных и не умеющих работать с убийствами и другими серьезными преступлениями. «Считается, что детективы — это элита среди мужчин в форме. Примерно четверть из них обладают настолько низким интеллектом, что их можно сравнить с мальчишками девяти — тринадцати лет. Это подтверждается многочисленными примерами слабой детективной работы»[17].

С середины до конца 1800-х годов репутация коронеров Бостона была такой же плохой, как и везде. Губернатор мог назначить неограниченное число коронеров, и такое назначение было лакомым кусочком, фактически лицензией на коррупцию. До создания бюро судебно-медицинской экспертизы в 1877 году в городе было 43 коронера. В Нью-Йорке, где население было в три раза больше, работали четыре коронера на всю юрисдикцию. В округе Суффолк было больше коронеров, чем в Нью-Йорке, Филадельфии, Новом Орлеане, Чикаго, Сан-Франциско, Балтиморе и Вашингтоне вместе взятых[18].

«Коронер — представитель власти, вооруженный практически полнейшей силой закона», — писал видный бостонский адвокат Теодор Тиндейл[19].

В первую очередь он решает по своему усмотрению, необходимо расследование или нет, и уже очевидно, насколько велики возможности для злоупотребления в этой сфере: человеку, чья безнравственность и страх сильнее чести и честности, будет несложно помешать правосудию преградить дорогу любому законному расследованию преступления, лживо объявив его необязательным, а затем отвести подозрения, скрыть следы и улики, организовав поспешные похороны. Но раз он способен таким образом защищать виновных и подвергать угрозе публичную безопасность, то возможности человека, одержимого злобой или мстительностью, или желанием дешевой известности, воистину достаточно велики, чтобы заставить нас содрогнуться.


Скандал, который предшествовал концу коронерской системы в Бостоне, разгорелся, когда в мусорном баке нашли тельце новорожденного. Один из районных коронеров Бостона провел расследование, вынесшее вердикт «смерть от рук неустановленного лица». Каждый член жюри получил два доллара, а коронер заработал десять долларов. Но вместо того, чтобы проявить хоть малейшее достоинство, коронер решил воспользоваться случаем. Труп младенца подкинули в другой район, чтобы следующий коронер провел новое расследование и выкинул тело снова. Разлагающийся детский трупик использовали четыре раза, пока об этой отвратительной афере не стало известно общественности[20].

Таким был конец коронеров Бостона. В 1877 году законодатели отменили коронерскую службу и расследования и назначили компетентного врача ответственным за расследование смертей.

Таким был мир, который стремилась изменить капитан Фрэнсис Глесснер Ли. До ее вмешательства расследования смертей шли протоптанной дорожкой, сворачивая с нее лишь тогда, когда общественность потрясали особенно возмутительные скандалы. Фрэнсис Ли предстояло вывести Соединенные Штаты из тьмы Средневековья, заменить коронеров судмедэкспертами и модернизировать расследования неожиданных и необъяснимых смертей.


Полицейское отделение Чикаго старше, чем сам город[21]. Тридцать первого января 1835-го, за два года до основания города, Генеральная ассамблея Иллинойса разрешила поселению Чикаго создать собственную полицию. Семь месяцев спустя Орсемус Моррисон был выбран первым городским констеблем.

Будучи констеблем, Моррисон носил «церемониальный жезл» — покрашенную в белый цвет деревянную дубинку, которая была не столько оружием, сколько украшением и символом возложенных на него полномочий. В обязанности констебля входили сбор штрафов и налогов, а также служба в качестве коронера округа Кук и проведение расследований в случае подозрительных смертей.

Первым делом Моррисона было расследование смерти приезжего француза, найденного мертвым осенью 1835 года[22]. Труп нашли рано утром наполовину погруженным в грязную канаву в лесистой местности, где сходились несколько улиц (сегодня на этом перекрестке располагается здание городского Совета). Моррисон созвал присяжных. Они выяснили, что покойный остановился в отеле и отправился на вечернюю прогулку. Он был пьян и, очевидно, заблудился и упал на заболоченном участке. Присяжные пришли к выводу, что мужчина замерз до смерти по несчастному стечению обстоятельств. Свидетельств иного не было.

Когда Моррисон служил констеблем, Чикаго был поселком, где жили немногим более четырех тысяч человек. Однако поселок, удобно расположенный неподалеку от Великих озер, железных дорог и реки Миссисипи, быстро стал крупным центром промышленности и торговли. Сельскохозяйственное оборудование, продававшееся в Чикаго, преобразовало обширные прерии страны в изобильные фермерские земли. Скот и свиньи, которых выращивали на Среднем Западе, возвращались в Чикаго для забоя, а оттуда мясо вместе с зерном и кукурузой поставлялось по всем Соединенным Штатам. Город стал домом для крупнейших промышленников страны и некоторых самых богатых семейств.

В 1800-е годы население Чикаго увеличивалось с захватывающей дух скоростью. К 1860-м годам город вместил более сотни тысяч человек. В следующее десятилетие количество жителей почти утроилось, достигнув трех сотен тысяч. И среди легиона молодых людей, мигрировавших в Чикаго в тот период роста, были родители Фрэнсис Ли — Джон Джейкоб Глесснер и Фрэнсис Макбет.

Сын газетного издателя Глесснер родился в 1842 году и провел годы своего становления в Огайо. В двадцать лет он выбился в люди, получив место счетовода в компании Warder, Child & Co, расположенной в Спрингфилде, промышленном городе на юго-западе штата[23]. Фирма, делавшая сеялки, косилки и сажалки, входила в число крупнейших производителей сельскохозяйственного оборудования в стране. Глесснеру, хорошо подкованному в бизнесе, успех был обеспечен. В Спрингфилде молодой человек снимал комнату у семьи Макбет, в их доме он познакомился с Фрэнсис, юной учительницей, и влюбился в нее.

В 1869 году директор Warder, Child & Co решил открыть офис в Чикаго, чтобы увеличить свое представительство на Среднем Западе. Глесснер вызвался возглавить новое отделение и был назначен вице-президентом компании. Они с Фрэнсис поженились в доме ее родителей в Спрингфилде, навестили родителей Джона, а затем сели на поезд, чтобы начать новую жизнь в Чикаго.

Второго октября 1871 года, за неделю до Великого чикагского пожара, Глесснеры отпраздновали рождение своего первого ребенка, Джорджа Макбета. Дочь Фрэнсис родилась 25 марта 1878 года. Здоровую полненькую девочку называли Фанни.

Глесснер неуклонно богател. Когда в 1877 году он стал младшим партнером компании, его доля составила 39 600 долларов (или 872 тысячи по нынешним ценам). К сорока годам Джон Джейкоб Глесснер владел капиталом приблизительно в 27 миллионов долларов (в пересчете на современные деньги). Он был одним из самых богатых людей в Чикаго.

В один прекрасный момент пять самых крупных производителей сельскохозяйственного оборудования — McCormick Harvesting Machine Company, Deering Company, Plano Manufacturing Company, Wisconsin Harvester Company и Warder, Bushnell, & Glessner (преемница Warder, Child, & Co) — слились, чтобы образовать International Harvester Company. В момент создания компания оценивалась в 150 миллионов долларов. Джон Джейкоб Глесснер, в то время уже директор Warder, Bushnell, & Glessner, был избран председателем исполнительного комитета International Harvester. Теперь ему принадлежала часть крупнейшей компании-производителя в мире, и благополучие семьи Глесснеров было обеспечено на поколения вперед.

Богатство позволяло реализовать общую страсть семьи к музыке и искусству. Джон и Фрэнсис любили посещать живые выступления, оперу и концерты и приучали своих детей, Джорджа и Фанни, разбираться в искусстве. Больше всего Глесснеры увлекались классической симфонической музыкой. Джон был одним из тех, кто выделил средства на основание Чикагского симфонического оркестра в 1891 году. Он оставался горячим поклонником оркестра и поддерживал его до конца своей жизни.

Глесснер, избранный попечителем Ассоциации оркестров, вложил более 12 тысяч долларов в строительство концертного зала по проекту Даниела Бёрнема. Ложа М, расположенная прямо за дирижерским пультом концертного зала, была зарезервирована специально для семьи Джона. Музыку часто исполняли у Глесснеров дома: их близкими друзьями были дирижер Чикагского симфонического оркестра Теодор Томас, его преемник Фредерик Сток и некоторые музыканты оркестра. Игнаций Ян Падеревский, прославленный пианист и впоследствии премьер-министр Польши, также нередко бывал у Глесснеров.

Джон Джейкоб и Фрэнсис Макбет были энтузиастами культурного и интеллектуального самосовершенствования. Глава семейства активно участвовал в литературном клубе, а жена брала уроки литературы, учила французский, итальянский и немецкий. Они ценили качественную мебель, покупали предметы искусства и декоративные объекты для своего дома. Во время визита на Международную промышленную выставку 1875 года Глесснеры заметили восхитительную мебель из черного ореха, созданную Айзеком Скоттом, известным художником, краснодеревщиком и дизайнером[24]. Глесснеры заказали Скотту книжный шкаф, и так началась история прочной дружбы — на всю жизнь. Скотт год за годом создавал мебель, керамику, картинные рамы, вышивки, изделия из олова и другие аксессуары для Глесснеров.

Достаток родителей гарантировал детям Глесснеров жизнь в полном комфорте и безопасности.

Глава 2. «Солнечная улица для избранных»

Статус не спасает от ударов судьбы. Когда первенцу, Джорджу Глесснеру, было около четырех лет, у него развилась сильнейшая аллергия на пыльцу. К тому времени как родилась Фанни, семейный доктор посоветовал Глесснерам проводить лето подальше от грязного, пыльного Чикаго и вывозить Джорджа в сельскую местность, чтобы облегчить симптомы болезни.

Глесснеры узнали о местности в нью-гэмпширских горах Уайт-Маунтинс, где, по слухам, практически не было пыльцы. Они впервые побывали в этих краях летом 1878 года. Фрэнсис болела с тех пор, как родилась Фанни, так что она осталась в Чикаго с девочкой, а Джорджа отправили в Нью-Гэмпшир с тетками, сестрами Фрэнсис, Хелен и Лиззи.

Два дня в поезде — и семья прибыла в Литлтон, городок в 25 милях от горы Вашингтон с населением менее двух тысяч человек[25]. Здесь был хорошо развит гостиничный бизнес, ведь сюда съезжались отдыхающие со Среднего Запада и Восточного побережья. В тот период Уайт-Маунтинс могли похвалиться бесчисленными крупными отелями и курортами. Джордж и его тетки въехали в гостиницу «Твин Маунтин», где Джордж в конце концов смог отдохнуть от аллергии[26].

Фрэнсис Глесснер Ли позже описывала отель «Твин Маунтин» как «огромный амбар». Это было внушительное деревянное здание в три этажа и с мансардой под крутой крышей. «Конечно, там не было водопровода», — отметила она[27].

Многие постояльцы, включая и семью Глесснеров, возвращались в «Твин Маунтин Хаус» каждое лето. Одним из постоянных гостей отеля был Генри Уорд Бичер, прославленный пастор, известный аболиционист и суфражист[28]. Некоторое время назад Бичер оказался в центре скандала: его репутацию омрачила интрижка с женой помощника, а также серьезный иск от оскорбленного мужа.

Пятилетняя Фанни подружилась с Бичером в «Твин Маунтин». «Я понравилась ему не меньше, чем он мне, — вспоминала она. — По утрам он заходил в бар за лимонадом и часто брал меня с собой. Я сидела у него на коленях с маленьким стаканом ледяного напитка»[29].

Однажды утром Джон Джейкоб, приехавший навестить семью, спустился по лестнице и увидел, как Фанни сидит с Бичером за лимонадом. Он замер от возмущения, увидев свою дочь в компании столь безнравственного типа. «Моя дорогая, летний отель не лучшее место, чтобы выращивать детей, — сказал Глесснер жене. — Раз уж мы вынуждены приезжать сюда каждый год из-за аллергии Джорджа, нужно завести собственный дом»[30].

Проехавшись по окрестностям в двуколке, Глесснеры нашли замечательный холм, очищенный от леса. Теперь на нем было каменистое пастбище с разбросанными тут и там валунами. С холма открывался прекрасный вид на гору Вашингтон на востоке и города у ее подножья[31]. За 23 тысячи долларов Глесснеры приобрели 40 гектаров земли, на которой также стоял фермерский дом и несколько разномастных сараев. Они назвали свои новые владения усадьбой «Рокс». Усадьба станет важным местом в жизни семьи на многие десятилетия вперед.

Айзек Скотт спроектировал особняк на 19 комнат, построенный на возвышении, откуда открывался вид на Уайт-Маунтин. Строительство завершили к лету 1883 года, оно обошлось в 10–15 тысяч долларов. Глесснеры назвали свою летнюю резиденцию Большим домом.

По мнению «Литлтон газетт», Большой дом Глесснеров был «прекраснейшей летней резиденцией в горах» и обладал «прекрасным обзором, лучшим в этих местах».

Скотт был также автором проекта каретного сарая на гранитном фундаменте, который достроили на следующий год, и многих других построек и сооружений для «Рокс», в том числе пасеки для Фрэнсис Макбет и нескольких летних домиков, напоминающих беседки и соединенных пешеходными дорожками[32]. Для маленькой Фанни Айзек Скотт создал нечто воистину необычное: личный двухкомнатный домик для игр, с кухней и настоящей дровяной плитой.

В поселках по соседству отчетливо проявлялись классовые различия между местными, жившими тут уже много поколений, и богатыми приезжими, такими как Глесснеры, которые покупали летние дома на возвышенностях ради красивых видов. Получалось, местные проживали «под холмом», а дачники — «на холме». Местные жители не понимали, зачем кому-то строить огромный дом в горах, в медвежьем углу, вдали от городского комфорта. Почувствовав их любопытство, Фрэнсис Глесснер пригласила новых соседей посетить «Рокс» и познакомиться с ее семьей[33]. Она подготовила изысканный прием для гостей, заказала большой черный фруктовый торт из ресторана «Дельмонико» в Нью-Йорке и заполнила погреб лучшими французскими винами. И в один прекрасный день повозка, которую тянули четыре лошади, привезла 16 человек из «Твин Маунтин» в гости к Глесснерам. Фрэнсис велела вынести фруктовый торт и подать вино. «Дамы, одна за другой, смотрели на торт и, задрав носы, говорили: „Нет, спасибо“, пока самая храбрая из них не согласилась и на торт, и на вино и не сказала: „Всё же попробуйте кусочек, миссис Дэво, довольно вкусно“», — вспоминала позже Фанни[34].

Гости забросали Глесснеров вопросами. Вам тут не одиноко? Вам есть чем питаться? «Мы всегда так радовались, когда они уезжали, и нас так раздражало, когда они являлись», — говорила Фанни.

На какое-то время визиты в «Рокс» стали привычным занятием в округе: все хотели посмотреть, что там поделывают Глесснеры. Повозки, набитые местными жителями и постояльцами отелей, появлялись, к большой досаде семьи, в самое неожиданное время. Дело закончилось скандалом, когда как-то раз полный экипаж туристов подъехал к кухонному окну и заказал кувшин лимонада. Повар, не стесняясь в выражениях, отказал непрошеным гостям. Фанни с большим удовольствием рассказала эту историю родителям, а те распорядились установить пару каменных столбов (чистая формальность, ворота между ними никогда не закрывали) и знак, гласивший: «Просим публику не заходить на эту территорию». «Мы долго спорили о том, как правильно писать: „просим публику“ или „просят публику“», — вспоминала Фанни.

Примерно в то же время Глесснеры задумались о том, чтобы построить в Чикаго собственный дом. Они хотели, чтобы дом спроектировали и возвели специально для них, чтобы он отражал их вкусы и стиль и таким образом вносил свой вклад в архитектурный ренессанс Чикаго после пожара. Изучив соседние районы, Глесснеры приобрели участок на юго-западном углу Прейри-авеню и Восемнадцатой улицы, неподалеку от района Саут-Сайд. Здесь стояли одни из лучших домов в Чикаго. Прейри-авеню была застроена величественными зданиями, обрамленными аккуратно подстриженными лужайками и изящными садами, роскошные лестницы вели к портикам или парадным входам[35].

Джон Джейкоб Глесснер хотел, чтобы его дом спроектировал известный архитектор, такой как Генри Гобсон Ричардсон, который был создателем бостонской церкви Троицы, государственного приюта для умалишенных в Буффало и здания городского Совета Олбани[36]. Наряду с Луисом Салливаном и Фрэнком Ллойдом Райтом, Ричардсон был одним из ведущих архитекторов своего времени[37]. После Гарварда в 1860-е годы он отправился в Париж, чтобы учиться в знаменитой Высшей школе изящных искусств, и стал вторым американцем, посещавшим ее архитектурный факультет.

Ричардсон выработал собственный стиль, как и Айзек Скотт с его узнаваемыми отсылками к средневековой архитектуре. К типичным чертам построек Ричардсона относятся толстые стены, полукруглые каменные арки и купы приземистых колонн. Благодаря этим особенностям его манеру стали называть романским стилем Ричардсона.

Глесснер спросил архитектора:

— Говорят, вы занимаетесь только большими зданиями, учреждениями, а не частными резиденциями?

— Я могу спроектировать что угодно, от храма до курятника, — ответил Ричардсон, — именно так я и зарабатываю на жизнь[38].

Архитектор отправился в резиденцию Глесснеров на Вашингтон-стрит, чтобы прочувствовать атмосферу в семье. Вместе с хозяином они устроились в библиотеке и обсуждали, что нужно и чего хотят Глесснеры от своего фамильного дома. На каминной полке стояла маленькая фотография аббатства Абингдон в английском Оксфордшире.

— Вам это нравится? — спросил Ричардсон, показывая на фото.

— Да, — ответил Глесснер.

— Что ж, дайте мне фото, — сказал Ричардсон, — оно будет ключевой идеей вашего дома.

Позже, по дороге к месту строительства, Ричардсон некоторое время молча сидел в экипаже. Спустя несколько минут он выпалил:

— Хватит ли вам смелости построить дом, в котором не будет окон, выходящих на улицу?

— Да, — без колебаний ответил Глесснер, зная, что сможет разорвать чертежи, если они его не устроят.

Мужчины согласились обсудить проект дома во время ужина у Глесснеров на следующий вечер.

Фрэнсис набросала яркий портрет Ричардсона в своем дневнике: «Самый огромный мужчина, которого я видела». (Беспокоясь о том, как бы уместить свое грузное тело на изящной мебели Глесснеров, Ричардсон настаивал, что во время визита будет сидеть на банкетке.) «Он делает пробор посередине головы, — записала Фрэнсис в дневнике. — Он заикается и брызжет слюной, и очень тяжело дышит, и, если не учитывать его профессию, это не тот, кого бы я назвала интересным мужчиной»[39].

После ужина Ричардсон взял обрывок бумаги и начал делать набросок карандашом. Он нарисовал большую фигуру в форме буквы L, отметив, где будут выходы, и заполнил ее прямоугольниками, представлявшими комнаты. За считаные минуты он набросал первый этаж дома — практически такой, каким он в итоге и оказался.

«Он был самым многогранным, интересным, активным, способным и уверенным из художников, самым душевным и доброжелательным из друзей, — говорил о Ричардсоне Джон Джейкоб. — Его восхищали сложные задачи».

Проект дома Глесснеров авторства Ричардсона был серьезным отступлением от типичного стиля жилых домов того времени. И уж точно он не был похож ни на один дом на престижной Прейри-авеню. Вместо того чтобы обрамлять приветливый сад, северная и восточная внешние стены дома Глесснеров практически касались тротуара. Ряды выступающих гранитных блоков контрастных цветов подчеркивали горизонтальные линии дома. На уровне первого этажа было лишь несколько маленьких квадратных окон. Дом был обращен к прохожим широкими, плоскими и практически лишенными орнамента стенами.

В длинной стороне дома, выходившей на Восемнадцатую улицу, было несколько узких окон на первом этаже и вход для слуг, прикрытый полукруглой аркой. Парадный вход с Прейри-авеню был непритязательным, почти безыскусным: ни лестницы, ни веранды, лишь тяжелая дубовая дверь на уровне проезжей части. Стилизованные колонны поддерживали еще одну полукруглую арку, которая была даже меньше, чем над входом для прислуги[40].

Снаружи дом Глесснеров выглядел словно официальное учреждение, тюрьма или больница. Но вне поля зрения публики оставался большой внутренний двор, в котором располагался благоустроенный сад — городской оазис для одной семьи. За порогом парадной двери лестница шириной три с половиной метра вела в вестибюль, который был больше лобби иного отеля. В доме нашлось место и для гостиной площадью полторы тысячи квадратных метров — для приемов на сотню гостей, которые семья не раз устраивала.

Ричардсон разместил основные семейные комнаты с внутренней стороны дома, развернув их во двор. Через окна на южной стороне проникал теплый свет. Во многих комнатах было два входа (а иногда и больше), что позволяло прислуге незаметно перемещаться по дому. Коридор, проходивший вдоль северной стены, использовался преимущественно прислугой и защищал семью от уличного шума и резкого зимнего ветра Чикаго.

Реакции на новый дом Глесснеров были смешанными, если не сказать хуже. Фрэнсис Макбет прилежно записала мнения, которые она услышала о новом доме:

Как вы попадаете внутрь?

В нем нет вообще ничего красивого.

Он похож на старую тюрьму.

А мне нравится. Это самое странное из того, что я когда-либо видел.

Он выражает идею. Но мне не нравится эта идея.

Напоминает крепость.

Все поражены вашим странным домом.

Дом похож на хозяев — солидный и простой, но внутри совершенно не ощущается дух домашнего уюта.

Весьма богатый промышленник Джордж Пульман, выпускавший спальные вагоны и живший в одном из самых больших и роскошных домов на углу Прейри-авеню и Восемнадцатой улицы, вообще заявил: «Я не знаю, в чем я провинился, за что теперь эта штука смотрит на меня каждый раз, когда я выхожу за порог».

В газетной заметке от 10 июля 1886 года о доме Глесснеров говорилось так: «Прейри-авеню — улица людная и полная сплетен, и ее обитатели недовольны тем, что новенький дом не дает никакой возможности заглядывать в окна и наблюдать за тем, что происходит за его дверьми… А то, что этот дом растет, несмотря на неодобрение, просто ошеломляет соседей»[41].


Резиденция на Прейри-авеню стала последним законченным проектом Ричардсона. Спустя три недели после завершения чертежа архитектор умер от заболевания почек в возрасте 48 лет[42]. Помощники довели до конца все начатые им проекты, включая дом Глесснеров, а вознаграждение (85 тысяч долларов) отдали его вдове.

«Дом отвечает [всем возложенным на него требованиям], — писал впоследствии Глесснер. — Он подходит для практически любого сборища… В нем легко и удобно принимать множество людей… Сотни человек побывали на музыкальных представлениях и театрализованных чтениях, более четырех сотен являлись на приемы, не создавая ощущения давки, стеснения или духоты. Изысканные обеды с несколькими переменами блюд собирали более сотни гостей зараз, и все приготовления проходили на нашей кухне силами нашего собственного повара. Дважды здесь обедал полный состав Чикагского симфонического оркестра, а один раз — Коммерческий клуб»[43]. Просторный дом был явной демонстрацией статуса Глесснеров, вознесшихся к вершинам чикагского общества.

На дни рождения Фрэнсис Макбет Глесснер и в другие важные даты дирижер оркестра Теодор Томас украдкой заводил две дюжины музыкантов в дом, и во время обеда мягкие звуки музыки неожиданно заполняли здание[44]. На двадцатипятилетний юбилей свадьбы Глесснеров весь оркестр прокрался через вход для прислуги на Восемнадцатой улице и поднялся по черной лестнице, чтобы удивить семью импровизированным концертом.

Несмотря на слабость и дискомфорт от постоянных проблем со здоровьем, Фрэнсис вела активную светскую жизнь. Она состояла в совете Общества прикладных искусств и в интеллектуальном клубе «Фортнайтли», изучала иностранные языки и литературу, а также прошла курс ювелирного дела и применяла свои навыки, создавая украшения.

Фрэнсис читала запоем, поглощая по два-три толстых тома за неделю. В 1894 году она создала общество, ставшее одним из самых популярных в ее окружении, — Понедельничный утренний клуб читателей[45].

Попасть в клуб можно было только по приглашению Фрэнсис. Каждый сезон Фрэнсис составляла список участниц, доходивший до 90 человек. Все они были замужними женщинами, за исключением сестры Фрэнсис, Хелен Макбет, и нанятой клубом профессиональной чтицы Энни Тримингем. Многие участницы были женами преподавателей недавно основанного Чикагского университета. Почти все члены клуба жили в районе Саут-сайд.

Клуб открывался в 10:30 утра. Обычно в первый час Эмми Тримингем читала собравшимся серьезную литературу либо выступал приглашенный лектор. Следующий час посвящался более легкой, развлекательной литературе или музыкальному выступлению кого-то из состава симфонического оркестра Чикаго. В первый понедельник каждого месяца занятия клуба завершались легким ланчем.

Многие участницы клуба вязали или вышивали во время чтений. Во время Первой мировой войны женщины вязали перчатки и свитера для мужчин, воевавших за рубежом. После войны они шили одеяла и одежду для детей в госпитале округа Кук. «Пальцы леди были заняты шитьем и другими женскими ремеслами, — вспоминал Джон Джейкоб Глесснер. — А когда чтение прерывалось, то, несомненно, их языки принимались за женские пересуды»[46].

Приглашение в Читательский клуб было очень желанным. «Вся Прейри-авеню будет в сборе», — докладывала страница светских новостей, описывая собрание как «изящную компанию женщин в блестящих мехах, модных шляпах и с последними импортными новинками в сумочках»[47]. Участницы клуба с ноября по май еженедельно собирались в библиотеке дома Глесснеров — и так более трех десятилетий подряд, пока плохое здоровье Фрэнсис не положило конец собраниям в 1930-е годы.

Благодаря богатству Глесснеров Фанни и Джордж ни в чем не нуждались. Для детей были открыты все возможности. Они посещали уроки верховой езды, танцев, изящных искусств, обучались у частных педагогов. Из-за тяжелой аллергии Джорджа доктор посоветовал не подвергать его «нервному напряжению школы, где он будет вынужден соперничать с другими»[48].

Глесснеры нанимали лучших педагогов, которых только можно было найти в Чикаго. «Через порог этого дома один за другим переступали ваши учителя — литературы, классических и современных языков, математики, химии, изящных искусств, всей совокупности гуманитарных и естественных наук, выходящей далеко за пределы программы высшей школы», — писал Джон Джейкоб Глесснер в своем собрании воспоминаний и фотографий под названием «Дом 1800 на Прейри-авеню»[49].

«Можно спорить о том, был ли этот план обучения верным или нет, — продолжает Глесснер в этой книге, — но я уверен, что он подарил каждому из вас огромный запас общих познаний, острую наблюдательность и ум, способность и желание учиться и достигать успеха во всем, за что вы брались. Если и есть самый легкий путь вперед, то он лежал перед вами, какими бы ни были его недостатки в других отношениях».

Фанни выросла именно такой целеустремленной, какой ее воспитывали. Как и брата, ее учили литературе, искусству, музыке и естественным наукам. Оба ребенка осваивали игру на скрипке и танцы. С тех пор как ее тонкие детские пальчики смогли держать иглу и нитку, Фанни практиковалась в шитье, вязании на спицах и крючком, других видах рукоделия. Она научилась бегло говорить по-немецки, по-французски и на латыни. Привыкшая проводить большую часть времени в компании взрослых, по наблюдению ее отца, даже в очень юном возрасте Фанни была хорошей собеседницей.

У Джорджа была собственная химическая лаборатория, предмет зависти его учителя. В доме был установлен ретранслятор пожарного сигнала, чтобы узнавать, где в городе замечены пожары, а также личная телеграфная система, линии которой тянулись к домам семи его друзей. Когда раздавалась тревога, Джордж и его «пожарная бригада» мчались на место пожара, где Джордж зачастую делал фотографии. Он стал способным фотографом-любителем.

Классная комната превратилась в «место встреч как друзей Джорджа, так и учителей, потому что все они были товарищами, — рассказывал Джон Джейкоб Глесснер. — Здесь они вели свои долгие, долгие беседы юности, предавались юношеским развлечениям, здесь собиралась их пожарная бригада, их тщательно организованная телеграфная компания… Схожим образом развлекалась и Фрэнсис со своими подругами. Никакой слежки, никаких наказаний, в этом нет нужды, не было ни неукоснительных правил, ни слишком жестких дисциплинарных установлений»[50].

Каждое лето Фанни и Джордж сбегали из жаркого Чикаго и наслаждались свободным временем в «Рокс». В усадьбу заранее отправляли слуг и повара, чтобы они открыли Большой дом и подготовились к приезду семьи. Фрэнсис путешествовала со своими детьми и гувернанткой, часто в компании сестры Хелен. Во время двухдневной поездки на поезде нетерпение все возрастало, дети считали остановки до пункта назначения. Повозка, которую везли две гнедые лошади, встречала их на станции для трехмильной поездки до «Рокс».

«Никогда не забуду то ощущение, когда, сходя на перрон в Литлтоне, я делала первых полный вдох чистого деревенского воздуха, — вспоминала Фанни в письме много лет спустя. — Мы с Джорджем были так счастливы, не могли дождаться, когда же окажемся дома»[51].

«Первая ночь в Большом доме всегда была незабываемой: так прохладно, так чисто, так тихо, — писала она. — Мы с Джорджем устраивались в кроватях с таким восхитительным комфортом, что с трудом засыпали, просыпались утром под ярким солнечным светом и спешили убедиться, что все осталось на своих местах».

Фанни использовала дровяную печь в двухкомнатном домике, который построил для нее Скотт, чтобы готовить варенье и консервы для дома. А на своей персональной плите она по крайней мере один раз приготовила полноценный обед.

Джорджа и Фанни сопровождал Хиро, их скайтерьер, свирепый охотник на сурков, на чьем счету было как минимум семь жертв. Преданный детям пес «тяжело сходился с незнакомцами», писала Фрэнсис в своем дневнике[52]. Дети проводили дни, купаясь или исследуя окрестности Уайт-Маунтин и Франконии Нотч, где находились знаменитая Старик-гора и ручей Флюм, протекавший по ущелью, гранитные стены которого поднимались до 20, а то и 25 метров.

Что в Чикаго, что в «Рокс» вечерами они играли в карточные и настольные игры или разыгрывали затейливые tableaux vivants, живые картины с импровизированными костюмами и аксессуарами[53].

В «Рокс» Айзек Скотт построил десятиметровую башню с маленькой платформой, которую семья называла обсерваторией. С вершины обсерватории открывался роскошный вид на поместье и деревни Литлтон и Бетлехем в отдалении. Джордж и Скотт завели ежедневный ритуал: они поднимались на вершину башни на закате и зажигали свечу, пламя которой превращалось в слабый свет маяка во мраке.

Скотт был близок и с Джорджем, и с Фанни, он учил их рисованию и резьбе по дереву, но с Фанни сошелся даже больше, чем с ее братом. В течение нескольких сезонов, проведенных в «Рокс», Скотт стал одним из постоянных ее спутников. Он часто сопровождал семью на прогулки для наблюдения за дикой природой.

«Нас больше всего интересовали прекрасные птицы, — писала Фрэнсис в своем дневнике. — Здесь их сотни, множество видов: голубые сиалии, королевские тиранны, малиновки, ласточки, вьюрки, овсянки и так далее. День, считай, прошел даром, если мы не нашли ни одного гнезда»[54].

Фанни с ранних лет проявляла интерес к медицине. Ребенком ее завораживали мумии и анатомические пособия Везалия. Ее интерес к медицине стал более личным, когда в возрасте девяти лет, в мае 1887 года, она серьезно заболела по пути из Чикаго в «Рокс». У нее поднялась температура, воспалилось горло и началась тошнота. Во время пересадки в Нью-Йорке Фрэнсис Макбет отвела дочь к врачу, который поставил диагноз «тонзиллит» и порекомендовал обратиться к хирургу. Операция в те времена была непростым делом: до появления антибиотиков, анальгетиков и практики стерилизации даже несложная процедура могла превратиться в мучительное и опасное для жизни испытание.

Для первой консультации мать Фанни обратилась к хирургу по имени Вандерфольк. «Он сказал, что ничего поделать нельзя, и придется удалить ее миндалины: он смажет их кокаином и отсечет», — записала Фрэнсис в своем дневнике[55]. К счастью для Фанни, ее мать получила мнение другого специалиста, доктора Линкольна, которого порекомендовали ей как одного из лучших в Нью-Йорке. Доктор Линкольн сказал, что проведет операцию, используя для анестезии эфир. Фрэнсис предпочла такой вариант.

Операция прошла днем 12 мая в номере Глесснеров. Фанни «была очень храброй и послушной», написала ее мать. «Сомнения охватили ее всего один раз». Девочку усадили в кресло и закрепили вокруг ее шеи простыню. Доктор Портер, выполнявший анестезию, накрыл рот и нос Фанни тканью, пропитанной эфиром. Операция прошла без осложнений. Фанни ненадолго очнулась, когда эфир выветрился, ощутила ужасную боль в горле и ушах, а затем проспала много часов.

Невозможно узнать, какие вещества могли дать девятилетней девочке в таких обстоятельствах в то время. Лекарства и патентованные медикаменты никто не контролировал. Тогда было необязательно подтверждать, что препарат безопасен или эффективен. Патентованное средство могло содержать вещества, которые сейчас признаны смертельно опасными наркотиками.

В течение нескольких недель Фанни постепенно поправилась. Спустя два месяца, окончательно восстановившись, она написала стихотворение в благодарность доктору:

Д — это доктор Линкольн,

О ком Фанни вечно думкольн,

Когда он приедет к нам в дом.

Мы нарядимся с трудом

В белом и синем, и розово-ольн!

Мой дорогой доктор,

Как сложно подобрать рифму к вашему имени.

Но я должна была сочинить для вас стихи

И старалась, как могла.

Вот и все, что у меня вышло.

Ваша маленькая подруга

Фанни[56]

Фанни начала сопровождать докторов из Литлтона и Бетлехема во время визитов к пациентам, которые шли на поправку у себя дома[57]. Наблюдение за врачебными манипуляциями наполняло ее восторгом. Доктора были такими мудрыми и знающими, добрыми и любезными! Порой Фанни приглашали помочь врачу в некоторых процедурах и несложных операциях. Она стала использовать кухню в своем домике, чтобы готовить средства для пациентов, в основном бульоны и питательное винное желе.

«Но кулинария и хирургия были не единственными интересами в доме, где мать и тетя увлекались творчеством и домашними ремеслами. Такие занятия, как тонкое шитье, вышивка, вязание спицами и крючком, рисование и ювелирное дело, были для нас столь же естественными, как дыхание», — написала Фанни в своих неопубликованных мемуарах[58].

В 1890 году Джордж поступил в Гарвард, поставив себе целью получить степень юриста. Он быстро сдружился со студентом Медицинской школы Джорджем Берджессом Магратом. Два Джорджа, как Фанни их называла, были неразлучны. Даже их дни рождения приходились на один день, 2 октября.

Родившийся в 1870 году единственный сын преподобного Джона Томаса и Сары Джейн Маграт, Джордж пел в хоре в церкви отца и в раннем возрасте стал церковным органистом. Став старше, он пел в хоре Общества Генделя и Гайдна, в Бостонском хоре святой Цецилии и в хоре выпускников Гарварда.

Чего явно не было у Маграта, так это романтического интереса к женщинам. Он подтвердил свой статус холостяка в справочнике выпускников, опубликованном Гарвардом. «Я холост и рассчитываю таковым и остаться», — сообщил он своим бывшим однокашникам[59]. В газетном досье, опубликованном позже, альтернативный стиль жизни Маграта описывался в изящных эвфемизмах: «Да, он холостяк, но он не настолько стар, чтобы можно было назвать его безнадежным, — писал репортер. — Кажется, он один из тех, кто любой стране предпочел бы Богемию»[60].

Когда два Джорджа учились в Гарварде, у них была собственная пожарная бригада. Услышав перезвон колоколов и стук лошадиных копыт, они торопились вслед за пожарными на своих велосипедах. Если камера была под рукой, Джордж Глесснер делал фотографии пожара.

Во время перерывов в учебе два Джорджа катались в «Рокс», посещали дом Глесснеров в Чикаго, часто вместе со своим товарищем Фредериком Лоу Олмстедом-младшим.

Еще до того, как зимние виды спорта стали популярной формой отдыха, два Джорджа и Фредерик проводили время в «Рокс», когда дом закрывался на зиму. Несмотря на частые суровые морозы, Джорджи и Фредерик пробивались сквозь снег к своему убежищу. Единственным зданием в поместье, которое можно было обогреть зимой, оказался домик Фанни. Дровяная плита давала достаточно тепла, чтобы обогреть две комнаты, где молодые холостяки, как водится, выпивали и развлекались во время студенческих каникул.

25 июня 1893 года

Пятнадцатилетняя Фанни каталась с двумя Джорджами на колесе обозрения на Всемирной Колумбовой выставке[61]. Раскинувшаяся почти на 300 гектаров на юге прибрежного Чикаго, выставка демонстрировала восстановление города после великого пожара.

Глесснеры побывали на этом мероприятии несколько раз. Джон Джейкоб состоял в управляющем комитете влиятельных бизнесменов, которые добились проведения выставки в городе. Семья получила особый пропуск на территорию как во время строительства, так и в дни работы выставки. Были они и на грандиозной церемонии открытия, которую возглавлял президент Гровер Кливленд.

Еще до открытия Фанни гуляла по выставке с родителями. Глесснеров на их предварительной экскурсии сопровождал Даниел Бёрнем, директор предприятия. Вечером он взял их на прогулку по заливу на открытой моторной лодке. Лодка прошла мимо Женского здания, впечатляющего двухэтажного неоклассического сооружения.

Здание в стиле Итальянского Возрождения площадью более семи с половиной тысяч квадратных метров спроектировала 21-летняя София Хайден, первая выпускница архитектурного факультета Массачусетского технологического института. Она стала первой женщиной, спроектировавшей заметное общественное сооружение в США.

В Женском здании была выставлена самая смелая и обширная экспозиция женского искусства из когда-либо обнародованных и до, и после нее. Всемирная выставка впервые предоставила женщинам возможность создавать произведения монументального искусства. Предполагалось, что женщины неспособны использовать лестницы и помосты, необходимые для работы над скульптурами и масштабными полотнами. Критикам и посетителям выставки было очень любопытно, какие же произведения могут показать женщины.

Хайден и ее здание подвергли самому пристальному разбору. Архитекторы задавались вопросами, может ли женщина перемещаться по грязной стройке в платье и на каблуках. Общественность проецировала собственные предрассудки на работу Хайден, приписывая ее проекту женственные черты. Они говорили, что сооружение было менее убедительным, более сдержанным и застенчивым, чем здания, спроектированные мужчинами.

Сильнее всего различия между Женским зданием и постройками других архитекторов на Всемирной выставке проявились в гонорарах. София Хайден получила тысячу долларов за свой первый заказ. Мужчинам, которые проектировали сопоставимые здания на Всемирной выставке, выплатили по десять тысяч долларов за работу.

В доме Глесснеров много обсуждали Всемирный конгресс женщин-представительниц, который проходил в мае одновременно со Всемирной выставкой. Конгресс стал самым большим собранием выдающихся женщин, правозащитниц и активисток того времени. Почти 500 женщин, представлявших 27 стран, читали лекции и участвовали в дискуссиях. Число посетительниц составило более 150 тысяч. Писательница Мод Хоуи Эллиот две недели гостила в доме Глесснеров на Прейри-авеню, на неделю женского конгресса к ней присоединилась ее мать Джулия Уорд Хоуи.

Джордж Глесснер сделал множество фотографий на Всемирной выставке. Во Французском павильоне Фанни и Джордж, скорее всего, видели экспонаты из Парижского полицейского департамента и встретили любопытного бородатого мужчину, Альфонса Бертильона. Джордж наверняка был заинтригован необычным фотографическим оборудованием Бертильона.

Надежный способ опознания преступников был давней проблемой. Полицейским нужно было знать, кого они задержали, чтобы преступники не избегали ответственности. Но те нередко называли чужие имена, подделывали подписи и даже изменяли внешность. Даже начав фотографировать преступников и создав целые портретные галереи, полицейские не всегда могли идентифицировать злоумышленников. Фотографии были некачественными, часто размытыми или передержанными, или это были снимки в полный рост, на которых сложно различить особые приметы.

Бертильон, сын известного французского статистика и антрополога, считал, что на свете не бывает двух совершенно одинаковых людей. Он разработал систему записи пяти основных измерений: длина и окружность головы, длина среднего пальца, длина левой ноги и длина предплечья от локтя до кончика вытянутого среднего пальца. Бертильон создал карточки, куда вписывались эти измерения, а также физические характеристики, такие как цвет глаз и волос. В его карточках использовались стандартизированные снимки — четкие крупные портреты в профиль и анфас. По мнению Бертильона, фотография в профиль была особенно важна, потому что с возрастом, изменением веса и волосяного покрова на лице профиль меняется меньше всего.

Бертильон назвал свою систему антропометрией, измерением людей[62]. Система стала известна как бертильонаж, ее взяли на вооружение отделения полиции в Европе и США.

Готовясь ко Всемирной выставке, полиция Чикаго составила огромную базу данных известных преступников со всей страны, самую большую коллекцию карточек в США. Но в эту галерею негодяев не попал Генри Говард Холмс — медик, предприниматель, дьявольский лжец, умелый мошенник и обманщик, убийца-садист из кошмарного сна. Во время выставки Холмс совершил в Чикаго десятки убийств, среди жертв были молодые женщины и дети. Он построил отель с двойными стенами и потайными комнатами, который позже называли «Замок убийств».

По некоторым подсчетам, Холмс заманил и убил до двух сотен жертв. Несмотря на то что он попадал в руки полиции множество раз в городах по всем штатам, власти так и не узнали о его преступлениях, пока Всемирная выставка не окончилась и он не покинул Чикаго[63].

Бертильонаж не был идеальным методом. Он применялся только ко взрослым, ведь дети и подростки растут. К тому же для измерений требовались циркули и другие измерительные инструменты, которые могут погнуться, а порой их неточно прикладывали. От сложного и ненадежного метода Альфонса Бертильона отказались, когда в начале 1900-х годов возникла дактилоскопия. Всё, что осталось сегодня от бертильонажа, — это фотографии, классические полицейские фотопортреты.

После окончания Гарварда в 1894 году Джордж Глесснер провел лето в фамильном доме в Литлтоне, планируя с осени учиться на юриста. «Но еще до конца лета мои планы изменились, и я начал работать в компании моего отца, — писал он товарищам из Гарварда. — Я стартовал с нуля, как простой клерк, и какое-то время имел все шансы так и остаться на своем месте, но благодаря счастливому стечению обстоятельств был назначен на позицию помощника менеджера. Моя работа оказалась куда более интересной, чем я ожидал, но и более утомительной»[64].

Джордж продолжил работать в Warder, Bushnell, & Glessner, а в итоге, после слияния нескольких компаний в International Harvester, стал менеджером подразделения энергетики. Он входил в ряд организаций, популярных у состоятельных предпринимателей, включая Чикагский клуб и Университетский клуб, был членом совета попечителей Чикагского института искусств.

Его друг Маграт после выпуска с медицинского факультета остался в Гарварде и стал помощником патологоанатома. Он обучал студентов медицинской школы и практиковал в нескольких больницах в районе Бостона.

Фанни стала совершеннолетней в 1896 году. Теперь ее чаще называли Фрэнсис, что приличествовало ее новому статусу. Мать записала в дневнике: «В среду Фанни исполнилось 18 лет. У нас было 18 гвоздик, 18 ландышей, 18 свечей, и к завтраку подали отличный торт. Мы подарили ей красивые часы с цепочкой».

Глесснеры отпраздновали важную дату в жизни своей дочери, отправив ее за границу с Хелен, сестрой Фрэнсис Макбет. В мае 1896 года Фрэнсис и Хелен на лайнере Etruria отплыли в Лондон, где провели несколько месяцев. Затем они посетили Норвегию, Голландию, Германию и Францию и возвратились домой 14 месяцев спустя, в июле 1897 года.

Спустя несколько месяцев после возвращения Фрэнсис начала проводить время в компании тридцатилетнего адвоката Блеветта Ли. Их представил друг другу Дуайт Лоуренс, партнер Ли в юридической компании и гарвардский знакомый Джорджа Глесснера. Блеветт часто посещал Глесснеров в конце 1897 года, ужинал с семьей и забирал Фрэнсис на прогулки в экипаже.

Уроженец города Коламбус, Блеветт был единственным ребенком Стивена и Регины Ли. Стивен Ли, в прошлом военный, был уважаемым лидером армии Конфедерации, самым молодым генерал-лейтенантом Гражданской войны. Именно он в возрасте 28 лет, будучи капитаном артиллерийской службы ополчения Южной Каролины, передал официальное требование о капитуляции майору Роберту Андерсону в форт Самтер 11 апреля 1861 года. Когда Андерсон отказался сдаваться, Стивен Ли дал приказ обстрелять форт Самтер, тем самым начав Гражданскую войну. Впоследствии он участвовал во втором сражении за Манассас, в битве при Энтитеме, самом кровавом событии войны, а также в осаде Виксберга[65].

После Гражданской войны Стивен Ли состоял в сенате штата Миссисипи и был первым президентом Сельскохозяйственного и машиностроительного колледжа штата, сегодня известного как Государственный университет Миссисипи. Некоторые считают Ли родоначальником промышленного образования на юге. Он также оставался активным участником ветеранских организаций.

Блеветт Ли был среди первых выпускников Сельскохозяйственного и машиностроительного колледжа Миссисипи, два года посещал Университет Вирджинии и получил степень юриста в Юридической школе Гарварда. Он год проработал помощником судьи Верховного суда США, а затем переехал в Атланту, чтобы начать собственную юридическую практику. Вскоре молодой человек понял, что ему сложно пробиться в своей профессии и она не особенно доходна.

Однажды Ли, остро нуждавшегося в работе, посетил мужчина, который попросил юриста помочь с открытием компании. Клиент планировал производить напиток на основе тайной формулы. У него было мало денег, так что он предложил Ли расплатиться либо акциями новой компании, либо 25 долларами наличными. Блеветт попробовал напиток, решил, что он ужасен на вкус, и согласился на оплату наличными.

Этим человеком был Эйза Кэндлер, а его компания называлась Coca-Cola[66].

Ли переехал в Чикаго, чтобы преподавать право в Северо-Западном университете. Чтобы увеличить свой доход, он создал партнерство с Дуайтом Лоуренсом, исключенным из Гарварда, но имевшим богатые связи в светском и деловом мире. Это устраивало Ли, потому что он знал юриспруденцию, но не имел связей в Чикаго.

Помолвка Блеветта и Фрэнсис была объявлена в конце декабря 1897 года.

Существует предположение, что Фрэнсис не поступила в университет, потому что один или оба ее родителя запретили ей это. Доказательств данной версии не существует. Джон Джейкоб и Фрэнсис Макбет Глесснер были любящими родителями, которые, несомненно, помогли бы дочери осуществить ее мечту.

Впрочем, девушке из состоятельной семьи не требовалось волноваться о карьере или высшем образовании. От Фрэнсис не ждали, что она будет работать вне дома. Ей никогда не нужно было зарабатывать на жизнь, она могла рассчитывать на комфортное существование, полное роскоши и удовольствий.

Позже Фрэнсис рассказывала журналистам, что, возможно, в молодости ей бы подошла профессия медсестры или учеба на медицинском факультете, но это просто «было не принято». Все немного сложнее. Фрэнсис могла бы поступить в университет и даже на медицинский факультет, если бы она действительно этого хотела.

Разумеется, медицина была необычным выбором для женщин. Бытовало мнение, что эта область знания слишком вульгарна для деликатного женского ума и что женщина не должна знать, как человеческий организм устроен изнутри. Тем не менее к концу 1800-х годов в Соединенных Штатах сотни женщин работали в этой сфере и уже было несколько женских медицинских школ. Благодаря усилиям пяти выдающихся уроженок Балтимора, собравших 500 тысяч долларов, чтобы основать Медицинскую школу Джона Хопкинса, из восемнадцати студентов первого выпуска в 1893 году три были женщинами[67].

Сара Хакетт Стивенсон, первая дама, добившаяся членства в Американской медицинской ассоциации, была давней подругой Фрэнсис Макбет и часто проводила каникулы с семьей, так что концепция женщины-врача не была чем-то незнакомым Глесснерам[68].

Возможность у Фрэнсис была, но это было не то, чего она действительно хотела. Существовал только один университет, где она хотела учиться, только одна медицинская степень, стоящая того, чтобы за нее побороться, но совершенно ей недоступная, — это был Гарвард.

Она хотела учиться в Гарварде — как ее брат, как Джордж Берджесс Маграт, как Блеветт Ли, Генри Гобсон Ричардсон и почти все важные мужчины в ее жизни. Глесснеры были гарвардской семьей. Фрэнсис хотела получать знания в этом университете и принадлежать к клубу святого Ботольфа, как и все остальные. Но Гарвардская медицинская школа не принимала студенток.

Несмотря на то что Фрэнсис не могла посещать Гарвардскую медицинскую школу, она сохранила тягу к этому университету. В конце концов, ведь это был Гарвард. Лучший и славнейший. Цвет голубой крови Новой Англии. Со временем ее чувства стали сложнее, и прошло несколько десятилетий, прежде чем Гарвард снова стал важной частью ее жизни.

Фрэнсис оставался месяц до 20-летия, когда она вышла замуж за Блеветта Ли, который был на десять лет ее старше. «Мы бы предпочли, чтобы она была немного взрослее, — писала мать в дневнике, — но мистер Ли явно воплощает собой почти все, что есть в мире хорошего и прекрасного, а потому мы не можем найти в себе сил помешать их окончательному счастью».

Свадьба состоялась в пять вечера в среду, 9 февраля 1898 года в резиденции Глесснеров на Прейри-авеню. Мужчины перенесли рояль на второй этаж и убрали всю мебель из вестибюля и холла. Полы были покрыты муслином, вестибюль украшен лилиями, дикой сассапарелью и белыми орхидеями. На Фрэнсис было шелковое платье с узкой тесьмой из венецианского кружева глубокого розового цвета, в руках она держала букет ландышей[69].

Церемонию провел преподобный Филипп Моури, который в 1870 году венчал Джона Джейкоба и Фрэнсис Макбет. Во время торжества Чикагский симфонический оркестр играл шведский свадебный марш Call Me Thine Own и марш Мендельсона.

В девять вечера Фрэнсис переоделась в дорожный костюм, и экипаж доставил новобрачных на вокзал. Затем они вдвоем отправились вместе в путь, чтобы больше никогда не войти в этот дом такими, какими были прежде[70].

Глава 3. Брак и его последствия

В медовый месяц новобрачные отправились на поезде к родителям Блеветта в Миссисипи, остановившись по дороге в Сент-Луисе. Их брак казался безмятежным. Фрэнсис выглядела как идеальная молодая жена, прилежно игравшая ожидаемую от нее роль. Не прошло и трех месяцев, как она забеременела[71].

«Я никогда не встречал двух молодых людей, состоявших в более счастливом браке», — писал Стивен Ли родителям Фрэнсис после их визита.

По возвращении из короткого медового месяца молодая семья поселилась в элегантном отеле «Метрополь», построенном в 1891 году в качестве эксклюзивного жилья для гостей Всемирной Колумбовой выставки[72]. (Позднее отель приобрел дурную славу — здесь нашел пристанище Аль Капоне в дни своего процветания.) Прожив несколько месяцев в «Метрополе», пара переехала в квартиру неподалеку от дома родителей Фрэнсис на Прейри-авеню.

Несмотря на внешнее благополучие, в браке скоро возникли трения[73]. Фрэнсис и Блеветт были совершенно разными людьми. Он христианин, часто ходивший в церковь, Фрэнсис же большую часть своей жизни не была религиозной. Ей нравились походы, она любила проводить время на природе, а Блеветт предпочитал чтение и другие спокойные интеллектуальные домашние развлечения. Фрэнсис была северянкой, воспитанной в прогрессивной культурной семье, а ее муж — сыном почитаемого героя Конфедерации, который провозглашал превосходство белых мужчин над всеми остальными.

Блеветт не мог поддержать энтузиазм жены в рукоделии и ремеслах. Фрэнсис отличалась вспышками творческой энергии, порой ее так захватывали идеи, что она работала днями и ночами. Скорее всего, в браке она ощущала, что ее недооценивают, что ей не удается реализовать себя.

Ни Фрэнсис, ни Блеветт так и не научились приспосабливаться друг к другу ради сохранения брака. Он был единственным ребенком своих родителей, а она — единственной дочерью, причем избежавшей социализации в школьных условиях. Ни один из них не был готов избавляться от своих привычек.

До замужества Фрэнсис вела определенный образ жизни — тот, которого ожидали ее родители и к которому она привыкла. Доходы Блеветта не могли удовлетворить все ее потребности, так что пара была вынуждена получать финансовую поддержку Глесснеров. Молодая семья принимала ее с благодарностью, но, несомненно, зависимость угнетала и Фрэнсис, и Блеветта, хоть и по разным причинам. Деньги свекров, скорее всего, уязвляли мужественность Блеветта и его уверенность в роли добытчика в семье. Фрэнсис не нравились обязательства, связанные с помощью родителей, напоминание об их присутствии и контроле в ее жизни. Любой, кто был ребенком, понимает, что родительская любовь хоть и желанна, но порой может душить и подавлять. Фрэнсис раздражало то, что она не достигла независимости и автономии, которых ждала от взрослой жизни.

Их первый ребенок Джон Глесснер Ли родился 5 декабря 1898 года, чуть более десяти месяцев после свадьбы. «Доктор несколько раз сказал, что никогда не встречал более героической девушки или хотя бы с четвертью того стоицизма, что она проявляла весь день, — заметила Фрэнсис Макбет в своем дневнике. — Она ни разу не вскрикнула и не пожаловалась»[74].

Фрэнсис пришлось нелегко после рождения Джона. «Она очень нервничает, — записала ее мать. — В субботу я три раза была в доме Фрэнсис и несколько раз застала ее в слезах. Вчера она сказала мне, что ей не нравится ее нянька, что она вздорная и своевольная, не мила и не нежна. Я поговорила с нянькой, постаралась сделать ей внушение и все уладить»[75].

К тому времени как в 1903 году родился второй ребенок пары, Фрэнсис Ли, Джон Джейкоб Глесснер построил для своих детей похожие дома в квартале от своего. Внушительные трехэтажные здания были симметричными: дом, где жил Джордж с женой Элис и детьми, стоял напротив того, в котором жила семья Ли.

Вскоре после рождения дочери Блеветт Ли съехал из семейного дома. Конкретные причины, которые привели к разъезду, не зафиксированы, но, скорее всего, клин между супругами вбили глубокие расхождения в темпераменте и воспитании. Впрочем, Блеветт Ли сохранил хорошие отношения со свекрами, ведь Глесснеры никогда не теряли симпатии к зятю и понимали сложность брака с упорной и требовательной женщиной.

Блеветт снял квартиру на углу Прейри-авеню и Двадцать второй улицы, прямо над квартирой теток Фрэнсис, Хелен и Анны, и каждый день навещал своих детей. Закончив работу, он заходил в дом ровно в пять, читал детям Библию или «Сказки Дядюшки Римуса» (сына и дочь приводило в восторг его выразительное исполнение ролей братца Кролика и братца Лиса) и уходил 40 минут спустя. Нередко он заходил и к Хелен и Анне.

Семья Ли ненадолго воссоединилась в 1905 году, когда был зачат их третий ребенок, Марта. Вскоре после рождения Марты, осенью 1906 года, Блеветт окончательно съехал.

Разрыв ранил Блеветта, но он никогда не отзывался дурно о матери своих детей, как свидетельствуют воспоминания его сына Джона Глесснера Ли. Фрэнсис же весьма «резко и пристрастно»[76] говорила о Блеветте.


Тем временем Джордж Глесснер все больше времени посвящал семейному дому в Нью-Гэмпшире, особенно теперь, когда родители состарились. Свежий воздух «Рокс» дарил Джорджу желанную передышку от тяжелой аллергии, которая ухудшалась из-за ядовитого смога, укутывавшего улицы Чикаго.

Живя в «Рокс», старший сын занялся давно интересующими его проектами: улучшил дороги, проложенные отцом, и перенаправил воду из заброшенной водонапорной станции Бетлехема в резервуар на семейном участке. Джордж построил электростанцию, которая обеспечивала усадьбу электричеством.

Здесь находились полноценная столярная мастерская, оборудование для плавки металла и любой инструмент, который мог бы понадобиться Джорджу. В его распоряжении было 80 работников, многие из них жили на территории поместья. Джордж построил и дом для себя, куда в 1907 году окончательно перебрался с женой и тремя детьми. Он приобрел большую часть электрической компании Бетлехема и получил пост управляющего директора компании энергоснабжения соседнего городка.

Глесснер три года был городским ревизором Бетлехема, и в 1912 году его избрали в Палату представителей, где Джордж служил два срока. Он выполнял ряд гражданских обязанностей, в том числе был попечителем сберегательного банка Литлтона и президентом Больничной ассоциации этого городка (ассоциацию основал отец Джорджа, построивший в 1907 году современную больницу общего профиля на 15 коек).

В Рождество 1903 года Джон Джейкоб Глесснер передал дочери Фрэнсис 125 тысяч долларов в акциях International Harvester и 100 тысяч в акциях — ее брату в дополнение к тем 25 тысячам, которые Джордж получил после окончания Гарварда[77]. Дивиденды обеспечили обоих детей Глесснеров надежным источником дохода до конца их жизни.

В те же рождественские дни несколько друзей Фрэнсис с детьми оказались среди двух тысяч посетителей театра «Ирокез» на мюзикле «Синяя борода». Недавно построенный театр рекламировали как абсолютно огнестойкий. 30 декабря зал, рассчитанный на 1600 зрителей, размещенных на трех уровнях, был полон. Еще несколько сотен смотрели представление со стоячих мест на галерке, около 300 человек работали на сцене или за кулисами.

В начале второго акта искры дуговой лампы подожгли муслиновый занавес. Пламя быстро разгорелось, заполнив театр густым дымом. Началась паника. Более 600 человек погибли, среди них было много женщин и детей[78]. «Это было самое ужасное, чудовищное событие, самый кошмарный позор для цивилизованного города», — записала Фрэнсис Глесснер[79].

Точное число погибших не известно: некоторые тела унесли с места катастрофы, многие обгорели настолько сильно, что их невозможно было опознать, людей приходилось идентифицировать по ювелирным украшениям, одежде или другим личным вещам. Трагедия в театре «Ирокез» по сей день остается самым смертоносным пожаром в одном здании за всю историю США.

Вечером того дня Джордж Глесснер отправился к театру, чтобы помочь разыскивать тела[80]. Фрэнсис обнимала детей в доме своих родителей. Какая чудовищная трагедия! Такое могло случиться с кем угодно, думала она. Как страшно потерять ребенка или родителя, брата или сестру — и больше никогда их не увидеть. Даже в гробу. Самым душераздирающим было то, что некоторые тела так и не опознали.


Летом 1911 года Фрэнсис читала в газетах новости о скандальном похищении картины Леонардо из Лувра и вспоминала, как побывала в знаменитом музее Парижа с родителями в 1890 году. Кто-то, оставшись незамеченным, вышел из музея с «Джокондой» — малозаметной работой, написанной маслом на доске из белого тополя и изображавшей жену торговца. Картина была приятна глазу, но не особенно примечательна как предмет искусства. Похищение обнаружили только под конец дня, когда один художник обратил внимание на четыре крепления на стене вместо «Джоконды».

Портрет, сегодня более известный как «Мона Лиза», немедленно обрел популярность, когда кража попала в заголовки по всему миру. Полиция не могла разгадать загадку исчезновения картины и даже в какой-то момент взяла под арест Пабло Пикассо, допросив его как подозреваемого. Виновного тогда так и не нашли. Лишь более двух лет спустя арестовали преступника — бывшего работника музея по имени Винченцо Перуджа, он пытался продать картину арт-дилеру.

Эта кража вывела «Мону Лизу» из мрака безызвестности и сделала одним из самых узнаваемых и обсуждаемых предметов искусства в мире.

Преступление могли бы расследовать очень быстро: на раме, в которой выставлялась картина, остался один отпечаток пальца. В архивах были отпечатки Перуджи, снятые после его предыдущих мелких столкновений с законом. Но полиция Парижа классифицировала записи о преступниках на основе бертильонажа. Отпечаток не идентифицировали.

Услышав о краже «Джоконды», Фрэнсис и представить себе не могла, что однажды станет авторитетом в обследовании мест преступлений.


Примерно в то же время Джону, тринадцатилетнему сыну Фрэнсис, поставили диагноз «туберкулезные гланды» (эту инфекцию лимфатических узлов на шее в наши дни вылечили бы курсом антибиотиков)[81]. Тогда же считалось, что лучшим лечением будет отдых на морском курорте.

Джону провели операцию, удалив больные лимфатические узлы. Семейству Ли порекомендовали провести зиму в Калифорнии. Два года Фрэнсис и дети зимовали в Санта-Барбаре. Во время одного из этих зимних путешествий семья отправилась в Сан-Диего, чтобы повидать Чарли Уитмера, бывшего шофера из «Рокс», который теперь учился в летной школе. Фрэнсис, дети, гувернантка и шофер проехали вдоль побережья на «рэмблере», автомобиле с четырехцилиндровым двигателем, предназначенном для дальних поездок и самом роскошном в то время.

На 218 миль от Санта-Барбары до Сан-Диего ушла неделя. Тогда не существовало автострад, поэтому продолжительная поездка превратилась в приключение. Шоферу приходилось обматывать шины веревками, чтобы преодолевать скользкие холмистые дороги. Джон вспоминал, что однажды из переднего колеса выпали подшипники. В другой раз дорогу смыло наводнением, и «рэмблер» погрузили на железнодорожную платформу, чтобы преодолеть это препятствие. «Помню, как я завтракал посредине реки, пока шофер отправился за упряжкой лошадей, чтобы вытащить нас», — рассказывал Джон[82].

Вернувшись в Нью-Гэмпшир, Фрэнсис купила участок с деревенским охотничьим домиком на озере Форест-Лейк в часе езды от «Рокс». Она назвала это место «Лагерь Ли» и превратила его в свое убежище от родителей. Летом Фрэнсис и дети по три-четыре дня жили дикарями в «Лагере Ли». Она готовила на костре, а дети ловили рыбу или купались.

Дни, проведенные в «Лагере Ли», «были самым счастливым временем моего детства», вспоминал Джон. Они придумывали длинные истории о приключениях и изобретали собственные игры. Во время этих побегов из «Рокс» Фрэнсис становилась веселой и, расслабившись, оказывалась отличным товарищем. «Как-то она задумала исполнить оперу, изобразив все арии с помощью жестов, — рассказывал Джон. — Мы с Фрэнсис чуть не умерли со смеху»[83].

Теперь, когда Блеветт ее больше не подавлял, творческая энергия Фрэнсис расцвела. Она вышивала гладью, шила костюмы для себя и трех своих детей и придумывала замысловатые украшения для семейного обеденного стола. В 1912 году Фрэнсис затеяла амбициозный проект, решив изготовить миниатюрную копию Чикагского симфонического оркестра, чтобы подарить своей матери[84].

Глесснеры сохранили тесные связи с оркестром. Пара редко пропускала концерты и дружила с дирижером Фредериком Стоком и многими музыкантами, которые часто выступали в доме Глесснеров, исполняя музыку для семьи. Не раз полный симфонический оркестр собирался в просторном внутреннем дворе дома на Прейри-авеню.

Фрэнсис Макбет Глесснер настолько любила музыку, что однажды высказала честолюбивое пожелание, чтобы оркестр играл в ее доме каждый день. Эта идея привела ее дочь к своеобразному решению. Фрэнсис вообразила себе миниатюрный оркестр: все 90 музыкантов в парадной форме и с инструментами. Но просто игрушечные мужчины (оркестр состоял исключительно из мужчин) и крохотные инструменты никак не могли удовлетворить ее одержимость деталями. Каждой фигурке в оркестре полагалось быть максимально похожей на свой реальный прототип.

Фрэнсис решила использовать знакомый масштаб 1 к 12 — стандарт для кукольных домов, где один дюйм соответствует одному футу[85]. Она сидела в ложе своих родителей во время репетиций оркестра, зарисовывая черты каждого музыканта карандашом на фарфоровых необожженных головах: линии роста волос, густые брови… Многие исполнители позировали для скетчей и помогали в создании миниатюр. В своей домашней мастерской Фрэнсис изготавливала волосы, усы и бороды из жидкой глины, обжигала головы в печи, а затем раскрашивала эмалью подходящих цветов, довершая трансформацию.

Она купила 90 одинаковых кукольных стульев с прямыми спинками и полный набор миниатюрных музыкальных инструментов. Игрушки выглядели реалистично и были подходящего размера. Фрэнсис наняла мастера, который изготовил духовые инструменты, и сама вырезала флейты. Язычковые инструменты, как и смычки струнной секции и некоторые другие детали, были сделаны из деревянных коробочек для конфет и других остроумно использованных предметов домашнего обихода. Арфист Энрико Трамонти познакомил Ли с производителем, который изготовил для Фрэнсис арфу высотой шесть дюймов, а заодно и чехол для ее переноски.

В благодарность за покровительство Глесснеров дирижер оркестра Фредерик Сток с помощью лупы записал страницу одной из любимых композиций Фрэнсис Макбет — «Барабан-мажор оркестра Шнейдера» Артура Манди на листе бумаги размером с почтовую марку. Перед каждым музыкантом на пюпитре стояли партитуры именно для его инструмента.

Фрэнсис сшила парадные костюмы для каждой фигурки: музыканты носили белые рубашки с жемчужными пуговицами, черные жилетки и смокинги. Она смастерила съемные бумажные воротники-бабочки для каждого. Дирижер Сток, который стоял, воздев руки, был одет во фрак. Помня, что перед выступлениями мать посылает музыкантам бутоньерки с гвоздиками, Фрэнсис приколола к правому борту смокинга каждой куклы по идеальной тряпичной гвоздичке размером одну шестую дюйма.

Приглашенный театральный плотник построил платформу около восьми футов длиной, состоящую из нескольких уровней. Крохотного Стока окружали музыканты, сидевшие на пяти уровнях платформы. Миниатюру украсили шесть пальм в горшках, стоявшие позади оркестра, а также розы в изящных вазах по обе стороны от дирижера.

Кукольный оркестр подарили Фрэнсис Глесснер 1 января 1913 года в честь ее 65-летия. Джон Джейкоб Глесснер описал это событие в дневнике жены: «На Новый год отмечали день рождения Фрэнсис, и в этот вечер Фрэнсис Ли подарила ей прекрасный маленький оркестр — полный комплект музыкантов, все 90 мужчин с их инструментами, но размером с кукол, выполненные удивительно детально, в основном руками самой Фрэнсис… Невозможно было придумать что-то более совершенное или занимательное»[86].


Никто в семье, и меньше всех сама Фрэнсис, не догадывался, что кульминацией работы ее жизни спустя несколько десятилетий станет создание совершенно иного типа миниатюр.


Несколько дней спустя весь оркестр был приглашен в дом Глесснеров на ужин и для демонстрации завершенного творения Фрэнсис[87]. Джон Джейкоб Глесснер по традиции сделал запись о мероприятии, устроенном в его доме: «Присутствовали все члены оркестра, кроме троих, и вместе с остальными гостями получалось, что за ужином, приготовленным в доме, собралось 105 или 106 человек… Под конец пили пунш, звучали тосты, песни, и музыкальная программа была отличной и остроумной. Мужчины очень заинтересовались маленьким оркестром и возможностью увидеть себя со стороны, они снова и снова заходили в кабинет, где он стоял, и Фрэнсис Ли была полностью удовлетворена их благодарностью».

Свое следующее творческое предприятие Фрэнсис решила посвятить прославленному квартету «Флонзале»[88]. Он был создан в Нью-Йорке в 1903 году на средства швейцарско-американского банкира Эдуарда де Коппе, чтобы аккомпанировать его жене, пианистке-любительнице. Группу назвали в честь летней виллы де Коппе неподалеку от швейцарской Лозанны. Вторую скрипку играл Альфред Пошон, первую — Адольфо Бетти, партию альта исполнял Уго Ара, а виолончели — Иван д’Аршамбо. Жалованье музыкантам платил де Коппе, чтобы им не приходилось заниматься преподаванием или чем-либо другим и они могли посвятить все свое время совместной игре.

Квартет «Флонзале» прославился после первого публичного концерта в 1905 году и затем выступал в крупнейших городах Европы и Соединенных Штатов. Это был лучший и самый известный струнный квартет того времени, добившийся успеха у критиков и публики, а кроме того, первый ансамбль, который записывал и издавал музыку под собственным именем, благодаря чему у «Флонзале» появились постоянные поклонники.

Модель квартета Фрэнсис исполнила в том же масштабе 1:12, как и миниатюрный оркестр, с использованием таких же необожженных голов, но теперь копии стали лучше. Она использовала накопленный опыт, чтобы улучшить свою технику. Все, что ей было нужно, — четкие, детальные наблюдения о внешности и характерных приметах каждого музыканта квартета.

Джон, 15-летний сын Фрэнсис, сопровождал ее на выступлениях «Флонзале». «Мы пошли на концерт вместе и сидели с противоположных сторон зрительного зала, — записал Джон Ли. — Мы подробно отметили, как мужчины сидели и во что были одеты… Жилет мистера Бетти… как мистер Пошон ставил ноги… золотая цепочка часов д’Аршамбо и как она висела… и последнее, но ничуть не менее важное, — Уго Ара, который играл на альте, маленький итальянец с великолепной ассирийской бородой, и то, как он умудрялся удерживать инструмент в выдающейся растительности».

Фрэнсис изобразила Бетти и Пошона в темных смокингах и полосатых брюках. У д’Аршамбо были серые фланелевые брюки, жилет и галстук-бабочка, золотая цепь часов свисала ему на живот. На каждой фигурке была белая сорочка со снимающимся бумажным воротничком и черные туфли. Проволока, скрытая одеждой, удерживала тела в необходимых позах.

Инструменты были идеальными миниатюрными копиями, крошечная четырехдюймовая виолончель даже звучала. «На виолончели действительно можно было играть, — писал Джон Ли, — она издавала тонкий писк, но от других инструментов не доносилось ни звука, несмотря на все тщание, с которым были изготовлены струны, деки и другие части».

Модель представили музыкантам во время их турне по стране в 1914 году. Фрэнсис пригласила квартет «Флонзале» в свой дом. Она сидела на одной стороне длинного узкого стола напротив своего отца, между Пошоном и д’Аршамбо. Джона Джейкоба Глесснера посадили между Бетти и Арой. Помимо детей Фрэнсис на обед пригласили Стока, арфиста Энрико Трамонти, заместителя директора, а также казначея оркестра Генри Фегели с женами.

Фигурки были спрятаны под большой цветочной композицией в центре стола. «После ужина цветочную композицию торжественно убрали, и прямо здесь, не более чем в двух футах от их носов, оказались их собственные копии за игрой! — вспоминал Джон Ли. — Эффект был выдающийся. На мгновение воцарилась тишина, и затем все члены квартета закатились громким смехом. Никто не слушал друг друга. Каждый из них с восторгом показывал пальцем на особенности остальных трех. Я до сих пор помню, как мистер Бетти с увеличительным стеклом склонился над плечом собственной миниатюры, пытаясь прочитать ноты на подставке».

Ноты снова были кропотливо записаны Стоком, дирижером оркестра, на листках бумаги меньше дюйма. Сток сочинил оригинальную композицию, имитируя стиль австрийского экспрессиониста Арнольда Шёнберга. Это была тонкая музыкальная шутка — исполнить подобное сочинение человек не в силах.

Участники «Флонзале» попросили Фрэнсис сделать фотографию на память об этом событии, а миниатюру она подарила квартету.

Создание уникальных миниатюр не замедлило постепенного разрушения ее брака. Стало очевидно, что отношения уже не наладить. Фрэнсис хотела получить развод. В то время единственным приемлемым основанием для развода был уход из семьи. Если бы Блеветта спросили, хочет ли он вернуться в семейный дом, он ответил бы утвердительно. Но Фрэнсис не хотела его возвращения.

В июне 1914 года после пяти лет раздельного проживания Блеветт наконец согласился на развод. Фрэнсис потребовала развода на основании ухода мужа из семьи. Во время слушания дела она заявила, что обладает достаточными финансовыми средствами, чтобы обеспечивать себя и своих трех детей, которые останутся под ее опекой.

Период после развода была «несчастливым временем для всех нас»[89], вспоминал сын Джон: «Он принес много ожесточения в семью».

Фрэнсис никогда не была в простых отношениях со своей семьей или семьей брата. Она чувствовала, что родные симпатизируют Блеветту и не поддерживают ее. Ей казалось, что ее винят в крахе семьи.

Оставшись в изоляции дома с детьми, Фрэнсис бесцельно тратила свое время. Она шила необходимую детям одежду. «В те тревожные времена она нашила невероятную гору вещей и бесконечными часами раскладывала пасьянсы», — писал Джон. Впрочем, хандра матери прерывалась вспышками деятельности. Летом в «Рокс» Фрэнсис заразила детей кондитерской лихорадкой.

«Когда начался конфетный период, всю мебель отодвинули к стенам, с чердака принесли две спиртовые горелки, — вспоминал Джон. — Из ниоткуда возникли белые эмалированные чайники, а с ними и длинные термометры для карамели, и деревянные лопатки, и многочисленное разнообразное оборудование, а также и несколько книг для профессиональных производителей конфет»[90].

Фрэнсис с детьми делали шоколадный крем, помадки, арахисовую пасту и ириски. В ее кулинарный арсенал входили кондитерский крюк для вытягивания ирисок и мраморная плита, которую она купила у изготовителя надгробий.

Каким бы проектом ни занималась Фрэнсис, она уходила в него с головой. Работа полностью ее поглощала, она трудилась весь день и до полуночи неделями напролет.

Спустя год после развода Блеветт Ли женился на Делии Форакр Снид, вдове, бывшей учительнице и директрисе библиотеки Атланты. Он знал ее с тех пор, как был начинающим адвокатом в Атланте, она тогда была замужем. У нее нашлось много общего с Блеветтом. Отцом Снид был полковник Гринберри Джонс Форакр, предводитель добровольцев-конфедератов Атланты, которого серьезно ранили в Первом сражении при Манассасе.

Блеветт и Делия женились в Атланте 20 июля 1915 года. Двухминутная свадебная церемония отличалась замечательной простотой и краткостью. Одним из самых удивительных аспектов было отсутствие слова «подчиняюсь» в клятве невесты: такая оригинальность даже заслужила упоминания в короткой новостной заметке. Упущение было «особенно примечательно, поскольку впервые было сделано на Юге», отмечал репортер[91].

Мистер и миссис Ли поселились в Нью-Йорке, где Блеветт создал процветающую юридическую практику. Пусть он и упустил шанс инвестировать в «Кока-колу» на заре своей карьеры, но стал одним из первых юристов, которые догадались, что появление новых технологий, представленных братьями Райт, может привести к юридическим последствиям, о которых раньше не задумывались. Опираясь на имеющиеся прецеденты морского права, Блеветт стал пионером в области права авиационного.

После развода Фрэнсис уничтожила каждую фотографию с Блеветтом. Ни одного фото, на котором Фрэнсис и Блеветт запечатлены вместе, не существует.

Когда Соединенные Штаты вступили в Первую мировую войну в 1917 году, Фрэнсис заинтересовалась военно-морской базой Грейт-Лейкс — тренировочным центром военно-морских сил США неподалеку от Северного Чикаго. Во время войны там тренировались около 125 тысяч моряков. Фрэнсис принимала военных из Грейт-Лейкс в своем доме на Прейри-авеню. По вечерам в воскресенье моряков приглашали на ужин, во время которого можно было пообщаться и развлечься, а за музыку и общение отвечали артисты Чикагского оркестра.

Фрэнсис записывала подробные данные о каждом госте: дату его визита, описание внешности, обменивались ли они подарками или письмами, откуда он родом, его семейный статус и любимый напиток. Если моряк был любезным и благодарным гостем, то напротив его имени хозяйка ставила золотую звезду[92].

Двое ее любимцев, Чарльз Янг и Талмейдж Уилсон, были музыкантами из оркестра Джона Филипа Сузы. Когда США вступили в войну, Суза был известным композитором, ведущим сочинителем музыки для военных оркестров. В свои 62 года он должен был уйти в отставку по возрасту. Тем не менее Сузу назначили в морской резерв, и он руководил Военно-морским оркестром в Грейт-Лейкс. К этому времени он уже был богат и жертвовал свое жалование в Фонд помощи морякам и морским пехотинцам, оставляя себе один символический доллар в месяц.

Фрэнсис давала гостям конверты со своим адресом, чтобы они могли поддерживать с ней связь после отъезда. Многие мужчины писали письма и посылали фотографии. Те, кто оказывался достаточно учтив, чтобы написать письмо, получали в ответ посылки с печеньем. Одним из таких корреспондентов был Джордж Уайз, флотский музыкант из маленького городка в Канзасе, служивший на линкоре. «Дорогая мама Ли», — обращался Уайз к Фрэнсис в одном из писем и позже объяснял выбранное обращение: «Я надеюсь, вас не обидело мое приветствие. Вы были настолько добры ко мне, что я смотрю на вас как на мать»[93].

В марте 1918 года в светских разделах газет Чикаго объявили о необычном представлении в Чикагском институте искусств — «Театр на кончиках пальцев». В рекламе обещали показать танцы всех стран мира, цирковое представление, акробатические трюки и трюки с животными. «Это представление будет дано на сцене два на три фута с авансценой как минимум 19 дюймов высотой, — гласило объявление. — Только живые выступления, никаких манекенов»[94].

«Театр на кончиках пальцев» должен был давать представления две недели подряд, каждый день в три часа дня. Доходы от шоу предназначались французскому Фонду детей солдат, погибших на войне.

Всем было любопытно, как живые исполнители смогут уместиться на такой маленькой сцене. «Зал примет около 50 человек, и сцена будет такой маленькой, что остается только ломать голову, кем или чем будут разрекламированные живые исполнители, — писал колумнист Chicago Daily Tribune. — Мы можем лишь гадать, будут это карлики, дрессированные блохи или белые мыши».

Премьера «Театра на кончиках пальцев» состоялась днем 19 марта. Среди публики, разобравшей билеты, была Хэтти Пульман, жена железнодорожного магната Джорджа Пульмана, Грейс Мюррей Микер, жена генерального директора компании Armour — производителя фасованного мяса, Джон Джейкоб и Фрэнсис Глесснеры и многие другие представители чикагской элиты.

Сцена была установлена в проходе между двумя галереями Института искусств. Занавеска из черного муслина окружала авансцену, не позволяя публике угадать, что за занавесом. Бронзовые фигурки богини-охотницы и ее добычи стояли на декоративных стойках по бокам сцены. Когда представление началось, аудитория, к своему изумлению, обнаружила, что выступающими были «ловкие средние и указательные пальцы миссис Фрэнсис Глесснер Ли, которая и создала новое искусство», как писал репортер Chicago Herald[95].

Ли сшила костюмы и танцевальные наряды для своих пальцев с маленькими пуантами для кончиков пальцев и оборками вокруг костяшек. Каждый акт представления включал тщательно проработанные декорации. «Если ваша фантазия способна переходить границы (а ваша, конечно, способна), то на этой миниатюрной сцене можно увидеть самые полные панорамы и восхитительные танцы, которые только можно вообразить»[96].

Программа началась с «Бича Щеверхытлефта — русского балета», его поэтически исполнила мадам Карсанома. Шарлота Русс Бесподобная, мировая чемпионка по ледовому катанию, выступила в паре Акселем Эриксоном, бывшим главным конькобежцем при короле Скандинавии. Программа включала потрясающий огненный танец Люциолы, выступление мадемуазель Салповски и ее арабского скакуна Перпетуум Мобиле, а также «Самое маленькое шоу на земле Сборной и объединенной цирковой компании „Каламазоо и Ошкош“ с Элмером — самым маленьким дрессированным бегемотом в неволе и неподражаемым канатоходцем синьором Центрифуго».

«Казалось, изобретательности и талантам миссис Ли не было пределов, а ее крошечные сцены были идеальны до мельчайших деталей», — писал колумнист раздела светских новостей и культуры Chicago Tribune[97].

«Театр на кончиках пальцев» собрал около тысячи долларов для французского Фонда детей, потерявших отцов, на сегодняшний день это составило бы около 16 тысяч долларов. 30 марта в Tribune опубликовали письмо, написанное Ли в благодарность Институту искусств за щедрость: институт предоставил помещение, а также оплатил освещение и другие затраты «Театра на кончиках пальцев», что позволило направить все доходы на благотворительность. «Я рада, что смогла внести свой скромный вклад, и благодарна за ваше доброе участие», — писала Ли[98].

Но ей хотелось совершить нечто большее, чем ужины и развлечения для моряков или еще одно шоу ради благородной цели. Работая над «Театром на кончиках пальцев», она ощутила тягу к более высокому призванию. Она почувствовала желание добиться чего-то значимого и прочного, послужить другим, создав что-то, что могло бы изменить жизни к лучшему.

«Я ни секунды не работала, чтобы заслужить то, что я имею, — однажды сказала Ли репортеру. — Именно поэтому я чувствую, что обязана сделать что-то, что пойдет на пользу всем. Я чувствую, что должна оправдать свое пребывание на Земле»[99]. Завершение Первой мировой войны дало ей такую возможность.

Она продолжала получать новости о своем старом друге Маграте во время частых визитов брата. «Все это время мой интерес к медицине не угасал, — писала Ли в неопубликованных мемуарах. — Джордж Глесснер много раз сопровождал Джорджа Маграта во время вскрытий и часто рассказывал дома настоящие детективные истории, тем более увлекательные, что они были чистой правдой»[100].

Когда в ноябре 1918 года война закончилась, тысячи молодых людей вернулись из-за моря, и многие из них все еще были оглушены войной. Они оказались вдалеке от дома, не понимая, хотят ли вернуться на фермы или в города, которые оставили, будучи молодыми и неопытными мужчинами. Они не знали, что делать дальше со своей жизнью. В крупных городах стало появляться все больше домов для военнослужащих, где возвратившимся предлагали возможность прийти в себя и интегрироваться в общество. В Бостоне для солдат открыли дом под названием «Уэнделл-Хаус» — в честь миссис Барретт Уэнделл, возглавлявшей Массачусетский филиал женского благотворительного общества.

В сорок лет Ли впервые в жизни вышла на работу: ее наняли управляющей «Уэнделл-Хаус» с проживанием. Пока ее дочери 15 и 12 лет оставались под присмотром гувернантки в Чикаго, Ли переехала в Бостон, где 20-летний Джон посещал Массачусетский технологический институт.

Светские новости Чикаго заметили отъезд Ли в Бостон для помощи пострадавшим на войне. Она посетила концерт Чикагского симфонического оркестра и попрощалась с друзьями до тех пор, «пока последний солдат не снимет военную форму»[101].

Ли жила в «Уэнделл-Хаус», выступая в роли сестры-хозяйки, руководила дежурными и прочим персоналом. В отличие от других домов для военнослужащих, «Уэнделл-Хаус» должен был вызывать ощущение настоящего дома, а не общежития или клуба. Ли обставила помещения тщательно отобранной мебелью, стараясь придать им жилой вид, чтобы военнослужащие попадали в комфортную, привычную домашнюю обстановку.

«Уэнделл-Хаус» вмещал около сотни жильцов, хотя порой мужчины ночевали на кушетках или раскладушках. Проживание в отдельной комнате обходилось в 50 центов за ночь, в общей комнате — в 35 центов. Постояльцы «Уэнделл-Хауса» могли пользоваться душем, прачечной, комнатой для писем, для чтения и спортивным залом. За скромную цену можно было заказать и завтрак.

Ли писала своим подругам по Понедельничному утреннему клубу читателей в Чикаго, что военнослужащие уважали ее труд. «Все мальчики говорят: „Мадам, это единственное место из тех, где мы бывали, которое выглядит как дом“. Они обустроились и выглядят словно коты», — рассказывала она[102].

В течение пяти месяцев «Уэнделл-Хаус» принял 1212 военнослужащих, помог им вернуться домой и найти работу. Война закончилась, все возвращались к гражданской жизни. В жизни Ли тоже начиналась новая глава.

Глава 4. Криминалист

1 февраля 1922 года

Джордж Берджесс Маграт был удручен. По закону судмедэксперты Массачусетса не обладали независимыми полномочиями в расследовании смертей. Они работали по усмотрению окружных прокуроров, хотя мэр или член городского Совета (то есть избранное руководство округа) также могли отдать письменное распоряжение о вскрытии.

Судмедэксперты были ограничены изучением «лишь мертвых тел тех людей, смерть которых, предположительно, наступила вследствие насильственных причин»[103]. Иными словами, с судмедэкспертом консультировались только тогда, когда полиция или окружной прокурор полагали, что имело место насилие. Ни закон, ни суд никогда не определяли, что имелось в виду под «предположительно» или «насильственными причинами».

Судмедэксперты полагались на то, что полиция и прокуратура в состоянии определить, была ли смерть жертвы насильственной. Но что имелось в виду под насилием? Являлось ли отравление формой насилия? А утопление? Умер ли насильственной смертью младенец, задушенный в колыбели?

К тому времени, как обнаруживались признаки насилия, покойный часто уже лежал в похоронном бюро. Эти признаки могли быть совсем незаметными: след от укола иглой для подкожных инъекций или красные точки размером с острие булавки на внутренней стороне глаза. Со стороны могло быть вообще ничего не видно.

Для убийц вполне естественно скрывать свои преступления и манипулировать фактами, чтобы отвести от себя подозрения. Убийство пытаются выдать за несчастный случай или самоубийство. Свидетельства насилия можно уничтожить, бросив тело в огонь или на железнодорожные пути, чтобы его изувечил поезд, или закопав в лесу, где оно превратится в скелет.

Полиция, коронеры и даже многие медицинские эксперты не торопились исследовать тела, находившиеся на поздних стадиях разложения или обгоревшие до неузнаваемости, — они ошибочно полагали, что в такой ситуации любые значимые улики уже пропали. К тому же это очень неприятное занятие, что было еще одним поводом держаться от трупа подальше и избавляться от него поскорее.

Полиция и прокуратура ошибались не реже, чем делали правильные выводы, так что неизвестно, сколько подозрительных дел осталось нераскрытыми. Порой судмедэксперта вызывали только тогда, когда большая часть важных доказательств уже была искажена или уничтожена.

«Мы сами должны выдвигать гипотезы, — заявил Маграт в речи перед членами Массачусетского судебно-медицинского общества. — Если мы будем рассчитывать на внешние проявления травм, независимо от их происхождения, если мы будем ждать доказательств того, что человека застрелили, закололи или переехали на основе внешнего вида тела, мы, несомненно, провалим множество расследований, необходимых, когда смерть вызвана неестественными причинами»[104].

Маграта никогда не интересовала обычная медицинская практика. Он смотрел на здравоохранение более широко и потому служил ассистентом главы департамента здравоохранения штата, отвечая за эпидемиологию и статистику смертности в Содружестве Массачусетса. В 1907 году губернатор Кертис Гилд — младший назначил Маграта на два года судмедэкспертом округа Суффолк, юрисдикция которого включала Бостон.

Кабинет судмедэксперта Бостона был первым в стране, его открыли в 1877 году. Маграт заменил на этом посту доктора Фрэнсиса Харриса и стал первым судмедэкспертом в США, специализировавшимся на причинах и последствиях болезней. В самом прямом смысле слова он был первым американским судмедэкспертом. Маграта также назначили преподавателем Гарвардской медицинской школы, и каждую неделю он читал студентам третьего курса лекцию по судебной медицине в качестве факультатива.

Выйдя на новую работу, Маграт унаследовал кабинет судмедэксперта в состоянии полной разрухи: не было ни архива старых дел, ни систематической организации записей, ни приказов о процедурах и правилах. Его официальным транспортом, как и у предшественника, был конный экипаж. Но Маграт запросил — и в конце концов получил — моторизованную санитарную карету для перевозки тел умерших. Окружной морг позади тюрьмы находился в плохом состоянии, учреждение едва справлялось со своими обязанностями даже после введенных Магратом улучшений.

Хуже того: финансирования кабинета не хватало даже на самое необходимое. Законодательное собрание штата так и не выделило средства в первые 15 месяцев работы Маграта. Только в 1908 году законодатели штата наконец оплатили телефон, канцтовары и оклады помощников. Жалованье Маграта составляло три тысячи долларов в год.

Всего в округе Суффолк было четыре судмедэксперта. Доктор Тимоти Лири, патологоанатом Медицинской школы Университета Тафтса, был назначен судмедэкспертом в 1908 году. По взаимному согласию Маграт и Лири поделили подведомственную территорию пополам: Маграт отвечал за северную половину, а Лири — за южную. Два эксперта часто работали над делами вместе. Лири и Маграту помогали два младших судмедэксперта.

После своего назначения Маграт обнаружил, что литература по судебной медицине весьма скудна — лишь несколько учебников и журналов, но ничего подобного европейской практике, где область судебной медицины была куда более развита. Ни один медицинский факультет в США не предлагал программы, которая, по мнению Маграта, обеспечила бы подготовку, необходимую для выполнения обязанностей судмедэксперта. На медицинских факультетах изучали патологию, науку о болезнях и отклонениях. Но судебная медицина, которую позже станут называть судебной патологоанатомией, фокусировалась на закономерностях, связанных со смертельными повреждениями, отравлениями, на трупных изменениях и других темах, выходивших за пределы обычного преподавания медицины.

Прежде чем выйти на работу, Маграт провел более года в Европе, чтобы погрузиться в судебную медицину. Он жил в Лондоне и Париже, изучая систему расследования смертей, которая считалась самой продвинутой в мире. По возвращении Маграт внедрил принципы и правила, которым научился у светил европейской судебной медицины, и в работу судмедэксперта, и в программу Медицинской школы Гарварда. Функции судмедэкспертизы он представлял так: «Обязанности данного учреждения заключаются в основном в расследовании смертей по причине травм любого рода, а также внезапных и необъяснимых смертей, и по необходимости они время от времени включают выступления в суде… Выполняя свою работу, я стремился использовать в данной области государственного здравоохранения наследие богатого научного и медицинского опыта, который мне посчастливилось приобрести… Общий уровень медицинской юриспруденции в нашей стране не слишком высок, и моя задача — повысить его, применяя в собственной работе принципы и методы современной научной медицины и доказав студентам важность и ответственность медика во всех областях, где медицину призывают на службу закона»[105].


Маграт носил с собой отрывной блокнот в кожаном переплете, чтобы записывать информацию о делах, которые он расследовал как судмедэксперт округа Суффолк. Для заметок использовался шифр, который понимали только сам Джордж Маграт и его секретарь: даже если бы блокнот попал в чужие руки, не была бы раскрыта никакая компрометирующая информация о покойных.

На форзаце дневника Маграт записал цитату из Поля Бруарделя, патолога и члена Парижской медицинской академии, ведущего французского эксперта в области судебной медицины. Слова Бруарделя стали основополагающим руководящим принципом Маграта: «Если закон сделал вас свидетелем, оставайтесь ученым. Не вам мстить за жертву, не вам осуждать преступника и не вам спасать невиновного. Вы должны давать показания, оставаясь в рамках науки»[106].


Джордж Маграт, выполнявший свои обязанности в любое время суток, стал узнаваемой фигурой на улицах Бостона. Всю свою карьеру он разъезжал на одном и том же дребезжащем Ford Model T 1907 года. Машина, которую Маграт назвал Суффолкской Сью, была снабжена пожарным колоколом, звон которого означал требование освободить проезд, и маленьким круглым медальоном «Судмедэксперт» на решетке радиатора.

Он был спокойным и миролюбивым человеком, никто не видел его в раздражении. «Он был всегда дружелюбным и жизнерадостным, добрым и терпимым, — вспоминала Ли. — Он никогда никого не осуждал. Я никогда не видела его злым или нетерпеливым»[107]. Маграт напоминал Фрэнсис номер его Суффолкской Сью, 181, который можно одинаково прочитать слева направо и справа налево, сверху вниз и снизу вверх. «Всегда оставался собой, как его номерной знак», — говорила Ли.

Внешность у Маграта была выдающаяся: высокий, с широкими плечами, натренированными благодаря годам занятий греблей на реке Чарльз, с непослушной копной рыжих волос. Он предпочитал пышные галстуки, носил темно-зеленый плащ, широкополые шляпы, и с ним всегда была его кривая курительная трубка. Маграт намеренно культивировал атмосферу эксцентричности, например упоминая, что ест всего один раз в день, вечером.

Он говорил своему коллеге по Гарварду, токсикологу Уильяму Боосу, что находиться на виду — немаловажная часть профессионального продвижения. «Поставьте себе задачу как можно сильнее их впечатлять, — объяснял Маграт Боосу, — это помогает»[108].

На месте смерти он отбрасывал всякое притворство. Расследования Маграта были дотошными и тщательными, его острый научный ум работал на полную мощность. Он часто находил улики, которые пропускала полиция, и предлагал продуктивные версии расследования.

В прозекторской, как только покойного привозили на каталке, Маграт погружался в состояние глубокой концентрации. Фрэнк Леон Смит, молодой репортер, иногда опаздывал на последний поезд и проводил ночи у своего приятеля, работника морга. Смит часто наблюдал за Магратом за работой. Судмедэксперт обладал «контролируемым неистовством исследователя, — рассказывал он. — В отличие от многих людей, ему был дан и шанс, и талант раскрывать тайны, которые каждый из нас хранит в конверте собственного тела. Он уделял одинаково пристальное внимание и отвратительному „водяному“, вытащенному из гавани, и хорошо сохранившемуся телу уважаемого гражданина, который упал замертво на Тремонт-стрит»[109].

В роли свидетеля Маграт был уверен и непоколебим. Своим хорошо поставленным баритоном он отвечал на вопросы коротко и ясно, придерживаясь фактов, в которых был уверен в силу богатого медицинского опыта, основывался на научных доказательствах и не отвлекался на предположения или фантазии. «Его утверждения были образцом точности», — говорил Боос[110].

На скетчах из зала суда Маграта изображали со склоненной головой, глаза его прикрыты или скрывались за очками. Он выглядел спящим или погруженным в мысли, как будто прислушивался к вопросу или формулировал свой ответ. Сидящий на свидетельской скамье судмедэксперт со своей гривой волос многим напоминал отдыхающего льва[111].

Вне суда Джордж Маграт отказывался обсуждать еще не расследованные дела. Он считал, что подходящим местом для его профессиональных высказываний был зал суда, а не страницы газет. Спустя годы эксперт порой делился с репортерами байками о самых знаменитых расследованиях, но никогда не делал этого, пока дело не завершалось оправданием или осуждением подозреваемого.

Если и был у него пагубный порок, то это пристрастие к алкоголю. Медик полагался на лечебный эффект выдержанных напитков. Он никогда не напивался до оцепенения или агрессии, но ежедневно употреблял достаточно, чтобы всегда пребывать в опьянении. Он пил по вечерам, чтобы унять нервы. Он пил, чтобы изгладить из памяти невообразимые ужасы, которые ему приходилось видеть. Он пил, чтобы изгнать демонов из потаенных уголков своего разума.

Хотя он регулярно вскрывал человеческие трупы, чтобы заработать на жизнь, «на смерть своих близких он реагировал чем-то вроде помрачения», рассказывал современник Маграта[112]. Смерть — это не то, к чему легко привыкнуть, особенно если покойный ваш знакомый или известный человек.

Некоторые из обязанностей Маграта были довольно неприятными, например необходимость наблюдать за казнями приговоренных заключенных и объявлять об их смерти. Друзья встречались с ним возле тюрьмы штата после казней, чтобы «быстро влить в него три стакана»[113].

Те, кто знал Маграта лично, говорили, что его выдающийся интеллект, честность и внимание к деталям предопределили его занятие судебной медициной. Всякий раз, измеряя что-либо, он делал замер дважды. Чтобы не сбить расследование ошибочными догадками, Маграт держал разум открытым любым гипотезам, пока он не выяснял все факты и не обдумывал все обстоятельства. Затем он обращался к здравому смыслу и анализировал все сведения в своем неуклонном стремлении к истине.

«Он был выдающимся судмедэкспертом, найдя в этой профессии нишу, которая ему идеально подходила, — говорила Ли своим друзьям. — Его дотошность, его абсолютная приверженность истине, неизмеримое терпение и талант в определении верных версий сделали его совет и мнение крайне ценными»[114].

К тому моменту, когда его назначили судмедэкспертом, Маграт жил в отремонтированном доме номер 274 на Бойлстон-стрит, с видом на лебединые лодки[115] Бостонского городского сада. Здесь же он обустроил свой личный кабинет судмедэксперта на последующие 30 лет.

Из кабинета открывалась дверь в его личную комнату, стены которой были увешаны полками, стонущими под тяжестью книг. У Маграта была судовая койка с ночником, шезлонг у камина и телефон у кровати, чтобы быстро ответить в случае необходимости. В конце комнаты находилась совмещенная ванная с небольшой кухней со шкафчиками и газовой плитой.

Питался он в основном в клубе святого Ботольфа, удачно расположенном в особняке за углом. Это было место встреч для мужчин, которые ценили искусство, точные и гуманитарные науки. Членом клуба был старый школьный друг Маграта Джордж Глесснер и многие другие состоятельные гарвардцы. Маграт так часто бывал в клубе Ботольфа, что указывал его адрес в переписке.

Бостонский судмедэксперт был на службе 24 часа в сутки, семь дней в неделю. Если он хотел отправиться в отпуск, что случалось редко, то был обязан оплатить работу сменщика. Он никогда не отлучался далеко ни от телефона, ни от своего секретаря, всегда был немедленно готов отправиться на место смерти. Однажды в команде из восьми гребцов Маграт принял участие в регате после того, как провел без сна 48 часов, — и команда выиграла гонку.

В свой обычный вечер после работы в морге или на месте смерти Маграт звонил шеф-повару в клуб святого Ботольфа, когда тот как раз собирался закрыться на ночь, и делал заказ на ужин: моллюски и спагетти или говяжий стейк с кровью. Он являлся на ужин в полночь, какое-то время общался и рассказывал байки, а затем возвращался домой и читал до раннего утра.

Джордж Маграт прославился тем, что опирался в расследованиях смертей на строго научные методы. Газетные статьи о его самых громких делах создали ему репутацию настоящего Шерлока Холмса. Со временем его советы понадобились полицейским отделениям по всему Массачусетсу и соседним штатам Новой Англии.

Маграт неизменно обращался к науке, чтобы узнать о причинах смерти все, что только в человеческих силах. Он верил, что смерть заслуживает самого тщательного анализа и что архаичную коронерскую систему необходимо отменить в пользу новой службы, которую отличал бы рациональный подход к делу.

Одним из самых известных дел, которые доказали ценность системы судмедэкспертов, была смерть Авис Линелл, 19-летней хористки, которая жила в доме Бостонской христианской ассоциации молодых женщин[116]. Вечером 14 октября 1911 года ее соседки услышали стоны из общей ванной, запертой изнутри. Они силой открыли дверь и обнаружили Линелл сидящей на стуле, ее ноги были погружены в таз, наполовину заполненный теплой водой, она задыхалась и стонала от ужасной муки. Смотрительница общежития немедленно послала за женщиной-врачом. Линелл перенесли в постель, но к тому времени, как пришел доктор, она была мертва.

Смотрительнице хватило ума запереть ванную и покинуть комнату, пока полиция и Лири, медицинский эксперт, не явились на место смерти. (Маграт уехал из города в один из редких отпусков, так что Лири явился, чтобы обследовать место происшествия и тело.) Труп отвезли в морг на вскрытие.

Незадолго до своей смерти Линелл рассказала соседкам, что завтракала со своим женихом, преподобным Кларенсом Ричесоном, пастором из Кембриджа. Смотрительница попросила одну из девушек позвонить Ричесону по телефону и сообщить ему о смерти. Сначала он отрицал, что знаком с Линелл, затем спросил: «Зачем вы мне это рассказываете?»

Вскрытие Лири показало, что Линелл была на третьем месяце беременности. Оболочка ее желудка имела пигментацию темно-красного цвета, красные полоски расходились поверх слизистой, что указывало на отравление цианистым калием. Лири сохранил органы Линелл, чтобы их по возвращении исследовал Маграт. Тот согласился с диагнозом коллеги и провел исследования под микроскопом, а также лабораторный анализ на присутствие цианида. Тесты подтвердили их подозрения.

Полиция была готова закрыть дело как самоубийство. Очевидно, решили они, девушка сама приняла цианистый калий. С ней в ванной никого не было, и дверь была заперта изнутри. Возможно, стыд из-за беременности привел ее к желанию оборвать свою жизнь.

Лири не был согласен. Во-первых, Линелл взяла в ванную смену одежды, чтобы надеть после мытья. У нее также была с собой гигиеническая повязка и салфетки, хотя она была беременна и менструаций не было уже несколько месяцев. Похоже, она полагала, что менструация может начаться, либо пыталась сделать аборт. Лири был уверен, что Линелл планировала покинуть ванную живой, и настаивал на дальнейшем расследовании.

Полиция допросила Ричесона, но не смогла найти его связь с цианистым калием, который убил Линнел. Тридцатипятилетний Ричесон был ловеласом, оставившим за собой след из разбитых сердец от Бостона до Канзас-Сити. Его можно было назвать подлецом, но делало ли это его убийцей?

Газеты ухватились за историю трагической смерти молодой хористки. Прочитав о деле, с полицией связался аптекарь Уильям Хан. Он сообщил, что Ричесон был постоянным покупателем в его аптеке и заходил за четыре дня до смерти Линелл, 4 октября. В свой последний визит Ричесон сказал, что у него есть собака, которая вот-вот ощенится. Хан передал слова преподобного: «Она скулит и мешается в доме. Я хочу от нее избавиться».

Хан продал Ричесону цианистый калий, которого хватило бы на десять человек. «Работает быстро, как молния, но очень опасен», — предупредил он клиента[117].

Но у Ричесона не было собаки.

Когда преподобному рассказали о показаниях Хана, он признался, что отравил Линелл. Он хотел бросить ее и жениться на богатой даме, но беременность бывшей подружки расстраивала его планы. Ричесон дал хористке цианид, сказав ей, что это абортивное средство.

Его приговорили к смерти. Маграт был свидетелем казни Ричесона 21 мая 1912 года. Если бы не настойчивость Лири, Ричесон запросто мог уйти от ответственности. «Изначально его не подозревали в обмане, — отмечал Маграт. — Только когда вскрытие показало, что состояние желудка указывает на отравление цианистым калием, начали рассматривать вариант смерти не по естественным причинам. Обнаруженная беременность выглядела убедительным мотивом для самоубийства. И только внимание и усердие судмедэксперта Лири, который занимался делом, привели к тому, что полиция продолжила расследование и Ричесон был осужден»[118].

Если бы в Бостоне действовала коронерская система и отсутствовали стандартизированные практики, такие как вскрытие, Ричесон, скорее всего, избежал бы наказания.

История повторилась год спустя: была обнаружена еще одна юная женщина, погибшая при подозрительных обстоятельствах. Марджори Пауэрс, 23-летняя стенографистка, была найдена лежащей лицом вниз в наполовину заполненной ванне в отеле Вест-Энда 15 ноября 1912 года. Полиция нашла в ванной стакан с джином, а вода была посыпана чем-то, напоминающим горчичный порошок[119].

Накануне Пауэрс въехала в отель со своим нанимателем, Альбертом Каммингсом, крупным дилером рынка Фанейл-холл. Они зарегистрировались в отеле под именами «О. П. Дэвис и его жена Линн». Каммингса видели выходящим из отеля незадолго до того, как было найдено тело Пауэрс. Полиция отправилась в Фанейл-холл и арестовала Каммингса в ожидании результатов вскрытия, проводимого Магратом.

Репортеры не замедлили описать смерть как очередное убийство. «Еще одна девушка в Бостоне стала жертвой мужчины. Параллели с делом Авис Линелл обнаружены в деле стенографистки, смерть которой расследуется», — утверждал заголовок одной из газет. «Полиция намекает на повторение трагедии Авис Линелл», — было написано в подзаголовке статьи в United Press.

Во время допроса в полиции Каммингс признался, что провел с Пауэрс около четырех часов, а затем отправился домой. На следующее утро, когда Пауэрс не вышла на работу, Каммингс позвонил в отель, и ему сообщили, что постоялицу не могут разбудить. Он пошел в отель, обнаружил ее мертвой и в панике ушел. Каммингс полностью отрицал свою вину в смерти Пауэрс. Полиция сообщила, что во время допроса он был на грани обморока.

Говоря с семьей Пауэрс, Маграт узнал, что ее здоровье было не из лучших. Девушка в последнее время страдала от обмороков, хотя в ее прежней медицинской истории не было ничего подобного. Вскрытие не показало никаких признаков насилия, ничего, намекавшего на удушение или отравление. Маграт обнаружил у Пауэрс острое расширение сердца. Ее смерть была совершенно естественной.

Каммингс не был виновен в смерти Пауэрс, хотя из-за стечения обстоятельств и оказался в компрометирующей ситуации. Полиция освободила его из-под ареста, и он отправился домой к жене. Обстоятельства их воссоединения не сохранились для потомков.

Это были два похожих дела. Одна смерть, чуть было не принятая за самоубийство, привела к тому, что человека отправили на электрический стул. Другая казалась крайне подозрительной, однако исследование Маграта не выявило никаких улик. Оба дела могли окончиться совершенно иначе. В другое время, в другом месте кого-то могли бы казнить за преступление, которого тот не совершал, а преступник избежал бы наказания. Научное исследование помогло в обоих случаях: невиновный был оправдан, а виновный осужден.


Не отличаясь хитростью или расчетливостью, Маграт делал свое дело и держал рот на замке. Его неспособность к компромиссам и неуклонная приверженность фактам, установленным научными методами, иногда осложняла жизнь окружающим. Неудивительно, что он нажил врагов. Полицейские не могли рассчитывать, что он всегда поддержит их версию. Юристы не могли добиться, чтобы он говорил в суде то, что от него хотели. Маграт не вступал ни в чью команду. Он сохранял лояльность лишь к покойным, которые оказывались на его столе.

У Маграта был ключевой союзник — Джозеф Пеллетье, прокурор округа Суффолк, избранный в 1906 году и сохранявший этот пост до 1922 года. Пеллетье полагался на мнение Маграта и доверял его показаниям, которые простыми словами доносил до присяжных.

Некоторые люди в бостонском политическом аппарате хотели бы заменить Маграта на криминалиста, более склонного учитывать их интересы. Первые семь лет на службе истекали в январе 1914 года, и когда срок подошел, Маграт стал мишенью целенаправленных атак на его работу и личность: кто-то пытался предотвратить его повторное назначение. Противники Джорджа надеялись протащить на пост своего подручного, чтобы полагаться на него в политических играх.

В феврале 1913 года адвокат со связями в верхах подал иск от имени женщины, которая утверждала, что криминалист изуродовал ее мужа Джона Бримфилда, проводя вскрытие без разрешения вдовы. Бримфилд был пациентом психиатрического отделения Массачусетской больницы общего профиля с неустановленной болезнью мозга. Он умер 7 января. Согласно иску, поданному Береникой Бримфилд, в котором она требовала возмещения ущерба в размере 10 тысяч долларов, ее муж умер по естественным причинам. Проводить вскрытие миссис Бримфилд не позволила[120].

Тело, утверждала она, было доставлено судмедэксперту без ее согласия. Она утверждала, что Маграт «безбожно резал, рубил, пилил и в итоге искалечил тело» мистера Бримфилда, вынув и отделив его мозг и оставив язык покойного в его животе. «Она утверждает, что состояние тела оскорбило бы и посторонних, не говоря уж о несчастной горюющей жене», — написали в одной газете.

Месяцы спустя, пока дело Бримфилда медленно, но верно двигалось вперед, ставки повысились: несколько сотрудников морга необдуманно обвинили Маграта в краже. 17 июня 1913 года Томас О’Брайен красил здание и внезапно упал замертво. Тело доставили в морг, и там заместитель инспектора Джордж Миллер и ассистент прозекторской Фредерик Грин нашли более 350 долларов в кармане жилета. Другой работник, Томас Кингстон, и помощник гробовщика, которые заносили тело в морг, тоже видели деньги[121].

Триста пятьдесят долларов были солидной суммой, приличным месячным заработком в то время. Миллер и Грин взяли себе около 230 долларов, затем запаковали оставшиеся деньги и другие личные вещи О’Брайена в стандартный офисный конверт (по сути, конверт для доказательств, который также служит бланком, подтверждающим, что у вещей есть постоянное место хранения). Грин, Миллер и Кингстон договорились повесить кражу на Маграта. В конце концов, трое дадут показания против одного. Что могло пойти не так?

Несколько дней спустя племянник О’Брайена, полицейский, отправился в морг, чтобы идентифицировать тело и забрать личные вещи дяди. Он вскоре заметил несоответствие между суммой денег в конверте и суммой, которую, по словам гробовщика, нашли в одежде. Узнав, что деньги пропали, Маграт вызвал полицию и передал дело районному прокурору.

По удивительному совпадению губернатор Дэвид Уэлш в то же время начал получать письма с жалобами на шокирующие происшествия в морге: кражи у мертвых, изуродованные трупы и прочие кошмары. Уэлш объявил, что не станет переназначать Маграта или называть ему замену, пока эти проблемы пятнают репутацию офиса судмедэксперта[122].

Пятнадцать полицейских репортеров, представлявших все бостонские газеты, уговаривали Уэлша заново назначить Маграта. Собравшись вместе по собственной воле, журналисты заявили губернатору, что действуют из соображений долга и уверены, что отказ от назначения Маграта нанесет серьезный вред интересам жителей Массачусетса.

В январе 1914 года, когда срок работы Маграта истек, пост судмедэксперта оказался в подвешенном состоянии. Официально больше не работавший Маграт решил по-прежнему выполнять обязанности криминалиста, пока его не назначат снова или не заменят.

Интересы Маграта в деле Бримфилда представлял Пеллетье, районный прокурор. Свидетельствуя в собственную защиту, Маграт заявил, что вскрытие было совершено им в соответствии со стандартной процедурой и ничем не отличалось от других. Он настаивал, что расследование проводилось в соответствии с письменным распоряжением окружного прокурора и в соответствии с законом.

Как объяснил судмедэксперт, исследование мозга потребовалось, чтобы определить, была ли смерть Бримфилда связана с какой-либо травмой, случившейся недавно или в прошлом. Пациенты психиатрических клиник нередко падали, что приводило к травмам головы, а иногда их избивали другие пациенты. Мозг был сохранен и, как принято в таких случаях, извлечен для фиксации тканей и исследования их под микроскопом.

Да, сказал Маграт, мистер Бримфилд умер по естественным причинам. Но об этом нельзя было узнать без вскрытия. В своей заключительной речи Пеллетье заявил присяжным: если Маграт виновен, то и он тоже, потому что судебный эксперт работал по его указанию. Присяжные вынесли вердикт в пользу Маграта[123].

Несколько недель спустя был раскрыт заговор Грина, Миллера и Кингстона, а выдвинутое ими обвинение в адрес Маграта ударило по ним самим[124].

Как выяснилось, 17 июля, в день смерти О’Брайена и пропажи денег, у Маграта было алиби. Он ходил на бейсбольный матч в Гарварде (сидел в первом ряду, чтобы можно было быстро уйти в случае необходимости), а после матча, по пути в морг, заметил большой пожар в Восточном Бостоне. Маграт отправился на место происшествия на случай, если кто-то погиб и потребуется судмедэксперт. Позже он пошел на ужин с выпускниками Гарварда и только в три утра оказался в морге.

Когда Маграт прибыл, чтобы обследовать труп О’Брайена, оказалось, что тело уже обыскали и все вещи погибшего запечатаны в конверт. Это было нарушением правил, что отметили другие свидетели, включая секретаря Маграта. По правилам тела нельзя было обыскивать, если Маграт не отдавал соответствующего распоряжения. Криминалист всегда сначала сам осматривал покойных до того, как проверять ценности и имущество, чтобы ни в коем не случае не повредить тело и убедиться, что все личные вещи учтены.

Грину пришлось признаться, что он внес данные в книгу записей, обыскал тело и запечатал конверт с вещами до появления Маграта в морге. Значит, судмедэксперт никак не мог украсть деньги. Последним человеком, который прикасался к деньгам покойного, был сам Грин. Он сам подписал себе приговор.

Грин, Миллер и Кингстон были арестованы по обвинению в сговоре и незаконном изъятии имущества. Их приговорили к 15 месяцам лишения свободы. Губернатор Уэлш назначил Маграта на следующий семилетний срок в должности судмедэксперта округа Суффолк[125].


Год спустя Маграта попросили помочь Нью-Йорку реформировать печально известную коронерскую систему города, которая была безнадежно коррумпирована, вредила общественному здравоохранению и препятствовала и административному, и уголовному правосудию.

Коронеры Нью-Йорка были худшими из худших. «Коронер не медик и, таким образом, не обладает нужными навыками, чтобы устанавливать причины смерти, — отмечали в New York Globe в 1914 году. — Он не юрист и потому не знает ни как собирать доказательства, ни как опрашивать свидетелей, он не имеет опыта в уголовном расследовании и больше вредит, чем помогает в поиске улик»[126].

Реформу коронерской системы Нью-Йорка подстегнуло внезапное падение и смерть пожилого гражданина из Ассоциации долгожителей, одного из эксклюзивных клубов Манхэттена[127]. Пусть даже смерть явно произошла по естественным причинам, коронер отказался подписывать свидетельство о смерти, пока тело не отвезут в похоронное агентство, которое он рекомендовал (и от которого, очевидно, получал мзду). Члены Ассоциации долгожителей были в ярости и потребовали действий от мэра Джона Перроя Митчела, который отправил комиссара счетной палаты Леонарда Вальштейна разобраться в происходящем.

Маграт заявил комитету Вальштейна, что как минимум в одном случае врач при коронере скрыл убийство — либо умышленно, либо из-за своей некомпетентности. Мужчина по имени Эжен Ашет был найден мертвым в нью-йоркском отеле «Делавэр» в марте 1913 года с огнестрельным ранением головы[128]. Доктор Тимоти Лихейн, врач коронера, записал причиной смерти самоубийство и на следующий день разрешил кремацию тела без вскрытия. Два патолога имели возможность обследовать Ашета, и они отметили отсутствие следов ожога вокруг раны на голове. Когда из пистолета стреляют с расстояния около одного-двух футов, на коже остаются горящие остатки пороха и сажа. Эта рана возникла в результате выстрела с большего расстояния, а значит, покойный не мог в себя выстрелить.

Маграт согласился с экспертами: «Я вынужден заявить, что диагноз коронерского медика не подтверждается доказательствами»[129].

Джордж Маграт настаивал, что законодатели штата должны отменить систему коронеров и заменить ее судебной медициной. Выступая перед членами палаты представителей штата, Маграт сказал, что тщательно проработанный закон стал бы «практически идеальным инструментом, и благодаря его положениям город Нью-Йорк был бы не только обеспечен возможностью защищать своих граждан, но и сделал бы неизмеримый вклад в продвижение медицины применительно к расследованию преступлений и внезапных смертей»[130].

Законодатели штата приняли решение учредить кабинет судмедэксперта в Нью-Йорке. Закон отменял коронерскую систему, запрещал коронерские расследования и разделял юридические и судебные аспекты расследования смертей. Юридическая часть работы коронера — выдвижение обвинений в случае убийств и преступной неосторожности — передавалась прокуратуре, а на судей возлагали задачу определять сумму залога.

Согласно новому закону, главный судмедэксперт был вправе проводить вскрытия в случае неожиданных, неестественных или подозрительных смертей без ордера от прокурора. Он не зависел от окружного прокурора и полиции и стоял с ними на равных, чтобы использовать свой медицинский опыт в уголовных расследованиях. Закон гласил, что главный судмедэксперт должен быть компетентным специалистом в области судебной медицины, выбранным по результатам государственного экзамена. Он не должен иметь никаких связей с политиками, а ответственность несет только перед покойными.

Принятый в 1915 году закон вступал в силу 1 января 1918 года, чтобы закончился срок службы работавших коронеров и было времени выбрать главного судебного эксперта. Маграта попросили выдвинуться на эту должность, но он отказался покидать Бостон. Доктор Чарльз Норрис стал первым постоянным руководителем офиса судмедэкспертизы Нью-Йорка[131]. Норрис был независим и богат, изучал патологию и анатомию в Европе, он идеально подходил для этой должности. Норрис немедленно приступил к совершенствованию нью-йоркской судебно-медицинской экспертизы, в частности наняв необходимый персонал и создав химическую лабораторию для анализа отравляющих и наркотических веществ. Со временем офис главного эксперта в Нью-Йорке стал моделью современного центра судмедэкспертизы, в котором раскрыли некоторые сенсационные дела ХХ века. Именно здесь зародилась американская экспертно-криминалистическая токсикология.

7 ноября 1916 года

День выборов. Президент Вудро Вильсон вступил в напряженную борьбу с республиканским кандидатом, судьей Верховного суда Эваном Хью. Необычно теплым вечером бостонцы спешили домой или в Газетный ряд, где располагались редакции нескольких городских изданий. Множество людей собирались здесь, чтобы узнать свежайшие новости.

Трамвай 393 направлялся в сторону центра. Он был полон: 50–60 пассажиров. Водитель Геральд Уолш слишком поздно осознал, что мост через канал Форт-Пойнт открыт. Уолш нажал на тормоз, заблокировав колеса трамвая, но тот проломил железные ворота, проехал 25 футов до края канала и, казалось, замер, повиснув в воздухе. Задняя платформа задиралась вверх, пока трамвай не перевернулся и не рухнул в канал глубиной 30 футов[132].

«Задняя часть трамвая, кажется, на мгновение зацепилась за край, так что он наклонился вертикально вниз. Затем он полетел прямо в воду, — вспоминал Уильям Уильям, капитан буксира, ставший свидетелем катастрофы. — После падения наступила мертвая тишина. Я думал, что услышу крики и шум, но не уловил ни одного человеческого голоса. Было очень тихо».

Пятнадцать человек, стоявших на задней платформе, смогли спрыгнуть до того, как трамвай погрузился в воду. Неизвестное число людей осталось в тесном вагоне, ушедшем на дно канала.

Это было невиданное ранее происшествие, катастрофа беспрецедентного масштаба и сложности, которую усугубили огромные толпы зевак, собравшихся на Саммер-стрит, чтобы наблюдать за разворачивающейся трагедией. К девяти вечера тысячи людей сгрудились вдоль канала на подходе к мосту. Полиция раз за разом наступала на толпу с дубинками, чтобы оттеснить ее от края воды.

Маграт отвечал за идентификацию и исследование тел, выловленных из канала. Мэр Джеймс Керли запретил поднимать трупы на виду публики, чтобы у репортеров не было доступа к погибшим. Команда из шести ныряльщиков переносила тела под водой. С помощью веревки утонувших подтягивали к полицейской лодке Guardian, пришвартованной в стороне от места аварии. Не привлекая внимания публики, тела поднимали на лодку и доставляли к автомобилю, в котором Маграт развернул временный морг. После первичной оценки погибших переносили на полицейское судно Watchman, отвозили на причал, и уже отсюда карета скорой помощи везла их в морг на Норт-Грув-стрит для идентификации и вскрытия.

Первое тело вытащили из воды примерно через полтора часа после падения трамвая. В кармане покойного нашли чек на имя Джорджа Венкуса. Маграт в своей записной книжке присвоил телу номер 8298. В конечном итоге 46 тел извлекли из утонувшего трамвая — беспрецедентное в истории Бостона число жертв. Маграт не записал свои мысли об этом событии, но масштаб трагедии превышал все, что он видел ранее, и очевидно поразил и вымотал его.

В январе 1919 года Бостон потрясла еще одна катастрофа. В районе Норд-Энд по соседству со старой гаванью, где река Чарльз впадает в Бостонский залив, на верфи стояла цистерна с патокой. Пятиэтажный резервуар вмещал 8 миллионов 700 тысяч литров патоки, которые собирались переработать в этанол. Он стоял возле поворота железнодорожного моста, неподалеку от склада дорожного покрытия. Через дорогу находился трехэтажный пожарный участок расчета и грузовой сарай железнодорожной компании.

Но цистерна, которой было всего три года, оказалась дефектной. Ее плохо сконструировали, изготовили из некачественных материалов и никогда не проверяли под давлением. Резервуар была настолько плох, что дети отколупывали кусочки засохшей патоки, которая протекала сквозь швы.

Пятнадцатого января 150 рабочих склада вышли на обеденный перерыв и услышали низкий гул. Неожиданно заклепки стали вылетать из цистерны, словно пули, а затем ее разнесло на части. Наружу выплеснулась волна патоки, двигавшаяся со скоростью 35 миль в час и уничтожавшая все на своем пути. Кусок цистерны выбил две опоры железнодорожного моста, из-за чего он обрушился и чуть не сбил с рельсов трамвай.

Грузовой сарай и склад моментально снесло с лица земли, рабочих накрыло патокой и обломками прежде, чем они могли убежать. Беспощадная волна уничтожила машины, телеги и упряжки. Пожарное депо снесло с фундамента, один пожарный погиб, еще двое были ранены. Другого пожарного вытолкнуло в воду, ему удалось выжить. Меньше повезло десятилетнему мальчику — его задавил перевернувшийся вагон. Более дюжины раненых лошадей застряли в патоке, и в итоге их пришлось пристрелить, чтобы прекратить страдания несчастных животных[133].

Маграт одним из первых прибыл на место катастрофы. Он помогал развернуть полевой госпиталь и временный морг в ближайшем здании. Надев высоченные болотные сапоги, он исследовал сцену невероятного разрушения. Было уничтожено каждое здание в радиусе 120 метров от цистерны с патокой. Строения рассыпались, стальные опоры и листовой металл лежали искореженными грудами. Более двух кварталов, сотня тысяч квадратных метров индустриального центра были покрыты слоем патоки высотой до нескольких дюймов.

Тела, найденные на месте происшествия, выглядели так, словно «были покрыты толстой масляной коркой, — вспоминал Маграт. — Их лица были залиты патокой, глаза и уши, рты и носы забиты»[134]. Он исследовал тела как можно быстрее, когда их приносили в морг. «Чтобы выяснить, кто это был и что с ними произошло, приходилось сначала отмывать их одежду и тела горячей водой и пищевой содой».

Экспертиза показала, что многие жертвы были раздавлены или смертельно ранены обломками. Несколько человек были чудовищно искалечены, грудь вдавлена, а конечности вывернуты. Многие задохнулись, патока заполнила их горло и легкие. Двадцать один человек утонул в паточном наводнении в Бостоне, и около 150 были ранены. Несмотря на весь опыт и тысячи дел, которыми он занимался раньше, ничто не могло подготовить Маграта к опустошению, вызванному обычной грузовой цистерной.


Самое противоречивое дело в карьере Маграта началось 15 апреля 1920 года. Два сотрудника обувной компании в Южном Брейнтри были ограблены и застрелены, когда везли на фабрику жалованье — 15 700 долларов[135].

Маграт проводил вскрытие охранника Алессандро Берарделли и безоружного бухгалтера Фредерика Парментера. У каждого погибшего было по двое детей. В Берарделли выстрелили четыре раза, а в Парментера — дважды. Маграт измерил каждую рану, пальцами достав пули (он никогда не вынимал их металлическими инструментами, которые могли бы поцарапать пулю и смазать следы, оставленные оружием).

Когда каждая из пуль 32-го калибра была извлечена, Маграт хирургической иглой выцарапал порядковые номера на их основаниях — единственной поверхности, где нет важных следов. Номера требовались, чтобы Маграт мог подтвердить свои заметки и описать в суде повреждения, нанесенные каждой пулей.

Полиция обвинила в убийстве анархистов итало-американского происхождения Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти. Расследование дела прогремело на всю страну.

Сакко, сапожник и охранник, и Ванцетти, торговец рыбой, отрицали участие в преступлении. Ни у одного из них не было криминального прошлого. Но оба были вооружены, когда к ним пришла полиция. Автоматический кольт Сакко, как он объяснил, требовался для работы охранником. Оружием Ванцетти был револьвер Harrington & Richardson 38-го калибра, который он носил для самозащиты, чтобы уберечь деньги, полученные за продажу рыбы.

Дело против Сакко и Ванцетти было построено на раздутых путаных показаниях свидетелей и ошибочном баллистическом анализе. У обоих было алиби на момент преступления. Ванцетти весь день продавал рыбу, Сакко также мог отчитаться за весь день. И все же пять свидетелей сказали, что видели Сакко и Ванцетти на месте преступления.

Прокуратура утверждала, что револьвер, найденный у Ванцетти, принадлежал убитому охраннику, но оружие Ванцетти так и не удалось связать с Берарделли. Другие предполагали, что Берарделли в день ограбления вообще не имел с собой оружия.

Свидетели сообщали, что в Берарделли стреляли дважды, а потом еще два раза, когда он лежал на земле. Пули 32-го калибра, которые извлек Маграт, соответствовали показаниям свидетелей. Две были в спине, значит, стрелял тот, кто стоял над телом. Пуля, которую Маграт пометил римской цифрой III, пробила правое легкое Берарделли, разорвав легочную артерию.

По мнению Маграта, почти все пули, извлеченные из Берарделли, выглядели одинаково и ни одна из них не подходила к оружию 38-го калибра, найденному у Ванцетти. Но пуля III отличалась от остальных. Пять пуль имели отметки с правой резьбой, возникшей, когда патрон крутился в стволе пистолета. Пуля III, смертельная, имела левую резьбу, соответствующую автоматическому оружию Сакко.

Баллистическая экспертиза не была убедительной, но ее хватило присяжным, чью предвзятость подогревало следствие, выставившее Сакко и Ванцетти нелояльными иностранцами с левыми убеждениями. К тому же подозреваемые совершили непоправимую ошибку, когда соврали полиции на первом допросе, полагая, что их задержали за их политические убеждения. Месяцами ранее Министерство юстиции США инициировало программу массовых арестов и депортации иностранцев, которых подозревали в коммунизме или сочувствии ему. Двух друзей Сакко и Ванцетти уже депортировали, и они думали, что станут следующими.

Их ложь полиции относительно политических убеждений вредила им на суде. Обвинители заявляли, что обман свидетельствует о «нечистой совести». Невинные люди, говорили они, не имеют причин лгать.

Сакко и Ванцетти признали виновными и приговорили к смерти. Спустя несколько лет апелляций их казнили в Чарльстонской государственной тюрьме 21 августа 1927 года. Маграт был свидетелем казни.

Следствие по делу Сакко и Ванцетти остается одним из самых спорных и подозрительных разбирательств ХХ века. Свидетельства по делу до сих пор оспаривают и обсуждают. Некоторые полагают, что они и правда были виновны. Другие считают, что казнь Сакко и Ванцетти — одна из худших ошибок американской уголовно-правовой системы.

Глава 5. Родственные души

В начале 1900-х годов Прейри-авеню стала приходить в упадок по мере того, как менялся облик соседних районов. Близость улицы к городскому транспортному и деловому центру, когда-то столь желанная для элиты Чикаго, стала больше отвечать коммерческим интересам. Роскошные особняки на Прейри-авеню и соседних улицах сносили один за другим, чтобы построить крупные коммерческие здания, многоквартирные дома и парковки. Богатые жители сбегали в более зеленые пригородные районы подальше от центра.

Около двух дюжин домов на Прейри-авеню отвели под меблированные комнаты, сдаваемые в аренду, в некоторых проживало до 45 человек. Особняк маршала Филда стал институтом Гэтлина — больницей, где лечили алкогольную и наркотическую зависимости. Прейри-авеню утратила свой эксклюзивный статус и наполнилась приезжими и обездоленными[136].

К 1920 году пожилые Глесснеры были единственными из первых жителей Прейри-авеню, которые остались в своем доме.

В то время Фрэнсис Глесснер Ли проводила большую часть времени в Бостоне и в «Рокс» и практически не бывала в том доме в Чикаго, который родители приобрели после ее брака с Блеветтом Ли. Дом продали в 1921 году.

Несколько лет, начав в 1920 или 1921 году, Ли управляла антикварной лавкой в Литлтоне вместе со своей старшей дочерью Фрэнсис, которой тогда было чуть за двадцать. Магазин под названием «Белая школа» находился в старом однокомнатном здании школы. Ли и Фрэнсис посещали дилеров и антикварные магазины Новой Англии, разъезжая по Нью-Гэмпширу, Вермонту и Бостону, добираясь даже до Нью-Йорка. Ли выросла в семье, увлекавшейся предметами ручной работы и качественной мебелью, так что у нее был наметанный глаз. Она подыскивала выгодные сделки или вещи, которые можно было почистить и продать с хорошей прибылью.

Ли вела подробные записки о своих конкурентах, составила список, в котором описала предложения, надежность и цены каждого дилера. Антикварные магазины на бостонской Чарльз-стрит, по словам Ли, были «очень сомнительными». Она записывала, если в магазине были «городские цены» (наценка), и отмечала, какие дилеры жульничали («придорожный грабитель» — так охарактеризовала она некоего Дж. Милкеса из Берлингтона). В записи о магазине староанглийского антиквариата в Нью-Йорке просто отмечено: «Подделки».

Когда мать и дочь находили хорошего дилера, надежного, с широким ассортиментом и разумными ценами, Ли подбирала для него кодовое слово, чтобы спокойно обсуждать бизнес в присутствии других дилеров и владельцев магазинов. И. Гуэрин из Пемброка был описан как «обычный; вероятно, честный» и получил кодовое имя «католик», новоанглийский антикварный магазин в Бостоне был зашифрован под названием «Кисть»[137]. «Белая школа» работала, пока в 1928 году Фрэнсис не вышла замуж за адвоката из Чикаго, предпринимателя и начинающего бизнесмена, Мариона Мартина.

В сентябре 1926 года дядя Ли Джордж Глесснер умер в возрасте 81 года. Он был последним братом Джона Джейкоба и работал в Warder, Bushnell, & Glessner, а затем в International Harvester. Бездетный миллионер оставил по завещанию 250 тысяч долларов в наличных и ценных бумагах своей единственной племяннице Фрэнсис Глесснер Ли. Это эквивалентно примерно трем с половиной миллионам долларов нашего времени.

Сын Ли, Джон, учился в Массачусетском технологическом институте и получил диплом магистра в области машиностроения в 1922 году. Он выбрал карьеру в авиационной промышленности и стал конструктором самолетов. В 1926 году Джон женился на однокурснице Перси Максим. Молодожены поселились на родине Перси, в Коннектикуте, где Джон работал в United Aircraft Corporation.

В следующем, 1927 году младшая дочь Марта Ли вышла замуж за Чарльза Фостера Батчелдера, инженера из Гарварда, которого Джордж Глесснер нанял для реконструкции резервуара с водой в поместье «Рокс». Батчелдеры обосновались в штате Мэн.

Когда дети успешно зажили собственной жизнью, Ли потребовалось место, где она могла бы остановиться в Чикаго, когда навещала родителей или занималась делами в городе. В 1928 году она купила 12-комнатную квартиру в современном здании на Лейк-Шор-драйв за 55 тысяч долларов (около 800 тысяч долларов в наше время).

В начале января 1929 года Джордж Глесснер, брат Ли, почувствовал себя плохо: боль в нижней части живота, жар и общее недомогание. Ему поставили диагноз «острый аппендицит» и положили в больницу в Конкорде. Операция по удалению воспаленного аппендикса прошла успешно, но в период реабилитации у Джорджа началась пневмония, и он умер. Ему было 57 лет.

Период после смерти брата был очень тяжелым для Ли. Она оказалась еще дальше от своей семьи. Сын и дочери выросли и завели собственных детей. Ей было нечем занять себя после закрытия «Белой школы». Уход настолько близкого человека часто приводит к размышлениям о смерти, о том, что мы оставим после себя, покинув мирскую обитель. Ли погрузилась в меланхолию, страдала от одиночества и неприкаянности.

Вдобавок ей пришлось отправиться в Бостон для лечения в Центральной больнице Массачусетса. Чем она болела, неизвестно, но некая хирургическая процедура потребовала длительного восстановления в «Филипс-Хаус», больничном отделении класса люкс[138]. Во время своего открытия в 1917 году восьмиэтажный «Филипс-Хаус» был передовым проектом. Богатые люди не хотели жить в общих палатах, принятых в то время, предпочитая проходить процедуры на дому, в арендованных помещениях, предлагающих услуги медсестер, или в номерах отелей. В таком, например, Ли удалили миндалины. Но с тех пор медицинский уход сильно изменился. Если пациенты могли себе позволить определенные траты, им больше не приходилось стерилизовать хирургические инструменты на кухонных плитах. Теперь клиники предлагали новейшие услуги анестезии, асептической хирургии и современных технологий. В «Филипс-Хаус» были со вкусом обставленные палаты. Огражденная крыша и веранда на северной стороне здания позволяли пациентам наслаждаться солнцем и свежим воздухом во время лечения.

Пятидесятипятилетняя Ли провела в клинике много времени в 1929 году. По совпадению ее старый друг Джордж Берджесс Маграт был госпитализирован в «Филипс-Хаус» примерно в то же время. Она не могла предвидеть, что время реабилитации, проведенное в компании Маграта, окажется поворотным моментом в ее жизни и приведет к созданию труда, который станет ее наследием.

Судмедэксперт страдал от тяжелой инфекции и воспаления, поразившего обе его кисти. Это было следствием проблем с кровообращением, вызванных отказом печени, постоянным воздействием формальдегида и сильных дезинфицирующих средств. Джордж уже в третий раз попадал в «Филипс-Хаус» из-за своих искалеченных рук. Ситуация была очень тяжелой и могла привести к ампутации.

Ли и Маграт восстановили свою дружбу в те дни. Они проводили бесконечные часы, навещая друг друга и беседуя, часто сидя вместе в креслах-качалках на веранде с видом на реку Чарльз. Они вспоминали давно прошедшие дни: «Рокс», Всемирную выставку 1893 года, истории их молодости. Говорили о музыке, живописи и литературе, а еще — о судебно-медицинской карьере Маграта. Мир Джорджа казался Ли бесконечно завораживающим. Его истории были гораздо интереснее, чем обычные беседы женщин ее социального круга. Маграт был увлечен важными, значительными темами: жизнью и смертью, преступлением и справедливостью. Ли знала, что мир был несправедлив и часто жесток. Маграт помогал находить порядок в хаосе, помогал дать ответ на самый мучительный для человека вопрос: почему мы умираем.

«Он рассказывал мне о многих интересных делах, но никогда не касался тех, что еще не были расследованы, так как, по его словам, был слугой народа, а его работа — найти правду и упорно ее придерживаться, — вспоминала Ли. — Он не выдавал информацию прессе, пока шло расследование или судебное заседание, но газетчики из-за этого не становились его врагами»[139].

Маграт рассказывал яркие, увлекательные истории, полные напряжения, эмоций и время от времени черного юмора[140]. Например, о деле пожилого человека, которого нашли мертвым в номере на шестом этаже бостонского отеля, где он сидел в большом кресле у открытого окна. На четвертом этаже гостиницы вспыхнул пожар, персонал отеля проверял постояльцев, и тогда-то обнаружилось тело. Но возгорание было небольшим, всего в одной комнате, из-за дыма старик не мог задохнуться. Возле тела нашли маленький металлический контейнер с остатками неизвестного вещества.

Маграт выяснил, что мужчина был химиком на пенсии. Он смертельно боялся огня, так как в юности обгорел почти до смерти. Чтобы избежать такой судьбы, он всегда носил с собой маленький сосуд с аконитом — быстродействующим ядом, который получают из волчьей ягоды. Почувствовав запах дыма и увидев огонь, вырывавшийся из окна, он решил, что пришел его смертный час. Старик принял аконит, предпочтя смерть от яда смерти в огне или удушью, хотя на самом деле ему ничто не угрожало.

Другая история, которую Маграт часто рассказывал, касалась убийства Флоренс Смолл[141]. Ее муж, Фредерик Смолл, считал, что он придумал идеальный план преступления, и ему действительно почти удалось уйти от ответственности. «Я считаю это одним из самых замечательных моих дел», — сказал Маграт, которого попросила о помощи полиция штата Нью-Гэмпшир[142].

28 сентября 1916 года тело 37-летней Флоренс Смолл нашли на пепелище ее дома в Оссипи. Она обгорела до неузнаваемости, температура была настолько высокой, что некоторые кости даже раскрошились.

Фредерика Смолла не было дома, когда начался пожар, он с друзьями ходил в кино в Бостоне. Шофер, который отвозил Смолла на железнодорожную станцию, сказал, что видел, как он попрощался через открытую дверь с женой, но не видел саму миссис Смолл и не слышал ее ответ. Пожар начался семь часов спустя. Некоторые вещи в поведении Смолла вызвали подозрения полиции. Пара недавно приобрела страховку, по которой супругу причиталось 20 тысяч долларов. Был внесен только первичный платеж.

Когда Маграт спросил Смолла, какому похоронному бюро передать тело жены после вскрытия, тот ответил криминалисту: «Разве там осталось, что класть в гроб?»

Скаредность Фредерика Смолла в конечном счете его и погубила. Он плохо ухаживал за домом, подвал был затоплен. Во время пожара кровать, на которой лежала Флоренс Смолл, прожгла пол спальни, тело упало в подвал, залитый стоячей водой, и сохранилось.

Во время вскрытия Маграт обнаружил, что у Флоренс Смолл на шее был туго затянут шнур. Ее череп был расколот, и ей также выстрелили в голову. Дополнительные доказательства были найдены в руинах, оставшихся после пожара: револьвер, зажигательная свеча, провода и обгоревший будильник. Маграт заметил и кое-что необычное — чугунную плиту с участками расплавленного металла на поверхности.

Эти мелкие повреждения показывали, «что на плиту попал фонтан расплавленного металла. Ни чугун, ни сталь не плавятся в огне обычного домашнего пожара»[143].

Эксперт искал, что могло вызвать столь интенсивное пламя, и нашел следы термитной смеси — серого горючего порошка, который используют для плавки стали. Ему пришло в голову, что кто-то рассыпал смесь по телу Флоренс Смолл, по кровати и полу спальни, и установил будильник, чтобы воспламенить материал.

Смолл отрицал свою вину. Он утверждал, что жена была жива, когда он уходил из дома. «Ее убил дровосек», — заявил он. Но в его версию не поверили, и Смолла обвинили в убийстве.

Во время суда прокуратура организовала впечатляющее представление. Окружной прокурор добился от суда разрешения отсечь голову Флоренс Смолл и сохранить ее как доказательство. Смолл об этом не знал. Судья попросил женщин покинуть зал суда, и голову показали. Зрители потянулись вперед, чтобы рассмотреть чудовищную улику. Фредерик Смолл сидел, рыдая и закрывая лицо руками, пока Маграт описывал травмы его жены.

Судмедэксперт показал, что Флоренс Смолл ударили по голове как минимум семь раз, но повреждения черепа были недостаточно сильны, чтобы привести к смерти. Кто-то выстрелил ей в голову, пока она лежала навзничь. Эта рана стала бы смертельной, сказал криминалист, но к тому времени ее уже задушили.

Сложно было разобрать человеческие черты в искаженной, обгоревшей плоти, которая осталась от Флоренс Смолл. Маграт объяснил присяжным, как он пришел к своим выводам, показывая свидетельства на черепе и на образцах тканей, которые сохранились в формальдегиде. Он продемонстрировал розовый прямоугольник ткани из гортани погибшей. Когда человек вдыхает воздух, смешанный с густым дымом, сажа оседает в дыхательных путях. Но гортань Смолл была совершенно нормальной и чистой, а значит, она не дышала, когда начался пожар.

Маграт отметил травмы трахеи, подъязычной кости и подъязычных мышц — все это доказывало удушение. Несмотря на пожар, сохранилось достаточно тканей ее глазных яблок, чтобы разглядеть крошечные кровоизлияния, которые также указывают на асфиксию. Пулевое отверстие во лбу Флоренс и отметины от следов пороха на ее коже объясняли, на каком расстоянии и в какой позе стоял человек, который в нее выстрелил. Все знают: если порезаться, кровь потечет немедленно. Но рана от пули на лбу совсем не кровоточила, а значит, она появилась после смерти.

Медицинские свидетельства доказывали, что события происходили в таком порядке: Флоренс Смолл избили, задушили насмерть, в нее выстрелили, а затем подожгли.

Затем обвинение предъявило новые доказательства — раму кровати, на которой умерла Флоренс Смолл, и чугунную печь. Ее скрывали за занавесом, который затем отдернули для драматического эффекта. Все в зале развернулись, чтобы посмотреть на Фредерика Смолла. Он спрятал лицо за носовым платком.

«Невиновному человеку было бы интересно, что собираются показать, — отметил Маграт, — но Смолл был виновен и знал об этом»[144].

Фредерика Смолла приговорили к смертной казни за убийство и казнили 15 января 1918 года. Судмедэксперт присутствовал на казни.

Маграт также рассказал Ли, как его попросил о консультации Чарльз Норрис, судмедэксперт Нью-Йорка[145]. Одного молодого человека обвинили в убийстве: якобы он выбросил свою жену из окна пятого этажа. Но, опираясь на уроки Маграта, Норрис пришел к выводу, что причиной смерти было самоубийство. Однако у окружного прокурора были свидетели, которые слышали шум борьбы и угрозы со стороны обвиняемого.

Маграт обследовал тело молодой женщины. У нее были травмы черепа — несомненно, смертельные. Что более важно, у нее были переломы обеих пяточных костей. Покойная упала на обе ноги, что обычно происходит, когда люди прыгают или срываются с высоты, но не когда их толкают вниз. Вероятность, что человека выкинут из окна и он упадет на обе ноги, весьма мала. Молодой человек был оправдан.

С каждой историей Ли проникалась все большим уважением к попыткам Маграта отыскать истину, чтобы оправдать невиновных и осудить злодеев. Однажды Джордж заговорил о том, как сложно доносить доказательства до присяжных, например описывать сцену смерти. Не имея ее перед глазами, присяжные создавали в голове некий образ, который мог быть неверным.

«Я все еще пытаюсь придумать что-то получше, чем схемы и фотографии, чтобы объяснять присяжным, где именно нашли тело и в каком положении оно находилось относительно лестницы, плиты или окна, — сказал Маграт. — Это очень сложно передать»[146].

Ли задумалась на мгновенье, вспоминая миниатюрный оркестр и квартет, которые она сделала годы назад. «А что, если бы у вас была маленькая модель комнаты, созданная в точном масштабе, и кукла или манекен, одетые так же, как жертва, и все остальные детали на своих местах? — спросила она. — Помогло бы это?»

Маграт постучал по своей трубке. «Модель? Мог бы я использовать ее в суде? В половине случаев они не позволяют мне даже показывать фотографии. Дайте мне об этом подумать».

Ли была заворожена неутомимой энергией Маграта и энтузиазмом, с которым он проповедовал преимущества системы судебной медицины. Несмотря на свой возраст и надвигающуюся слабость (в добавление к острому сепсису рук он также терял зрение из-за глаукомы), Маграт был крайне популярным оратором.

«Он был блестящим рассказчиком и очень востребованным как оратор во всевозможных организациях, от церковных общин и бойскаутов до медицинских и юридических ассоциаций», — вспоминала Ли[147].

С точки зрения Маграта, криминалистическое образование, которое он получил в Европе, было огромным даром, а его обязанность — использовать этот дар. Каждый человек, считал эксперт, имел право на тщательное, научное и беспристрастное расследование смерти, если оно потребуется.

Он стремился распространять знания о судмедэкспертах и их обязанностях, а также о том, чем они отличаются от коронеров. Людям нужно знать, как расследуют смерти, где бы они ни жили, говорил Маграт. Прогресс не начнется, пока каждый не узнает, что все можно устроить лучше. Об этом должна знать и общественность, и законодатели, и полиция, а также прокуратура и суды.

Маграт был уверен: законодатели обязаны понимать важность реформы, отменяющей коронерскую систему и вводящей в действие более эффективную судебно-медицинскую экспертизу. Юристы и судьи должны узнать, что такое медицинские показания. Окружные прокуроры должны позволить судмедэкспертам самостоятельно решать, в каких случаях необходимо посмертное вскрытие.

К тому же и полиция должна знать, что делать — и чего не делать — на месте насильственной или подозрительной смерти. Большинство полицейских были неуклюжими дуболомами, считал Маграт, плохо подготовленными и нередко не умевшими писать и читать. Они не могли сориентироваться в ситуации, где первостепенную важность имели научные и медицинские доказательства. Их поступки в первые, критически важные моменты могли привести к развалу всего дела. В отсутствие научного расследования бог знает сколько людей ускользнули от правосудия из-за слабой работы полиции либо, наоборот, получили обвинения на основе признания, выбитого полицейской дубинкой.

А общественность? Если бы люди узнали обо всем, что происходит за кулисами, они бы потребовали перемен. Газетчики вечно выискивали сенсационные подробности в делах об убийствах, но имели самые смутные представления о роли криминалистов. Повышение общественной грамотности привело бы к более глубокому пониманию потребности в тщательном и качественном расследовании смертей.

К 1929 году, когда Маграт проходил реабилитацию в «Филипс-Хаус» вместе с Ли, спустя полвека после того, как Бостон ввел систему судмедэкспертов в 1877 году, всего два других крупных города последовали его примеру: Нью-Йорк в 1917 году и Ньюарк в 1927-м. Маграт надеялся убедить и остальных в плохой работе коронеров и необходимости перейти на судебно-медицинскую модель. По его мнению, можно обойтись и без безобразного скандала, который шокировал бы публику и вынудил провести реформу. Но, похоже, только это и могло сдвинуть вопрос с мертвой точки.

В Ньюарке создали офис судмедэксперта после развалившегося расследования убийства священника Эдуарда Вилера Холла и Элеонор Рейнхард Миллс, хористки и его любовницы. Место убийства не охранялось несколько часов. Зеваки затоптали все следы и трогали тела, испортив все улики, какие только могли существовать. На фотографиях в газетах была видна толпа, стоявшая вокруг тел, некоторые даже обрывали на память куски коры с ближайшего дерева.

Жену Холла, двух его братьев и кузена обвинили в убийствах, но впоследствии суд признал их невиновными. Официально дело не раскрыто и по сей день.


Во время пребывания в «Филипс-Хаус» Маграт дал Ли экземпляр передового исследования под названием «Коронер и судмедэксперт», опубликованного Национальным исследовательским советом в 1928 году[148]. Работу профинансировал Фонд Рокфеллера, организация, давно интересовавшаяся улучшением медицинского образования и уголовно-правовой системы.

В исследовании сравнивались два города, в которых в то время работали судмедэксперты (Бостон и Нью-Йорк), с тремя городами, где действовали коронеры (Чикаго, Сан-Франциско и Новый Орлеан). Доклад беспощадно критиковал коронерскую систему. Помимо уже привычных обвинений в должностных злоупотреблениях коронеров исследование показало, что судмедэксперты были надежнее и обходились дешевле. Доклад называл коронерскую систему «безнадежно устаревшим институтом, который последовательно продемонстрировал свою неспособность выполнять функции, обычно от него требующиеся», и заключал, что он должен быть отменен.

Авторы исследования рекомендовали передать медицинские функции коронеров судмедэкспертам, а немедицинские — служащим судебных и правоохранительных органов. Отмечалось, что медицинские факультеты не в состоянии адекватно учить студентов в области судебной медицины. Только несколько докторов были готовы профессионально заниматься судебной экспертизой: «Не существует ни одного курса в высшем учебном заведении, где бы студентов систематически обучали выполнять обязанности, которые придется исполнять в результате преступления или несчастного случая. Необходимо сформировать спрос на качественно подготовленных специалистов, дать выпускникам медицинских школ возможность выбрать карьеру судмедэксперта и создать учреждения, где они смогут получить доскональную подготовку, которая отвечает такой карьере».


Однажды во время долгих, унылых часов, проведенных в «Филипс-Хаус», взгляд Маграта омрачился.

— Вы знаете, что меня скоро не станет, и когда я умру, все это умрет вместе со мной, — сказал он Ли, имея в виду бумаги, в которых он описал дело своей жизни. — Я полагаю, что, как только меня не станет, все мои записи, слайды, книги и прочее отправится на свалку[149].

Ли взглянула на Маграта.

— Что бы вы хотели, чтобы сделали с вашими материалами? — спросила она.

— Если бы я мог, я бы использовал их для основания кафедры судебной медицины, — ответил он. — Вы знаете, такой нет нигде в Соединенных Штатах. Настоящего научного отдела, занятого обучением, исследованиями, подготовкой…

— Подождите, я возьму бумагу, и мы набросаем примерный план, — сказала Ли.

— Для начала я бы завел новую современную исследовательскую лабораторию, — размышлял Маграт, — затем библиотеку, сначала с моими книгами и записями, а еще с полным комплектом слайдов и фильмов, необходимых для обучения. Нам понадобится коллектив компетентных преподавателей, которые могли бы объяснять медицинскую сторону закона докторам, юристам, дантистам, страховщикам, коронерам, судмедэкспертам, похоронных дел мастерам и полиции.

Ли заполняла заметками страницу за страницей.

Договорив, Маграт задумчиво дымил трубкой.

— Это всего лишь мечта, — сказал он. — Я размышлял об этом годами, но реализовать это невозможно.

В «Филипс-Хаус» Маграт произнес то, что изменило жизнь Ли. Он сделал безобидное случайное замечание, пустячное наблюдение, которое отозвалось в душе Фрэнсис неожиданным и непредсказуемым образом.

«Я всегда полагал, что органы человека — самое прекрасное, что есть в мире, и их изображениями можно замечательно украсить медицинский факультет или клуб», — сказал Маграт.

Красота человеческих органов? «Идея немедленно вызвала у меня симпатию», — позже написала Ли.

Ее мысли закружились, словно в голове щелкнул выключатель. Случайные слова Маграта стали семенем, идеей, которая пустила корни и зажила собственной жизнью. Ли захотелось доказать, что он был прав: органы человеческого тела воистину красивы. Может, стоит изготовить пару панелей с изображениями «сочетания костей, желез и органов», чтобы повесить их над камином или у входа. А может быть, сделать что-то… иное.

По мере того как идеи оформлялись в ее сознании, она сказала Маграту: «Я хочу посмотреть на это сама. Скоро, когда мы выберемся отсюда, я хочу, чтобы вы показали мне красоту человеческих органов».

Глава 6. Медицинская школа

Накинув хирургический халат, Ли стояла рядом с Магратом возле прозекторского стола в бостонском морге[150]. Прозекторская была такой же чистой и блестящей, как больничная операционная. Справа уходили вверх сиденья амфитеатра, где обычно располагались студенты Медицинской школы. В тот день места пустовали. Слева был ряд окон и шкафчики с инструментами. В самом конце комнаты находились двойные двери лифта, спускавшегося в холодильное помещение морга.

В центре комнаты, под ярким верхним светом, на столе из нержавеющей стали лежало тело мужчины, найденного мертвым в постели. Он застыл в неловкой позе, его окоченевшие руки были подняты, словно у манекена из магазина одежды. Вонь, напоминавшая запах гниющей рыбы и навоза, резала глаза. Ли держала у лица надушенный платок.

Маграт указал на красноватые крапины на тыльной стороне руки мужчины и, как на лекции, объяснил Ли, что это были трупные пятна. Кожа меняла цвет из-за того, что кровь больше не циркулировала под давлением. Когда сердце прекращало биться, под воздействием силы тяжести кровь скапливалась в межклеточном пространстве прилегающих участков кожи. Трупные пятна появлялись на тех участках тела, которые были ниже всего, за исключением мест, где капиллярное русло сжимали, например, там, где тело соприкасалось с землей.

Маграт закатал рукав рубашки покойного, чтобы показать бледный участок посреди покраснения на локте: «Видите, где кожа находилась под некоторым давлением, на выступающих точках бедер и лопаток, куда приходился вес тела. Вы можете увидеть, как были согнуты руки и ноги, вмятину от ремня на поясе. Можно понять, где что-то прижималось к телу. Много раз я наблюдал очертания оружия».

«Трупные пятна становятся заметны примерно спустя два часа после смерти, — рассказывал Маграт. — Пятна увеличиваются со временем и становятся наиболее интенсивными в промежуток от восьми до двенадцати часов после смерти. В первые шесть часов они могут перераспределиться — например, сместиться с передней стороны тела на заднюю, если перевернуть покойного. В первые 12 часов трупные пятна могут бледнеть, если надавить на них. Через 12 часов они становятся постоянными. Они уже не побледнеют и не изменят свое место. Интенсивность трупных пятен со временем постепенно уменьшается.

Трупные пятна — это научный факт, такой же достоверный, как то, что солнце завтра встанет на востоке. Это простой вопрос физики. Если человек был найден мертвым на спине, а трупные пятна оказались на передней стороне тела, значит, он умер не в этой позе. Значит, должно быть объяснение. Кто-то либо перенес жертву сюда, либо перевернул тело».

«Кто-то может взглянуть на трупные пятна и не заметить в них ничего особенного, — продолжал Маграт, — даже врачи. Студентам не рассказывают о посмертных изменениях. Они считают, что это просто расплывчатое покраснение, ничего особенного не означающее. Что может быть дальше от истины! Правильная оценка трупных пятен способна дать массу информации: примерное время смерти, положение, в котором человек умер, перемещали ли тело после смерти, прикасались ли к нему какими-либо предметами и так далее».

После того как тело относили на станцию скорой помощи или в похоронное бюро, эти сведения бесследно утрачивались. Изучение тела день спустя после смерти означает опоздание на целый день. Это было одной из причин, почему Маграт настаивал на праве судмедэкспертов исследовать трупы на месте трагедии. Судебного медика следовало привлекать к осмотру прежде, чем полицейских, которые часто только портили улики и свидетельства.

С помощью лаборанта с покойного сняли одежду, для пристойности его бедра накрыли простыней. Маграт продолжил внешний осмотр, с головы до пят внимательно изучая кожу покойного и скальп. Эксперт фиксировал каждый дефект на коже — раны или ссадины, любые отметины. Измерил расстояние от талии и от головы до пяток. Маграт диктовал свои наблюдения секретарю, который сидел в стороне, делая заметки. Ли завороженно смотрела.

Завершив внешний осмотр, Маграт положил деревянный блок под шею покойного, чтобы поднять грудь и оттянуть его голову назад. Он провел надрез острием скальпеля от плечевого отростка по диагонали через грудь мертвеца к выступу его грудины. Затем он сделал надрез от другого плеча и надрез по центру от грудины к лобковой кости, образуя глубокий прорез в форме буквы Y на торсе покойного.

Ли смотрела, как судмедэксперт рассекает слои кожи и мышц, и удивлялась отсутствию кровотечения и желто-оранжевому окрасу жировой ткани человека, заметно отличавшейся от говяжьего, свиного или даже куриного жира. Пилкой Маграт отделил грудную клетку от грудины, подняв плоскую грудину наверх.

Когда брюшная и грудная полости были открыты, Ли с восхищением смотрела на органы. Многие ей были уже знакомы по иллюстрациям из медицинских книг и рисунков Везалия. Легкие с их гладкой блестящей поверхностью обнимали сердце, идеально сходясь вместе. Кишки, одни бледные, другие темные, извивались в брюшной полости. Все было безупречно и собрано вместе аккуратно, словно цветочная композиция. Захватывающе прекрасно.

Когда-то лежавший перед ней человек был живой, бесконечно сложной машиной. Все ее части работали в лад, без сбоев, годами, пока какое-то испытание не оказалось для нее непосильным. Благодаря своей подготовке и лабораторному оборудованию доктор Маграт выяснит, что произошло.

Ли вспомнила слова Шекспира, вложенные им в уста Гамлета: «Что за мастерское создание — человек».

Проникнув в грудную полость покойного, Маграт начал рассекать ткани шеи, сонную артерию и яремную вену, разрезал пищевод, удалив трахею вместе с языком, все еще прикрепленным сверху надгортанного хряща. Проделав путь вниз, судмедэксперт разрезал диафрагму и несколько сосудов, а также соединительные связки, удерживавшие органы на месте. В нижнем отделе брюшной полости он рассек уретру и прямую кишку.

Обхватив органы руками, Маграт поднял их все вместе и перенес на секционный стол. Ли заглянула внутрь опустошенного тела, увидев гладкую, блестящую выстилку грудной клетки и толстые кости позвоночного столба.

Маграт нащупал сосцевидный отросток височной кости, шишку за ухом, и провел скальпелем по дуге от одного уха к другому. Он использовал скальпель, чтобы отделить скальп от черепа, натягивая кожу и волосы вперед на лицо, пока свод черепа не оказался полностью открыт.

Используя пилу с широким плоским лезвием, Маграт сделал прорезь по окружности головы, затем постучал молотком по долоту, чтобы отделить свод черепа, напоминающий чашу. После вскрытия мозг лежал в своей белесой оболочке. Маграт провел кончиком скальпеля вокруг отверстия в черепе, перерезая черепные нервы и поднимая передние доли мозга, чтобы добраться до глазных нервов и наконец отрезать ствол головного мозга от спинного.

Органы, разложенные на секционном столе, изучали по очереди. Маграт ощупывал каждый и диктовал описание внешнего вида. Все органы измерили и взвесили, затем каждый из них разрезали, как батон хлеба, для изучения тканей внутри и снаружи. Эксперт отложил замоченные в формальдегиде препараты тканей для дальнейшего исследования под микроскопом.

Когда Маграт завершил посмертное исследование, ткани и органы вернули обратно в брюшную и грудную полости покойного. Лаборант собрал череп, натянул обратно скальп и зашил Y-образный разрез грубым бейсбольным стежком, используя толстую нить.

Ли наблюдала, как тележку закатили обратно в лифт, который отвез покойного в холодильную комнату.


Дома в «Рокс» Ли читала доклад Национального исследовательского совета под названием «Коронер и судмедэксперт». Обдумав рекомендации доклада и все, что она узнала от Маграта, Фрэнсис очертила три сферы, которые необходимо развивать, чтобы американское общество наконец отбросило средневековые пережитки и приняло современные методы расследования неожиданных смертей. «Судебно-медицинскую экспертизу можно сравнить с трехногим табуретом, три ножки которого — медицина, закон и полиция, — сформулировала она. — Если хотя бы одна из них слаба, то все упадет»[151].

Чтобы судмедэксперты смогли заменить коронеров по всей стране, необходимо было подготовить сотни таких специалистов, как Маграт. Законодателей штатов нужно убедить отменить коронерские расследования и закрыть их офисы, а вместо этого ввести систему судмедэкспертов. А в тех штатах, где есть судмедэксперты, необходимо реформировать закон, придав им большую автономию и независимый статус, чтобы они обладали властью и не зависели от политического и общественного давления.

Ли знала, что полиция — еще один важный компонент. Полицейский чаще всего первым и порой единственным является на место смерти. Эти первые несколько минут на месте трагедии могли определить исход расследования, так что представителей правоохранительных органов надо обучить, как не портить оставшиеся следы.

Фрэнсис определилась, каким будет путь, который открыл для нее Маграт. Она потратит остаток своей жизни, разрабатывая трехногий табурет судмедэкспертизы. Но ей нужно сделать это так, как приличествует женщине ее социального статуса, и воспользоваться связями и ресурсами, которые ей подарило происхождение. Что бы ни потребовалось, Ли, с ее неукротимой любознательностью и несгибаемым характером, пойдет на это.

30 апреля 1931 года

В первые годы в роли преподавателя Гарвардской медицинской школы Маграт получал от университета ежегодное жалованье в размере 250 долларов[152]. Во время Первой мировой войны по так и не названным причинам жалованье выплачивать перестали. Но Маграт по-прежнему читал лекции студентам Гарварда, Тафтса и Бостонского университета, теперь на безвозмездной основе в придачу к исполнению своих обязанностей судмедэксперта.

В 1918 году Маграт написал письмо декану медицинской школы Гарварда, доктору Эдварду Бредфорду. Он отметил, что обучал студентов патологии уже 20 лет, и в последние годы эта задача становилась все сложнее, как и рабочая нагрузка, учитывая зарождающуюся дисциплину судебной медицины. Маграт разработал для студентов третьего курса полный систематизированный курс по судебной медицине, который с самого начала был весьма популярным, и теперь планировал дополнить его практикой в морге на четвертый год учебы.

«Предмет судебной медицины, который я пытаюсь представить, включает множество тем, относящихся к различным направлениям медицины, которым по той или другой причине не уделяют достаточного внимания, — писал Маграт Бредфорду. — Крайне важно, чтобы каждый, кто получает диплом Гарвардского университета, имел некоторую степень подготовки в данной области».

Все материалы, которые он использовал, чтобы учить студентов Медицинской школы, Маграт доставал из собственного кармана. «Я уверен, что вы согласитесь: мне причитается некоторое продвижение в академических рядах и компенсация за мои услуги», — написал он.

Среди коллег Джордж Маграт считался нетипичным преподавателем Медицинской школы. Он читал лекции и проводил практические занятия для студентов в морге, но не занимался исследованиями и никогда не публиковал статьи в научных журналах на основе опыта работы судмедэкспертом.

Не сохранилось информации о том, был ли одобрен запрос Маграта, но он продолжил преподавать и разработал программу курса судебной медицины в дополнение к своему курсу патологии.

Заинтересовавшись судебной медициной, Ли увидела возможность поддержать как Маграта, так и Гарвардскую медицинскую школу. И то и другое было близко ее сердцу. Гарвард, в конце концов, был альма-матер ее брата и многих других дорогих ей мужчин. Ли по-прежнему испытывала симпатию к университету, хотя он и был недоступен для нее в молодости.

В марте 1931 года Ли обратилась к президенту Гарвардского университета Лоуренсу Лоуэллу с предложением отметить 25-летие работы Маграта в должности судмедэксперта. Она хотела выделить Гарварду четыре с половиной тысячи долларов в год, три тысячи — на жалование преподавателя судебной медицины, а остальное предназначалось на разовые вознаграждения и путевые расходы внештатных преподавателей этой дисциплины. «Я желаю, чтобы доктор Джордж Берджесс Маграт преподавал в качестве штатного профессора, что, я полагаю, отвечает и вашим намерениям в данной области», — писала она Лоуэллу[153].

Ли сообщила, что планирует завещать Гарварду 250 тысяч долларов, чтобы ее план выполнялся и после кончины. «Я намерена создать отделение или кафедру судебной медицины, которая носила бы имя доктора Джорджа Берджесса Маграта, если это уместно», — писала она. Подарок Ли включал одно важное условие: она будет работать ассистенткой кафедры Маграта.

Президент университета ответил на предложение Ли в письме, датированном 4 мая 1931 года. «Ваши пожелания будут исполнены, и я нахожу в них огромное благо как для медицинской школы, так и для страны, — написал Лоуэлл. — Они отвечают общественному интересу во многих отношениях — медицинском, юридическом и социальном»[154].

Ли также надеялась, что Лоуэлл поможет ей убедить Маграта отправиться в Европу в давно необходимый отпуск. Если не считать времени, проведенного в «Филипс-Хаус», Маграт годами не отдыхал. Смена пейзажа могла бы благотворно повлиять и на его проблему с алкоголем, которая так и не была решена. Ли попросила Лоуэлла сказать Маграту, что благодаря щедрому пожертвованию возник стипендиальный фонд, позволяющий отправить судмедэксперта в Европу для обучения наукам по его усмотрению[155]. Если Маграт примет это предложение, Фрэнсис передаст Гарварду три тысячи долларов на оплату его поездки.

Маграт не заглотил наживку. «Он и впрямь убежден, что не вправе уезжать до середины лета, — сообщил Лоуэлл. — При этом либо понятия не имеет, либо притворяется, что не в курсе, откуда взялось финансирование»[156].

Попытка отправить Маграта в Европу была лишь одной из множества: Ли старалась позаботиться о благополучии своего друга. В эпоху, когда медицинская тайна не соблюдалась так строго, как сегодня, личный врач Маграта, их общий друг доктор Роджер Ли (однофамилец Фрэнсис), видный бостонский терапевт, который позже стал президентом Американской медицинской ассоциации, рассказывал Ли о состоянии здоровья Маграта и его пристрастии к алкоголю. Фрэнсис также открыла общий банковский счет для них двоих и поддерживала баланс, переводя на этот счет тысячи долларов, чтобы в случае необходимости деньги были в распоряжении Маграта.

Друзья и знакомые открыто строили догадки о тесных отношениях между Фрэнсис и Джорджем. Порой в подписях к своим запискам к Маграту Ли на грани кокетства называла себя «ваша дерзкая секретарша», но в переписке они никогда не использовали ласковых прозвищ. Ли всегда обращалась к нему «доктор Маграт», а она была для него «миссис Фрэнсис Ли».

Связь между ними основывалась на взаимном уважении и общих интересах — сначала к музыке и живописи, а теперь и к судебной медицине. Хотя они явно относились друг к другу с большой симпатией, нет свидетельств того, что их общение было близким. Если Ли и любила Маграта, эта любовь явно была невзаимной. Скорее всего, она никогда не открывала ему своих чувств.


Ее дети выросли, завели собственные семьи и жили своей жизнью. Ли делила время между коттеджем в «Рокс» и Чикаго. Она часто приезжала в город, чтобы проводить время со стареющими родителями. В Чикаго она обычно останавливалась в отеле «Палмер Хаус», знакомом месте, которым когда-то владел старый друг семьи.

После продолжительной болезни мать Ли, Фрэнсис Макбет, умерла в возрасте 84 лет в октябре 1932 года. Джон Джейкоб Глесснер остался один в доме на Прейри-авеню.

Примерно в то же время Маграт представил Ли Людвигу Гектоэну и Оскару Шульцу, соавторам доклада, сравнивавшего коронерскую систему с судебно-медицинской экспертизой. Они также были активными членами Института медицины в Чикаго, частной организации, занимавшейся развитием медицины и здравоохранения. Институт медицины участвовал в борьбе с коронерской системой в Чикаго. Но процесс двигался с черепашьей скоростью, отчасти из-за необходимости изменить законодательство штата, которое наделяло коронеров властью.

«Я не уверен, что наша цель должна быть ограничена реформами в округе Кук, в нескольких округах с определенным населением или даже в одном штате, — размышлял Шульц в письме Ли. — Лично я бы предпочел выступить за государственную систему судмедэкспертизы»[157].

Предложение изменить процедуру расследования неожиданных и подозрительных смертей неизбежно вызывало споры. Политики не были готовы отказаться от того, что традиционно относилось к юрисдикции штата. Гробовщики, коронеры и все прочие лица, имевшие корыстные интересы в этой сфере, также не собирались сдавать позиции.

«Наша борьба будет долгой и неравной, преодолеть инерцию практически невозможно, — писал Шульц Ли. — В округе Кук пост коронера приносит достаточно прибыли, чтобы политики продолжали за него цепляться. А политики, в конце концов, это те, кто говорит нам, что мы можем или не можем получить»[158].

Становилось очевидно, что с легкостью завоевать сердца и умы и доказать преимущества системы судмедэкспертов не получится. Все чего-то хотят, а корыстные интересы разных людей нередко противоречат друг другу. Для достижения целей потребуются дипломатичность, такт и много времени.

«Дипломатичность и такт, — подумала Ли. — То, что у меня есть».

Ли получила статус консультанта в комитете по медико-юридическим вопросам Института медицины. Она попросила у Шульца совета, как лучше представить Массачусетское судебно-медицинское общество на ежегодном собрании Американской медицинской ассоциации, которая располагалась в Чикаго[159]. Шульц и Ли были согласны в том, что о важности судебной медицины должна знать как можно более широкая аудитория.

При поддержке Института медицины Шульц создал большую экспозицию для Всемирной выставки «Столетие прогресса», проходившей в Чикаго в 1933–1934 годах. Экспозиция площадью около 12 метров рассказывала удивительную историю коронерской системы, а также предлагала зрителям угадать: что изображено на картинах — убийства, самоубийства или несчастные случаи. «Смерть необходимо исследовать научными методами», — гласила большая надпись. Экспозиция Шульца стала первой попыткой представить широкой аудитории дисциплину, позже ставшую известной как судебно-медицинская экспертиза.

Тем временем самообразование Ли в области судебной медицины привело к появлению обширной коллекции литературы, книг и медицинских журналов, начиная с исторических и заканчивая современными и эзотерическими. Среди ее приобретений были редкие и ценные работы, включая трактат 1473 года De Venenis («О ядах») итальянского медика Пьетро д’Альбано и единственный в мире полный многотомник научных трудов немецкого пионера общественного здравоохранения Иоганна Петера Франка, составленный в 1779 году. Коллекция Ли включала работу 1512 года De Proprietatibus Rerum («О свойствах вещей») Бартоломея Английского и издание 1498 года «Корабля дураков» Себастиана Бранта, в обеих книгах были великолепные иллюстрации, изображавшие вскрытия. Она также разыскивала диковинки, связанные с преступлениями, такие как оригинальные мемуары Шарля Гито, написанные им в ожидании казни за убийство президента Джеймса Гарфилда.

К 1934 году коллекция насчитывала около 1000 томов. Ли планировала пожертвовать ее для основания судебно-медицинской библиотеки Джорджа Берджесса Маграта в Гарвардской медицинской школе, но сначала требовалось найти подходящее место, а времени оставалось все меньше: надо было успеть к тому моменту, когда Фрэнсис ляжет на операцию (вероятнее всего, в связи с раком груди). Она надеялась получить для кафедры судебной медицины несколько помещений на третьем этаже корпуса Е-1. Один кабинет планировалось обставить книжными шкафами и мебелью, покрасить в выбранный ею цвет и превратить в библиотеку, посвященную Маграту.

Боясь, что операция может окончиться фатально, Ли хотела быть уверенной: все подготовлено для запуска дела, которое они запланировали с Магратом. «Этим утром я написала новое завещание, в котором обещаю Гарварду один миллион долларов на то, чтобы кафедра судебной медицины продолжила работу, — писала она президенту университета Джеймсу Конанту. — Полагаю, вы понимаете: при жизни я надеюсь предоставить больше»[160].

Неоднократные переговоры декана медицинского факультета и заведующего кафедрой дали свой результат: подопытных мышей переместили, и четыре смежные комнаты на третьем этаже корпуса Е-1 выделили для кафедры судебной медицины. Одну комнату использовали как библиотеку, другую — планировалось оборудовать под лабораторию, еще две комнаты стали кабинетами.

Доктор Дэвид Эдсалл, глава медицинской школы в то время, так объяснил ситуацию доктору Мюллеру, заведующему кафедрой бактериологии: «Дама, пожертвовавшая средства на судебную медицину, заявляет, что готова дать еще денег — и, говорят, весьма крупную сумму, — но она практична и пожелала увидеть конкретные приготовления, чтобы понять, на что мы готовы, до того как ляжет в больницу для серьезной операции, которая, как она опасается, может прервать ее жизнь»[161].

Для следующего пожертвования Ли поставила условие: она будет курировать библиотеку (если переживет операцию), чтобы и дальше наполнять коллекцию по своему усмотрению. Конант отдал указание подчиненным содействовать Ли всеми возможными способами.

В новую библиотеку вошли все редкие тома из коллекции Ли, а также одна из трех полных подшивок журналов Массачусетского судебно-медицинского общества и переплетенные тома европейских изданий по криминологии и судебной медицине. Библиотека Маграта по судебной медицине стала крупнейшей в мире[162].

Конант был одним из знаменитых ученых, участвовавших в церемонии посвящения библиотеки Маграту 24 марта 1934 года. Сам Маграт, сраженный болезнью, не смог присутствовать. «Могучая личность Маграта и его талантливое исполнение обязанностей наглядно продемонстрировали превосходство системы судмедэкспертов над старой коронерской системой, — заявил Конант в своей речи. — Отживший офис коронера вынужден исполнять такое сочетание судебных и медицинских обязанностей, с каким не в состоянии справиться в сложных современных условиях… Природа проблем, с которыми сталкиваются коронеры или судмедэксперты, требует обращения ко всем ресурсам современной науки. Исследование должен проводить квалифицированный судмедэксперт, который при необходимости может обратиться за помощью экспертов из смежных отраслей. Это возможно только в том случае, если медицинская часть архаичной коронерской работы будет переведена на профессиональную основу, как это сделано в Массачусетсе. Доктор Маграт — один из немногих людей, посвятивших все свое время и энергию этой важной работе, он многое сделал, чтобы задать высокий стандарт профессии. Джордж Маграт заложил традиции, которые важны не только для этого штата, они окажут влияние на практику по всей стране, по мере того как старая коронерская система будет постепенно вытеснена системой судмедэкспертов».

Ли также выступила с обращением. «Многие годы я надеялась, что смогу совершить что-то важное во благо общества, — сказала она. — Я была искренне рада найти такую возможность здесь, в Гарвардской медицинской школе. Вы, вероятно, все знаете, в чем заключается моя цель. Я желаю основать здесь первоклассную кафедру судебной медицины и твердо верю, что ее рост должен быть последовательным, только тогда он будет надежным. Нашему плану суждено разворачиваться постепенно, и пока мы приступили к реализации лишь малой его части… Я благодарна за возможность отдать должное вашему университету, моему старому другу доктору Маграту, человеку, который практически создал эту профессию и посвятил жизнь ее совершенствованию».

26 января 1935 года

Маграт представил Ли в письме доктору Алану Греггу, директору отделения медицинских наук Фонда Рокфеллера[163]. Грегг отвечал за обширное портфолио исследовательских и пилотных проектов в области общественного здравоохранения, психиатрии, фундаментальных наук и медицинского образования. Он участвовал в создании факультета патологии в Университете Вестерн Резерв, ставшем в США одним из первых учебных отделений современного европейского образца. Факультет патологии, обслуживающий все клинические больницы в Кливленде, а также факультет стоматологии достигли расцвета под управлением знаменитого исследователя, патологоанатома доктора Говарда Карснера.

Ли спросила Грегга, как развивалась судебная медицина после того, как Фонд Рокфеллера около десяти лет назад спонсировал исследование Шульца для Национального исследовательского совета. Какого прогресса удалось добиться в соответствии с данными докладом рекомендациями? Никакого, признался Грегг. Доклад так и пылился в ящике стола. Ни один крупный регион так с тех пор и не ввел систему судебной медицины.

Ли надеялась на помощь Грегга в создании стипендиального фонда для обучения врачей судебной медицине, как Фонд Рокфеллера уже сделал с программой стипендий по психиатрии и в других областях медицины[164]. «Когда судмедэкспертиза будет более широко распространена в стране, понадобится больше подготовленных специалистов», — считала она. Но ни одна медицинская школа по эту сторону Атлантики не имела стипендиальной программы по судебной медицине. С поддержкой Фонда Рокфеллера гарвардская кафедра судебной медицины решила бы насущную проблему нехватки людей. Висконсин, Мичиган и Огайо, по мнению Ли, уже были готовы к внедрению судмедэкспертизы и реформировали бы коронерскую систему, будь у них адекватно обученный персонал.

Ли поделилась своими предложениями в записке под названием «Общий план кафедры судебной медицины». На девяти печатных страницах она исчерпывающе описала область работы: преподаватели, которые будут обучать студентов третьего курса, стипендиальная программа для обучения специалистов судмедэкспертизе, курсы для коронеров, коронерских медиков и патологоанатомов. В плане описывалась полноценная кафедра, занимающаяся преподавательской, исследовательской работой и общественным здравоохранением. Но многое требовало больше ресурсов, чем к тому моменту было выделено на судебную медицину в Гарварде. На кафедре должны работать токсиколог с хорошо оборудованной лабораторией, рентгеновское отделение и фотолаборатория, библиотека с обширной коллекцией книг, фотографий и обучающих материалов.

«Все это набросано в довольно общих чертах, в некоторых местах я смогла углубиться в детали, а в других я пока не полностью определилась, — писала Ли Греггу о своем плане. — Конечно, когда я узнаю больше, возможны некоторые изменения»[165]. Фрэнсис отметила, что готова выделить Гарварду 250 тысяч долларов на создание кафедры судебной медицины, фабрики по производству патологоанатомов для работы судмедэкспертами.

То, что предлагала Ли, было не чем иным, как созданием совершенно новой области врачебного дела. Окончательная ее цель заключалась в том, чтобы превратить кафедру в институт судебной медицины, который проводил бы все экспертизы смертей в Массачусетсе и стал источником информации для полицейских отделений по всей стране.

«Я сообщил ей, что мы заинтересованы предпринять что-либо в этой области и в особенности подчеркиваем важность привлечения способных молодых людей в данную сферу с целью получения образования и построения карьеры», — записал Грегг в своем дневнике[166].

Ли сказала, что могла бы «убедить доктора Маграта взять новичка» — молодого врача, заинтересованного в судебной медицине, — и обучить его на средства стипендиального фонда, выделенного Греггом. Она намеревалась создать программу и работать с Магратом до тех самых пор, пока он будет способен выполнять свои обязанности.

Грегг добавил в дневник еще одну краткую заметку по поводу своей первой встречи с Ли: «Нужна библиография по судебной медицине». Фрэнсис превратилась в одержимого и неутомимого коллекционера книг. Она постоянно запрашивала у друзей, знакомых и даже ФБР списки книг по криминологии, медицине, патологии, баллистике и из других смежных областей.

Ли была силой, с которой приходилось считаться, и Грегг был впечатлен ее целеустремленностью. «Миссис Ли близка к тому, чтобы стать Лукрецией Мотт[167] судебной медицины, — отметил он в записке своему ассистенту после визита. — В следующий раз, когда она придет, я хочу, чтобы вы оценили полный размах ее практического и неуступчивого разума»[168].


В 1932 году Нью-йоркский университет объявил о создании новой кафедры судебной медицины[169]. Заведующим кафедры вплоть до смерти от сердечного приступа в 1935 году был доктор Чарльз Норрис, глава лабораторий в Бельвю и ведущий судмедэксперт Нью-Йорка. Среди других преподавателей были известный токсиколог Александр Геттлер, Мильтон Хелперн и Гаррисон Стэнфорд Мартлэнд, судмедэксперт из Ньюарка. Преподаватели кафедры предлагали курсы для студентов и аспирантов по судебно-медицинской экспертизе, патологии, токсикологии и серологии.

Фонд Рокфеллера мог бы финансировать стипендиальную программу на кафедре судебной медицины Нью-Йорка, но предпочел инвестировать свои ресурсы, исходя из представлений о том, где средства фонда станут наиболее успешным вложением и окажут наибольшее влияние. В основном благодаря финансовой поддержке Ли и ее личной вовлеченности Фонд Рокфеллера выбрал Гарвард, а не Нью-йоркский университет. В конце концов Университет Нью-Йорка разработал собственную программу судебной медицины, но благодаря Ли первое воплощение новой отрасли появилось в Гарварде.


Примерно в то же время, когда Ли обсуждала создание кафедры судебной медицины в Гарварде, Ли сделала подарки своим дочерям, Фрэнсис Мартин и Марте Батчелдер, вручив им в 1934 году по 350 привилегированных акций International Harvester[170]. Дивиденды от акций должны были приносить около 2450 долларов ежегодно, что сегодня составило бы около 44 тысяч долларов. Ли много лет тратила на дочерей наличные деньги, но посчитала, что, передав им капитал, сделает их более финансово независимыми. Помня о собственном разводе, Ли понимала, как важно женщине иметь отдельный источник дохода.

«Много лет назад, когда я только начинала свою семейную жизнь, мой отец сделал такие же подарки мне и вашему дяде Джорджу, — писала Ли дочерям. — И хотя доход, который вы будете получать, не больше, чем тот, что вы получали ранее, я на собственном опыте знаю, какой комфорт приносит обладание собственным капиталом. С гордостью, счастьем и любовью я перевожу вам эту часть моего состояния».

В 1934 году Фрэнсис Мартин с мужем удочерили девочку по имени Сюзанна. Спустя несколько месяцев 32-летняя Фрэнсис заболела пневмонией и умерла 19 июня 1935 года.


К тому моменту, как в 1932 году Маграт получил степень профессора судебной медицины, у него начался цирроз печени, к тому моменту сильно поврежденной. Был ли цирроз последствием алкоголизма, гепатита (профессионального заболевания судмедэкспертов) или хронического воздействия формальдегида, остается спорным. Одной из важных функций печени является очистка крови. Когда печень перестает работать, аммиак и другие продукты отходов накапливаются в организме. Люди, страдающие от отказа печени, часто ощущают слабость, спутанность сознания и могут терять ориентацию. Поскольку печень также влияет на свертываемость крови, цирроз повышает риск кровотечений и кровоподтеков.

Люди замечали изменения во внешности Маграта. Он выглядел куда старше своих шестидесяти, ходил шаткой походкой, кожа, казалось, свисала с его тела. Доктор Роджер Ли, терапевт, держал Фрэнсис в курсе здоровья Маграта. «Джордж был очень любезен. Когда он оставил эту фальшивую сердечность, мы очень приятно побеседовали, — писал он Ли. — Сейчас он хорошо выглядит, но я полагаю, что при этом он испытывает большую слабость»[171].

Доктор пытался регулировать неровное расписание Маграта и частый прием алкоголя, прописывая ему барбитураты, чтобы наладить ночной сон. «По моим сведениям, Джордж не слишком изменился и сохраняет свои повадки полуночника», — сказал он Ли при другой встрече[172].

Ли была щедра не только в отношении ее семьи, она не скупилась и на Маграта, даже помимо общего счета, который она открыла и пополняла. После выхода Маграта на пенсию Фрэнсис купила ему «Паккард», куда более просторный и комфортабельный автомобиль, чем служившая ему много лет Суффолкская Сью. Ли также оплачивала для него гараж.

Осенью 1935 года ухудшающееся здоровье Маграта вынудило его уйти с поста судмедэксперта. Он продолжил преподавать в Гарварде, пока мог, а на досуге занимался греблей и хоровым пением.

Пенсия Маграта, выделенная штатом Массачусетс, каждый год приносила ему 2250 долларов, а пенсия Гарварда за все годы его работы составила менее 150 долларов в год[173]. Ли заявила главе медицинской школы, доктору Сидни Беруэллу, что 2400 долларов в год недостаточно. Беруэлл поговорил с Магратом и согласился, что нужно выделить еще 100 долларов в месяц, чтобы он мог поддерживать привычный стиль жизни. Ли была готова вносить 600 долларов в год, если Гарвард сделает аналогичное вложение и если ее доля будет выплачиваться Маграту через университет, «не впутывая ее» в это дело[174]. После их беседы Беруэлл сделал заметку: «Я полагаю, следует предпринять некие шаги ради человека, который действительно посвятил много времени университету, так как он впервые начал преподавать в 1898 году и получал заметное жалование лишь около двух лет»[175]. Гарвард согласился на необычный вариант пенсии, и Ли втайне продолжала поддерживать Маграта.

Теперь, когда Маграт проводил больше времени в Гарварде, отделению судебной медицины требовалось больше места. Ли положила глаз на несколько помещений на третьем этаже корпуса Е-1. Эти кабинеты занимала кафедра фармакологии, которой заведовал выдающийся врач, один из пионеров американской фармакологии, доктор Рейд Хант.

В частности, Ли хотела получить кабинет 307, который, по ее мнению, стал бы идеальным офисом для Маграта, а соседний 306-й кабинет подошел бы для исследований. Ли спросила декана факультета, может ли она их получить. Но Хант ни за что не хотел отдавать свои помещения. «Судебно-медицинская библиотека — это какое-то посмешище, если только не планируется создать коллекцию старых книг, демонстрирующую, какие абсурдные взгляды ранее существовали, в частности на яды, — писал Хант декану. — Я не сомневаюсь, что у доктора Маграта есть интересная коллекция медицинских случаев, некоторые из них, возможно, весьма занимательны, но он не опубликовал ни одной работы по этому поводу. Я не видел ни одной его публикации за 25 лет, и он читает студентам только шесть лекций в год»[176].

Хант наотрез отказывался отдавать 307-й кабинет. В этой комнате хранились записи, связанные с Фармакопеей США, и лабораторное оборудование для исследований каннабиса, которые нужно было проводить в тихом, изолированном месте.

Но Ли не устроил такой ответ, и она пошла дальше — к Джеймсу Брайанту Конанту, президенту Гарвардского университета. «Мне неловко вновь обращаться к вам, ведь вы были так добры, исполнив мою предыдущую просьбу, — писала она Конанту, — но нам и правда нужна эта комната»[177].

Конант написал Ли ответ: кабинет 307, к сожалению, недоступен. Ли молчала почти три месяца, а потом отправила Конанту записку: «После получения вашего письма, которое, конечно, меня несколько удручило, я очень долго думала о вашем решении не передавать кабинет 307 кафедре судебной медицины. И чем дольше я размышляю об этом, тем более склонна спросить, не захотите ли вы передумать»[178].

Ли напомнила, что через два года Хант достигнет возраста выхода на пенсию, так что место в любом случае скоро освободится. В то же время напротив обсуждаемых кабинетов пустуют помещения, которые Хант мог бы использовать для хранения материалов, находящихся в настоящее время в кабинете 307. «Таким образом, — заключала Ли, — я не могу оставить ваше решение без протеста и просьбы, чтобы вы еще раз обдумали данную проблему».

Ли получила кабинет 307 для кафедры судебной медицины. Она снова использовала свое богатство и влияние ради продвижения этой дисциплины.

16 мая 1935 года

Ли предприняла неформальный визит к Джону Эдгару Гуверу, молодому директору недавно переименованного Федерального бюро расследований, чтобы привлечь его внимание к области судебной медицины.

Предшественником ФБР было Национальное бюро уголовной идентификации (NBCI), централизованная база фотографий и бертильонажей, основанная в 1896 году. Изначально находившееся в Чикаго, в 1902 году бюро переехало в Вашингтон. В базе данных не было отпечатков пальцев до тех пор, пока Бюро расследований, агентство Министерства юстиции США, не поглотило NBCI[179].

В дни службы Гувера ФБР в основном занималось внедрением сухого закона, борьбой с организованной преступностью и расследованием ограблений банков. Задачи бюро радикально изменились в марте 1932 года, когда сын и жена авиатора Чарльза Линдберга были похищены из собственного дома в Нью-Джерси. Линдберг, в одиночку перелетевший через Атлантический океан, был одним из самых знаменитых людей в Америке.

В ответ на похищение и убийство Чарльза Августа Линдберга — младшего Конгресс издал федеральный закон «О похищении людей», наделив ФБР полномочиями по расследованию киднеппинга[180]. Криминалистические доказательства, обнаруженные ФБР (следы от инструментов на доске, использованной как самодельная лестница на месте преступления), сыграли свою роль в вынесении приговора предполагаемому похитителю Бруно Хауптману.

Исследовательский опыт, полученный при расследовании похищения и убийства ребенка Линдбергов, лег в основу создания технической лаборатории агентства. На это потребовалось шесть месяцев. Теперь официально известная как Научная лаборатория ФБР по раскрытию преступлений, она не была первой криминалистической лабораторией в стране. Это достижение принадлежит полицейскому отделению Лос-Анджелеса, открывшему такую службу в 1923 году.

С рекомендательным письмом от Маграта Ли пришла на встречу с Гувером 16 мая 1935 года и включила все свое обаяние. В те дни Гувер занимался созданием национального тренировочного центра для полиции, предшественника Академии ФБР. Отметим, что Гувер был не слишком восприимчив к мнениям женщин, а когда стал директором Бюро расследований в 1924 году, то уволил всех женщин-агентов и запретил нанимать их впредь[181].

Тем не менее он встретился с Ли после того, как она осмотрела здание и сдала отпечатки пальцев для базы гражданских лиц, составляемой агентством. Согласно заметке, составленной Г.Г. Клеггом, заместителем директора отдела расследований, Ли рассказала о своих планах по созданию кафедры судебной медицины в Гарварде и предложила Гуверу обучать агентов ФБР судмедэкспертизе. Фрэнсис справедливо заметила, что агентству не хватает опыта в медицинской области расследований. Она упомянула доклад Национального исследовательского совета и сказала, что агентство могло бы выступить в роли государственного источника судебно-медицинской экспертизы.

Ли отметила, что недостаток познаний в судебной медицине может стать критическим при расследовании подозрительных и насильственных смертей. Стараясь наладить партнерские отношения с бюро, Ли дала Гуверу понять, что в Бостоне есть способные специалисты по судебной медицине, которые готовы помочь ФБР с расследованиями. «Она отметила, что желала бы время от времени запрашивать некоторую помощь и рекомендации», — писал Клегг[182].

Л.С. Шильдер, отвечавший за сбор отпечатков пальцев в ФБР, написал заметку, которая вошла в досье Ли: «Эта леди заинтересована в создании кафедры судебной медицины в Гарвардской медицинской школе. Она произвела на меня впечатление весьма интеллектуальной, наблюдательной и агрессивной женщины, и я полагаю, она со всей энергией реализует свои планы»[183].


Отец Ли, Джон Джейкоб Глесснер, умер за неделю до своего 93-го дня рождения, 20 января 1936 года.

Глесснеры были среди последних жителей своей любимой Прейри-авеню, которая стала заполняться коммерческими зданиями. Еще в 1924 году пара решила завещать свой дом Американскому институту архитекторов с условием, что останется там до конца жизни. Завещание также включало условие навсегда сохранить в библиотеке дома фотографию Г.Г. Ричардсона[184].

Седьмого апреля 1936 года Ли и ее сводная сестра Алиса Глесснер организовали воссоединение читательского клуба, чтобы в последний раз навестить знаменитый особняк, прежде чем он перейдет в собственность Американского института архитекторов. В светской колонке Chicago Tribune упомянули закрытие клуба, который поколением ранее «считался одним из самых эксклюзивных и модных в Чикаго»[185].

Спустя месяцы после передачи дома Глесснеров Американский институт архитекторов выяснил, что перестройка дома для целей организации обойдется в сумму от 10 до 25 тысяч долларов. Институт не мог собрать столько денег и вернул собственность семье[186]. Фрэнсис и Алиса передали резиденцию Технологическому институту Армора для центра тестирования профессиональной пригодности.


После выхода на пенсию с поста судмедэксперта Маграт решил заняться делами и записями, которые собирал в течение 30 лет, включая данные по таким громким случаям, как расследование дела Сакко и Ванцетти. Возможно, в конце концов, у него появилось время на то, чтобы опубликовать свои работы. Он надеялся написать книгу. Препятствием на его пути оказался доктор Уильям Брикли, занявший должность судмедэксперта Северного района округа Суффолк. Брикли считал, что официальные доклады принадлежат офису медицинского эксперта и не являются личной собственностью Маграта.

Ли разрешила это затруднение. Она предложила декану Беруэллу взять Брикли в преподаватели кафедры судебной медицины. Брикли приглашали бы на две-три лекции в год, а студентов присылали к нему ассистировать на вскрытиях. Жалованье Ли готова была выложить из собственного кармана. Однако она потребовала, чтобы Брикли не принимали на работу, пока все дела, слайды, негативы, фотографии, микропленки и другие материалы, собранные за карьеру Маграта, не будут переданы кафедре судебной медицины.

«Если доктору Маграту суждено написать свою книгу, о чем страстно мечтают его друзья, то необходимо, чтобы итоги работы всей его жизни были у него под рукой, в офисе Медицинской школы», — сказала Ли Беруэллу[187].

Брикли согласился на это предложение. С тех пор Брикли и доктор Тимоти Лири, судмедэксперт Южного района округа Суффолк, стали официальными преподавателями Гарварда, а жалованье им выплачивала Ли.

Глава 7. Трехногий табурет

23 мая 1936 года

Ли отправила формальное предложение о создании кафедры судебной медицины Беруэллу, декану Медицинской школы. Кафедра должна была стать полноценным, хорошо оборудованным научным подразделением, занимающимся исследованиями, обучением и подготовкой квалифицированных судмедэкспертов.

Ли планировала передать Гарварду 250 тысяч долларов в виде 1050 привилегированных акций International Harvester, а также других акций и облигаций, и кроме того, 12 319 долларов 44 цента наличными. По ее подсчетам, в дополнение к финансированию самого Гарвардского университета дивиденды от акций будут приносить около 15 тысяч долларов в год, необходимых для работы кафедры. Ли указала, что в завещании отпишет Гарварду дополнительные 250 тысяч долларов для обеспечения работы кафедры в будущем. На самом деле ее план был даже грандиознее: в черновике еще одного завещания она выделяла университету миллион долларов[188].

Ли предлагала выплачивать жалованье Маграту до его выхода на пенсию, а также работающему на полставки секретарю и библиотекарю. Но у нее было два условия. «Во-первых, финансирование должно оставаться анонимным, пока я не освобожу вас от этого обязательства, и, во-вторых, имя доктора Джорджа Маграта должно быть увековечено на кафедре в той манере, которую продиктует вам ваш хороший вкус»[189].

Кроме того, Ли хотела сохранить за собой право на активное участие в делах кафедры судебной медицины. «Мне было бы приятно иметь привилегию время от времени пополнять библиотеку материалами и, возможно, передавать определенное необходимое оборудование, если возникнет такая потребность», — писала она.

Приближалось 65-летие Маграта. Он был старше Ли на семь лет, и здоровье его быстро ухудшалось. Ему было все сложнее ходить, ухудшались и когнитивные способности, Джорджа часто госпитализировали в «Филипс-Хаус». Ли понимала, что время активной работы для ее друга подходит к концу. Она заявила Беруэллу и Греггу, что деньги в Гарвард не поступят, пока Медицинская школа не постарается выполнить ее план и не вложит необходимые ресурсы в создание кафедры судебной медицины.

Ультиматум сработал. Декан медицинского факультета Сидни Беруэлл собрал комитет для рассмотрения перспектив судебной медицины в Гарварде[190]. Председателем комитета стал доктор Берт Вольбах, руководитель кафедры патологии. На первой встрече все дружно согласились, что у новаторской работы в области судебной медицины есть будущее. Масштаб предприятия поражал, требовалось подыскать квалифицированных преподавателей, создать новые лаборатории и найти достаточно места для всего этого в существующих корпусах факультета. Если бы все пошло согласно планам Ли, кафедре судебной медицины в конечном счете потребовалось бы собственное здание в кампусе Гарварда.

Вольбах написал Греггу из Фонда Рокфеллера, ходатайствуя о его поддержке. «К моему несчастью, я являюсь председателем комитета, решающего будущее судебной медицины в Гарвардском университете, — писал Вольбах. — Вы, конечно, знаете о возможности получить щедрый вклад от миссис Ли, вероятно, доходящий даже до миллиона долларов. Проблема комитета заключается в том, чтобы удовлетворить миссис Ли и прийти к созданию организации, подходящей для университета»[191].

Кафедра (или институт) судебной медицины в Гарварде могла бы оказывать услуги всем округам Массачусетса и влиять на судьбу судмедэкспертизы по всей стране. Но каким бы огромным ни был ее потенциал, Вольбаха тревожили масштабы работы, которую было необходимо проделать, чтобы создать новое направление медицины. «Даже с пожертвованием в размере миллиона долларов предприятие выглядит безнадежным», — считал он.

На втором собрании комитета 11 декабря 1936 года специалисты пришли к выводу, что попытки найти преемника Маграту результата не приносят: «Не видно надежды привлечь человека, имеющего необходимую квалификацию»[192]. В протоколе собрания было записано: «По всей вероятности, придется выбрать молодого человека и обеспечить его средствами для путешествий и обучения за рубежом».


В 1937 году Алан Ричард Мориц, талантливый и честолюбивый молодой патолог, мечтал сделать себе имя. Уроженец Небраски, Мориц год отучился в Вене, перед тем как отправиться в Кливленд для прохождения ординатуры. К тридцати восьми годам Мориц стал главным патологом университетских больниц Кливленда, доцентом в институте патологии Университета Вестерн Резерв и правой рукой директора института, доктора Говарда Карснера.

Мориц чувствовал, что его карьера словно уперлась в стену. Работа его мечты (он хотел стать руководителем института патологии) казалась недоступной. Не приходилось рассчитывать, что Карснер скоро выйдет на пенсию, а его заместитель был достаточно молод, чтобы оставаться преемником многие годы. «Я был третьим в табеле о рангах, — вспоминал позже Мориц. — Пройдет немало времени, прежде чем я получу желанное место, а его пока занимал доктор Карснер»[193].

Имя Морица появилось в коротком списке кандидатов для формирования кафедры судебной медицины Гарвардской медицинской школы. Ни один патолог в США в то время не обладал достаточной квалификацией и опытом, необходимым для этой работы, так что Беруэлл и его консультационный комитет решили найти лучших свободных патологов и организовать их обучение судебной медицине.

Специализация в патологии была хорошей базой для судмедэксперта, но ему также требовались специализированные знания, которых не давали другие области медицинской практики. Исследование последствий травм, нанесенных тупыми орудиями, порезов и огнестрельных ранений, утопления, размозжения, возгорания, асфиксии и отравления было ключевым элементом судмедэкспертизы как дисциплины, но это часто игнорировали в традиционном курсе медицинских школ. Для врача глубокий порез был раной, которую нужно сшить и исцелить. Ему не требовалось определять, в каком направлении разрез был проведен. Программа медицинских школ не предполагала, что выпускник будет определять, выстрелила ли жертва в себя сама, изучать трупные изменения и стадии разложения или рассматривать останки скелетов.

Морица заинтересовала перспектива карьерного поворота в области судебной медицины. Это была относительно новая сфера деятельности, которая давала возможность занять собственную нишу. Благодаря ресурсам Ли Гарвард мог сделать то, что было не по силам ни одной другой медицинской школе.

«Было несколько факультетов, где существовало что-то наподобие отделения судебной медицины, но обычно речь шла просто о человеке, который иногда читал лекции и работал на полставки», — рассказывал Мориц. В Гарварде «оказалась единственная медицинская школа в Америке, которая действительно уделила судебной медицине то внимание, которого она заслуживала»[194].

Мориц посетил Гарвард в феврале 1937 года, чтобы встретиться с Беруэллом и Ли. «Я практически ничего не знал о юридических аспектах границы, пролегающей между законом и медициной, — вспоминал он. — Но в Гарварде, как и в Фонде Рокфеллера, знали»[195]. Морицу предложили работу.

Перспектива создания кафедры судебной медицины в Гарварде была соблазнительна. «Чем больше я обдумывал эту идею, тем более привлекательной она становилась, — написал Мориц Беруэллу после их встречи. — Я не знаю лучшего места в Америке для новаторской работы в медицине, чем Гарвард, который во многом стал движущей силой прогресса в этой области»[196]. Тем не менее столь серьезное решение нужно было тщательно обдумать. Без каких-либо гарантий со стороны Гарварда перевозить семью в другой город, чтобы создать с нуля новое отделение, было большим риском. «Я добился некоторых достижений и вложил немало времени и сил в карьеру в области патологии, и я рискну своим будущим, покидая общую патологию, отказываясь от хорошей должности в отличной медицинской школе, чтобы учиться два года за рубежом, а затем получить ненадежную должность доцента, значительно более низкое жалованье, чем теперешнее, и никаких гарантий достаточного финансирования для создания кафедры», — написал Мориц Беруэллу.

Впрочем, предложение было принято — после обещания предоставить Морицу должность профессора и выделить достойное финансирование на развитие кафедры судебной медицины.

Изначально Ли сдержанно приняла Морица, хотя в его квалификации патолога сомневаться не приходилось. Мориц был признанным исследователем, больше всего интересовавшимся сосудистыми заболеваниями. Многих впечатляли его познания в патологии и располагающие личные качества, но Ли казалось, что Морицу не хватает политической хватки. Она сомневалась, сможет ли он выдержать общественное давление, которое часто окружает судмедэкспертов.

Вскоре, однако, Ли изменила свое отношение к новому заведующему кафедрой судебной медицины Гарвардской медицинской школы, и они стали надежными партнерами.

1 сентября 1937 года

Мориц был назначен профессором судебной медицины и заведующим кафедрой в Гарварде. Он почти сразу же отправился в двухлетнюю зарубежную стажировку для изучения судмедэкспертизы в крупнейших городах Европы. В командировке в Европе, где уже сгущались тучи перед Второй мировой войной, Морица сопровождала жена Вельма и две их юные дочери. В отсутствие руководителей деятельность кафедры приостановили. Докторов не обучали, потому что искалеченные руки Маграта мешали ему преподавать. Перед Морицем стояла задача воссоздать кафедру практически с нуля.

Стажировка Морица началась с шести месяцев обучения у доктора Джона Глайстера, профессора судебной медицины и общественного здравоохранения медицинской школы Королевской больницы Глазго, и у доктора Сидни Смита, профессора судебной медицины Эдинбургского университета. Смит и Глайстер, оба уважаемые ученые, участвовали в расследовании дела доктора Бака Ракстона, осужденного в 1935 году за убийство своей гражданской жены Изабеллы и ее служанки Мэри Джейн Роджерсон. Тела Изабеллы и Мэри Джейн были расчленены и искалечены, чтобы уничтожить отпечатки пальцев и черты лица и сделать невозможной идентификацию. Это был первый случай, когда в судебном процессе использовалась криминалистическая фотография.

Мориц довольно быстро сформулировал важнейшие представления о своей новой профессии. «Прошлым летом я имел весьма расплывчатое мнение об организации и работе кафедры судебной медицины, — написал он Беруэллу. — Хотя учеба длится менее двух месяцев, за время, проведенное в Глазго, я пришел к некоторым мыслям, на которые, как я полагаю, уже не повлияет дополнительный опыт»[197].

Один из очевидных выводов заключался в том, что кафедре судебной медицины потребуется стабильный приток материала, то есть мертвых тел. Сложно обучать вскрытиям трупов без трупов для вскрытия. Ни у Морица, ни у Гарварда не было формальных связей с офисом судмедэксперта, так что требовалось наладить отношения с учреждениями, которые могли бы поставлять такой материал.

Еще одно заключение Морица касалось отсутствия согласия по поводу задач судебно-медицинской практики. В некоторых местах судебная медицина включала промышленную гигиену, которую сегодня отнесли бы к охране труда или лечению и профилактике профессиональных заболеваний. В некоторых европейских и американских учреждениях считали, что судебная медицина должна включать исследования физиологических и поведенческих аспектов преступления. Сегодня вопросами о вменяемости и уголовной ответственности занимается судебная психиатрия, а не медицина.

Некоторые отделения судебной медицины участвовали во всех научных аспектах уголовных расследований: проводили вскрытия, делали анализы в токсикологических лабораториях, определяли группу крови, снимали отпечатки пальцев, занимались баллистикой и исследовали иные следы.

«Я заставил себя погрузиться во множество разнообразных направлений, которые составляют предмет судебной медицины, — написал Мориц Вольбаху, заведующему отделением патологии в Гарвардской медицинской школе, — начиная с классификации отпечатков и заканчивая преступностью несовершеннолетних. В результате я убежден еще более, чем раньше, что централизация судебной медицины делает ее представителей бесполезными: мастера на все руки, которые ничего не могут»[198].

Так чем же именно должны заниматься судмедэксперты в Соединенных Штатах? Мориц был близок к ответу. «Сегодня моя главная проблема состоит в том, чтобы прийти к более или менее определенной идее, какой должна стать кафедра судебной медицины в Гарвардском университете, — писал он Ли. — Необходимо изучать патологию, потому что определение причины смерти является фундаментальной потребностью. Однако отличие от стандартной практики патологии заключается в том, что помимо фактов, важных с точки зрения врача, необходимо выявить все медицинские данные, которые могут быть важны с точки зрения юриста… Посмертный диагноз множественных ранений в области черепа — осколочное, сложное ранение черепа, глубокий порез мозга — отвечает стандартным медицинским требованиям. Но судмедэксперт должен добавить к такому диагнозу мнение о том, не был ли покойный под воздействием алкоголя в момент смерти, и о том, что он мертв уже от четырех до двенадцати часов, или что он еще не был мертв, когда его нашли, и что смерть более отвечает признакам убийства, чем самоубийства, и что он был убит в результате удара тяжелым тупым инструментом, а также что убийцей была женщина, крашеная брюнетка, чью кожу убитый глубоко процарапал. Судмедэксперт должен выступать в роли медицинского следователя, представляющего государство, и в этом качестве расследовать все случаи насильственных, подозрительных или неожиданных смертей настолько полно, насколько требуют обстоятельства. Он должен отвечать за анализ медицинских доказательств для полиции и расследовать все случаи гибели, за которые государство обязано компенсировать ущерб. Судмедэксперт должен быть консультантом и свидетелем в суде в медицинских вопросах расследования»[199].


За время переписки у Морица и Ли сложились теплые отношения. Они обменивались письмами несколько раз в неделю, делились новостями о работе над созданием кафедры. У Ли были большие планы на время отсутствия Морица. Пока он был за границей, Ли не теряла времени дома, приводя все в порядок к его возвращению. Избавившись от страха за собственное здоровье, она теперь контролировала ремонт и уборку кабинетов, а также по-прежнему активно приобретала книги для библиотеки Маграта.

Ли разослала письма с заказами и запросами букинистам по всему восточному побережью Штатов. Она искала любые тексты или периодические издания, которые хотя бы отдаленно относились к криминологии или судебной медицине. Мориц предложил для библиотеки современные книги. Ли также организовала перевод на английский трудов, которые были доступны только на иностранных языках. Библиотека Гарвардской медицинской школы неоднократно выражала желание объединить библиотеку Маграта со своей, более крупной коллекцией, чтобы весь справочный материал был доступен в одном здании кампуса. Но Ли яростно сопротивлялась поглощению ее коллекции медицинской библиотекой.

«Я получила письмо от мисс Хольт, библиотекаря Гарвардской медицинской школы, — писала она Морицу. — Мисс Хольт волнуется о том, как бы получить библиотеку нашей кафедры полностью в свое распоряжение и даже перенести ее в свой кабинет, с чем я, конечно, не согласна… Предупреждаю вас об этом, чтобы нашу библиотеку у нас не отняли»[200].

Ли очень серьезно относилась к книгам, в поиск которых она вложила столько денег и сил. Она возражала даже против того, чтобы издания на время забирали из библиотеки Маграта. Ее коллекция включала много редких и дорогостоящих томов и бесценных оригиналов. Потратив столько времени на собрание коллекции, она была не в силах смириться с мыслью об утрате книги. «Не желая вступать в споры, я настаиваю на том, чтобы ни одна книга не покидала помещение библиотеки, не перемещалась в любое другое помещение и не передавалась любому другому лицу, при любых обстоятельствах и в любое время», — заявила она Беруэллу[201].

В порядке компромисса с мисс Хольт и библиотекой Гарвардской медицинской школы было создано три полных набора каталожных карточек: один для библиотеки Маграта, один для главной медицинской библиотеки и один для Ли, она держала его дома в «Рокс». Ли возместила Гарварду 66 долларов за создание для нее копии каталога.

Беруэлл оставил заметку об их переговорах относительно библиотеки Маграта: «Ли одобрила идею более тесной связи с общей библиотекой, но крайне ясно обозначила свое пожелание в данный момент не присоединяться к ней. Ли предложила мне написать письмо, в котором будет зафиксировано ее требование о том, чтобы библиотека Маграта всегда оставалась самостоятельной единицей, пусть даже в будущем она и может быть размещена в специальной части главной библиотеки. Я согласился с этим, поскольку данная коллекция книг связана относительно общей темой»[202].

Заключительная часть заметки Беруэлла касалась информации о текущем статусе Ли как спонсора: «Она уверила меня в том, что сможет время от времени оказывать небольшие услуги в ближайшем будущем и что в течение года или двух учреждение ожидает значительный дар».


Осенью 1938 года мысли Ли устремились к приближающейся Всемирной выставке, которая должна была пройти в Нью-Йорке в 1939–1940 годах[203]. Она видела в будущей выставке шанс рассказать общественности о современной системе судмедэкспертизы. Ли обратилась к доктору Томасу Гонсалесу, который стал главным судмедэкспертом Нью-Йорка, чтобы узнать, как его агентство планирует участвовать во Всемирной выставке[204].

Гонсалес ответил Ли, что в павильоне, посвященном городу Нью-Йорку, будет экспозиция, отражающая работу офиса судмедэксперта[205]. Еще один стенд, работа над которым только началась, планировалось выставить в павильон, посвященный медицине и общественному здравоохранению. Здесь будут представлены различные аспекты профилактики и расследования преступлений. Ли передала информацию о Всемирной выставке Морицу в Эдинбург. «Меня интересует использование огромных рекламных возможностей Нью-Йоркской выставки на благо судебной медицины», — ответил он[206].

Мориц предложил включить в экспозицию, расположенную в павильоне медицины и общественного здравоохранения, серию панелей, иллюстрирующих стандартные ситуации, в которых требуется судебно-медицинская экспертиза. Каждая панель будет содержать рисунок «намеренно драматичный, но не шокирующий» и короткое описание гипотетического дела. Среди примеров были такие:

1. Столкновение двух автомобилей. Водитель одной машины скончался. Была ли авария вызвана проблемами со здоровьем умершего водителя? Умер он из-за болезни или из-за аварии?

2. Смерть от огнестрельного ранения. Было ли это убийство или самоубийство?

3. Смерть от отравления угарным газом. Было ли это самоубийство, несчастный случай, связанный с каким-то заболеванием или интоксикацией?

4. Тело, найденное в воде. Несчастный случай или убийство?

5. Смерть в подозрительных обстоятельствах. Вызвана ли она естественными причинами, ядом или не выявленной механической травмой?

6. Необъяснимая смерть. Была ли смерть вызвана несчастным случаем или какой-то травмой, полученной на производстве?


Мориц немногое мог сделать, оставаясь за рубежом. Он попросил Ли заняться экспозицией для Всемирной выставки. «Если вы считаете, что ничего не будет сделано, если мы не подключимся, то, я полагаю, нам лучше заняться этой задачей, несмотря на сложности, связанные с моим пребыванием по эту сторону Атлантического океана», — написал он.

Ли знала, что поддержка общественности критически важна для реформы законодательства и других изменений, которые необходимы для внедрения судебной медицины по всей стране, и хотела заняться просветительской работой, чтобы заинтересовать судебной медициной писателей.

«Она предложила разнообразные варианты мероприятий, которые привлекли бы внимание общественности к сфере судебной медицины, включая обращение к Кортни Райли Куперу, профессиональному писателю, который мог бы подготовить статью для Saturday Evening Post или другого журнала в этой области», — записал Беруэлл после беседы с Ли[207].


Декабрьским днем 1938 года Маграт столкнулся со старым другом, Робертом Фултоном Блейком, гребцом и выпускником Гарварда 1899 года. Блейк сообщил Маграту, что их старый общий друг недавно умер от внезапного сердечного приступа. Джордж был расстроен, но отнесся к этому философски.

«Неплохой способ уйти, когда придет твое время, — сказал он. — Интересно, кто будет следующим?»[208]

Спустя 24 часа, 11 декабря 1938 года, Маграт умер. Ему было 68 лет.

Ли описала обстоятельства его смерти Морицу, который лишь кратко пересекся с Магратом до своего отъезда в Европу. «С тех пор, как вы его видели, его здоровье все ухудшалось, но он не прекращал своей повседневной работы, — писала она. — В день своей смерти он собирался, как обычно, пойти на репетицию хора и упал в ванной. Помощь явилась быстро. Он пожаловался на ужасную боль над глазами и вскоре впал в бессознательное состояние, из которого уже не вышел. Все закончилось в какие-то восемь часов. Вскрытие показало, что причиной смерти было кровоизлияние в мозг»[209].

Для Ли смерть Маграта, ее учителя и близкого друга, стала тяжелой потерей. Вероятно, он умер, так и не узнав, сколь сильно вдохновило Ли его замечание о красоте внутренних органов, сделанное годы назад в «Филипс-Хаус». Обыденная ремарка отправила ее в многолетнее странствие, в путешествие по библиотекам и музеям для изучения самых разных вещей, начиная с медицины и заканчивая маловразумительными эзотерическими источниками.

«Я жадно читала неделями — нет, годами — более чем в дюжине библиотек, а кроме того, составила небольшую, но замечательно полезную собственную библиотеку, — говорила она. — Я работала в музеях, наняла специальных фотографов, собирала материалы везде, где их можно было найти. Я хотела узнать немного обо всем: анатомия и физиология (ни то, ни другое не было мне полностью незнакомо), история медицины, множество томов о книгоиздании и переплетном деле, об иллюминированных рукописях и каллиграфии, жития святых, книги об искусстве, о драгоценных камнях, о цветах, символизме, музыке, ботанике, рыбах, заметки о дикарях, их верованиях и традициях, истории древних религий и культур — египетской, ассирийской, халдейской, вавилонской, греческой, римской — вплоть до Средних веков в Европе, и о цивилизациях американских индейцев по настоящее время»[210].

В течение семи лет, все то время, пока она занималась созданием кафедры судебной медицины, Ли также писала книгу. Это была выдающаяся рукопись в четырех томах, которую она планировала подарить Маграту. Книгу под названием «Анатомография в картинах, стихах и музыке» от начала до конца сделала сама Ли — написала, проиллюстрировала, сделала переплет с тисненым заглавием[211].

«Анатомография», объясняла Ли в сопроводительном письме, — «составное слово домашнего изобретения, а потому, возможно, неточное»[212], оно означает «иллюстрированная анатомия». Ее книга отдавала дань красоте человеческого тела, выраженной в стихах и иллюстрациях.

Сюжет книги раскрывался в форме эпической поэмы, серии четверостиший, записанных в размере рубаи Омара Хайама. В ней рассказывалось об «индийском божестве, которое ни с того ни с сего отправилось с далекого Востока в Бостон, чтобы наказать бога западного ветра. Из-за предательства божество было убито в Общественном саду, и его тело доставили в ваш Северный морг, — писала Ли. — Его сын явился, чтобы идентифицировать и забрать останки, которые следовало похоронить по индийским традициям. Они исчезают, но потом появляются снова — частично — в емкостях в Гарвардской медицинской школе, где они были собраны и описаны».

Книгу Ли нужно было читать необычным образом. Каждый разворот на две страницы следовало воспринимать как единое целое. В идеале знакомиться с рукописью следовало так: сначала прочесть заголовок сверху правой страницы, если он там был, затем цитату из Шекспира на левой странице. Затем читателя направляли к сноске на полях и соответствующему четверостишию. В письме Маграту Ли уточнила, что такого рода сноски на полях использовались в древних текстах в качестве указателя.


Убийство в кукольном доме

[213]

В «Анатомографии» был представлен каждый орган и ткань человеческого тела, за исключением позвонков, коленной чашечки, паращитовидной железы, надпочечников и гениталий. Иллюстрации, которые Ли подобрала для своей книги, были полны символизма, отсылок к классике и изображений, имевших особое значение для нее и Маграта.

«Все мои способности к черчению и дизайну я получила в детстве от нашего дорогого общего друга Айзека Эллвуда Скотта, одного из добрейших и достойных любви людей, что я когда-либо знала, — писала она. — Я уверена, что вы узнаете на этих страницах строки, которые могли быть вдохновлены только им».

Для книги она наняла фотографа, который снял некоторые значимые для Маграта объекты: лодочный клуб «Юнион» на реке Чарльз, клуб Ботольфа, холодильные шкафы в морге на Норт-Грув-стрит. Каждое изображение скрывало несколько слоев смысла. Она подобрала определенные листья, цветы и животных в качестве элементов дизайна, а изображения рыб использовала как свою подпись. Например, морские водоросли на одной из страниц книги относились к виду Chorda filum, который в народе называют веревкой мертвеца. Повторяющийся элемент в виде дубовых листьев символизировал силу и независимость. Харона, лодочника, который перевозил умерших через Стикс и Ахерон, Ли изобразила потому, что, по ее словам, он был одним из первых гребцов. На одной из страниц под цветочный орнамент стилизованы отпечатки пальцев — ее и Маграта.

Яйцевая капсула австралийской бычьей акулы[214] на первой странице и рыбий скелет на последней странице, как объяснила Ли, должны были представлять начало и конец, рождение и смерть. В целом ее рукопись отражала великие тайны жизни и смерти, бессмертия и движения души.

«Как во всем, что я когда-либо делала, я двигалась наугад, — писала Ли, обращаясь к Маграту. — Это была всепоглощающая, невероятно интересная работа, которая повела меня множеством нетореных путей».

«Анатомография», кафедра судебной медицины — весь остаток жизни Ли стали следствием замечания Маграта о красоте человеческих органов. «Пожалуй, будет справедливо признать, что эта ваша мысль, так просто выраженная и так легко принятая, стала тем семечком, из которой выросла кафедра судебной медицины в медицинской школе Гарварда и библиотека судебной медицины Джорджа Берджесса Маграта», — написала она.

Работа над «Анатомографией» стала для Ли целительной. Она переживала черную полосу в своей жизни, но перед ней как будто поднялась завеса, и свет озарил тропу, ведущую вперед. Она не могла и предположить, куда этот путь заведет, но нашла достойную цель для своего ума и заново ощутила осмысленность жизни.


«Я думаю, что эта книга сама по себе стала возрождением. Она принесла здоровье и счастье, более широкий кругозор и понимание, улучшила мою способность учиться и думать. Она принесла покой и мир в разум ее создательницы. Верите ли вы, что ваша идея была воистину чудесна? Я уверена, что так и есть. Так что позвольте мне отдать вам дань благодарности, во-первых, за идею, во-вторых, за то, что ваша мысль принесла мне множество новых и восстановленных счастливых дружеских связей, и, самое главное, за радость и вдохновение, которое ваше духовное присутствие дарило мне с каждым взмахом пера или кисти. Я с огромным трепетом представляю вам мою чепуху — вам, с вашими точнейшими познаниями, идеальным вкусом и дотошным вниманием к деталям. Нет никого, кто отнесся бы к моей книге с большей добротой или был бы более снисходителен в своем суждении, чем вы. Она переросла ваше случайное замечание, но я осознаю, что моя реализация куда менее достойна, чем ваша идея. Смею предложить ее вам со всем почтением и скромностью, зная, что вы насладитесь шуткой вместе со мной, за тем и подписываюсь с искренним почтением и сердечной симпатией».


Нет свидетельств того, что Ли когда-либо передавала Маграту рукопись «Анатомографии» или это письмо. Возможно, она полагала, что книга получилась слишком несдержанной, или же так и не завершила работу над ней.


Ли убедила Морица нанять Паркера Гласса, секретаря Маграта, работавшего на полставки в офисе судмедэксперта, на должность ассистента в Гарварде. Чтобы сохранить ему место, пока Мориц был на стажировке, Ли организовала для Гласса обучение в школе секретарей, где он учился записи под диктовку, систематизации и медицинской стенографии.

Гласс считал своим долгом продолжать работу Маграта после его смерти. «Пусть наша работа для доктора [Маграта] и всего, что он начал, никогда не будет завершена, но то, за что мы взялись в прошлом декабре, мы продолжим делать, прилагая все наши усилия, — писал он Ли. — Я рад исполнять в этом даже малую роль. Насколько же более сильные эмоции должны испытывать вы, ведь у вас за плечами годы поддержки, что вы ему оказывали»[215].

Гласс расчистил старый офис Маграта. Это ему пришла в голову идея сохранить автомобильный номер 181 для машины Морица. Помимо того что это был удобный короткий номер, он имел символическое значение для Ли, которая воспользовалась своим влиянием, чтобы номер не вернулся обратно в базу.

«Это был официальный номер, и в минувшие дни транспорт останавливался, завидев его, — не по правилам, а из уважения, — писала Ли Морицу. — Благодаря имени и положению доктора Маграта я смогла сохранить этот номер для вас, если вы пожелаете. Мисс Маграт, его сестра, также хотела бы, чтобы вы сохранили его, как преемник ее брата в медицинской школе»[216].

Мориц прошел достойную подготовку судмедэксперта, и теперь Ли увидела возможность реформировать и модернизировать расследования смертей в Массачусетсе, изменив закон, чтобы дать судмедэкспертам независимую власть. Она подытожила свои мысли в письме Сидни Беруэллу вскоре после смерти Маграта: «Настало подходящее время, чтобы начать перекраивать систему судмедэкспертизы в Массачусетсе. Штат всегда лидировал в области судебной медицины, но сегодня вперед вырвались Нью-Йорк и округ Эссекс, и даже некоторые из штатов Среднего Запада начинаются выбиваться в лидеры»[217].

Ли предложила создать систему, распространяющуюся на весь штат, в которой централизованный офис судмедэкспертизы находился бы в Бостоне и там проводились бы вскрытия. В головном офисе также следовало оборудовать центральные лаборатории токсикологии и баллистики, обслуживающие судмедэкспертов по всему штату. Ли заявила, что офис судмедэкспертизы должен находится в Гарварде, и одного человека (в идеале Морица) надо назначить главным судмедэкспертом штата, дав ему в помощь двух ассистентов и двух адъюнктов[218].

Тесная связь офиса судмедэкспертизы с Гарвардской медицинской школой заодно решила бы проблему поставок тел для студентов и преподавателей кафедры судебной медицины. Обязанности существующих и работающих на полставки судмедэкспертов в различных округах штата не изменились бы. Их жалованье и задачи оставались прежними, но они получили бы свободный доступ к экспертизе Бостона.

Возможно, это была неидеальная система, но все же шаг в верном направлении. Что более важно, план Ли был продуман так, чтобы не задеть самолюбие политиков. «Все это не должно стоить дороже, чем сегодня, не приведет к утрате престижа и не сократит число постов, на которые можно назначать кого-либо из политических соображений», — сказала она Беруэллу.

Ли убеждала Беруэлла посетить с ней вместе губернатора Леверетта Солтонстолла и генерального прокурора Пола Девера, чтобы выступить в пользу современной системы судмедэкспертизы, распространяющейся на весь штат. «Поскольку нам нужен закон, начать следует уже сейчас», — считала Ли.

Но Беруэлл в тот момент не намеревался присоединяться к борьбе, и из дальновидного предложения Ли ничего не вышло. Массачусетс так и не создал региональную систему судмедэкспертизы вплоть до 1983 года[219].


Стажировка Морица проходила в Англии, Дании, Германии, Австрии, Швейцарии, Франции и Египте. Он из первых рук получил знания в области судебной медицины в Эдинбурге, Глазго, Лондоне, Париже, Марселе, Берлине, Гамбурге, Бонне, Мюнхене, Вене и Граце. Мориц был приятно удивлен тем, чему он научился в Федеральном институте Каира. Он ожидал встретить плохо подготовленный персонал, работающий в примитивных условиях, однако обнаружил там хорошо оборудованное централизованное учреждение, которое проводило все посмертные исследования в Египте. Офис был постоянно при деле: в Каире в то время происходило до 25 убийств в день.

«В Египте очень распространены отравления, — писал он в докладе о стажировке для Фонда Рокфеллера. — Сомневаюсь, что где-то в мире так много занимаются токсикологией, как в этом институте»[220].

В письме Сидни Беруэллу Мориц подвел итог своему пребыванию в Федеральном институте Каира: «Я провел очень интересное время в Египте и увидел куда больше удивительных чудес, чем предполагал возможным. Преступность на Ниле процветает, и у местных судмедэкспертов немало оригинальных идей. За исключением Дании, я не знаю другого такого места, где все ветви судебно-медицинской деятельности были бы так тщательно организованы и представлены в форме федерального агентства. Судмедэксперты хорошо подготовлены, и их работа относится к лучшим образцам, которые я встречал»[221].

В целом качество судебно-медицинской практики в Европе оказалось очень неоднородным. В некоторых городах все работало неплохо. В большинстве же систем — нет.

«На сегодняшний день мой опыт, в частности приобретенный на континенте, имеет определенную ценность не благодаря тем полезным вещам, которые я узнал, но скорее потому, что я узнал о множестве практик, которых следует избегать, — писал Мориц Вольбаху. — Я чувствую, что проделал долгий путь и провел невероятное количество времени, изучая организации и методы, которые, безусловно, никуда не годятся»[222].


Ли готовилась представить Морица кафедре в Гарварде как мать, уверенная в гениальности своего ребенка. Она организовала для него серию лекций по судебной медицине в Гарварде почти сразу же после его возвращения из Европы в сентябре 1939 года. Она также убедила его встретиться с губернатором Солтонстоллом, комиссаром полиции штата Массачусетс Полом Кирком и главой лаборатории ФБР в Вашингтоне. В конце сентября Ли устроила прием в честь Морица в «Рокс». Она хотела, чтобы после ужина он 30–40 минут выступал на тему судебной медицины. «Я бы хотела, чтобы вы произнесли небольшую речь о судебной медицине в целом: что это и зачем, чем вы занимались два года за рубежом, что необходимо сделать в нашей стране и каковы шансы Гарварда это осуществить, — сказала она Морицу. — Там будет много докторов, немного юристов и, вероятно, некоторые медицинские арбитры[223] из Нью-Гэмпшира, и мы также пригласили представителей местного похоронного агентства, помощника шерифа и начальника полиции. У вас будет шанс заняться миссионерской работой, но, как вы знаете, она не должны быть ни слишком сухой, ни, я бы сказала, слишком кровавой»[224].

Друг Ли Людвиг Гектоэн пригласил Морица прочитать лекцию в Институте медицины Чикаго — это стало бы его первым выступлением за пределами Бостона. Чикагский университет также хотел, чтобы Мориц выступил перед их студентами. У Ли был наготове деловой совет для Морица: если хотите, чтобы вас принимали всерьез, заставьте их заплатить. «Я твердо убеждена, что вы должны запросить гонорар за свою лекцию, — сказала она Морицу. — На мой взгляд, дурная практика — отдавать что-либо бесплатно, и вы должны начинать так, как хотите закончить. Не продешевите с оценкой своих знаний и опыта!»[225]

Ли также предложила Морицу обдумать статью о судебной медицине для чикагских газет: по ее мнению, стоило проинформировать публику о том, кто такие судмедэксперты и в чем заключается их работа[226].

В январе 1940 года Мориц сделал Ли неожиданное предложение: не хочет ли она стать редактором «Американского журнала медицинского права»? Кафедре судебной медицины пригодился бы свой журнал, но у Морица не было времени на эту работу. «Я не знаю другого настолько же компетентного человека в стране, который мог бы справиться с этой задачей», — сказал Мориц, добавив, что Ли получит полный редакторский контроль[227].

Сама мысль была потрясающей. Конечно, Ли была невероятно начитана в области судебной медицины, но у нее не было высшего образования. Редакторами становились ведущие специалисты в своих областях, а в резюме Ли — только почетное членство в Массачусетском судебно-медицинском обществе и учредительное членство в судебно-медицинском обществе Нью-Гэмпшира. Поставить во главе журнала обывателя, каким бы интеллектуальным он ни был, было очень необычно, тем более если этим обывателем оказывалась женщина.

Хотя Ли и польстило такое предложение, она отказалась от должности, сказав, что слишком стара, чтобы вкладывать много сил в редактуру журнала.

Вскоре, в феврале 1940 года, кафедра судебной медицины заработала. В честь открытия университет провел 9 февраля торжественное мероприятие, на котором должным образом почтил Ли. Список гостей чаепития включал глав кафедр Гарварда, деканов школы права и медицины, президента и попечителей университета, деканов и заведующих кафедрами из Тафтса и Бостонского университета, генерального прокурора Пола Девера и губернатора Солтонстолла[228].

Несколько дней спустя Ли написала Беруэллу благодарственную записку. «Я все еще думаю о прекрасной встрече в последнюю пятницу и хочу более полно выразить вам свою признательность, — написала она. — День, когда вы стали деканом медицинской школы Гарварда, оказался счастливым для судебной медицины, Алана Морица и для меня»[229].

Работа кафедры оплачивалась доходами от пожертвования Ли, которое приносило около 15 тысяч долларов в год в виде дивидендов. Эта сумма покрывала жалование Морица, ассистентов и технического персонала. Фонд Рокфеллера выделил пять тысяч долларов на две трехлетние стипендии для подготовки докторов к карьере судмедэксперта. Гарвард внес 10 тысяч долларов на переоборудование кабинетов кафедры и пять тысяч на оборудование[230].

Два молодых патолога, оба планировавшие делать карьеру в судебной медицине, стали первыми преподавателями кафедры: доктор Гербер Лунд, выпускник медицинской школы Пенсильванского университета, и доктор Эдвард Хилл, получивший диплом в области химического производства в Массачусетском технологическом и медицинское образование в Колледже Тафтса[231].

Одна из проблем, которая все еще требовала решения, заключалась в поиске постоянного потока «клинического материала» — мертвых тел. План Ли организовать вблизи от Гарварда офис судмедэкспертов в ближайшее время реализовать не удалось.

«Я нахожу одно абсолютно базовое требование для развития любой настоящей кафедры в Гарварде — это некая активная ответственность за правовую работу в области медицины, — писал Мориц Беруэллу. — Я мог бы с тем же успехом рассматривать обучение хирургии без медицинской практики и акушерству — без помощи при деторождении, как и обдумывать развитие университетской кафедры судебной медицины без притока клинического материала»[232].

Несмотря на назначение преподавателем судебной медицины, доктор Тимоти Лири, один из судмедэкспертов округа Суффолк, оберегал свой офис от посягательств. Лири стал судмедэкспертом еще за 30 лет до появления Маграта на этой сцене и не одобрял пришествие посторонних, включая Ли, которую, несмотря на ее тесные отношения с Джорджем, считал всего лишь богатой старушкой без специального образования. Ли и Беруэлл убедили губернатора Солтонстолла назначить Морица ассистентом Лири, таким образом подчеркнуто оставив ветерана судебной медицины во главе офиса.

Мориц получил должность судебно-медицинского консультанта полиции штата Массачусетс. Судмедэксперты и окружные прокуроры были уведомлены, что Мориц уполномочен помогать государственным органам со вскрытиями, а также давать консультации, причем бесплатно.

Но запросов от государственных органов не поступало.

Вскоре стало ясно, что Морица и его гарвардскую команду исследователей никто не ждет. Местная полиция не хотела, чтобы какие-то парни из университета говорили им, что делать. Когда Мориц явился без приглашения на место преступления, он обнаружил, что полицейские смывают кровь со стен. Местный шериф заявил, что не хочет, чтобы его люди испачкали форму. Впрочем, уничтожение доказательств уже не могло особо помешать расследованию, поскольку в помещение уже набились десятки любопытных местных жителей, замусоривших место смерти и повсюду оставивших свои отпечатки пальцев. Когда Мориц пожаловался на уничтожение улик, шериф велел ему заткнуться или уходить[233].

Два года кафедре было почти нечего расследовать. Наконец, днем 31 июля 1940 года Мориц получил телеграмму из штаба полиции штата: «Д-р Розен, судмедэксперт, Нью-Бедфорд. Требуется помощь д-ра Морица в изучении тела неустановленного лица, найденного в Дартмуте»[234].

Пять сотрудников Управления общественных работ собирали чернику во время обеденного перерыва и обнаружили сильно разложившееся тело молодой женщины, спрятанное в кустах под деревом на узкой тропинке. Погибшая была полностью одета, ее руки и ноги связаны веревкой. Видимые следы насилия отсутствовали. Под телом нашли маленький значок с изображением летящей красной лошади — сувенир компании Mobil Oil. Мориц забрал в Гарвард останки и образцы листвы, которая лежала под телом. Три недели спустя, после тщательного исследования всех материалов, Мориц смог назвать полиции Нью-Бедфорда имя и адрес покойной, сказать, как, когда и почему она была убита и даже кто это сделал.

Ее звали Ирен Перри. Ей было 22 года, она пропала в июне, когда вышла из дома купить мороженое своему двухлетнему сыну. Среди ее останков нашлось пять крошечных косточек: Перри была на четвертом месяце беременности на момент смерти[235].

Рядом с телом следователи обнаружили моток бечевки, которой, вероятно, связали покойную. Следователи Гарварда провели эксперимент с 15 девушками сходного с Перри возраста и телосложения, чтобы измерить длину шнура, которая понадобится, чтобы их связать. После сотни попыток (никто из доброволиц не пострадал) они обнаружили, что средняя длина лишь на дюйм отличается от веревки, найденной на теле. Химический анализ материала показал, что подобные бечевки продают в мотках и используют на мельницах, фермах и в магазинах стройматериалов. Такую же нашли в подвале бойфренда Перри, 25-летнего работника мельницы Фрэнка Педро.

Как давно женщина погибла? На ее теле обнаружили четыре группы насекомых-падальщиков, которые откладывают яйца в разлагающуюся плоть. Проанализировав стадии развития личинок, исследователи пришли к выводу, что Перри была мертва как минимум месяц, убита не позже 1 июля. В листве под ее телом были ветви кальмии и черничных кустов, которые уже успели вырасти за этот сезон и скрыть тело. По степени развития молодых листьев растений удалось определить, что они были сломаны 15 июня. Таким образом, было установлено двухнедельное окно, в которое попадала последняя дата, когда Перри видели живой, — 29 июня.

Педро обвинили в умышленном убийстве Перри. Несмотря на то что научные доказательства были не в его пользу, мужчину оправдали в суде, к огромному разочарованию Морица и Ли.


У кафедры судебной медицины в Гарварде была потенциальная возможность сотрудничать с престижной школой права, тоже относящейся к университету. Тесные отношения между кафедрами могли привести к возникновению полноценной судебно-медицинской программы, где судмедэксперты читали бы лекции о медицинских доказательствах студентам юридического факультета, а лекции о правовых аспектах экспертизы слушали бы студенты-медики.

Кафедра судмедэкспертизы планировала провести в качестве практического упражнения серию игровых судебных заседаний для студентов медицинского и юридического факультетов. Как правило, врачи были слабо подготовлены к враждебной атмосфере зала суда. Средний доктор не мог противостоять адвокату, поднаторевшему в риторике. Неподготовленного эксперта можно было увести в сторону от фактов и убедить высказать предположения или засомневаться, а то и выставить лжецом, глупцом или мошенником. Тренировочные судебные заседания были своего рода ролевыми играми — полезный способ научиться отвечать на вопросы, отделять факты от мнений и давать показания под вербальным давлением.

Ли была уверена, что кафедре судебной медицины также пора проводить научные конференции. Встречи профессионалов со всей страны — важный способ поделиться передовыми методами и процедурами. Профессиональные сообщества традиционно использовали конференции и семинары, чтобы быть в курсе последних новостей и исследований, узнавать мнения лидеров своей области и поддерживать отношения с коллегами, так что Ли настаивала на назначении даты первого мероприятия.

17 мая 1940 года

Ли отправила Морицу набросок программы двухдневной судебно-медицинской конференции, которую можно было бы проводить один или два раза в год[236]. Потенциальными посетителями были врачи и студенты медицинских факультетов Гарварда, Тафтса и Бостонского университета, полиция Массачусетса, бостонские полицейские, представители похоронных агентств, специальные агенты ФБР и пресса. Темы, которые предполагалось осветить в эти два дня, включали:


Причины смерти

Огнестрельные ранения.

Колотые и рубленые раны.

Ожоги:

• электрические (молния, электричество);

• химические (кислота, щелочь);

• пламя (вдыхаемое, проглоченное, внешнее, умеренное, большой силы);

• обварение;

• солнечные.


Асфиксия:

• утопление (пресная вода, морская вода);

• повешение;

• удушение;

• удушье.


Яд:

• вдыхаемый;

• введенный с помощью инъекции;

• попадающий через кожу;

• проглоченный;

• алкоголь;

• угарный газ.


Болезни:

• сердечные заболевания;

• прочие.


Аборты.


Состояние тела после смерти.


Воздействие:

• погружения под воду;

• тепла и холода;

• кремации;

• насекомых и других животных;

• бальзамирования;

• захоронения;

• веществ для уничтожения тела и других следов преступлений;

• естественного разложения;

• трупного окоченения;

• зон трупных пятен, позволяющих определить положение тела в момент смерти;

• исследование пищеварительного тракта для определения стадии переваривания.


Алгоритм в зависимости от типа смерти

Несчастный случай

Убийство

Самоубийство

Человек упал замертво

Найден мертвым

Больничные случаи


Сохранность улик:

• что искать;

• как переносить тело;

• как и где искать способы идентификации;

• хранение и уничтожение доказательств;

• почему не следует торопиться с захоронением или выдачей тела.


Каждую тему следует обсудить с точки зрения представителей медицины, права, страховых компаний и полиции. План Ли также включал подробный список потенциальных докладчиков.

Она предложила провести конференцию в Бостоне осенью 1940 года. В программу был включен и банкет в «Ритц-Карлтоне» с выступлениями генеральных прокуроров штатов Мэн, Нью-Гэмпшир, Вермонт, Род-Айленд, Коннектикут и Массачусетс. Приветственную речь, по мнению Ли, следовало произнести губернатору Солтонстоллу или Алану Греггу из Фонда Рокфеллера. Ли предлагала дополнить конференцию книгами, полезными для полиции и судмедэкспертов, образцами записей и докладов, выставкой фотографий, рентгеновских снимков, отстрелянных мишеней, отпечатками пальцев и образцами идентификации тела по стоматологическим записям.

Несмотря на весь энтузиазм Ли, осенью 1940 года конференцию так и не провели. Возможно, кафедре было слишком рано организовывать крупное мероприятие. Мориц в то время не поддержал идею.

Ли удалось убедить Лири, судмедэксперта южного района округа Суффолк, посетить ежегодное собрание Национальной ассоциации коронеров в Филадельфии, городе, где уже шли дискуссии по поводу перехода на систему судмедэкспертизы. Ли казалось невообразимым, что Филадельфия — третий город страны по числу жителей и место зарождения медицинского образования в Америке — все еще использовала коронерскую систему. Впрочем, здесь был по крайней мере один достойный коронер — доктор Уильям Уодсворт. Заняв свою должность в 1899 году, он стал одним из первых врачей в Америке, заступившим на пост коронерского медика. Уодсворт был яркой личностью. В городском морге он собрал настоящий «музей преступлений», полный оружия и других профессиональных артефактов. Его уважали как эксперта в медицинском исследовании смертей — этим Уодсворт выгодно отличался от жуликов и коррумпированных врачей, обычных коронеров в Америке в XIX и XX веках.

На своей ежегодной встрече в 1940 году члены Медицинского общества штата Пенсильвания издали резолюцию, рекомендовавшую отказаться от коронерской системы и заменить ее на систему судмедэкспертов, обученных патологии[237]. И хотя по своему статусу резолюции медицинских обществ имели лишь рекомендательный характер, законодатели относились к ним серьезно, так что дискуссия на следующей встрече коронерской ассоциации обещала стать оживленной.

Доктор Дж. Баттершолл, судмедэксперт округа Бристоль и в прошлом президент Судебно-медицинского общества Массачусетса, получил провокационное приглашение от П. Зиша, ответственного секретаря коронерской группы. «Я при всем своем желании не в состоянии переоценить те выгоды, которые вы получите, посетив наше собрание в Филадельфии, — написал Зиш. — Говорю об этом со всей прямотой»[238].

Однако Баттершолл не мог отправиться в Филадельфию, поэтому он переслал письмо Ли. Та ожидала гостей в «Рокс» и не могла посетить собрание сама. Мориц и Алан Грегг также не были доступны. И все же, решила Ли, кто-то из Бостона должен принять приглашение и побывать на встрече.

«Я полагаю, что, возможно, на кон поставлено будущее судебно-медицинской системы и что, несомненно, судмедэксперты должны быть достойно представлены на этой встрече, — написала она Беруэллу. — Я считаю, важно убедить подходящих людей отправиться и выступить в защиту системы судмедэкспертизы»[239].

Ли нажала на все рычаги, чтобы убедить Лири посетить собрание. Она прибегла к лести и предложила оплатить его путевые расходы. «Из всех людей, связанных с судебной медициной, нет никого, кого бы больше уважали и кем более восхищались все, кто вас знает. Никто не смог бы стать лучшим представителем не только профессии, но и Массачусетского судебно-медицинского сообщества», — написала она судмедэксперту[240].

Поколебавшись, Лири поддался на уговоры. «На мой взгляд, попытка обратить в свою веру именно этих людей будет напрасной тратой сил, — ответил он Ли. — Однако, поскольку я понимаю, что они планируют обсуждать судебно-медицинскую систему, и поскольку вы полагаете, что мы должны быть представлены на этом собрании, я буду счастлив принять в нем участие… Пусть я не войду в программу выступлений и не являюсь членом ассоциации, я надеюсь, мне позволят представлять место зарождения системы»[241].

Собрание коронерской ассоциации оказалось непримечательным. Лири был прав: переубедить никого не удалось. Филадельфия так и не отменила коронерскую систему в то время. Дискуссия 1940 года стала лишь крошечным шагом в продвижении города к системе судмедэкспертизы.


После собрания Ассоциации коронеров Филадельфии Уодсворт обратился к Ли с просьбой разрешить ему визит в Библиотеку судебной медицины Маграта, которая к тому расширилась вдвое и содержала две тысячи томов. Уодсворт, вероятно, неправильно понял название библиотеки, решив, что она принадлежит Маграту. Ли быстро развеяла его заблуждения.

«Я сделала вывод из вашего письма, что вы полагаете, будто библиотека судебной медицины была составлена доктором Магратом или отобрана из его книг, возможно, под его руководством. Должна исправить эту неточность, — ответила она в письме. — Библиотека была составлена без его участия и названа в его честь»[242]. Она не стала уточнять, что библиотека состояла из книг, которые она сама выбрала и приобрела.

В первый год работы коллектив кафедры судебной медицины состоял из Морица, Лири, Брикли и доктора Джозефа Уокера, директора лаборатории полиции штата Массачусетс. Два доктора получали стипендию, и еще пять человек работали на полставки либо участвовали в исследованиях, среди них адвокат, который учился на четвертом курсе Медицинской школы. Кафедра вела курс по судебной медицине для студентов третьего курса медицинских факультетов Гарварда, Тафтса и Бостонского университета, лекции посещали где-то от 200 до 250 студентов[243].

В течение этого года преподаватели кафедры участвовали в расследовании 72 смертей в Массачусетсе и провели 56 вскрытий. Шестнадцать раз Мориц и его коллеги исследовали материалы вскрытия, которые им присылали из других юрисдикций.

После 56 вскрытий, проведенных на кафедре судебной медицины, полученные новые данные привели к полному изменению статуса 13 уголовных дел. Девять случаев, в которых подозревали убийства, оказались несчастными случаями, самоубийствами или были вызваны естественными причинами. В четырех случаях убийства так и не заподозрили бы, если бы не посмертное исследование.

«Можно сделать интереснейшие выводы о числе убийств, которые остаются не расследованными каждый год в результате недостаточного внимания к случаям подозрительных смертей», — писал Мориц в первом ежегодном отчете кафедры.

Параллельно с расследованием смертей в Массачусетсе Мориц проводил расследования в штатах Мэн, Род-Айленд и Нью-Йорк. Он также активно выступал, делал популярные доклады о судебной медицине для непрофессионалов, медицинских обществ и юристов в Коннектикуте, Иллинойсе, Миссури, Небраске, Нью-Гэмпшире, Нью-Йорке, Огайо, Пенсильвании и Род-Айленде.

Благодаря знаниям, полученным во время стажировки в Европе, Мориц также написал книгу «Патология травмы». Он посвятил ее Фрэнсис Глесснер Ли.

Глава 8. Капитан Ли

У Ли была мечта — современный централизованный офис судмедэксперта, который располагался бы в Бостоне и расследовал все неожиданные или подозрительные смерти в Массачусетсе. Учреждение со своим моргом и лабораториями, оборудованными для проведения токсикологического анализа, микроскопических тестов, с рентгеновским кабинетом и фотолабораторией[244].

Главный судмедэксперт штата с несколькими ассистентами будет работать в офисе, а необходимое количество его помощников — выезжать на место смерти, где бы она ни произошла. Персонал — гражданские служащие — будет свободен от влияния политиков и коррупции. Благодаря связи с кафедрой судебной медицины Гарварда офис станет тренировочной площадкой для создания такого потока судмедэкспертов, чтобы квалифицированных специалистов хватило на всю страну.

Судмедэкспертиза Бостона оказывала бы содействие при расследованиях по всей Новой Англии и Соединенным Штатам. Агентство станет истинным национальным институтом судебной медицины, который сможет консультировать полицию, коронеров и судмедэкспертов от побережья до побережья и станет соперником — в медицинских вопросах — Федеральному бюро расследований.

Доктор Роджер Ли попросил Фрэнсис набросать план реорганизации системы судебной медицины Массачусетса[245]. У него были знакомые, способные достучаться до губернатора Солтонстолла. План Ли для Массачусетса занимал четыре страницы машинописного текста, включая библиографию и список из двадцати с лишним человек, которых можно было бы ввести в консультационный совет.

В качестве личного врача Фрэнсис доктор Ли посоветовал ей спокойнее относиться к своей работе. В возрасте 62 лет у нее было увеличенное сердце, гипергликемия, гипотиреоз, глаукома, она теряла слух и страдала мучительным артритом обоих коленей, а также нелеченой диафрагмальной грыжей[246].

«Я настоятельно рекомендую вам не трудиться так усердно, как вы это делаете. Вы должны постараться выполнять всю необходимую работу за два часа. Вам следует находиться на свежем воздухе пару часов и каждый вечер выезжать на прогулку, — заявил доктор. — Количество алкоголя должно быть самым малым. Допускается минимальное употребление табака. Необходимо делать массаж несколько раз в неделю»[247].

Несмотря на предупреждения врача, Ли вряд ли сократила часы работы. К 1941 году она продала свою резиденцию в Чикаго и постоянно жила в «Рокс», предпочитая свежий воздух и сельскую жизнь. Ее расписание оставалось плотным, она активно путешествовала по всей Новой Англии и Восточному побережью и часто навещала свой родной город. Из ее головы никак не выходила идея централизованного офиса судмедэкспертизы в Гарварде.

28 ноября 1942 года

«Коконат гроув» был популярным ночным клубом в бостонском районе Бэй-Виллидж. Здесь звучала музыка, люди танцевали, смотрели шоу, перекусывали, а алкоголь в честь отмены сухого закона тек рекой. Когда-то подпольный бар и притон мафии, «Коконат гроув» теперь стал местом, где собирались кинозвезды, знаменитые спортсмены и всевозможные любители чужой славы.

Клуб был построен на базе склада и гаража, но с тех пор много раз перестраивался и ремонтировался. Внутри он превратился в запутанный лабиринт коридоров, гостиных и баров. Чтобы попасть в новое помещение клуба, уютную комнату для отдыха «Мелоди», надо было пройти по длинному коридору и спуститься по лестнице.

В «Мелоди» была установлена вращающаяся сцена, комнату украшало множество искусственных пальм с бумажными листьями. Как и во всем остальном клубе, декор «Мелоди» напоминал тропический курорт, помещение было отделано бамбуком и ротангом, потолок и стены драпированы шелком.

Субботним вечером «Коконат гроув» был набит битком. В гостиной «Мелоди» вспыхнул огонь. Пламя быстро охватывало декоративные элементы и, вероятно, подпитывалось горючим газом, который в те годы использовали для охлаждения. У клуба был всего один выход — вращающаяся дверь, которую вскоре заблокировали люди, пытавшиеся спастись.

Мориц участвовал в поиске, идентификации и посмертном исследовании жертв пожара в «Коконат гроув». Власти выработали систематический подход к разбору последствий пожара. На месте трагедии установили командный пункт для координации и контроля над ресурсами. Тела помечали сразу на месте, прежде чем переместить в морг.

Четыреста девяносто два человека погибли в том пожаре — на тридцать два больше, чем составляла официальная вместительность здания. Трагедия оказалась второй по числу жертв в истории США после пожара 1903 года в театре «Ирокез»[248].

После пожара в «Коконат гроув» Мориц и Ли обсуждали, как с помощью зубов идентифицировать погибших после происшествий с массовыми жертвами. «Среди жертв оказалось около двух сотен человек, которые настолько сильно обгорели, что идентифицировать их по чертам внешности было невозможно», — писал Мориц[249]. Но у многих покойных сохранились особенности, по которым их узнали дантисты, и таким образом тела были идентифицированы. Но невозможно же собрать всех зубных врачей для этой цели. «Кажется, должен быть какой-то простой способ, с помощью которого дантист мог бы оставлять на зубах пациента некую цифру, позволяющую идентифицировать человека».


Ли была щедра к кафедре судебной медицины, выдавая мелкие и крупные пожертвования[250]. Когда ученым требовалась 1000 долларов на услуги стенографии или 500 — на жалованье ученому, завершающему исследование следов семенной жидкости, можно было не сомневаться, что Ли поможет с оплатой. Она с удовольствием отдавала деньги и при этом была достаточно грамотной в финансовом отношении, чтобы сполна пользоваться преимуществами своей благотворительности, когда дело касалось налогов.

В 1942 году бухгалтер Ли напомнил ей, что она несколько лет платила за хранение рояля Steinway ее матери. Он спросил, хочет ли она продолжать платить по счетам. Рояль был моделью D Parlor Concert Grand, вторым из самых крупных роялей, производимых компанией Steinway. Футляр из наборного резного красного дерева создал специально для матери Ли дизайнер мебели Фрэнсис Бэкон. Теодор Томас, дирижер Чикагского симфонического оркестра, посещал фабрику Steinway, где контролировал изготовление инструмента и одобрил его перед доставкой Глесснерам[251]. Рояль был очень важен для Ли: родители приобрели его в Нью-Йорке в 1887 году в той же поездке, в которой она перенесла неприятную операцию по удалению миндалин.

Ли решила отдать инструмент Гарварду. «Я не играю на рояле, и мой маленький деревенский дом слишком ограничен как в размере, так и в качестве помещения для столь большого и прекрасного инструмента, — написала она своему другу, доктору Роджеру Ли. — Мне бы доставило огромное удовольствие презентовать его Гарвардскому университету для дома президента»[252]. Президент Гарварда Джеймс Брайант Конант и его жена Грейс с благодарностью приняли подарок.

«Возможно, вам будет интересно узнать, что рояль благополучно доставлен в руки миссис Конант, однако я не смогла добиться, чтобы на нем хоть где-то инкрустировали надпись „кафедра судебной медицины“», — написала Ли Морицу впоследствии. — Пожалуй, в следующий раз я буду дальновиднее со своими пожертвованиями»[253].

Ли списала стоимость рояля со своих личных налогов как пожертвование и таким образом избавилась от затрат на хранение инструмента. Во время войны Конантов переселили из дома президента Гарварда, который передали военно-морскому флоту, в куда более скромное здание напротив. Там не было места для рояля, и на протяжении войны они платили за хранение инструмента на специальном складе.


Учебному заведению требовались учебные пособия. Книги — хорошее начало, и Ли создала бесподобную библиотеку. Другие материалы также были доступны: фотографии, иллюстрации, фильмы, модели. Но в сфере судебной медицины или, как ее всё чаще называли, судебно-медицинской экспертизы было не слишком много пособий, и Ли поставила себе задачу добиться их создания.

Ли была намерена добиться самых свежих и качественных учебных пособий для кафедры судебной медицины. Она помогла приобрести фотографии и диапозитивы, необходимые для лекций. Ее переписка с Морицем свидетельствует о планах снять обучающий фильм о вскрытии. Чтобы изобразить различные смертельные травмы, был нанят скульптор, создавший три слепка с головы добровольца, по которым можно было учиться. Одна из гипсовых голов изображала жертву, которой выстрелили в висок. Вторая — повешенного с различимой странгуляционной бороздой на шее и красными точками петихий в белках глаз, указывающими на смерть от асфиксии. Шея третьей головы была глубоко прорублена, обнажая внутреннее строение, и по деталям натренированный глаз мог определить, что удар нанесли слева направо.

Для создания дополнительных учебных материалов молодой доктор Рассел Фишер работал над экспозицией «Фауна разложения», демонстрирующей разные стадии жизненного цикла насекомых, которые обычно встречались на мертвых телах. Знание этих стадий помогало определить, как давно наступила смерть.

Во время стажировки в Эдинбургском университете Мориц рассказал Ли о коллекции фотографий огнестрельных ран, весьма полезной для обучения. Это натолкнуло Ли на идею отстреливать кабанов в «Рокс» из оружия различного калибра, а затем сохранять кожу для демонстрации особенностей ран.

В итоге стрелять по свиньям в «Рокс» не пришлось. Ли наняла художника, который изготовил гипсовые формы, раскрашенные в соответствии с тем, как выглядят раны от различного оружия, нанесенные с разного расстояния. Детализированные модели демонстрировали царапины и следы пороха у входного отверстия и выходное отверстие в типичной форме неровного конуса. Было изготовлено 44 модели огнестрельных ран, каждая стоила по 60 долларов. Эта коллекция обошлась Ли в 2640 долларов. Сегодня ее расходы составили бы 27 тысяч долларов — немало для учебного пособия.

Хотя Ли с уважением относилась к способностям и интеллекту Морица, она порой задумывалась, насколько близки их представления о задачах и целях кафедры судебной медицины. В душе своей патолог, Мориц исследовал повреждения от ожогов и публиковал результаты — типичная работа ученого медика, которую Ли считала важной, но в целом менее приоритетной. Ее больше волновало обучение, подготовка и продвижение вперед всей отрасли судмедэкспертизы.

Во время визита Морица в Бостон в ноябре 1942 года Ли задала ему некоторые вопросы о кафедре судебной медицины и записала его ответы. Очевидно, она хотела оценить, как именно доктор понимает суть отрасли судебной медицины и отделения, которым он руководит. Ли вернулась в «Рокс» и записала собственные ответы на те же вопросы. Свой вариант она отправила Морицу — для изучения и чтобы получить от него более взвешенную позицию[254].

«Я надеюсь, вы сможете уделить время тому, чтобы дать мне более пространные ответы, — написала она Морицу. — Не хочу быть назойливой, но я пытаюсь собрать вместе кое-какие данные, которые могут пригодиться позже»[255].


Вопрос 1. Каково ваше общее представление о том, в чем заключается финальный этап нашей работы?

Ответ Морица: «Создание авторитетного судебно-медицинского института, охватывающего округ и служащего штату в целом».

Ответ Ли: «Сделать доступными научные (медицинские, юридические или иные) навыки и знания с целью разгадки необъяснимых смертей, несчастных случаев или преступлений, связанных с травмами и смертью, чтобы определять причины смерти в тех случаях, когда она неясна, выявлять предотвратимые угрозы жизни и здоровью общества, оправдывать невиновных и находить виновных».


Вопрос 2. С помощью каких шагов этого можно достичь?

Ответ Морица: «Объяснить как можно большему числу людей, что наши услуги полезны, и ждать, пока появятся политические возможности».

Ответ Ли: «Упростить и улучшить систему судмедэкспертизы там, где она уже существует. Заменить преобладающую коронерскую систему на судмедэкспертизу. Улучшить качество медицинских и иных научных услуг, доступных государству:

— усовершенствовать обучение и подготовку;

— обратить более пристальное внимание на этическую сторону работы;

— активно участвовать в попытках провести новые законы и изменить текущие акты, регулирующие службу;

— распространить информацию и знания о научной службе, уже или потенциально доступной государству;

— продвигать научные исследования и принимать в них участие».


Ответы Морица на вопросы Ли поместились на одну страничку. Ответы Ли заняли три с лишним машинописные страницы, напечатанные через один интервал. Было ясно, что Ли, женщина без высшего образования, обладала более полным и всеобъемлющим представлением о миссии кафедры судебной медицины, чем главный патолог-судмедэксперт страны. Ей позволяли играть весьма ограниченную роль в развитии кафедры, которую Фрэнсис создала практически единолично. Эта ситуация неизменно расстраивала Ли. Но несомненно и то, что, несмотря на всю ее любезность и щедрость, Морицу были неприятны претензии обывательницы, вздумавшей его экзаменовать.

Поскольку Ли регулярно посещала Гарвардскую медицинскую школу, у нее был собственный кабинет на кафедре судебной медицины и ключ к лифту корпуса Е-1. В связи с ее постоянным участием в делах кафедры Мориц решил, что университету следовало бы дать Ли официальную должность. Беруэлл написал письмо Джерому Грину, секретарю Гарвардской корпорации, рекомендуя назначить Ли консультантом кафедры судебной медицины. «Мы с доктором Морицем полагаем, что одна из вещей, которая причитается миссис Ли, — это некое подтверждение, которое продемонстрирует ее связь с университетом и кафедрой судебной медицины и позволит ей вступать в официальный контакт с определенными организациями и лицами в стране», — заявил Беруэлл[256].

Рекомендация была крайне необычной, потому что у Ли не было научной квалификации. «Следует помнить, что миссис Ли — щедрый спонсор кафедры судебной медицины, она помогает как финансово, так и своей общественной деятельностью», — написал Беруэлл Грину в другом письме[257].

18 марта 1943 года Ли была назначена консультантом кафедры судебной медицины. Женщины еще два года не получат права поступать в Медицинскую школу Гарварда.

Мориц сказал Ли, что должность консультанта была такой же официальной, как и пост любого преподавателя Гарвардской медицинской школы: «Эта должность, разумеется, позволяет использовать бланк университета и выступать от лица Гарварда»[258]. Ли поблагодарила Беруэлла за назначение. «Я приложу все силы к тому, чтобы со мной было о чем консультироваться», — написала она[259].

В обычных обстоятельствах такое назначение освещалось бы в университетском издании Harvard Gazette. Но из офиса секретаря Гарвардской корпорации пришло прямое указание «Не для печати»[260].

В каталоге Гарварда Ли указывали не как консультанта, а только как почетного куратора библиотеки судебной медицины Джорджа Берджесса Маграта. Из-за чего пытались умалить ее заслуги — потому ли, что она была дилетантом и не имела научной степени, или потому, что она была единственной женщиной среди преподавателей, или по какой-то иной причине, — неизвестно[261].


Одним из давних интересов Ли была судебная стоматология — наука использования зубов и слепков зубного ряда для идентификации тел. Страшнейшие пожары в театре «Ирокез» и клубе «Коконат гроув» так и не изгладились из ее памяти. Неопознанные тела были ее кошмаром. Каждый раз, когда она слышала о покойном, личность которого не удалось установить, у нее болело сердце.

Зубы — самый твердый и прочный материал в человеческом теле. Они выдерживают разложение, погружение в воду, температуру до 1000 градусов, взрывы и другие экстремальные воздействия физических сил. Профессионалу достаточно рассмотреть единственный зуб, чтобы получить важную информацию: узнать возраст покойного, пищевые привычки, пол и другие характеристики. Закономерности износа, сломанные и отсутствующие зубы, пломбы — зубы так же уникальны, как и отпечатки пальцев.

Ли хотела перевести идентификацию зубов на новый уровень, создав государственную базу зубных слепков, аналогичную базе отпечатков пальцев ФБР[262]. Тело неизвестного лица, найденное где угодно в стране, можно будет идентифицировать в палате зубных слепков. Но чтобы такая централизованная база данных работала, чтобы слепки систематически классифицировали и сохраняли, требовалась стандартизированная форма записи, которой в то время не существовало. Ли решила разработать ее самостоятельно.

В феврале 1942 года Ли отправила Морицу список, получивший название «План по унификации зубных слепков»[263]:

1. Имена и адреса центральных стоматологических школ или колледжей. Имена и адреса их деканов и глав.

2. Получить от вышеуказанных лиц образцы бланков, в которые они вносят информацию о зубных слепках.

3. Получить от Федерального бюро расследований несколько бланков (используемых для записи данных), которые можно было бы сортировать с помощью машины. Объяснить, для какой цели нужны эти бланки, и запросить рекомендации.

4. Отправить все эти карточки, информацию и копии (или оригиналы) переписки Фрэнсис Глесснер Ли.


В то же время Ли предложила провести стоматологическое исследование, чтобы выяснить, как можно использовать зубы для определения времени и причины смерти, а также для идентификации тела. Предполагалось несколько направлений исследования:

1. Естественное разложение на разных стадиях.

2. Утопление на разных стадиях.

3. Сожжение.

4. Повреждения кислотами или щелочами.

5. Травмы.


Если бы на кафедре судебной медицины был обученный и знающий стоматолог, она смогла бы значительно продвинуть область судебной стоматологии. Но и это предложение Ли осталось нереализованным по неизвестным причинам.


К 1944 году, несмотря на все усилия Ли по просвещению общественности, коронеров заменили судмедэкспертами только в нескольких северо-западных штатах: Мэриленде, Массачусетсе, Мэне, Нью-Гэмпшире, Род-Айленде и частично в Нью-Йорке и Нью-Джерси[264]. Около 90 процентов населения США всё еще находились в юрисдикции коронеров. Каждый год из 300 тысяч смертей, случившихся в результате насилия или неизвестных обстоятельств, только 10 тысяч попадали к компетентному судмедэксперту. Число убийств, которые оставались нераскрытыми каждый год, вероятно, доходило до тысяч, а как много невинных людей обвиняли в преступлениях, которых они не совершали, остается только догадываться. В Массачусетсе качество расследований Морица говорило само за себя: за первые два года его работа помогла оправдать как минимум шесть человек и изобличить преступников еще в девяти случаях, когда полиция планировала закрыть дело[265].

Несколько штатов отчасти усовершенствовали свои законы. В Огайо, например, изменили условия, требовавшие проводить вскрытие: они стали более согласованы с системой судмедэкспертизы. Но свидетельства о смерти в штате всё равно подписывали избранные коронеры[266].

Даже там, где практиковали судмедэксперты, несовершенные законы ограничивали их эффективность[267]. В некоторых штатах судмедэкспертам не разрешалось проводить вскрытия без разрешения генерального прокурора. Во многих регионах участие судмедэксперта ограничивалось делами, которые были связаны с умышленными и непредумышленными преступлениями. Проблема заключалась в том, что не всегда было очевидно, совершено преступление с умыслом или по неосторожности, и неоднозначные смерти расследовались без судмедэкспертов.

К разочарованию Ли, даже через 16 лет после появления в 1928 году доклада Национального исследовательского совета только один штат избавился от коронеров и создал централизованную региональную систему судмедэкспертов — Мэриленд. Коронеры Мэриленда были печально известны коррумпированностью и неэффективностью[268]. В таких городах, как Балтимор, ими становились доктора с политическими связями, которых назначали, обещая прибыльный побочный бизнес. Поскольку коронеры приходили и уходили по мере изменений в верхах, у них не было мотивации поддерживать или повышать свою компетентность. Они всё равно оставались в должности, хорошо ли или плохо работали, — пока были лояльны правильным людям.

Коронеры Балтимора и Аннаполиса считались особенно ненадежными и склонными к злоупотреблениям. Причины и вид смерти, указанные в свидетельствах, как правило, выдумывали без расследования и даже осмотра покойного. Коронеры были весьма изобретательны в поиске способов заработать на похоронных услугах и скорбящих родных. По рассказам, одной из любимых тактик были задержки с выдачей свидетельств о смерти или внесением их в актовые записи. Поскольку свидетельство о смерти необходимо для оглашения завещания и для многого другого, членам семьи или директору похоронного агентства приходилось гоняться за коронером и платить по 10 долларов за документ, выдача которого в органе регистрации актов гражданского состояния стоила 50 центов.

Мэрилендская медицинская ассоциация «Медхи» (сокращение от «Медики и хирурги штата Мэриленд») не сдерживалась в своей критике. Выступая перед законодателями, лидеры организации назвали существующую систему рэкетом. В 1938 году «Медхи» воспользовалась возможностью принять закон, отменяющий коронерскую систему и заменяющий ее на новую региональную систему судмедэкспертизы. Закон определял, что главный судмедэксперт Мэриленда, находящийся в Балтиморе, обладает полномочиями по расследованию неестественных смертей и ему не требуется разрешение от прокуратуры.

Чтобы защитить судмедэксперта от общественного давления и политического влияния, его офис отнесли к юрисдикции независимой экспертной комиссии по посмертным исследованиям. Это была новая административная единица, которая больше нигде пока не работала. В комиссию входили заведующие кафедрами патологии обоих медицинских вузов Балтимора, председатель департамента здравоохранения Мэриленда, генеральный прокурор и инспектор по здравоохранению Балтимора.

Теперь в Мэриленде главному судмедэксперту нельзя было угрожать, на него нельзя было надавить, нельзя урезать его бюджет за отказ участвовать в политических интригах. Его можно уволить только по решению большинства членов экспертной комиссии. Централизованный офис судмедэкспертизы Мэриленда, защищенный от общественного и политического влияния, пожалуй, стал наиболее полным воплощением идей Ли о том, как должна выглядеть судебная медицина в США.

В надежде повторить успех Мэриленда Ли лично общалась с чиновниками, медицинскими ассоциациями, юридическими организациями и правозащитными группами, активно занятыми реформой коронерской системы в Оклахоме, Огайо, Северной Каролине, Нью-Йорке, Калифорнии, Вашингтоне, Колорадо, Луизиане, Мичигане, Индиане и Небраске. Как и Маграт, Ли без устали выступала в поддержку системы судмедэкспертизы[269]. Шофер возил ее на выступления в клубах и женских обществах по всей Новой Англии, где она проповедовала идеалы научного расследования смертей. Из переписки Ли известно, что она выступала в «Киванис-клубе» Конкорда, женском клубе «Лакония», женском клубе города Мередит, женском клубе Довера, женском клубе «Сэндвич» и научном клубе при педагогическом колледже Плимута. Она десятки раз рассказывала о судмедэкспертах самым разнообразным аудиториям в надежде убедить окружающих в важности ее миссии.

В 1943 году губернатор Вирджинии собрал комитет для изучения возможности отмены коронерской системы и составления законопроекта о системе судмедэкспертизы. Ли отправилась в Ричмонд, чтобы встретиться с доктором Уильямом Сэнгером, президентом Вирджинского медицинского колледжа, и полковником Чарльзом Вудсоном, суперинтендантом полиции штата Вирджиния. Неизвестно, удалось ли ей встретиться с губернатором Колгейтом Дарденом, но она сделала несколько попыток поговорить с ним напрямую[270].

Ли приготовила пять страниц комментариев к предложенной концепции системы судмедэкспертизы Вирджинии[271]. Она предлагала, чтобы офис судмедэксперта работал под началом независимой комиссии, как в Мэриленде. Комиссия, по ее словам, должна состоять из генерального прокурора штата, суперинтенданта полиции штата, деканов медицинского колледжа и медицинского факультета Вирджинского университета, а также глав регионального медицинского сообщества и союза адвокатов — каждый год по очереди. Ее рекомендации включали продление срока полномочий членов комиссии с трех до пяти лет, уточнение некоторых терминов и предложения по организации записей о вскрытиях. Все предложенные ею поправки сопровождались объяснительными записками.

Еще одним регионом, где Ли надеялась добиться перемен, был округ Колумбия. С ее точки зрения, столице государства, месту основания нескольких отличных медицинских школ не делало чести отсутствие современной системы судмедэкспертизы.

Вторая мировая война превратила Вашингтон в современный шумный город. Военные действия требовали притока персонала. С 1940 по 1943 год население Вашингтона выросло в полтора раза — с 696 тысяч до 900 тысяч с лишним, и конца этому росту не предвиделось. Жилье стало таким дефицитом, что временные общежития устраивали даже на Эспланаде. На другом берегу Потомака министерство обороны обустроилось в новом пятиэтажном здании — в то время самом большом в мире. Округ Колумбия уже больше не вернулся к своему прежнему виду[272].

Ли было нелегко продвигать свои идеи в густонаселенном городе. Для отмены коронерской системы в округе Колумбия требовалось буквально решение Конгресса. (До перехода на самоуправление в 1973 году округ находился непосредственно в юрисдикции Конгресса, который контролировал бюджет и распоряжался властью в Вашингтоне.)

Ли начала свои попытки с того, что лоббировала избранных представителей Нью-Гэмпшира: сенаторов Стайлса Бриджеса и Чарльза Тоби, а также депутатов Фостера Стернса и Честера Морроу. Она добилась помощи от Фултона Льюиса — младшего, известного вашингтонского радиоведущего. Появление общественной поддержки стало важным элементом продвижения закона о судмедэкспертизе. «Считая вас самым влиятельным голосом радио, я призываю вас принять участие в этой работе», — писала она Льюису[273].

В конце концов, закон, регламентирующий работу офиса судмедэксперта в округе Колумбия, был вынесен на обсуждение в Конгрессе в 1945 году. Ли принялась активно работать с конгрессменами: «Мое желание повлиять на вашу поддержку законопроекта невозможно переоценить, ведь он принес бы неизмеримую пользу округу Колумбия. Конечно, лучшие ученые умы станут немедленно доступны Вашингтону, в первую очередь для определения причин необъяснимых смертей, которые отныне не будут попадать в руки неуклюжих и требующих слишком больших затрат работников коронерского офиса»[274].


Законопроект так и не дошел до голосования. Несмотря на эту задержку, Ли не падала духом. Она никогда не признавалась в разочаровании или поражении. Чего Фрэнсис не могла принять, так это бездеятельности и смирения перед казенной рутиной. Главным для нее было двигаться вперед, один небольшой шаг за другим. Даже когда Ли искала способы продвинуть свою повестку в каком-то из штатов, она не забывала присматривать и за тем, что происходило по всей стране. Иллинойс, например, так и не приблизился к системе судмедэкспертизы за то десятилетие, что она отслеживала новости. Ли поняла: если цель создать общую структуру судмедэкспертизы нереалистична, значит, надо повышать подготовку и образование коронеров и коронерских медиков, изменяя существующую систему изнутри. Как сделать это наилучшим образом? Стать одной из них!

Хотя она уже не жила в Чикаго, в декабре 1941 года 64-летняя Ли была назначена консультирующей помощницей коронера округа Кук, в который входит и Город ветров. Ей назначили символическую зарплату в один доллар, чтобы придать назначению официальный вид[275].

Объектом ее критики стал Оскар Шульц, который, по мнению Ли, отступил от попыток провести реформу в Иллинойсе. «Пусть это и не для печати, — писала она Морицу, — но он тратит очень много времени и энергии на то, чтобы объяснить, почему он ничего не делает, хотя на то, чтобы просто все сделать, ушло бы куда меньше времени и энергии»[276].

Другие специалисты были в курсе взглядов Ли и ее активной деятельности. Когда вопрос о коронерах поднялся в Оклахоме, доктор Флойд Келлер, патолог и выдающийся член Клинического общества Оклахомы, обратился к Фрэнсис за советом. Существующий закон Оклахомы требовал, чтобы мировой судья, не обладавший ни медицинской, ни научной подготовкой, исследовал смерти в роли коронера[277]. Чтобы отменить коронерскую систему, требовалось отменить этот закон. Ли призывала Келлера придерживаться его курса несмотря ни на что.

«Я искренне надеюсь, что ваш закон примут в январе, но, если этого не произойдет, не позвольте неудаче остановить вас…

То, что мы знаем из опыта других штатов, подсказывает: надо до самой последней минуты продолжать и даже, если возможно, усиливать последовательные попытки добиться перемен. Я уверена, что в этом вопросе важно активно привлекать на свою сторону всех потенциально заинтересованных лиц…

В некоторых штатах введения судмедэкспертизы пытались добиться медики, но после всей усердной работы они падали духом, ведь их первые попытки провалились. Активисты ощущали, и не без оснований, что больше не могут уделять свое ценное время этой задаче. И тогда, разочарованные, они отступали, решая вернуться к вопросу в более подходящее или удобное время. Но на самом деле из-за этой паузы они не успевали воспользоваться инерцией момента. Энтузиазм сторонников угасает очень быстро, если перестать даже на короткое время напоминать им о преимуществах реформ. База распадается, и к тому времени, как наступает, кажется, подходящий момент, приходится начинать сначала и проделывать всю работу заново»[278].


Попытка реформы в Оклахоме провалилась. Однако в Оклахома-Сити было достигнуто соглашение между городом и чиновниками округа, а также Медицинским центром Оклахомского университета: они создали местную команду по расследованию всех спорных и насильственных смертей, которую газета Daily Oklahoman назвала «отрядом следопытов»[279]. Практику коронерских расследований приостановили. Мировой судья все еще исполнял обязанности коронера, но на каждое дело его сопровождал врач из Медицинского центра Оклахомского университета, чтобы первым осмотреть и покойного, и место смерти.


Реформирование законов оставалось текущей задачей. Медицинскими вопросами занимался Гарвард, а затем и другие медицинские школы. Третьей частью трехногого табурета судебной медицины была полиция.

Ли заинтересовалась полицейскими в конце 1930-х годов. Ей было особенно интересно работать с полицией штата, которая действовала по всей юрисдикции, а не только на ограниченной территории округа или города. Полицейские штата, как правило, были более образованы, дисциплинированы и регулярно проходили переподготовку, так что по уровню, способностям и организации превосходили местные силы.

В коттедже Ли в «Рокс» был установлен приемник полицейской радиоволны. Она проводила бесчисленные часы, слушая переговоры полицейских диспетчеров. Она смогла поймать частоту полиции штата Вирджиния, которую включала так часто, что начала на слух различать участников и разбираться в жизни полицейских казарм. Бестелесные голоса полицейской волны были ей почти как семья.

«Я была совершенно очарована полицией штата Вирджиния, начиная с суперинтенданта, его милой жены и двух очаровательных маленьких дочек, — написала Ли Вудсону в Вирджинию. — Должна признаться, что из всех подразделений пятое — мое любимое, а центральное и номер один — следующие в списке!»[280].

Ее отношение к полиции помогло составить план по улучшению судебно-медицинских навыков полицейских. Она начала с полковника Ральфа Косвелла из полиции штата Нью-Гэмпшир. Косвелл был серьезным копом. Уроженец Стаффорда, в 1922 году он был назначен главой отделения, занимавшегося внедрением сухого закона. Когда этот период завершился, Косвелл стал следователем в генеральной прокуратуре штата, создал базу отпечатков пальцев и оказался одним из первых детективов полиции штата Нью-Гэмпшир, когда ее основали в 1937 году[281].

Косвелл также состоял в комиссии штата по контролю за оборотом спиртных напитков, которая курировала розничные цены на алкоголь в Нью-Гэмпшире[282]. Обнаружив однажды на своем крыльце несколько ящиков спиртного, подарок от дилеров, желавших его задобрить, Косвелл собрал пресс-конференцию. Он объявил, что разбил каждую бутылку, и предупредил, что любому дилеру, который впредь попытается его подкупить, будет запрещено работать с нью-гэмпширскими магазинами, торгующими алкоголем.

Ли была знакома с Косвеллом через своего брата Джорджа, который активно участвовал в политике Нью-Гэмпшира. Когда Косвелла в 1937 году назначили суперинтендантом полиции штата, полковник всерьез занялся подготовкой своих подчиненных.

Ли организовала семинары, чтобы свести вместе руководство полиции и преподавателей гарвардской кафедры судебной медицины. Семинары продолжались один-два дня, местом встречи была библиотека Маграта в Гарварде, головной офис полиции штата в Конкорде, а порой и дом Ли в «Рокс». Обсуждения касались оружия и боеприпасов, насильственной смерти, отравлений, сохранения улик на месте преступления и смежных тем. Мориц часто проводил сессии, детально описывая процесс вскрытия.

Благодаря подготовке, полученной на семинарах Ли, полицейские стали более грамотными и эффективными. В знак признательности Косвелл объявил Ли руководителем отдела образования и присвоил ей звание капитана полиции штата Нью-Гэмпшир. Так Фрэнсис Глесснер Ли в 66 лет стала первой женщиной в США, заслужившей это звание. Она получила «общие полномочия в области исполнения всех уголовных законов штата в осуществлении уголовного процесса и проведении арестов при наличии соответствующих ордеров во всех округах»[283].

Некоторые считали, что должность Ли в полиции штата Нью-Гэмпшир была сугубо почетной, но ничто не могло быть дальше от истины. «Это не была почетная должность, — сказал позже Косвелл. — Ли на самом деле стала полноценным капитаном и обладала всей полнотой власти и ответственности, которую означал этот пост»[284].

За время своей полицейской карьеры Ли никого не арестовала, но с тех пор она всегда носила золотой жетон в своей сумочке и называла себя капитаном Ли.

По мере того как рос ее интерес к правоохранительной деятельности, Ли обдумывала создание новой специальности в рамках полиции. Как в медицине существуют специальности (кардиология, неврология и так далее), так и в правоохранительных органах есть свои сферы специализации, например сбор отпечатков пальцев или техническая экспертиза документов. Она полагала, что расследование убийств должно быть особой сферой, которой должен заниматься специально обученный персонал.

Она назвала должность, о которой думала, «судебно-медицинским следователем», сегодня это следователь отдела убийств. Хотя к тому моменту в некоторых отделениях полиции уже существовали подобные подразделения и служили офицеры, которых называли оперативниками убойных отделов, ни у кого из них не было продвинутой подготовки в судебной медицине, которую предлагала Ли. По мере того как у нее формировалось представление о масштабах деятельности такого подразделения, она стала обдумывать предложение по подготовке специалистов среди полицейских на кафедре судебной медицины. Капитан Ли составила следующий план[285]:

1. Создать профессию судебно-медицинского следователя и стандартизировать требования к ней.

2. Привить судебно-медицинским следователям надлежащее отношение как к их призванию, так и к общественности, выработать чувство ответственности перед тем и другим.

3. Преподать обучающимся историю профессии, а также информацию о связи с разными ветвями власти.

4. Обучить базовым навыкам и необходимым для профессии умениям.

5. Познакомить с основными типами форм и докладов, которые будут заполнять специалисты.

6. Развить чувство потребности в полноценном и активном сотрудничестве с государственными учреждениями, с которыми учащимся придется впоследствии взаимодействовать.

7. Стимулировать тягу студентов к новым знаниям.

8. Приучить их отделять судебную медицину от политики.

9. Привить обучающимся мысль о том, что они искатели истины, а их долг — обнародовать эту истину и бесстрашно следовать ей.

10. Воспитать в следователях желание и способность совершенствовать свою профессию не только непосредственно в работе, но и за счет ее репутации в глазах обывателей и специалистов.

11. Развить в следователях чувство лояльности и гордости профессией и признание ее научной ценности и внутреннего достоинства.


Но в апреле 1944 года развитие кафедры судебной медицины было неожиданно приостановлено удручающим письмом от Беруэлла, декана Медицинской школы. «Произошло нечто тревожное, — писал Беруэлл. — Доктор Мориц получил невероятно привлекательное предложение занять пост в другой медицинской школе. Оно настолько привлекательно, что доктор Мориц, без сомнений, его рассмотрит, и я уверен, что он делает это прямо сейчас»[286].

Неожиданно оказалось, что все, над чем Ли так усердно трудилась в Гарварде, могло рухнуть в один момент.

Глава 9. Этюды

15 мая 1944 года

«Пять лет назад кафедра состояла из недавно назначенного профессора и нескольких пустых кабинетов на третьем этаже корпуса Е-1, — написал Мориц в докладе декану Медицинской школы доктору Сидни Беруэллу. — Ни у кого, включая профессора, не было окончательного представления о том, что и как нужно сделать»[287]. Теперь, спустя пять лет работы, считал Мориц, пришло время оценить эксперимент и обсудить, каковы перспективы кафедры судебной медицины.

Во многих отношениях кафедра оказалась успешной. Мориц проводил вскрытия и консультировал по поводу смертей по всему Массачусетсу. Преподаватели кафедры занимались исследованиями и публиковали статьи. Студенты медицинских факультетов Гарварда, Тафтса и Бостонского университета слушали лекции. Но добиться сотрудничества с Гарвардской школой права так и не удалось. Стипендиальная программа позволила обучить четырех докторов, двое из которых получили должности в других университетах, где разрабатывали собственные программы судебной медицины. Третьего преподавателя призвали в армию, а четвертый остался в Гарварде и занимался исследованиями. С тех пор как США вступили в войну, квалифицированных кандидатов для участия в программе было не найти.

«Предполагается, что по завершении войны появится больше заслуживающих внимания заявок на стипендию кафедры судебной медицины», — писал Мориц в докладе. Кафедре отчаянно требовались новые преподаватели, чтобы справиться с ожидаемым повышением активности, когда мужчины вернутся с войны.

Большая рабочая нагрузка Морица делала свое дело. Будучи единственным сотрудником кафедры, работающим на полную ставку, он буквально разрывался. Посещение медицинских мероприятий для представления судебной медицины и Гарварда было его профессиональной обязанностью. Морица просили выступить на тему судебной медицины в законодательных собраниях Оклахомы, Иллинойса, Вирджинии и других штатов. Он консультировал университеты, развивающие программы судебной медицины, включая Вашингтонский университет и Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. В то же самое время Мориц занимался вскрытиями, обучая студентов и коллег посмертным исследованиям. Многие расследования касались уголовных преступлений и потому попадали в суд, а это означало дополнительные часы приготовлений и показаний. Наконец, он сотрудничал с Ли и занимался семинарами, которые она организовала для судмедэкспертов, коронеров и коронерских медиков, прокуратуры, полиции и представителей страховых компаний.

Иными словами, Гарвардская медицинская школа должна была увеличить состав кафедры как минимум на трех работающих на полную ставку преподавателей, включая еще одного патолога и токсиколога. Потребовались бы серьезные расходы на жалованье новых сотрудников, но эти траты компенсировало бы общественное благо — вскрытия проводились бы по всему штату Массачусетс. Это пошло бы на пользу и Тафтсу, и Бостонскому университету, ведь гарвардские преподаватели читали лекции по судебной медицине для студентов всех медицинских факультетов Бостона.

«Возможно, университет еще до конца не осознал, насколько он готов вкладываться в развитие кафедры судебной медицины, — продолжал Мориц в своем докладе. — Вероятно, лучше совсем отказаться от проекта, чем продолжать попытки в столь неполноценных условиях. Такие попытки обречены на неудачу».

Если доклад профессора был гамбитом, разыгранным, чтобы добиться дополнительного финансирования и внимания для кафедры судебной медицины, то он сработал. Фонд Рокфеллера выделил 75 тысяч долларов на 10 лет. Ли, которая каждый год жертвовала тысячу долларов на оплату расходов кафедры, увеличила сумму до 3 тысяч долларов[288]. И Мориц решил остаться.

Ли была довольна его решением, но не могла не заметить: в их внешне благополучных отношениях появляются трещины, пока Мориц продолжает управлять кафедрой на свое усмотрение, порой прямо противоречащее ее желаниям и предложениям.

Несмотря на холодный прием со стороны Гарвардской школы права, Ли была убеждена, что университет может сделать для правоохранительных органов то же, что в свое время сделала для корпоративного мира престижная школа бизнеса. Выпускники гарвардской программы MBA практически управляли страной, и ценность, которую давал этот диплом, была значительно выше цены бумаги, на которой его печатали[289].

Программы высшего образования для полиции разрабатывали в нескольких колледжах, включая Калифорнийский университет и Университет Чикаго. Но в то время ни в одном учебном плане для офицеров полиции не было материалов по судебной медицине. Нигде в США не учили специалистов по расследованию убийств. Ли и Мориц потратили много времени, обсуждая, как решить эту проблему. Никто из них не был уверен, чего хотят или что должны узнать полицейские и вообще насколько они заинтересованы в обучении в Гарварде.

Полковник Косвелл, глава полиции штата Нью-Гэмпшир, отправил Ли на задание — опросить отделения полиции в Новой Англии. На патрульной машине Ли возили по отделениям, где она общалась с офицерами и судмедэкспертами Нью-Гэмпшира, Массачусетса и Мэна. Капитану Ли отвечали с неизменной профессиональной любезностью.

Фрэнсис расспрашивала полицейское руководство о подготовке в области судебной медицины, оценивая их знакомство с вопросом и подбирая темы, которые следовало осветить в учебном курсе. По итогам бесед она составила подробный девятистраничный доклад. Одно из умозаключений состояло в том, что к разным сотрудникам полицейских отделений требуется различный подход. Офицеры, непосредственно занятые расследованиями необъяснимых смертей, хотели больше узнать о практической стороне судебной медицины. Но для начала требовалось объяснить большим шишкам, что такое судебная медицина и чем она может помочь в расследованиях. «Иными словами, нужно преподать судебную медицину главам полиции штата, чтобы они получили достаточно информации и направили подчиненных на следующий курс», — рекомендовала Ли в своем докладе[290].

Стало ясно, что судебную медицину необходимо преподавать сверху вниз. Ли предложила проводить для начальников отделений и старших следователей теоретические 1-2-дневные курсы, на которых объяснялось бы, что можно обнаружить с помощью судебной медицины, какие необходимы материалы и информация, чему нужно учить рядовых полицейских и чем это поможет полицейским отделениям.

Для офицеров полиции Ли и Мориц решили разработать годичный курс в Гарварде, где они подробно изучили бы судебно-медицинскую экспертизу. Мориц разослал письма по полицейским отделениям Новой Англии, чтобы оценить интерес к данному предложению и набрать первый курс из 12 студентов. Идея засохла на корню: нашлось слишком мало кандидатов, имеющих хотя бы два года высшего образования и в частности подготовку в области физики и химии.

В порядке альтернативы Ли предложила организовать в библиотеке Маграта интенсивный недельный семинар. Курс не должен быть слишком специализированным, предполагалось рассказать только то, что нужно знать полицейским штата. «У мужчин, о которых идет речь, весьма посредственное образование и никаких медицинских познаний, — говорила Ли. — Им нужно рассказывать простыми словами о практических аспектах следствия с медицинской точки зрения, чтобы они могли эффективно донести материал до экзамена… Курс, пройденный в Гарварде, станет предметом гордости для полицейского, но не нужно отпугивать его угрозой столкнуться с чем-то, что выше его понимания»[291].


Ли прекрасно знала: самый важный момент расследования — осмотр места преступления. У следователей была только одна возможность изучить его досконально. Любая ошибка или недосмотр изменят траекторию расследования. Полиция должна научиться наблюдать, а не вламываться на место преступления, уничтожая следы. Надо знать, как различать важные улики, чтобы сохранять их и фиксировать. «Как научить человека наблюдательности?» — задумалась Ли. Позже она писала: «Возможность получить опыт наблюдения непосредственно на месте преступления — задача первостепенной важности, мы постоянно обсуждали ее с Морицем». Использование реального места преступления было бы идеальным, но непрактичным решением.

«Невозможно таким образом решить проблему обучения группы студентов, ведь нельзя же их всем скопом запустить на место необъяснимой смерти, чтобы они могли учиться в свое удовольствие, — размышляла Ли. — Почему? Потому что очень важно не упустить время, потому что условия меняются, а толпы любопытных прохожих мешаются под ногами, но главным образом потому, что дело, которое будет рассматриваться в суде, не должно становиться предметом общественного обсуждения. А после судебного заседания доказательства уже настолько изменятся, что не подойдут для целей обучения, и сама сцена смерти и окружающее пространство будут практически уничтожены».

Студентам можно показывать фотографии или фильмы, снятые на месте преступления, но так мы только собьем их с толку, прямо указывая на улики, которые в действительности им только предстоит найти. Этот процесс очень отличается от поиска доказательств на месте реального преступления, где направление камеры не становится подсказкой.

«Известно, что визуальные методики наиболее эффективны, но ни диапозитивы, ни фильмы, при всей их пользе, не дают необходимой возможности продолжительного исследования», — говорила Ли[292].

Неожиданно для самой себя она вспомнила о диораме Чикагского симфонического оркестра, которую создала для своей матери, и о коробках с мебелью для кукольных домов и фарфоровых заготовках на чердаке «Рокс». «Почему бы мне не сделать модель, которая будет изображать полную сцену неожиданной смерти, в том числе тело? — спросила она Морица. — Смогли бы вы обучать студентов на таком материале?»[293]


Ли связалась со своим плотником Ральфом Мошером. Он выполнял плотницкие и другие работы в «Рокс» и как раз недавно построил винный погреб. «Мне нужно выполнить кое-какую специфическую работу: изготовить деревянную коробку размерами приблизительно 18 на 18 дюймов, — написала она Мошеру. — Также будут некоторые другие задачи, которые я объясню позже»[294].

Мошер попросил уточнить задание: «Если вы опишете все подробно, я буду рад выполнить для вас заказ. Только подскажите мне, какие использовать инструменты. Мне, возможно, придется ехать поездом, и я бы не хотел везти ненужный инструмент»[295].

В «Рокс» была мастерская практически со всем необходимым оборудованием для работ по дереву и металлу. «То, что я хочу заказать, — это изготовление моделей миниатюрных комнат, так что из инструментов вам понадобятся самые маленькие и тонкие», — ответила Ли[296].

Ли задумала создать серию диорам, изображающих сцены смерти, сделав их умышленно неоднозначными, чтобы студентам пришлось наблюдать и задумываться. Она понимала: диорамы должны быть максимально реалистичными, иначе полицейские решат, что их просят поиграть в куклы. Она заранее решила, что будет работать в знакомом масштабе — один дюйм к одному футу, те же пропорции, что она использовала для моделей Чикагского симфонического оркестра и квартета «Флонзале». «Работать» в диорамах Ли будут следователи ростом около 15 сантиметров.

Первая диорама, которую изготовила Ли, была основана на деле, расследованном Магратом. Мужчина был найден повешенным при подозрительных обстоятельствах. Покойный был отвратительным манипулятором, который нередко принуждал жену исполнять его капризы, угрожая в противном случае покончить с собой. «Он отправлялся в подвал, взяв с собой веревку, перекидывал ее через трубу под потолком, закреплял один конец, а на другом делал петлю, — рассказывала Ли Морицу. — После этого вставал на удобную коробку, ведро или ящик, накинув петлю на шею, и ждал, пока его уговорят спуститься»[297]. Однажды его подставка сломалась, что и привело к удушению — совершенно случайно.

Чтобы не раскрыть личность погибшего мужчины, Ли решила перенести место трагедии в типичный для Новой Англии амбар. Для его создания она попросила Мошера использовать старые доски от амбара, который стоял на территории «Рокс» еще в то время, когда Глесснеры только приобретали усадьбу. Мошер аккуратно отпилил старую выгоревшую древесину и сделал несколько дощечек толщиной в одну двенадцатую дюйма. Затем дощечки распилили на отрезки шириной по полдюйма и склеили, чтобы создать модель из старинных досок размером два на шесть дюймов.

Амбар Мошера получился высотой двадцать семь дюймов от фундамента до флюгера и около двух футов шириной. Ли заполнила его соломой и различными фермерскими инструментами, в том числе серпом, сделанным из ножа для устриц. Из заднего окна открывается вид на Уайт-Маунтинс с ближайшей железнодорожной станции. Над воротами висит подкова концами вниз, словно к неудаче. Осиное гнездо в дюйм высотой, так хорошо замаскированное, что его легко не заметить, прикреплено под стрехой.

Внутри амбара висит безжизненное тело Эбена Уоллеса (имя, которое Ли дала крошечному покойнику), хрупкий деревянный ящик валяется под его ногами сломанный.

Работа над диорамой началась в период Второй мировой войны. Многие материалы были в дефиците, начиная со стали и других металлов, некоторых пород дерева и даже оборудования, необходимого для изготовления диорамы. Прежде чем Мошер смог сделать крошечные детали, ему нужно было создать и крошечные инструменты — маленькие долота и стамески, чтобы работать с деревом. Ли пыталась купить ювелирный токарный станок за 13 долларов 95 центов у компании Sears Roebuck and Co. в Вермонте[298], но ей сообщили, что электродвигатели во время войны распределяются по квоте и она должна получить разрешение от комитета военно-промышленного производства. Ли заполнила заявление на приобретение станка. В строке, где следовало указать цель его использования, Ли написала: «Диорамы (миниатюрные модели) для научных исследований и обучения»[299]. Потребовалось два месяца, но Ли достала токарный станок. Куда меньше ей повезло в попытке получить право на покупку пилы и двигателя, которые также были нужны Мошеру[300].

Война осложняла жизнь во всем. Приобретать необходимые детали было непросто. Даже когда она запрашивала материалы у International Harvester, тот факт, что она была дочерью любимого сооснователя компании, не давал ей преимуществ. Когда Ли потребовалось заменить выхлопную трубу грузовика производства International Harvester, работавшего в «Рокс», ей отказались прислать новую деталь, пока она не вернет старую[301]. Это не устраивало Ли, ведь в таком случае грузовик не будет работать несколько дней в ожидании новой выхлопной трубы. «Сейчас самый сенокос, и нам будет крайне неудобно даже на три-четыре дня остаться без грузовой машины», — писала она в компанию, большой долей акций которой по-прежнему владела[302]. Бесполезно: ничто не могло преодолеть правительственные ограничения.

Листовой металл, гвозди и шурупы, петли и проволока — в дефиците были все металлические изделия. Если гайка и находилась, она могла быть не того размера или цвета. Поскольку гвоздиков того размера, который требовался для диорам, не было в продаже, Мошеру пришлось изготовить собственные. Даже половина катушки проволоки оказывалась драгоценной находкой для проекта Ли. Зимой 1944 года друг из Кембриджа прислал ей моток металлической нити: «Я получила вашу посылку с проволокой и крайне признательна за ваш щедрый и дельный подарок, — написала Ли. — Вы даже не можете вообразить, насколько он ценен для моей работы над моделями «Этюдов» для кафедры судебной медицины в Гарвардской медицинской школе, потому что проволока очень нужна и, как вам известно, невероятно редка»[303].

Медные петли в одну четверть дюйма, на которые вешали миниатюрные двери, и скобы необходимых пропорций были совершенно недоступны[304]. Ли обыскала все магазины строительных товаров и всех поставщиков, но ничего не нашла. Лучшие петли, что ей удалось найти, были размером в полдюйма, и каждую пришлось отдельно шлифовать, уменьшая до необходимого размера, соответствующего реальным трехдюймовым петлям.

Одной из сцен, которую хотела воссоздать Ли, была автомобильная авария с мертвой женщиной-водителем за рулем. Зрителю было неизвестно, что женщину до смерти избил ее муж, а аварию подстроил, чтобы скрыть преступление. Задачей студента будет определить, погибла ли женщина из-за столкновения или уже была мертва на момент происшествия.

Сталь и резину поставляли с ограничениями, и Ли не удавалось найти реалистичный автомобиль нужного масштаба. Производство игрушечных машин во время Второй мировой войны приостановили, некоторые компании разорились. Приложив немалые усилия, Ли смогла найти одну машину, красный двухместный автомобиль в масштабе 1 к 12, но отказалась воссоздавать реалистичную аварию с такой драгоценной игрушкой.

В следующий раз Ли понадобились прозрачные панели для 13 окон из люцита толщиной в одну восьмую дюйма. Она сказала своему поставщику в Бостоне, что купит кусок пластика требуемой толщины любого размера. «Люцит — один из приоритетных товаров, и его нельзя приобрести», — ответил поставщик[305]. Все, что было у компании, — это кусок люцита толщиной четверть дюйма и шириной четырнадцать дюймов, от которого отказались военные моряки, потому что он слишком легко царапался. «Я буду очень рада приобрести его, — поспешила написать Ли, одновременно заказывая паркетные гвозди. — Благодарю, что достали для меня эти драгоценные вещи»[306].

Для некоторых моделей Ли пришлось использовать стекло, вынутое из рам для картин. Лишь после окончания войны она смогла приобрести тонкие пластиковые панели для окон.

Ли не прекращала попыток сделать диорамы как можно более правдоподобными. Для бутылок виски она приобрела у корпорации National Distillers Products этикетки брендов Town Tavern и Crab Orchard и изготовила их миниатюрные копии[307]. Она наняла художника, чтобы тот раскрасил задники моделей, и еще одного, который написал маслом картину размером один на два дюйма, изображавшую коттедж в «Рокс», — ее повесили над камином в гостиной одного из миниатюрных домов.

Для сцены на кухне Ли приобрела реалистичную модель ручного миксера. Это была сделанная из золота крошечная подвеска на браслет, и Фрэнсис покрасила ее серым, чтобы миксер казался стальным. Ювелирное украшение, использованное для интерьера мини-кухни, пожалуй, стоило больше, чем зарабатывал в то время за день обычный рабочий.

В отличие от красивых диорам элегантных комнат, которые ради развлечения создавала подруга и соседка Ли по Прейри-авеню Нарцисса Ниблэк Торн, модели Фрэнсис должны были выглядеть реалистично — обжитыми, неубранными. Она выбирала для своих сцен жизнь небогатых людей, далеких от ее собственного круга. Диорамы показывали проституток, заключенных, бедняков и маргиналов. Оказалось непросто найти мебель и другие предметы обстановки для воссоздания таких скромных бытовых условий. Ли написала производителю миниатюрной мебели в Данстэйбл: «Я никогда не видела ни более точных, ни более изящных реплик, чем ваши, даже у миссис Торн», — но всё же его работы были слишком хороши для ее целей[308]. «Я не изображаю изысканные предметы, я пытаюсь показать типичную обстановку домов низшего среднего класса, квартир и хижин бедняков, — написала она мастеру. — В основном это мебель того неопределенного рода, которую можно купить только в магазине подержанных товаров».

Многие предметы мебели Мошер сделал вручную: миниатюрные гардеробы, прикроватные столики, стулья. Чтобы добиться максимально реалистичных результатов, Ли попросила профессора лесоводства из Йельского университета составить список пород дерева с достаточно тонкими волокнами, чтобы оно выглядело убедительно в масштабе один к двенадцати.

Реалистичные фигурки людей для сцен смерти также не продавались. Все куклы, представленные в каталогах товаров для кукольных домов, были закреплены, чтобы стоять вертикально. Это совсем не подходило под задачи Ли, так что она изготовила своих кукол сама. Она использовала головы, которые остались от миниатюр, сделанных десятилетия назад, прикрепив парики или нарисовав волосы. Торсы и конечности были набиты древесными опилками, ватой, песком или свинцовой дробью, чтобы придать телам подходящую массу и внешний вид. Чтобы закрепить тело в определенной позе и изобразить трупное окоченение, использовалась жесткая проволока. Ли тщательно раскрасила фарфоровую кожу человечков, изображая трупные пятна, отравление угарным газом, разложение и признаки насилия.

Создание нарядов для кукол оказалось изнурительной задачей. «Сложнее всего было подобрать текстуру используемого материала. Пожалуй, тяжелее всего скопировать ткань мужских костюмов, — рассказывала Ли. — Материал должен отвечать многим требованиям: быть тонким и мягким, но не прозрачным, он должен хорошо драпироваться, но не должен легко разворачиваться, ткань должна быть влагостойкой, а ее узор и цвет, разумеется, должны быть реалистичными, и хотя всё это иногда сочетается в одном материале, текстура все равно может оказаться непропорциональной»[309].

Ли углублялась в мельчайшие детали: «Большая часть мебели и мелких предметов работают: двери и шкафы открываются, печные заслонки поднимаются, пробки вынимаются из бутылок, точильный камень настоящий и крутится, ремень застегивается, некоторые книги открываются, и внутри них есть страницы с текстом, вязание настоящее»[310]. Хотя фигурки были полностью одеты, под костюмами на них было еще и белье — иначе было бы просто неприлично.

Ли аккуратно использовала красный лак для ногтей, чтобы изобразить брызги крови на стенах, лужи крови и кровавые отпечатки ног на полу. Вокруг выключателей были видны следы пальцев. Обмотав кончик пальца тряпкой, Ли часами натирала кусочек линолеума, чтобы он выглядел убедительно старым. Она добавила даже такие детали, которые было невозможно заметить: например, постер размером с марку, рекламирующий матч по боксу, висел в салуне, его мог увидеть только посетитель ростом в шесть дюймов, который зашел бы внутрь заведения. Другой пример — граффити, процарапанное на стене тюремной камеры.

«Я обнаружила, что меня затягивает желание добавлять все больше улик и деталей, и я боюсь закопаться в ненужные мелочи, — сказала Ли Морицу. — Надеюсь, вы присмотрите за мной и остановите меня, если я зайду слишком далеко»[311].

В течение нескольких месяцев Ли и Мошер изготовили амбар, спальню, кухню, гостиную и как минимум еще три диорамы. В память Айзека Скотта Мошер сделал деревянный домик, похожий на детский игровой дом Ли. Другая модель вдохновлялась гаражом ее родителей на Прейри-авеню. Было запланировано еще много диорам. «У меня стоят в планах либо уже готовы двое повешенных, двое застреленных, два нападения с тупым предметом, одна смерть по естественным причинам, одно утопление, один найденный мертвым, один поджог (я пока не решила, как этот джентльмен был убит, — принимаю предложения) и одно отравление, — написала она Морицу. — Мне нужно больше автомобильных аварий: побег с места происшествия, столкновение и авария без столкновения с хорошими доказательствами (обрывки одежды и другие улики, но не слишком обычные или очевидные), еще одна или две смерти от огнестрельного оружия, ножевое ранение, больше отравлений, угарный газ и пара загадочных мертвых тел»[312].

Самая замысловатая диорама Ли состояла их двух почти идентичных смежных комнат. В левой комнате изображался момент после того, как мужчину застрелили. Он лежит, раскинувшись, на полу гостиной. Комната справа, почти такая же, как первая, показывает сцену смерти после того, как полицейский услужливо переложил жертву на диван. Полицейский стоит, делая записи, пока жена покойного сметает осколки посуды, разбившейся, когда ее муж упал. В руках офицера карандаш, сделанный из зубочистки, с настоящим грифелем. В блокноте — крошечные разборчивые записи. На шее полицейского на очень тонкой платиновой цепочке висит свисток, который действительно свистит. На первый взгляд сцены кажутся почти идентичными, но между ними есть минимум 30 различий, которые студенты должны найти.

Сложно оценить точную стоимость диорам. Ли не сохраняла подробных расчетов для каждой модели, какие-то материалы использовались в нескольких этюдах. По некоторым подсчетам, стоимость материалов и труда для создания каждой диорамы колебалась в диапазоне от 3 до 6 тысяч долларов, что сегодня означало бы затраты в 40–80 тысяч.

Одна из первых моделей Ли — двухкомнатный сельский домик. Его обитатель явно был небогат (в кровле из рубероида — прорехи), но имел все необходимое: удобное кресло на теплом месте возле очага, широкую постель с железной рамой, простую кухню с керосиновой плитой и хорошими запасами еды. Потратив тысячи долларов и бесчисленные часы кропотливой работы на эту изощренно детальную диораму, Ли ее подожгла. Вдохновившись историей убийства и поджога, совершенного Фредериком Смоллом, Ли тщательно жгла почти целый угол домика, пока кровать не начала проваливаться сквозь доски пола. На переднем плане на комоде стоит покрытый сажей будильник.


Первый недельный семинар по расследованию убийств для офицеров полиции состоялся в 1945 году. Планировалось проводить по две сессии каждый год, в апреле и октябре, за столом для совещаний в библиотеке Маграта. Ли провозгласила семинар новой главой в научной полицейской работе. «Твердо веря, что эффективный полицейский — это информированный полицейский, я обратила все усилия на то, чтобы обеспечить вас самыми современными и прогрессивными возможностями обучения, — сказала она. — Миновали старые дни, когда „мышцы и башмаки“ были главным требованием для работы в городской полиции. Сегодня полицейский — это образованный, хорошо подготовленный джентльмен»[313].

Ли организовала семинар по убийствам как светское мероприятие. Попасть на него можно было только по приглашению. Во время своей поездки по отделениям полиции Ли делала заметки о потенциальных студентах. Она высматривала офицеров, которые были умны, посещали колледж и только начинали свою карьеру, так что специализированная подготовка пошла бы им на пользу. Если офицеру оставалось пару лет до пенсии, Ли считала его неподходящим для семинара, полагая, что он не сможет полноценно применить полученные знания в оставшиеся годы работы. Она также лично беседовала с непосредственным и высшим руководством кандидатов, чтобы убедиться, что они намерены в полной мере воспользоваться преимуществами подготовки. Ей не хотелось тратить место на студента, которого позже займут офисной работой или отправят заведовать складом улик.

Он настояла на том, чтобы все отделения полиции оплатили семинар полностью, причем платить должно было именно учреждение, а не сам полицейский. Таким образом, отделения буквально вносили свой вклад в учебу и были заинтересованы в ее результатах.

Неделю офицеры слушали лекции о следах тупого и проникающего оружия, асфиксии, пожарах, утоплении и различных причинах смерти. Они наблюдали за тем, как Мориц проводит вскрытие, и, конечно, работали с диорамами Ли, которые она назвала «Этюдами на тему необъяснимой смерти».

По окончании первого дня семинара офицеры изучали две диорамы. Им давали около полутора часов на то, чтобы рассмотреть каждую. Позже в течение недели каждый студент перед классом давал устный отчет об увиденном. После дискуссии организаторы рассказывали, что именно скрывалось в каждой диораме[314].

Модели были установлены в черных шкафах в затемненной галерее. Основное освещение давали миниатюрные электрические лампочки внутри диорам. Пока студенты работали, Ли сидела в комнате и могла ответить на общие вопросы, но никогда не подсказывала решение.

Студентам объясняли, что разрешать загадки диорам — это не то же самое, что работать на реальном месте преступления. Модели не содержали полной информации, к ним не прилагались результаты вскрытия, свидетели не могли ответить на вопросы, и в большинстве случаев лица покойных не были полностью видны. «Нужно понимать, что эти модели не ребусы, их невозможно разгадать, просто посмотрев на них, — говорила Ли. — Это упражнения на наблюдательность, интерпретацию, оценку и умение составить отчет»[315].

Еще более важной целью «Этюдов» было научить зрителя не торопиться с выводами, не судить поверхностно и обращать внимание не только на улики, укладывающиеся в избранную гипотезу. «Одна из основных особенностей исследования этих „Этюдов“ заключается в том, что студенты должны подходить к ним с открытым разумом, — подчеркивала Ли. — Слишком часто на следователя „находит озарение“, и тогда он ищет — и обнаруживает — только те доказательства, которые подтверждают это озарение, отбрасывая любые другие улики. Это пагубная привычка при расследовании реального дела».

Ли настаивала, чтобы студенты представляли себе «Этюды» как моменты, застывшие во времени, «как если бы фильм остановили на этом кадре». Произошла некая последовательность неизвестных событий, и диорама представляла ту минуту, когда полицейский явился на место смерти.

«Студентов необходимо предупредить, что они должны быть максимально внимательными, чтобы не упустить важные для дела детали, — говорила Ли. — Им нужно объяснить, что многие детали модели не имеют никакого отношения к задаче, но включены в обстановку, чтобы показать, что за люди находились в этом помещении или в каком они были состоянии».

Ли рекомендовала студентам изучать диорамы медленно и методично, начиная с одной точки слева и перемещаясь по комнате по часовой стрелке, с периферии в центр. Она настаивала на том, чтобы они рассматривали всё с открытым разумом и без осуждения и позволили истине, к которой вели свидетельства и улики, проявить себя самостоятельно.


За семенами судебной медицины, посеянными на семинарах Ли, следовало ухаживать, чтобы поле росло и расцветало. Полученные знания и навыки нужно было обновлять. Ли хотела, чтобы офицеры, учившиеся на ее курсах, не останавливались на достигнутом, сохраняли профессиональные связи, сформировавшиеся в течение недели, сотрудничали и обменивались информацией и при необходимости вместе работали над сложными делами. Именно поэтому одновременно с началом семинаров она основала некоммерческую организацию под названием «Гарвардское партнерство полицейской науки» (Harvard Associates in Police Science, HAPS). Выпускники получали членство в HAPS, которое проводило продвинутые курсы по расследованию убийств и продвигало профессиональное развитие.

Согласно уставу, в задачи HAPS входило следующее[316]:

«Организовать и объединить людей, которые прошли семинар по судебной медицине для офицеров полиции в Гарвардской медицинской школе.

Поощрять совершенствование и расширение применения судебной медицины в расследовании преступлений.

Поощрять исследовательскую работу в области научного расследования преступлений.

Продвигать высокие стандарты работы офицеров полиции, занимающихся уголовными расследованиями.

Проводить встречи и распространять точную информацию среди членов партнерства с целью предотвращения и расследования преступлений, обеспечивать поддержкой всякое движение, цель которого — сокращение преступности.

Обеспечить полицию новейшими разработками в области лабораторных исследований и любых других научных средств расследования преступлений.

Добиваться тесного сотрудничества между полицией и медицинской наукой».


Ли очень любезно обходилась с офицерами, посещавшими семинары о расследовании убийств, стараясь, чтобы им было максимально комфортно. Она приобретала им сигареты (около восьми упаковок сигарет для группы на неделю занятий) и в остроумном рекламном порыве поручила разложить всюду коробки спичек, на которых было напечатано «судебная медицина». Она надеялась, что, вернувшись на работу, офицеры используют эти спички как повод для беседы о судебной медицине.

На второй вечер каждого семинара Ли устраивала для гостей отличный обед в бостонском «Ритц-Карлтон». Она щедро тратила свои средства, хлопоча о каждой мелочи. Ли лично составляла списки рассадки для обедов, сажая рядом офицеров из самых дальних городов, чтобы поощрять дружбу и общение. Настаивая на лучших угощениях, напитках и обслуживании, Ли тратила на 40 гостей сумму, которая в наши дни превратилась бы в 25 тысяч долларов. Одни только цветочные композиции обходились более чем в 6 тысяч долларов по сегодняшним ценам. Фрэнсис настаивала на том, чтобы ее офицерам подавали еду на позолоченной посуде, так что отель потратил изрядную сумму на закупку фарфорового сервиза, который был отложен специально для ее семинаров. Стоимость посуды была эквивалентна 66 тысячам долларов.

«Это были замечательные приемы, — вспоминал Чарльз Банино, генеральный менеджер „Ритц“. — Она обращалась с гостями как с королевскими особами. Они могли получить всё, что пожелают, и столько, сколько пожелают, — при условии, что ведут себя как джентльмены»[317].

Типичный обед включал суп-пюре из горошка, хлебные палочки, сельдерей, редис, оливки, филе-миньон на гриле с бордосским соусом, закуску из зеленого горошка, запеченный картофель вуазен, салат из эндивия и кресса, торт-мороженое фламбе, кофе, мятные конфеты и сигары. Для многих офицеров полиции это был самый изысканный прием в их жизни. По воспоминаниям Банино, Ли оказывалась «наверное, самое привередливой посетительницей, какая у нас была. И мы ее любили».

Роскошная еда была для Ли одним из способов произвести впечатление на студентов, которым выпала честь пройти специальную подготовку под руководством лучших умов страны. Офицеры теперь принадлежали к элитному корпусу, и ожидалось, что они будут вести себя соответствующим образом. Получив ценный дар — образование, — они брали на себя обязанность применять обретенные знания в работе.

Каждому студенту был вручен диплом от «Гарвардского партнерства полицейской науки». Ли считала важным, чтобы у выпускников были дипломы с надписью «Гарвард», чтобы они понимали, что совершили нечто значительное. Также каждый студент получил нагрудный значок HAPS и групповое фото всего класса на память.

По завершении семинара Ли обращалась к полицейским с речью: «В работе полиции нет места никаким домыслам, особенно при расследовании смертей. Следователь ищет истину, полную, обнаженную, неопровержимую истину, куда бы она его ни привела. Он никого не защищает и никому не мстит, но выясняет с помощью терпеливой, кропотливой, скрупулезной, тяжелой работы, что произошло, никогда не гадая и не подбирая доказательства в поддержку своей догадки. Терпение и бесконечная дотошность, абсолютная точность, внимательность — им всем нет замены. Если вы не можете расследовать дело на этих условиях, вы должны немедленно уйти в отставку. Для вас нет места в полиции. Повторяйте про себя снова и снова „в работе полиции нет места домыслам“, и, возможно, вы этому научитесь»[318].


Ли планировала пожертвовать «Этюды» кафедре судебной медицине Гарварда. «Я составляю распоряжения, чтобы мой налоговый консультант помог определить, как модели могли бы занять свое место на кафедре судебной медицины наиболее выгодным для всех образом, — писала она Беруэллу. — Когда я это решу, я напишу вам официальное предложение вроде того, что мы с вами уже обсудили»[319].

Несколько месяцев спустя Ли сделала официальное предложение Гарварду: «Я не люблю привлекать внимание к подаркам, но ясности ради скажу: я рассчитываю, что данные модели будут адекватным образом размещены и защищены. Я бы предпочла, чтобы они не были выставлены напоказ, но хранились с целью использования и, я надеюсь, на благо студентов наших семинаров»[320].

Гарвард отблагодарил Ли за обещанное пожертвование чаепитием, которое прошло 23 января 1946 года. Список гостей включал президента университета Конанта и его жену, доктора и миссис Роджер Ли, декана Беруэлла и его жену, Алана и Вельму Мориц, Алана Грегга из фонда Рокфеллера, детей Ли Джона Глесснера и Марту Батчелдер.

Несмотря на демонстративную щедрость, Ли постепенно разочаровывалась в Гарварде и кафедре судебной медицины. Мориц параллельно своим основным обязанностям занял должность главного патолога в больнице Питера Бента в Бригаме и уделял все больше времени и внимания работе вне кафедры. Ли чувствовала, что ее терпят только благодаря обещанному завещанию. Стоило признаться, что и она эксплуатировала Гарвард на свое усмотрение, используя престиж университета, чтобы продвигать сферу судебной медицины. Но она не ощущала, что ее вклад воспринимают серьезно.

Беруэлл вспоминал, как Ли «отметила, что на кафедре судебной медицины ее принимают не так радушно, как она хотела и рассчитывала, и что она скорее почетный гость, чем участница происходящего»[321].

Глава 10. Убийство в Гарварде

Весной 1946 года в Вирджинии был принят закон, который упразднял коронерскую систему, а расследование необъяснимых смертей относил к компетенции главного судмедэксперта. Для защиты от общественного давления и политического влияния судмедэксперт подчинялся только независимой комиссии из пяти членов, очень похожей на ту, что активно рекомендовала Ли. Фрэнсис Глесснер Ли немедленно озаботилась тем, чтобы судмедэкспертиза в Вирджинии поскорее окрепла, посоветовав нанять в качестве первого руководителя бывшего преподавателя кафедры судебной медицины Гарварда. Ее список начинался с двух имен: доктора Герберта Лунда и доктора Герберта Брейфогля. Оба были молоды, талантливы и отлично подходили для этой должности.

Третий кандидат, доктор Рассел Фишер, получил медицинское образование в Виргинском медицинском колледже. Президент колледжа доктор Уильям Сэнгер некоторое время назад попросил Морица принять Фишера в стипендиальную программу Гарварда, полагая, что он однажды вернется в Вирджинию в роли судмедэксперта. Ли считала Фишера способным и образованным человеком, но полагала, что он пока не готов к такой ключевой роли, поскольку не завершил образование в области патологии[322]. Ли поделилась своей точкой зрения с Сэнгером и полковником Вудсоном, суперинтендантом полиции штата Вирджиния (оба они входили в комиссию, контролирующую офис судмедэксперта). Комиссия единогласным решением назначила первым главным судмедэкспертом Вирджинии Брейфогля.

Закон, который утверждал создание офиса судмедэксперта, также санкционировал и создание кафедры судебной медицины в Виргинском медицинском колледже[323]. Брейфогль был назначен старшим преподавателем кафедры, и работа нового отделения началась с 1948 года.


Журналисты вскоре разузнали о научных семинарах, посвященных расследованию насильственных смертей, которые Гарвард проводил для офицеров полиции. Узнали они и о необычных обучающих моделях. Невероятное сочетание убийств и кукольных домиков идеально подходило для громких заголовков. Boston Globe, Providence Sunday Journal и многие другие написали о кафедре судебной медицины Гарварда и героических деяниях нового поколения ученых судмедэкспертов.

В этих статьях Ли если и упоминали, то лишь мельком — как богатую матрону, которая делала жутковатые кукольные дома, и преуменьшали ее роль в качестве лидера и движущей силы. Впрочем, Ли готова была оставаться в тени ради того, чтобы в прессе появилась захватывающая история о судебной медицине. Мориц извинялся перед Ли за то, что ее вкладу в новаторскую работу не отдали должное. «Что касается моей „полной анонимности“, то ее не существует, — отвечала она. — Мне и так хватает упоминаний. Давайте приложим все наши усилия к тому, чтобы представить публике судебную медицину и сделать ее одновременно как понятной и ценной, так и популярной. На самом деле мало кому важно, кто именно поддерживает эту сферу, а те, кому это важно, — в курсе дел, так что на этом можно поставить точку»[324].

Самым большим всплеском интереса к Ли по сей день остается обращение к ней репортеров из журнала Life весной 1946 года. Life был знаменитым иллюстрированным еженедельником, его читали более 13 миллионов человек. Журнал был известен своими качественными фотографиями и страстно хотел показать «Этюды на тему необъяснимой смерти» в очередном номере.

Фотограф Life провел несколько дней в Гарварде, снимая диорамы. Журнал планировал представить «Этюды» читателям так, как если бы они были студентами семинара, с кратким предварительным описанием каждой сцены. Оставалась одна проблема: редакторы хотели напечатать и разгадки.

«Life очень заинтересован в статье, но считает, что ответы необходимы, — написал Ли сотрудник журнала. — Я объяснил вашу позицию, что читатели вправе сделать собственные выводы. Кроме того, я сказал редакторам, что вы сможете подтвердить, какие из догадок верны. Редакторы же со свойственным им раздражением не понимают, почему вы не согласны сразу дать нам полные решения, раз уж готовы подтвердить правильные ответы. Иными словами, Life не хочет играть в угадайку»[325].

Публикация статьи позволила бы рассказать о судебной медицине огромной аудитории по всей стране. Но если бы все знали ответы, то обучающая ценность «Этюдов» упала бы до нуля. Ли пошла на компромисс: она позволила Life использовать показания свидетелей, но не полные доклады, которые делали во время семинаров, и разрешила журналу опубликовать некоторые подсказки, но не ответы.

Национальный дебют ее моделей в Life состоялся 3 июня 1946 года[326]. Редакционная статья занимала три первые страницы номера — драгоценное место сразу после писем редактору, где печатали иллюстрированные статьи. Ли была упомянута как основательница кафедры судебной медицины, но ее фотографию не напечатали. В статье были снимки четырех «Этюдов»: «Гостиная», «Темная ванная», «Две комнаты» и «Полосатая спальня». Единственная фотография людей изображала четырех мужчин, разглядывающих «Амбар».


Полицейские, которые посещали гарвардский семинар, потом с удовольствием докладывали Ли, как они использовали свои знания в расследованиях. Например, лейтенант Р. Ф. Боркенштейн из лаборатории полиции штата Индиана рассказал Ли о недавнем деле: труп мужчины нашли в воде, он пролежал там около трех месяцев. Тело настолько разложилось, что районная полиция и коронер отказались от идеи опознать человека по отпечаткам пальцев. Однако Боркенштейн вспомнил, что им говорили об отслойке эпидермиса, и догадался изучить перчатки, которые были на покойном. Перчатки выбросили вместе с остальной одеждой, но еще не уничтожили. Внутри оказались остатки кожи с читаемыми отпечатками, что позволило идентифицировать покойного.

«Коронер — работник похоронного бюро — не знал, что в таких условиях кожа рук отделяется, — говорил Боркенштейн Ли. — Причина смерти, скорее всего, так и не будет установлена, поскольку вскрытие не проводилось. Я намерен активно бороться с этим и надеюсь, что в будущем чего-то добьюсь»[327].

Вернувшись на работу в отделения полиции, студенты гарвардского семинара о насильственной смерти делились новыми знаниями с коллегами[328]. Полицейский из Делавэра рассказал, в частности, о вскрытиях. Один из слушавших его пересказ вскоре остановил коронерского медика, когда тот собрался начать вскрытие с черепа покойного. «Это неправильно, — сказал полицейский врачу, — сначала нужно вскрыть брюшную полость. Так делают в Гарварде». Распилив череп, можно повредить вены в оболочках мозга, что помешает увидеть признаки внутричерепного кровотечения. Если же сначала вскрыть брюшную полость, кровь из сосудов шеи и головы стечет в торс, так что будет ясно, что кровотечение на поверхности мозга не вызвано воздействием пилы.

Коронерский медик остался недоволен непрошеным советом и ушел. Суперинтендант вызвал возмутителя спокойствия в свой кабинет и потребовал объяснений. «Я считал, что вы отправляете нас на курсы, чтобы мы узнали что-то полезное, — заявил полицейский. — Работу можно выполнять по-разному, и способ коронера был неправильным»[329].

16 апреля 1947 года

На семинаре о расследовании насильственных смертей, прошедшем в начале апреля 1947 года, Мориц рассказал о том, как он и персонал бостонского офиса судмедэкспертизы разыскивал и идентифицировал тела 493 жертв пожара в «Коконат гроув», как проводили химический анализ ядовитых газов, которые могли быть причиной смерти[330]. На презентации Морица присутствовал Дж. Арнетт, химик из лаборатории полиции штата Техас. Спустя неделю после его возвращения на службу в Техас-сити в городском порту взорвалось судно, нагруженное двумя тысячами тонн удобрений. Арнетт, только что вернувшийся с семинара, точно знал, как начать поиск и опознание погибших[331]. Он установил командный пункт на месте происшествия и централизовал розыск тел, а также обеспечил своих сотрудников ярлыками, чтобы идентифицировать жертв до того, как их унесут с места происшествия.

Погиб как минимум 581 человек, в том числе 27 из 28 членов добровольческого пожарного отряда Техас-сити. Более 60 жертв так и не удалось опознать, многих не нашли. Это была самая страшная промышленная авария в истории США, и, если бы не семинар Ли, местные правоохранительные органы едва ли совладали бы с последствиями[332].


Восемнадцать человек прошли стипендиальную программу кафедры судебной медицины Гарварда за первое десятилетие ее существования[333]. Из этих 18 к 1947 году половина все еще работали судмедэкспертами — в Массачусетсе, Вирджинии и Вермонте. Оставшиеся вернулись в общую патологию или работали в других сферах.

К тому времени судмедэксперты заменили коронерскую службу в десяти штатах[334]. Цель Ли постепенно реализовалась, но трое из четырех американцев всё еще находились в юрисдикции коронеров.

Кафедра судебной медицины, благодаря усилиям Морица и Ли, активно участвовала в реформировании законов Массачусетса, Род-Айленда, Вермонта, Мэна, Коннектикута, Нью-Йорка, Огайо, Луизианы, Оклахомы, Мичигана, Северной Каролины, Калифорнии, Колорадо и Айовы[335]. Мориц и его гарвардская команда помогли запустить курс судебной медицины в Вашингтонском университете, Университете Цинциннати, Колорадо, Виргинском медицинском колледже и Калифорнийском университете Лос-Анджелеса[336].

И все же гарвардская кафедра судебной медицины была далека от того, чтобы стать источником информации для расследований по всему Массачусетсу, не говоря уж о том, чтобы превратиться в институт судебной медицины государственного масштаба. В то время в Массачусетсе каждый год регистрировали около 50 тысяч смертей, из них около 10 тысяч требовали расследования с участием компетентного судмедэксперта. Для половины из этих дел нужны были и вскрытия — примерно 5 тысяч в год. Но сотрудники кафедры судебной медицины в 1947 году провели только 1400 расследований и 385 вскрытий. Такого объема работы едва хватало на то, чтобы сохранять необходимый уровень квалификации.

Ли сказала Алану Греггу из фонда Рокфеллера, что сомневается в преданности Морица судебной медицине, и намекнула на возможное сокращение финансовой поддержки кафедры. «Она думает, что сердце Морица навсегда отдано патологии, — отметил Грегг в своем дневнике. — Миссис Ли довольно откровенно дала понять, что следующее крупное финансовое вливание будет связано скорее с ее завещанием, нежели с чем-то еще. Она надеялась, что Гарвард „сделает для полиции столько же, сколько сделал для бизнеса“, и, разумеется, ощущает, что текущая ситуация едва ли отвечает этой цели»[337].


Если кафедра судебной медицины не вполне оправдывала ожидания, то семинары о расследовании убийств, организованные Ли, были весьма успешны. Каждый год их посещали две группы приблизительно из 30 студентов. К 1949 году на семинарах побывали полицейские из 19 штатов и двух канадских провинций, а также специальные агенты ФБР и представители военной полиции США[338].

Ли проводила семинары полностью самостоятельно, без финансовой или административной поддержки Гарварда. Кара Конклин, ее личный секретарь, занималась всей перепиской. Ли подыскивала лекторов, большинство из которых были связаны с кафедрой, и оплачивала путевые расходы приезжим преподавателям. Перед каждым семинаром она на неделю приезжала в Бостон, чтобы лично проконтролировать организацию занятий и банкета. Ли угощала всех изысканным ужином в «Ритц-Карлтон», обеспечивала класс сигаретами и спичками, платила за дипломы и нагрудные значки и лично оплачивала все расходы, связанные с учебой. При этом все доходы от семинаров — регистрационные взносы — поступали на кафедру судебной медицины, которую Ли также спонсировала.

Несмотря на успех этих занятий, не все в Гарварде относились к ним одобрительно. Некоторые считали, что копам нечего делать в кампусе университета Лиги Плюща. Доктор Джордж Майнот, получивший в 1934 году Нобелевскую премию за выдающуюся работу в области медицины и физиологии, изложил свои мысли в письме Беруэллу: «С какой стати Гарвардская медицинская школа должна иметь какое-то отношение к обучению полицейских и их коллег? Похоже, что медицинский факультет втянут в организацию курсов или обучение лиц, которым и в голову не приходило получать высшее образование. Безусловно, хорошо подготовленные работники так называемых полицейских лабораторий принесут пользу, но я просто спрашиваю себя, почему этим должен заниматься Гарвард?»[339]

Ли не считала полицейскую работу чем-то недостойным Лиги Плюща и использовала все свое влияние, чтобы добиться продолжения семинаров в Гарварде. С 1949 года она начала приглашать женщин-полицейских на семинары о насильственной смерти. Первыми участницами в апреле 1949-го стали Эвелин Бриггс и Кэтрин Хаггерти, одни из первых женщин в полиции штата Коннектикут. После этого на каждый семинар приезжали как минимум две студентки.

Ли шла на всё, чтобы женщины чувствовали себя на семинарах на своем месте. Хотя к тому времени женщины-полицейские уже не были в диковинку, всё же по ошибке их могли принять за секретарш или посторонних. «Некоторых мужчин из группы смутило наше появление в первый день занятий, — вспоминала Люси Боланд, оказавшаяся во второй группе женщин на семинаре в октябре 1949 года. — Они были изумлены, когда капитан Ли представила нас как полицейских штата»[340].

Боланд описывала инцидент, произошедший во время занятий в лаборатории, когда студенты наблюдали за влиянием разных ядов на мышей. Люси заверила Фрэнсис, что не боится мышей, но ее напугало неожиданное движение сбоку, и, отпрянув назад, она столкнулась с Ли. «Мне было очень неловко, потому что я врезалась в нее, и стыдно, ведь я отступила после того, как похвасталась, что не боюсь, — рассказывала Боланд. — Но капитан Ли немедленно успокоила меня, сказав, что мышей она не боится, но паникует при виде лягушек, ведь невозможно понять, куда они скачут».

Общение с коллегами-женщинами на семинарах шло на пользу мужчинам. Во время перерывов они стекались к сокурсницам, чтобы обсудить их успехи в полицейской работе. «Мало у кого из наших коллег по Гарварду был опыт общения с женщинами-полицейскими. Их поражало, как много женщин служит в Коннектикуте, — говорила Боланд. — Многие рассказывали, что годами безуспешно выступали за прием женщин в отделения. Однако теперь, поговорив с нами, они могли вернуться к своему начальству с новыми аргументами»[341].

9 февраля 1948 года

Реализация еще более важной цели — знакомства широкой общественности с судебной медициной — по-прежнему не давалась Ли. У нее была смелая идея — снять художественный фильм о кафедре судебной медицины. Благодаря связям в издательских кругах Нью-Йорка Ли добилась внимания Самюэля Маркса, редактора сценарного отдела кинокомпании Metro-Goldwyn-Mayer. «Полагаю, можно создать интересный фильм полудокументального характера, связанный с вашей работой в области расследования преступлений», — написал ей Маркс и отправил в Бостон молодого сценариста Альвина Джозефи[342].

В долгие одинокие дни в «Рокс» полицейская радиоволна связывала Ли с ее далекой семьей блюстителей порядка. «Я со все большим интересом и симпатией слушала передачи полиции штата Вирджиния, пока не почувствовала, что каждый из вас — мой личный друг», — писала она майору Джеймсу Нанну, заменившему полковника Вудсона во время войны[343].

Ли отправляла личные поздравления с Рождеством и баловала своих ребят в Вирджинии и Нью-Гэмпшире, посылая им в подарок копченую индейку, коробки свежих цитрусов, а также книгу доктора Лемуана Снайдера «Расследование насильственных смертей: практические рекомендации для коронеров, офицеров полиции и других следователей»[344]. Снайдер, получивший медицинское образование в Гарварде, руководил отделом судебной медицины в полиции штата Мичиган. Он участвовал в создании Мичиганской криминалистической лаборатории и кафедры управления полицией в Мичиганском университете, впоследствии ставшей школой уголовного права.

Книга Снайдера, опубликованная в 1944 году, на три с лишним десятилетия стала классическим учебником для полицейских академий и университетских программ уголовного права. Когда вышло первое издание, Ли написала автору, как высоко ценит его работу. Снайдер польстил ей в ответ: «Ваши замечания были мне особенно приятны, в частности потому, что вы признанный авторитет в этой области в нашей стране»[345].

В 1948 году через Снайдера к Ли решил обратиться Эрл Стенли Гарднер, автор романов-бестселлеров о Перри Мейсоне. Гарднер регулярно писал статьи для крупнейших журналов страны. Он был практикующим адвокатом и писателем и недавно вплотную занялся изучением уголовных дел людей, которых считали несправедливо осужденными и приговоренными к смертной казни. Гарднер заручился содействием полиции, следователей, криминалистов и других экспертов в проекте, который назвал «Суд последней надежды». В итоге Гарднер написал редакционный материал о проекте для бульварного издания Argosy, которое хотело поправить свой имидж, перейдя от сплетен и выдумок к репортажам о реальных преступлениях.

Чуть позже из статьи в Los Angeles Times Гарднер узнал о гарвардских семинарах для офицеров полиции и захотел получить приглашение на один из них. Семинар казался ему чем-то новым, необычным и мог подарить идеи для работы. Снайдер, член группы экспертов Гарднера в «Суде последней надежды», представил автора капитану Ли.

Сначала Ли сомневалась: «Я долго над этим думала, потому что упорно избегаю приглашать на семинары посторонних. Но всё же, полагаю, Гарднер может оказаться полезен»[346].

Писателя пригласили на семинар в октябре 1948 года. Знакомство с современными методами научного расследования смертей стало для него откровением. «Группа людей, которых он встретил, произвела на него самое глубокое впечатление, вызвала по-настоящему сильный интерес», — заметила Ли[347].

Ли решительно раскритиковала книги о Перри Мейсоне.

— Ваши истории ходульны, — заявила она, — полицейских вы изображаете как невежественных тупиц, которых побеждает адвокат защиты, оправдывающий своих клиентов благодаря совершенно невероятным ошибкам полиции. Почему у вас нет книг с реалистичным описанием полицейской работы?[348]

— Если бы я писал правду, — ответил Гарднер, — книга заканчивалась бы через полторы страницы. Мне просто не верится, что люди, которых я здесь встретил, работают в полиции штата[349].

— Но так и есть, — отрезала Ли. — И чем скорее вы прекратите писать о Перри Мейсоне и о том, как полиция бегает вокруг него кругами, тем лучше.

За неделю семинара Гарднер как раз закончил еще один роман об адвокате — «Дело незадачливого жениха». Во время перерывов в занятиях писатель диктовал книгу по телефону своему секретарю в Калифорнии.

Ли произвела сильное впечатление на Гарднера. Она была «перфекционисткой во всех смыслах этого слова», вспоминал он: «Когда она устраивала свои банкеты, то тратила часы на вдумчивую организацию рассадки, цветочные композиции и программу. Думаю, ни одна деталь не казалась ей слишком незначительной, чтобы не уделить ей пристальнейшее внимание»[350].

«Благодаря своему дисциплинированному уму и логическому складу мышления, — писал Гарднер, — Ли смогла понять полицейскую работу настолько, чтобы проводить остроумный и точный анализ как отдельных дел, так и текущей ситуации в целом, а также тщательно планировать, что еще предстоит сделать».

Убедившись в важности судебной медицины, Гарднер позвонил Гарри Стигеру, издателю Argosy и еще одному члену экспертного совета «Суда последней надежды». В последний день семинара Стигер прибыл из Нью-Йорка в Гарвард, чтобы обсудить идею книги, героем которой стал бы полицейский штата или судмедэксперт, использующий последние достижения науки для расследования убийств.

«Дело незадачливого жениха» Эрл Стенли Гарднер посвятил капитану Ли. В предисловии он написал:

«Эта книга была написана при весьма необычных обстоятельствах. Последнюю часть я продиктовал, посещая в Бостоне семинар по расследованию насильственных смертей на кафедре судебной медицины Гарвардской медицинской школы.

Я давно слышал об этих семинарах, организованных под началом Фрэнсис Глесснер Ли, капитана полиции штата Нью-Гэмпшир. В полицейских кругах приглашение на семинары ценится не меньше, чем приглашение в Голливуд среди барышень, мечтающих стать актрисами…

Организатор и путеводная звезда этих мероприятий — капитан Фрэнсис Ли. Думаю, за всю свою жизнь она не упустила из виду ни одной детали. Капитан Ли реконструировала в мельчайшем масштабе (один фут к одному дюйму) некоторые загадочные преступления, с которыми сталкивалась полиция…

Работа, которую проделывает капитан Ли, изумительна. Я посвящаю эту книгу ей в качестве выражения признательности и восхищения тем, как ее разум, работающий с точностью железнодорожных часов, реализовал план профессиональной подготовки, способный сделать полицейского штата таким же компетентным специалистом, как доктор или юрист»[351].


Как только первый экземпляр «Дела незадачливого жениха» сошел с типографского станка, Гарднер подписал его и отправил Ли[352]. Книги с автографом писателя доставили также всем побывавшим на семинаре полицейским. Ли обратилась к издателю Гарднера в William Morrow & Company с необычной просьбой — прислать ей неразрезанный печатный лист с первыми тридцатью двумя страницами «Дела незадачливого жениха». «Я бы хотела сделать уменьшенную фотокопию в моем масштабе и использовать ее для изготовления миниатюрной книги для одного из моих „Этюдов“, — объяснила она. — Надеюсь, я не прошу слишком многого. Также я надеюсь получить разрешение воспроизвести эту часть книги — разумеется, не для продажи! Но, пожалуйста, не говорите мистеру Гарднеру»[353].

С энтузиазмом новообращенного Гарднер пообещал Ли написать «книгу, в которой полиция штата показана с положительной стороны»[354]. Он был готов подписать произведение собственным именем или одним из множества своих псевдонимов, например Чарльз Дж. Кенни, Карлтон Кендрейк или А. А. Фэйр. Но писатель хотел попросить Ли об одном одолжении: ему нужен был реальный опыт работы с полицией штата. Гарднер хотел провести время с полицейскими, чтобы следить за тем, как расследуют настоящее убийство, и набрать реалистичных подробностей для своих книг, и он просил Фрэнсис о помощи. Имена и другие детали писатель обещал изменить, чтобы не нарушать конфиденциальности и не рисковать судебным преследованием, а всю историю рассказать в художественной форме. «Что я по-настоящему хочу, так это узнать, как организована работа полиции штата, расследующей сложное дело об убийстве, посмотреть, как всё это устроено, и набрать сведений для основы книги, увидев весь механизм в действии», — писал он.

Ли считала, что Гарднер может быть полезен для продвижения судебной медицины, и берегла их отношения. Честная книга из-под его пера, описывающая полицию в благоприятном свете, внесла бы неоценимый вклад в ознакомление широкой публики с судебной медициной. «Началась живая переписка с Эрлом Стенли Гарднером, — сообщила она Морицу. — Я предполагаю, мы сможем убедить его написать то, что мы хотим»[355].

Связавшись с друзьями в полиции штатов Массачусетс, Нью-Гэмпшир, Коннектикут, Пенсильвания, Мэриленд и Вирджиния, Ли организовала для Гарднера турне. Она оповестила Вудсона, главу полиции штата Вирджиния: писатель признал, что «занял неправильную позицию в отношении полиции, преуменьшая ее заслуги в пользу героя-дилетанта, и теперь планирует написать книгу, в которой главным героем будет полицейский»[356]. «Я полагаю, — добавила капитан Ли, — он может принести полиции много пользы, если напишет книгу с этой точки зрения, но для этого ему необходима полноценная подготовка и, что особенно важно, точная информация».

В последнюю неделю апреля 1949 года Гарднер посетил еще один семинар в Гарварде[357]. В этот раз его сопровождал издатель Argosy Гарри Стигер и другие участники «Суда последней надежды»: Лемуан Снайдер, частный детектив Реймонд Шиндлер и эксперт по детекции лжи Леонард Килер. Сразу же после семинара Ли и Гарднер отправились в двухнедельное путешествие по штатам, от Бостона до Ричмонда, на машине Ли с шофером. Гарднер взял с собой камеры и диктофон.

В Балтиморе капитан Ли и Эрл Стенли Гарднер встретились с членами комиссии посмертных расследований Мэриленда[358]. Доктор Говард Мальдис, который был главным судмедэкспертом с тех самых пор, как десять лет назад в штате появилась эта система, неожиданно заболел и умер в январе. Мэриленд нуждался в замене.

Судмедэксперт штата подчинялся независимой комиссии, которая, согласно закону, обеспечивала его автономию и независимость. В Балтиморе было две выдающиеся медицинские школы: Университет Джона Хопкинса и Мэрилендский университет, и город вполне мог стать ядром судебной медицины.

Ли уверяла членов комиссии, что лучшим кандидатом от Морица стал бы Рассел Фишер[359]. Он завершил обучение патологии и прошел трехлетний курс судебной медицины. Молодой и амбициозный Фишер упустил свой шанс вернуться в Ричмонд в качестве главного судмедэксперта Вирджинии, и теперь Ли горячо рекомендовала его на аналогичную позицию в Мэриленде. Эрл Стенли Гарднер также поручился за Фишера, уверяя комиссию, что патологоанатом умен и обладает волевым характером, позволяющим сопротивляться политическому влиянию.

В сентябре 1949 года Рассел Фишер стал главным судмедэкспертом штата Мэриленд[360]. В течение года он запустил программу обучения. По его мнению, офис главного судмедэксперта в Мэриленде со временем должен был превратиться в институт судебной медицины, аналогично кафедре Гарварда[361].

Тем временем в Гарварде библиотека судебной медицины Маграта, на момент основания уже самая большая в мире и имевшая в своем составе тысячу томов, стала еще внушительнее: благодаря усердным приобретениям Ли теперь коллекция включала три тысячи книг и периодических изданий. Здесь было множество редких и ценных текстов, архив дел Маграта, уникальные документы, а также самое полное в США собрание материалов по делу Сакко и Ванцетти.

В начале 1949 года руководитель медицинской библиотеки снова обратился к Морицу с идеей объединить книги кафедры с центральной библиотекой. Заведующий кафедрой на это ответил: «Я не готов передать вам дословно ту часть личного письма миссис Ли ко мне от 15 ноября 1938 года, которая касается библиотеки Маграта. Однако могу вас заверить, что в то время она категорически возражала против передачи любой библиотеки этой кафедры, и у меня нет оснований полагать, что ее точка зрения изменилась»[362].


Студия Metro-Goldwyn-Mayer хотела снять фильм в документальном стиле, рассказывающий реальную историю в художественной форме. Вкусы американских кинолюбителей изменились после Второй мировой войны: их интересовали более реалистичные фильмы, менее идеализированные изображения повседневной жизни. Истории о преступлениях и детективные загадки никогда не теряли своей популярности, но судебная медицина была еще нетронутым источником сюжетов.

«Мы полагаем, что на основе этого материала можно разработать очень эффектную историю, — гласил вердикт MGM. — Самое интересное здесь то, что детективом будет не привычный для всех тип, напоминающий Дика Трейси, а доктор, судмедэксперт, что довольно свежо. Кстати, судмедэксперты участвуют в реальных полицейских расследованиях, но по каким-то причинам их никогда (или очень редко) не показывают в кино»[363].

Metro-Goldwyn-Mayer и Мориц достигли соглашения о съемках фильма под условным названием «Убийство в Гарварде». Задача написать сценарий была возложена на Леонарда Шпигельгасса, который недавно участвовал в создании сценария к фильму «Солдат в юбке». Студия согласилась выплатить Гарвардскому университету 10 тысяч долларов в обмен на сотрудничество и помощь кафедры судебной медицины. Мориц получал право вынести финальное решение по поводу научной достоверности сценария.

Руководство университета сомневалось, насколько уместно упоминание Гарварда в шоу-бизнесе. Надавил Беруэлл, декан медицинской школы: «Судебную медицину тормозят архаичные законы и нехватка финансирования. Я придерживаюсь мнения, что хороший кинофильм может сделать для общественного просвещения больше, чем тысячи страниц, написанных для медицинских журналов, и тысячи выступлений в медицинских сообществах и ассоциациях юристов»[364]. В конце концов администрация Гарварда разрешила MGM использовать название университета.

Шпигельгасс написал десятистраничный синопсис «Убийства в Гарварде». Начинался он с того, что различные эксперты, занятые в расследовании подозрительных и насильственных смертей, собрались вокруг стола для совещаний в библиотеке Маграта. «Тем временем миссис Ли присоединяется к группе. Собрание открывается, и мы переходим к последнему пополнению „Этюдов на тему необъяснимой смерти“. До сих пор присутствие миссис Ли на совещании не объяснялось. Она, очевидно, — необычная фигура среди собравшихся. До сих пор у истории не было ни главного персонажа, ни общей задачи. Это было документальное свидетельство совместного предприятия университета и правоохранительных органов штата, демонстрирующее масштаб и природу проблемы загадочных смертей, а также те неожиданные повороты, которые порой возникают, если расследование ведется профессионально»[365].

Далее Шпигельгасс предполагал, что камера покажет диораму сгоревшей хижины, а затем перенесет нас в прошлое: Джордж Берджесс Маграт расследует убийство и поджог Флоренс Смолл. Отсюда начнется рассказ об основании кафедры судебной медицины до сегодняшнего дня. Ли сказала Шпигельгассу, что не ищет личной славы, но хотела бы сосредоточить внимание общества на сфере судебной медицины. Она порекомендовала ему основать историю на убийстве Ирен Перри.

И Шпигельгасс убрал Ли из сценария. Из-за ее стремления сфокусировать внимание зрителя на сфере судебной медицины, а не на своей персоне, роль Фрэнсис Глесснер Ли в развитии судебной медицины оказалась сильно преуменьшена. Ее вклад как реформатора, педагога и активиста был практически потерян для истории.

Вскоре после того, как Ли получила сценарий фильма, Scientific Monthly, журнал Американской ассоциации содействия развитию науки, предложил Морицу написать статью о научных техниках расследования преступлений. Мориц посоветовал обратиться с этим к Ли, что редакция и сделала[366]. Для такой организации, как Американская ассоциация содействия развитию науки, было чем-то из ряда вон выходящим заказать статью у человека, не имевшего не только ученых степеней, но и диплома о высшем образовании.

Ли тоже так считала. «Я бы хотела принять ваше предложение, — ответила она на запрос Scientific Monthly, — но я совершенно не подхожу для того, чтобы написать статью, которую вы предлагаете»[367].

К тому же у нее не было на это времени: помимо многочисленных собраний и выступлений перед местными активистами Ли занялась редактурой сборника статей, основанных на материалах ее семинаров, для Чарльза Томаса — издателя «Расследований насильственных смертей» Лемуана Снайдера.

31 января 1949 года

Когда Говард Карснер ушел на пенсию с поста директора института патологии Университета Вестерн Резерв, Мориц воспользовался шансом занять место, к которому так давно стремился. Ли не удивилась, что он захотел покинуть Гарвард. Морица всю дорогу приходилось уговаривать и убеждать остаться, и он не скрывал, что предпочитает заниматься клинической патологией и исследованиями. Судебная медицина все еще находилась в зачаточном состоянии, ее до сих пор не признали уважаемой сферой медицинской практики. Кафедру считали безвкусной и убогой попыткой докторов сыграть в копов и разбойников и никогда не принимали с теплом в утонченной атмосфере Гарварда.

«Преподавательский состав Гарвардской медицинской школы смотрит на судебную медицину сверху вниз, — говорила Ли. — С их точки зрения, согласие доктора Морица, уважаемого патолога, возглавить кафедру судебной медицины стало для него карьерным провалом»[368].

Мориц считал, что он выполнил то, о чем его просили, — создал кафедру в учебном заведении, и теперь пришло время заняться тем, что его интересовало гораздо больше. Он объяснил свои мотивы в письме Ли: «Я не безразличен к своим обязательствам перед вами, Гарвардским университетом и фондом Рокфеллера. Я не безразличен ко множеству людей на кафедре, которых может в большей или меньшей степени встревожить мой уход. Однако я посвятил судебной медицине 12 лет, приблизительно треть продуктивного периода моей жизни, и теперь должен решительно определиться, чем именно хочу заниматься в оставшиеся 15 лет. Я решил обратиться к тому, что, вероятно, будет менее важным с точки зрения общественного блага, но, несомненно, принесет мне куда больше удовольствия»[369].


К тому времени отношения между Морицем и Ли остыли, хоть и остались подчеркнуто вежливыми. Морица раздражало вмешательство Ли в дела кафедры и вечные запросы для ее семинаров. С точки зрения Ли, Мориц всегда больше интересовался собственной карьерой, чем судебной медициной. Со временем Фрэнсис узнала, что он порой бывал двуличным: ставил себе в заслугу труды Ли и одновременно за ее спиной говорил то, что вредило ее идеям.

Вслед за уходом Морица о своем выходе на пенсию объявил и декан Медицинской школы Сидни Беруэлл. Положение Ли стало неустойчивым. Под вопросом оказалось существование всего, над чем она работала: книга, фильм «Убийство в Гарварде», семинары и даже сама кафедра судебной медицины.

Глава 11. Закат

28 февраля 1949 года

Уход Морица поверг кафедру судебной медицины в полное смятение. Десять лет руководства при поддержке Ли — и все, что было построено на тот момент, оказалось под угрозой (конечно, если не удастся найти сильного преемника, который продолжит его начинания). В отсутствие кандидатуры с таким же авторитетом, как у Морица, возникали опасения, что сотрудники начнут подыскивать более безопасные и денежные места.

«Если хоть один человек (и уж тем более все) покинет нас сейчас из соображений собственного благополучия, мы погибли, — сказала Ли своему приятелю, врачу Роджеру Ли. — Только представь, в каком затруднительном положении мы оказались: если потеряем избранных специалистов, специально обученных своей профессии, то окажемся далеко позади, ведь нанимать новых сотрудников попросту неоткуда»[370].

Мориц предложил кандидатуру доктора Ричарда Форда на пост заведующего кафедрой судебной медицины. Форд окончил Медицинскую школу Гарварда, стажировался как хирург в Бостонской городской больнице, а во время Второй мировой войны три с половиной года провел на Тихоокеанском фронте. Он служил в передвижном военно-полевом госпитале, а последние полтора года войны возглавлял летающий госпиталь. Перед возвращением домой в 1945 году он получил звание майора[371]. Пройдя стажировку на кафедре судебной медицины, Форд стал преемником Лири как судмедэксперт Южного округа графства Саффолк. Форд был первоклассным судебно-медицинским патологоанатомом, увлеченным своей работой. Что касается патологий, его главным интересом были травмы — то, чем он занимался во время войны.

Судя по всему, война сильно повлияла на Форда. Порой его охватывали внезапные приступы ярости. К ужасу посетителей, в его кабинете были выставлены на обозрение ужасающие фотографии мест преступлений и тел во время вскрытия. Впрочем, несмотря на недостатки характера, способности Форда как патологоанатома и судмедэксперта не оспаривал никто. Ли была готова поручиться за Форда и поработать с ним на кафедре судебной медицины. «Чем больше я наблюдаю за доктором Фордом, тем выше мое мнение о нем», — сказала она доктору Ли[372].


Весной 1949 года продюсер кинокомпании MGM Фрэнк Тейлор прислал Морицу сценарий фильма «Убийство в Гарварде», и патологоанатом посчитал его приемлемым. Поскольку он уже не работал в университете, продолжение работы над фильмом зависело от нескольких факторов и в том числе — от согласия Форда как исполняющего обязанности завкафедрой. Форд согласился сотрудничать с Metro-Goldwyn-Mayer.

Мориц написал Беруэллу, призывая Гарвард позволить кинокомпании снять этот фильм во имя развития судебной медицины. «Последние десять лет я ездил в разные уголки страны, пытаясь пробудить интерес широких масс к необходимости развития судебной медицины, — писал Мориц. — Мне кажется, что хороший кинофильм, снятый и распространяемый Metro-Goldwyn-Mayer Corporation, вполне может за несколько месяцев сделать больше, чем мы сами за многие годы»[373].

У Гарварда было одно возражение — название. Университет не хотел, чтобы оно «внушало отвращение или иным образом оскорбляло доброе имя заведения»[374]. И тогда «Убийство в Гарварде» стало «Загадочной улицей».

По предложению Ли в основу сюжета легло дело Ирен Перри, но некоторые подробности были изменены, чтобы этот случай выглядел вымышленным. В фильме полицейский округа Барнстейбл Пит Моралес, которого играет Рикардо Монтальбан, расследует дело о человеческом скелете, найденном на пляже Кейп-Код. Не имея никаких улик, кроме кучи костей, Моралес обращается за помощью на кафедру судебной медицины Гарвардского университета. Заведующий кафедрой доктор Артур Макэду в исполнении актера Брюса Беннетта нашел важные доказательства, определившие исход расследования, при помощи новейших научных методов установления личности, баллистики и судебно-медицинской фотографии (в 1935 году это была важнейшая улика в обвинении шотландского убийцы Бака Ракстона). При помощи судебной антропологии Макэду определяет возраст, пол, род занятий и причину смерти — пулевое ранение. Моралес думает, что нашел виновного, но Макэду, бесстрастно придерживающийся научных фактов, куда бы они ни вели, заставляет полицейского искать дальше, и в результате задерживают настоящего убийцу. Если коротко, то наука помогает снять обвинения с невиновных и осудить преступника.

«Загадочная улица» стала первым художественным фильмом, снятым на месте событий, в Бостоне. Съемки проходили в октябре и ноябре 1949 года, в фильме показаны Гарвардская площадь, Бикон-Хилл и кампус Гарвардской медицинской школы[375]. Сцены, снятые на кафедре судебной медицины, содержат кадры с макетами пулевых ранений и головами-манекенами, заказанными Ли. Но «Этюды на тему необъяснимой смерти» в фильме не фигурируют.

По соглашению с MGM Гарвард должен был получить десять тысяч долларов для кафедры судебной медицины в октябре, как только начнутся съемки фильма. К декабрю денег еще не было[376].

Будучи принципиальной в деловых вопросах, Ли потребовала, чтобы MGM выполнила свою часть соглашения. Она настояла на том, чтобы Форд как заведующий кафедрой взял на себя ответственность и добился денег от студии. Форд, в свою очередь, обратился за помощью к доктору Джорджу П. Берри, преемнику Беруэлла на посту декана Медицинской школы, поскольку сделка была заключена до его прихода в Гарвард и он не участвовал в переговорах между киностудией и университетом.

«Миссис Ли неоднократно спрашивала меня, ожидаются ли деньги, — сказал Форд Берри. — Она решительно заявила, что первоначальные договоренности относительно этого фильма касались только ее… Из нескольких разговоров с миссис Ли я понял, что она глубоко и лично заинтересована во всем этом деле»[377].

Если бы Гарварду не удалось получить причитавшуюся ему сумму, дальнейшие подарки от Ли могли оказаться под угрозой. «Я абсолютно уверен, что, если платеж не поступит на счет факультета, это не только поставит под вопрос обещанную четверть миллиона долларов, но и лишит нас щедрых пожертвований, постоянно поступающих в последние десять лет», — сказал Форд.

Гарвард получил деньги.

«Загадочная улица» собрала положительные отзывы. Критик из New York Times писал: «В этой истории о полицейских и убийце больше науки, чем расследования, но, несмотря на небольшой бюджет, это настоящее приключение, не лишенное вкуса и внимания к техническим деталям, предыстории и правдоподобию. Он выглядит весьма реалистичным»[378]. Шпигельгасс был номинирован на «Оскар» за лучший сюжет.

Сегодня «Загадочная улица» — малоизвестный триллер в стиле нуар. Поклонникам криминалистики фильм известен как первая современная драма о криминалистических процедурах. Как предшественник сериалов «Медэксперт Куинси», «CSI: Место преступления» и тому подобных, «Загадочная улица» задает формулу одного из самых популярных жанров в кино, литературе, на телевидении, в подкастах и реалити-шоу. Интерес широкой публики к судебной медицине настолько распространен, что возник даже так называемый эффект CSI: неоправданно высокие ожидания относительно того, как должны быть представлены научные доказательства вины.


Вскоре стало очевидно, что в силу особенностей характера Форд не соответствует должности заведующего кафедрой судебной медицины. Его не особенно интересовали исследования, преподавательская деятельность и административные обязанности, связанные с руководством кафедрой. Ли без обиняков заявила Форду о том, что, по ее мнению, перед ними стоит серьезная проблема. «Должна признаться, для меня загадка, почему кафедра судебной медицины на грани краха, — писала она ему, — но она в данный момент именно в этом положении, и я содрогаюсь при мысли о том, какая это тяжелая задача — восстановить ее функционирование, далеко не идеальное, в прежнем объеме… Есть ли у вас какие-нибудь предложения, как вернуть кафедру к жизни?»[379] У Форда предложений не было.

Ли поделилась своей тревогой с Аланом Греггом из Фонда Рокфеллера. «Должна признаться, я очень разочарована доктором Фордом, поскольку он казался хорошо образованным и опытным специалистом, поистине увлеченным судебной медициной (и в этом мое мнение не изменилось), но почему-то — не могу понять почему — он, похоже, не видит большие возможности, которые у него прямо под носом, — сказала она Греггу. — Я не хочу обсуждать с ним эту ситуацию, так как уже испытала на себе его вспыльчивый нрав. С меня довольно неприятностей от сотрудников кафедры»[380].

Ли не всегда соглашалась с Морицем, но он по крайней мере что-то делал. Форд же, казалось, просто сидел и ждал, чтобы все происходило само собой. Под его руководством на кафедре судебной медицины почти не проводились исследования, да и вообще ничего примечательного не наблюдалось.

При этом Ли встретила сопротивление в отношении семинаров по расследованию убийств. Появление полиции штата в Медицинской школе стало толчком к развитию судебной медицины, но городским копам руководство Гарварда не позволило посещать занятия. Полицейские Бостона так и не попали на семинары, хотя Ли уже полностью организовала и профинансировала их[381].

«Мне кажется, кафедра стремительно приходит в упадок, — писала Ли Греггу, — и, если такое продолжится еще год, у меня пропадет всякий интерес оказывать ей материальную или моральную поддержку». Грегг посоветовал Ли сократить долю участия в деятельности Гарварда — как личного, так и финансового[382].

И Ли приняла ряд принципиальных решений. Она предпочла по-прежнему использовать университет для организации своих семинаров по расследованию убийств, но отказаться от какой бы то ни было иной поддержки кафедры. При ее жизни больше не будет никаких пожертвований. И «Этюды на тему необъяснимой смерти» не будут переданы напрямую Гарвардской медицинской школе. Свои намерения она очертила в письме банковскому менеджеру касательно ее налогов за 1950 год. Ли спросила менеджера о законности вычета 3720 долларов из заработной платы, выплаченной ее краснодеревщику Мошеру. «Хотя в 1950 году Гарварду не дарили никаких макетов, для каждого семинара два этюда предоставлялись взаймы, — писала Ли. — Обращаю ваше внимание на этот пункт только потому, что возник вопрос о том, насколько справедлив этот вычет, поскольку макеты больше не будут собственностью Гарварда»[383].


Верный своему слову, Эрл Стенли Гарднер вернулся к судебной медицине в книге 1950 года «Дело о музыкальной корове». В основу романа, посвященного Морицу, легло дело, в котором патологоанатом принимал участие во время стажировки в Шотландии. Вместо Перри Мейсона — к огорчению многих читателей, купивших книгу, — главным героем стал патрульный, который с помощью судебно-медицинской экспертизы снимает подозрения с невиновного и доказывает вину настоящего преступника. Кроме того, Гарднер отдал дань уважения Джорджу Берджессу Маграту: в 1955 году он посвятил ему книгу о Перри Мейсоне «Дело о гламурном привидении».

Ли и кафедра судебной медицины удостоились похвалы в написанной в 1952 году книге «Суд последней инстанции». Одна из глав была посвящена семинару по убийствам в Гарварде. «Капитан Фрэнсис Ли — потрясающая личность, женщина лет семидесяти, пожертвовавшая состояние на основание школы судебной медицины в Гарвардском университете», — написал Гарднер[384].

После фоторепортажа в журнале Life Ли и ее «Этюды на тему необъяснимой смерти» стали героями многочисленных статей в газетах и журналах Saturday Evening Post, Coronet, Yankee, Popular Mechanics и многих других. История богатой пожилой дамы, создававшей кукольные домики со сценами смерти, притягивала как магнит. Ли чувствовала, что писатели вроде Гарднера и издатель Argosy Гарри Стигер использовали ее, чтобы привлечь читателей. Она хотела сосредоточиться на судебной медицине, а не на себе, по крайней мере при жизни.

«Временами мне приходилось сдерживать их рвение, поскольку создавалось впечатление, что они хотят использовать меня как яркую фигуру для своей рекламы. Я чувствую, что сама тема достаточно острая и здесь лучше воздержаться от личных оценок, — сказала Ли своим консультантам. — Но как только я благополучно умру, я уже ничего не cмогу поделать. Тогда пусть используют меня, если это поможет развитию нашего дела. И только если вы сочтете это правильным, а противном случае не впутывайте меня. Пока же я жива, приложу все усилия, чтобы оставаться в тени»[385].

Несмотря на отвращение Ли к публичности, статьи в прессе привлекли к ней лишнее внимание. Люди, узнавшие о миллионерше, увлеченной криминалистикой, засыпали ее письмами. Ей слали мольбы о помощи, просьбы о деньгах и предложения финансовой поддержки от неизвестных ей предприятий. Некоторые рассказывали печальные истории о несправедливости и неразрешимых загадках. Ли отвечала на просьбы о помощи от осужденных убийц, отчаявшихся родственников пропавших без вести, заключенных и душевнобольных, которые присылали ей страницы, исписанные неровным почерком. «В отчаянии я пишу вам это письмо, чтобы вы помогли или посоветовали мне, что делать, чтобы освободиться отсюда, поскольку я не сумасшедший», — писал пациент Государственной психиатрической больницы Мэйвью, утверждавший, что его намеренно заразили сифилисом[386].

«Милая леди, — начиналось письмо, адресованное просто „миссис Фрэнсис Глесснер Ли, Гарвардский университет, Кембридж, штат Массачусетс“. Ли это послание явно проигнорировала. — Меня заинтересовала статья о вас в Sunday Star, и я полагаю, что вы сможете разрешить некую загадку, мучающую меня с тех пор, как я впервые осознал ее в 1897–1898 годах»[387].

Ли предлагали свои услуги судмедэксперты и художники-криминалисты, к ней обращались с самыми разными предложениями. Ассоциация безопасности автомобильного движения пыталась пробудить в ней интерес к своей сфере[388]. Предприниматель из Лонг-Бич рассчитывал на помощь Ли в создании общенациональной базы данных карманников и магазинных воришек — она пригодилась бы владельцам магазинов[389].

Джон Крокер — младший, молодой священник из церкви св. Троицы в Бостоне, написал Ли от имени Чарльза Уоррена, сидевшего в тюрьме Чарльзтауна. «Он прочитал о ваших интересах и работе в области науки о тюрьмах в книге Эрла Стэнли Гарднера „Суд последней инстанции“, — писал Крокер. — Уоррен сам сейчас сочиняет книгу о себе и тюрьме Чарльзтауна. Я еще не читал ни одной части, но он сидит в этой тюрьме дольше других арестованных и очень хочет привлечь к своему делу людей, имеющих реальный вес в обществе»[390].

Ли ответила вежливо, но прямо. «Я всей душой сочувствую вашей деятельности от имени мистера Чарльза Уоррена, однако сама, к сожалению, не в состоянии оказать ему какую-либо помощь, — написала она. — Меня интересуют исключительно медицинские вопросы, но я ничего не знаю о науке криминологии и не могу взвалить на себя ни на йоту больше того бремени, какое уже несу. Я восхищена мистером Эрлом Стэнли Гарднером, и он мне нравится, но его чрезмерное расположение ко мне создало у читателей ложное представление о том, чем я занимаюсь»[391].

Исключение было сделано для обезумевшей от горя матери, чей сын-подросток умер от аутоэротической асфиксии. Это опасный прием, ограничивающий доступ кислорода в мозг для большего сексуального возбуждения во время мастурбации. Частично подвешенный или задушенный веревкой или ремнем человек доводит себя почти до потери сознания. В результате может наступить смерть, непредусмотренное последствие такой практики.

Мать погибшего, миссис Райт из Калифорнии, рассказала Ли о шокирующих и тревожных обстоятельствах, при которых был найден ее сын: без одежды, веревка обмотана вокруг тела. Смерть признали самоубийством. Но миссис Райт думала, что это могло быть и убийство. Случалось ли подобное раньше?

Ли перенаправила вопросы своим экспертам в Гарварде и затем написала миссис Райт, объяснив смерть сына, как мать матери, с сочувствием, и одновременно с беспристрастной врачебной откровенностью, так изложив скорбящей женщине факты, чтобы развеять ее давние сомнения.

«Судя по всему, это случайная смерть. Такое бывает при подобных подростковых сексуальных экспериментах, — писала Ли миссис Райт. — Случаи такого рода нечасты, но хорошо известны, чтобы их можно было точно распознать»[392].

На вопросы миссис Райт капитан Ли ответила в формате, обычном для правоохранительных органов.

Вопрос 1. Разрываются ли кольца трахеи из-за провисания, особенно если не весь вес воздействует на петлю на шее?

Ответ 1. Обычно нет, но такое могло случиться. К таким переломам при определенных обстоятельствах может привести удаление каких-либо органов шеи.

Вопрос 2. Должны ли быть полностью закрыты глаза, если потерпевший был в сознании при повешении?

Ответ 2. Нельзя сказать однозначно. Глаза могут быть как открыты, так и закрыты.

Вопрос 3. Возможно ли, что потерпевший был в бессознательном состоянии, когда его повесили?

Ответ 3. Возможно, но маловероятно. Нет никаких данных, указывающих на такую возможность.

Вопрос 4. Известны ли вам случаи, когда мужчина обвязывал себе мошонку?

Ответ 4. Нет, но мне известны другие случаи необъяснимых поступков, даже более странных. В сексуальных экспериментах часто проявляется большая изобретательность.


В 1950 году, в возрасте 73 лет, Ли оказалась лицом к лицу с самой серьезной проблемой: ей диагностировали рак. Ее приняли в клинику Филипс-Хаус в Бостоне, где много лет назад она столько времени провела с Магратом. Вероятность скорой смерти заставила Ли предпринять ряд шагов, чтобы и после ее ухода огонь судебной медицины не погас. Она учредила траст и Фонд Фрэнсис Глесснер Ли, чтобы продолжить спонсировать семинары по расследованию убийств для офицеров полиции и членов Гарвардского партнерства полицейской науки.

Чтобы удостовериться, что ее указания будут выполнены в полной мере, Ли создала консультативный совет из пяти человек, которых считала наиболее заслуживающими доверия и досконально понимающими ее взгляды на судебную медицину. В совет вошли ее дочь Марта Батчелдер, бывший начальник военно-юридической службы армии США в Бостоне Ральф Бойд; Чарльз Вудсон, суперинтендант полиции штата Вирджиния; Фрэнсис Макгарраги, бывший следователь по уголовным делам ВВС США и спецагент ФБР, а также ее банковский менеджер Аллан Хассэндер.

«Каждый из членов консультативного совета был отобран мной в первую очередь потому, что я безоговорочно верю в его способности и здравый смысл, — заявила им Ли, — а также потому, что я уверена: он понимает мои цели и сочувствует им»[393].

В 1951 году Ли разослала членам консультативного совета письмо под грифом «Совершенно секретно».

Полагаю, вам следует знать кое-что о проблемах, связанных с открытием кафедры судебной медицины в Гарвардской медицинской школе. Во-первых, я работаю и всегда работала в одиночку, и мне никогда не нравилось делать то, что до меня другие выполняли уже столько раз, что первоначальный смысл и дух этого дела совершенно выветрились. Именно поэтому, когда мне представилась возможность начать что-то совершенно новое в области медицины, я с радостью этим занялась. В детстве я глубоко интересовалась медициной и уходом за больными и очень хотела пройти обучение по любому из этих направлений. Это оказалось невозможным, и меня живо заинтересовала судебная медицина, объединяющая общие медицинские знания, логику и основы детективного расследования. Однако я обнаружила, что никто, в том числе, увы, и я сама, точно не знает, что такое судебная медицина. В то время (около 1930 года), когда я только начала активно участвовать в развитии этой сферы, было очень мало печатных материалов, которые могли бы мне помочь, поэтому приходилось действовать в основном на ощупь и зачастую неуклюже, но благодаря навыкам, знаниям и образованию доктора Маграта, который мной, к счастью, руководил (а он в свое время действительно начинал с нуля), я смогла многого добиться. Учитывая, что в 1930 году и мир в целом, и мир врачей в частности, и я сама очень плохо понимали, что такое судебная медицина. Я считаю, что за двадцать лет, прошедшие с момента основания кафедры в Гарварде, достигнуты большие успехи.

Во-первых, я думаю, это было сделано в подходящий момент. Затем, полагаю, доктор Сидни Беруэлл, который примерно в то время стал деканом, понял, что судебная медицина — абсолютно новое направление, впервые за многие годы появившееся в Медицинской школе, поэтому решил использовать его для личного успеха. И, в-третьих, я убеждена, что доктор Мориц, первый заведующий кафедрой, стремился к личной славе и думал, что добьется этого с помощью судебной медицины.

Для меня это была долгая и тяжелая борьба с мелкой завистью, тупостью и упорным нежеланием учиться, потребовавшая от меня столько энтузиазма, терпения, смелости и такта, сколько я способна проявить. Поскольку я по натуре и по воспитанию человек застенчивый и робкий, я прожила одинокую и довольно страшную жизнь. Главной трудностью, с которой мне пришлось столкнуться, было то, что я никогда нигде не училась, что у меня не было ученых степеней и меня всегда относили к категории богатых женщин, которым нечем заняться. Кроме того, женщине порой нелегко заставить мужчин поверить в новый проект, хотя, должна признать, иногда в том, что вы женщина, есть свои преимущества… Однако разочарования были жестоки и многочисленны. И все же я чувствую, что преодолела большинство из них и преуспела в достижении своих целей — возможно, даже больше, чем заслуживаю, но никак не больше, чем того стоит предмет моих трудов.

Для начала нужно было разъяснить всем, что такое судебная медицина и в чем ее потенциальная ценность, — и тем, кто мог бы финансировать эту область, и тем, кто способен ею заниматься, и широкой общественности, которая может извлечь из нее пользу. Пришлось просвещать президента и научных сотрудников Гарвардского университета, декана Медицинской школы Гарварда, врачей и юристов. Пришлось просвещать полицию, при этом большинство полицейских не желали учиться и не посещали семинары. Пришлось просвещать суперинтендантов полиции, но они почти все без исключения были готовы учиться и отправлять своих людей на курс. Наконец, мне удалось убедить скептически настроенного заведующего кафедрой разрешить мне продвигать эти семинары. Но было и светлое пятно — это сами учащиеся, полицейские, которые с самого начала были активными участниками и моими сторонниками…

Накопив за свою долгую жизнь богатый опыт объединения очень разных людей, я хотела, чтобы наши занятия не стали лишь «очередными курсами», поэтому решила сделать группы маленькими и по возможности сблизить их участников. По этой причине я настаивала на организации торжественных обедов вопреки желанию главы кафедры, который постоянно твердил: «Такие приемы дорого обходятся, все эти деньги кафедра могла бы потратить с гораздо большей пользой». Но даже за те немногие годы, что мы их проводим, я определенно заметила ценность личных отношений, возникающих на наших обедах. Создание Гарвардского партнерства полицейской науки — еще одна ступенька на пути к формированию дружеских отношений. Я твердо убеждена, что это сообщество может стать влиятельным на пользу общества ради лучшей подготовки полиции и качества судебно-медицинской экспертизы…

Я знаю поговорку о том, что в мире нет незаменимых людей, но все же полагаю, что после моей смерти судебную медицину ожидает некоторый спад хотя бы потому, что у меня были необходимые энтузиазм, желание, смелость, терпение и настойчивость (хотя и нескромно говорить об этом самой). Я убеждена, что мой характер помог мне добиться поставленных целей. Я всегда очень любила наших выпускников, гордилась ими и радовалась их успехам, понимала их и сопереживала, когда удача отворачивалась от них. Они все мне очень дороги, благодаря им последние годы моей жизни стали невероятно счастливыми. Я старалась никогда никого не просить об одолжениях и заклинаю вас впредь поступать так же…

Вся моя цель состояла в том, чтобы улучшить судебную деятельность, стандартизировать процедуры, усовершенствовать существующие инструменты и помочь сотрудникам правоохранительных органов хорошо делать свою работу и выполнять долг перед обществом.

Гарвард не демонстрировал по отношению к кафедре судебной медицины ни широты взглядов, ни щедрости; Фонд Рокфеллера проявил гораздо больше сочувствия. Доктор Мориц был готов сотрудничать, пока видел в этом свой интерес, но с ним вечно приходилось спорить. И доктор Форд почти такой же, хотя доктор Мориц был активным руководителем, а Форд плывет по течению. Если бы с самого начала между нами установились отношения сотрудничества, судебная медицина могла бы продвинуться намного дальше, чем сегодня, хотя, с другой стороны, тогда она развивалась бы слишком быстро.

Но в любом случае мы там, где оказались на данный момент. Пожалуйста, не дайте пропасть нашему делу. Вам всем пятерым придется научиться идти вперед, независимо от того, сколько раз из-под ваших ног выбьют почву. Но вы уже знаете это гораздо лучше, чем я, и вас пятеро — значит, есть с кем обменяться опытом[394].


Далее следуют пять с лишним страниц подробных инструкций: как проводить недельные семинары по расследованию убийств, как отбирать и тестировать студентов, как составлять расписание, в каком порядке должны выступать лекторы, как рассаживать людей и каким должно быть меню торжественного обеда. Ни один аспект не был упущен из виду. Согласно указаниям Ли, обеды «должны проводиться с подчеркнутой элегантностью, щедростью и дружелюбием».

Затем она возвращается к своей работе:

Вы в большинстве своем мужчины, поэтому, возможно, не столкнетесь с некоторыми трудностями, возникавшими у меня с самого начала. Но предупреждаю: вы обнаружите, что персонал кафедры совершенно не понимает ценности и значения семинаров. Они не видят причин расставлять темы в определенном порядке; по их мнению, неважно, когда обсуждать тот или иной аспект, если ему в принципе будет уделено внимание в ходе семинара. На самом деле это имеет большое значение: сначала обсуждается главное. Группа в целом не готова усвоить определенные темы, если ее не подготовить. Следует помнить, что эти люди не ученые и у нас нет намерения сделать из них ученых. Они не обучены методам лабораторных исследований, но развитию судебной медицины будет только на пользу, если они узнают, насколько легко выполняются те или иные тесты, чтобы в полиции был человек, способный проводить их при необходимости. Кроме того, химические опыты нужно демонстрировать для того, чтобы разнообразить слишком длинный учебный день, полный слишком сильного умственного напряжения. Они взрослые люди, давно отвыкшие от учебы, и им трудно почти неделю сидеть на одном месте с девяти до пяти. Это одна из причин для перекуров и основная причина расстановки отдельных компонентов программы в определенном порядке.

Главной целью моих трудов было добиться повышения квалификации полиции в США, чтобы ее больше уважали и ценили так, как она того по праву заслуживает. И я возлагаю на вас обязанность продолжать мои усилия в этом направлении до конца, чтобы судебное дело в нашей стране становилось более справедливым. Если уж я в одиночку смогла столько сделать, то вы впятером, с вашим более богатым опытом и твердым мужским взглядом, сможете творить чудеса… Я вручаю вам горящий факел с полной уверенностью в том, что вы не позволите пламени погаснуть. Так что примите мою сердечную благодарность и признательность за помощь, которую вы уже оказали мне, проявив свой интерес и веру в мою работу, а также за то утешение, какое дает мне простая мысль: когда мне придется покинуть наш мир, эта работа будет продолжена и расширена до масштабов, которых я бы достичь не смогла.


Что касается Гарварда, Ли не стеснялась в выражениях:

Последние 20 лет я отдавала все свое время, энергию и мысли, буквально каждую минуту бодрствования делу налаживания надежной судебной медицины в США, а не просто основанию кафедры судебной медицины в Гарвардской медицинской школе (хотя это и было главным направлением моей деятельности). У Гарварда сложилась репутация мутного, неблагодарного и глупого старикашки, и я искренне считаю эту репутацию заслуженной. Именно поэтому у меня нет особого желания развивать университет. Но я понимаю, что там уже работает кафедра с собственной библиотекой и прочим оборудованием, по большей части уникальным, которое невозможно в точности повторить. Более того, за Гарвардом повсеместно закрепилась однозначная репутация первой кафедры судебной медицины в стране. По этой причине я рекомендую совету и Фонду отдавать предпочтение Гарварду, когда это возможно, хотя я и наложила на университет некоторые ограничения… Я предупреждаю вас всех, что Гарвард умен и лукав и за ним нужно будет постоянно следить, иначе он воспользуется вами и, сколько бы денег вы ему ни давали, всё истратит на собственные цели. Это была настолько ощутимая тенденция, что я предпочитала сама потратить деньги, чтобы получить то, что мне было нужно, а затем передать результат Гарварду. Предлагаю вам по возможности поступать так же.


В завершение своего сверхсекретного письма Ли обращается к консультативному совету с наставлением:

Не забывайте, ваша задача — развивать судебную медицину, а не Гарвардскую медицинскую школу. Кроме того, следите за налоговыми вопросами.


Несмотря на одолевавшие ее болезни, свойственные пожилым людям, в том числе проблемы с сердцем и переломы костей, в последние 11 лет жизни график Ли по-прежнему был плотным. Активно участвуя в деятельности профессиональных ассоциаций, она посетила вторую конференцию Американского общества судебной медицины. Фрэнсис Глесснер Ли стала первой женщиной — членом Международной ассоциации начальников полицейских подразделений и часто бывала на ее собраниях, как и на встречах Медико-правовых обществ Массачусетса и Нью-Гэмпшира, Ассоциации женщин-полицейских Новой Англии и многих других.

Вместе с сыном Ральфа Мошера, Элтоном, Ли возобновила работу над еще несколькими диорамами «Этюдов на тему необъяснимой смерти». Элтон создал масштабную модель закрытого каменного патио с очагом, как в коттедже Ли. Каждый камешек, использованный в макете, соответствовал форме настоящего камня в патио, и оригинал был воспроизведен до мельчайших деталей. Ли работала над многокомнатной диорамой и большим макетом многоквартирного дома.

В «Рокс» по-прежнему собирались сотрудники правоохранительных органов. Сын Ли, Джон, приехав в дом матери на выходные, так описывал происходящее там:

Не успели мы пробыть там и нескольких часов, как прибыл не кто иной, как капитан Шварц из полиции штата Коннектикут с женой. Излишне говорить, что до конца выходных разговор в основном касался работы полиции и судебной медицины. Тема интересная, но я не особенно мог поддержать беседу, так как не выношу на публичное обсуждение собственные преступления. Последним из них было преодоление 354 км до Литтлтона ровно за пять с половиной часов, включая завтрак. Получается, значительную часть пути я ехал со скоростью 105 км/ч и выше, что значительно превышает лимит для извилистых дорог Вермонта. Именно поэтому, когда капитан, ехавший по тому же маршруту, начал сравнивать затраченное им время с моим, я по понятным причинам старался избегать конкретных цифр[395].

21 декабря 1951 года

Ли снова посетила ФБР и попыталась назначить встречу с Эдгаром Гувером, чтобы обсудить необходимость создания национальной базы стоматологических данных, которая имела бы неоценимое значение для опознания тел по всей стране. Гувер сообщил Ли, что из-за своих официальных обязанностей, к сожалению, не может встретиться с ней во время ее визита в Вашингтон, и направил ее к одному из своих подчиненных[396]. Согласно служебной записке канцелярии директора, направленной заместителю директора ФБР Клайду Толсону, «когда миссис Ли узнала об отсутствии мистера Гувера, она отказалась разговаривать с кем-либо другим и заявила, что хотела бы договориться о встрече с мистером Гувером лично, чтобы обсудить вопрос, о котором она писала»[397].

На этот раз Ли не удалось добиться аудиенции у Гувера.


В середине 1950-х годов руководство Гарварда стало подумывать о том, чтобы вежливо указать Ли на дверь. В 1954 году Ли исполнилось 76 — в Гарварде это возраст обязательного выхода на пенсию. Университет подчеркнул этот факт через несколько недель после ее дня рождения. В апреле секретарь Harvard Corporation связался с Берри, деканом Медицинской школы, по поводу прекращения полномочий Ли как почетного попечителя библиотеки Маграта.

К тому времени участие Ли в жизни Гарварда свелось к минимуму. Она приезжала в Медицинскую школу дважды в год во время своих семинаров по убийствам, и ее университетские титулы были чисто символическими. Если не считать редких просьб о привлечении лекторов на семинар, она ничего особенного от университета не требовала. Берри поинтересовался, разумно ли кусать (пусть и мягко) руку, которая кормит университет.

«Гарвард не платит ей зарплату, — напомнил Берри секретарю корпорации, — а миссис Ли делала щедрые пожертвования на нашу деятельность. Она поделилась с нами планами по распоряжению своим имуществом, и, если с тех пор у нее не возникло финансовых проблем, я полагаю, она завещала кафедре судебной медицины значительные суммы. В свете этих обстоятельств, надеюсь, корпорация согласится, что здесь было бы разумно сделать исключение»[398].

Дэвид Бейли, секретарь корпорации, ответил декану, что Ли оставят ее почетный титул. «Я снова поговорил с президентом Пьюзи по этому поводу, и он согласен, что при данных обстоятельствах было бы удачным выходом оставить нынешнюю должность миссис Ли, несмотря на то что она проработала почти четыре десятка лет прямо как царь Давид»[399].

Берри поделился хорошей новостью с Фордом: «Уверен, вы согласитесь со мной, что уговорить их сохранить за Ли эту почетную должность — в наших интересах!»[400]

В следующем году проблема выхода Ли на пенсию была решена окончательно: «Чтобы вы могли внести это в свои документы, я сообщаю вам в письменной форме, что мы действительно хотим оставить миссис Ли в штате университета в качестве почетного попечителя библиотеки кафедры судебной медицины Джорджа Берджесса Маграта, несмотря на то что она достигла возраста выхода на пенсию. Более того, мы полагаем, что будет разумно сохранить этот пост за миссис Ли бессрочно»[401].


Полковник Вудсон, суперинтендант полиции штата Вирджиния, получил через фонд Ли заманчивое предложение — провести две недели в Англии и одну в Германии с целью изучения полицейских систем в этих странах.

Будучи видным членом правоохранительного сообщества и сотрудником Международной ассоциации начальников полицейских управлений, Вудсон счел благоразумным выяснить в ФБР, не известно ли агентству о причастности «отдельных лиц» к подрывным организациям. Это был разгар холодной войны, 1955 год, и связь с коммунистами могла стоить карьеры[402].

Спецагент ФБР, отвечающий за бостонское отделение, подал Гуверу отчет о встрече с Ли на приеме, который она провела в «Рокс» в рамках ежегодной конференции Национальной ассоциации генеральных прокуроров. «Этот прием, по некоторым данным, обошелся капитану Ли примерно в 3500 долларов, для обслуживания обеда она выписала фирму из Нью-Йорка, — говорилось в сообщении. — ФБР ранее было проинформировано о происхождении капитана Ли. Ей около 75 лет, она практически инвалид и уже много лет глубоко интересуется криминологией и судебной медициной»[403].

Сообщение «всё чисто» отправили по телетайпу из отделения ФБР в Бостоне в штаб-квартиру, а затем ответ сообщили Вудсону: «Никакой компрометирующей информации в ее досье нет»[404].

* * *

В конце 1950-х годов тишину и спокойствие, царившие в «Рокс», нарушила бригада из департамента автомобильных дорог Нью-Гэмпшира. Проводились подготовительные работы для прокладки новой скоростной автомагистрали, которая должна была пройти через поместье Глесснеров, отсекая около трети участка.

Подойдя к 80-летнему возрасту, уже почти слепая и глухая, Ли как никогда была готова драться. «Я боролась с департаментом дорожного строительства, чтобы заставить их проложить свою проклятую дорогу в другом месте, но без толку», — писала она сыну Джону[405].

По словам Ли, представитель дорожно-строительной конторы сказал ей:

— Как только мы точно подсчитаем, сколько вашей земли заберем, вам предложат справедливую цену.

— О нет, это не будет справедливая цена, — ответила она. — Вы предложите мне самую маленькую сумму, какая, по вашему мнению, сойдет вам с рук. В противном случае окажется, что вы не умеете вести дела.

Группа дорожников и Ли расстались друзьями.

— Раз уж потеря фермы неизбежна, я умею проигрывать достойно, — сказала она им. — Я не буду чинить вам лишних препятствий, наоборот, буду сотрудничать в меру сил.

Они пообещали поступать так же.

Ли пригласила бригаду на обед и перед едой подала им коктейли. «Две недели назад я пригласила их на обед и угостила великолепными блюдами, — писала она сыну. — Мы все выпили перед обедом, и я подняла тост за каждого отдельно, называя их всех по имени и всякий раз добавляя: „К черту дорожное управление!“»

Рабочие взяли образцы грунта, чтобы проанализировать геологические особенности местности. «Я молилась о зыбучих песках, но они обнаружили твердый гранит», — говорила Ли. Ей отдали два куска гранитного керна из недр ее земли — тяжелые серые камни цилиндрической формы больше полуметра длиной. Она отправила гранит на полировку и заказала из него настольные лампы.

Дорога, которую готовилась строить эта бригада, стала трассой I-93, идущей из Бостона через Конкорд и Белые горы до Уотерфорда в Вермонте. Ли жила в своем коттедже в «Рокс», пока ей не стало совсем тяжело ходить. В 1957 году она купила сборный дом на колесах и поставила его позади коттеджа. Сверкающий алюминий, белая и лавандовая эмаль — новый трейлер в сельском антураже поместья казался модулем космической станции. Ли была от него в восторге. Внутри трейлера она могла передвигаться без инвалидной коляски и ходунков. Все было новое и работало как часы. Домик был хорошо освещен, горячей воды на одного человека хватало с лихвой, а электрических розеток было даже более чем достаточно. Элтон Мошер установил стол и удобное кресло перед большим окном с видом на гору Вашингтон, и Ли планировала писать там книги.

Ли всегда была полна энергии и сильна духом, несмотря на постоянные проблемы со здоровьем и неоднократные переломы костей. Летом 1958 года она сломала ребро, перегнувшись через кресло, чтобы подобрать упавшее на пол письмо. Какими бы ни были обстоятельства, Ли выбрасывала их из головы, выпивая в конце дня освежающий коктейль с мартини. «Коктейльный час стал для меня важным временем — не ради спиртного, а ради паузы, расслабления, изысканности и красоты подачи, — объясняла она. — Неразумно превращать повседневную жизнь в обыденность, нужно включать элементы прекрасного и красивые церемонии, иначе человек совершенно опустится»[406].

В другом письме семье Ли размышляла о своей жизни. «Когда я, старуха, тихонько сижу здесь, я вспоминаю свою жизнь и понимаю, какой прекрасной и богатой она была. Недавно я где-то читала, что в молодости мы неспособны понять проблемы пожилых людей, потому что сами еще не испытали их, а когда стареем, забываем о проблемах молодых. Но я ничего не забыла. Мне представляется, что я сильнее сочувствую и лучше понимаю проблемы тех, кто моложе меня, чем они думают. В любом случае этот мир хорош, и я благодарна, что мне представилась возможность оставить в нем свой след»[407].


В феврале 1961 года Паркер Гласс, заместитель завкафедрой Форда, в письме сообщил Ли трагичную новость: скопление снега и льда на крыше корпуса E-1 привело к тому, что на «Этюды на тему необъяснимой смерти» протекла вода. Несколько диорам были повреждены.

«Самые серьезные повреждения получил большой макет в центре помещения, вода с крыши попала прямо на него, — писал Гласс. — Когда мы это обнаружили, на многих кожаных и тканевых деталях макета появилась плесень (полагаю, из-за чрезмерной влажности). Поистине печальное зрелище»[408].

Ли осмотрела «Этюды», отремонтировала все необходимое и вернула в шкафы как раз к семинару по расследованию убийств, состоявшемуся осенью 1961 года, — последнему, на котором она присутствовала, вопреки вернувшейся болезни.

Глава 12. Постмортем

27 января 1962 года

Фрэнсис Глесснер Ли умерла в своем доме в «Рокс» за месяц до своего 84-го дня рождения. Непосредственной причиной ее смерти была кишечная непроходимость, связанная с раком печени, куда распространились метастазы рака груди. Из-за печеночной недостаточности, а также декомпенсации сердечной недостаточности у нее случился асцит — скопление жидкости в брюшной полости, приведшее к общему отеку тела.

На поминальной службе в церкви Литтлтона присутствовали большинство работников поместья «Рокс», большинство сотрудников кафедры судебной медицины, шестеро полицейских штата Нью-Гэмпшир и восемь — десять полицейских из других штатов[409]. Ее похоронили на кладбище Мэйпл-стрит в Вифлееме.

Вслед за новостью о смерти Ли в США и за рубежом прокатилась волна хвалебных статей о ней. «Миссис Ли, несомненно, была одним из самых проницательных криминалистов в мире, — сказал Паркер Гласс, который работал секретарем на кафедре судебной медицины еще со времен Маграта. — Ее знали и уважали ведущие специалисты во всем мире»[410].

Сирил Катберт, основатель лаборатории судебной медицины в Скотленд-Ярде, отметил, что Ли была «единственным человеком в мире, предпринимавшим усилия, чтобы полицейские получали знания в области судебной медицины»[411].

Некролог от Эрла Стэнли Гарднера вышел на первой полосе Boston Sunday Globe. Он отдал его газете бесплатно — как дань памяти.

Она была… моим личным другом, и я ценил ее неумолимое, неустанное стремление к цели, то, как бескомпромиссно она добивалась лучшего и как предана была делу своей жизни и своим друзьям.

Капитан Ли была сильной личностью, уникальным и незабываемым человеком, чрезвычайно упорным борцом и практичным идеалистом.

Судебная медицина и правоохранительные органы понесли огромную утрату с ее уходом, и всё же ее усилия будут еще много лет приносить пользу стране — благодаря упорству Фрэнсис Глесснер Ли, здравому пониманию проблем, с которыми она столкнулась, и ее непоколебимой твердости в поиске решений, настойчивости, дипломатичности, обаянию, а если все перечисленное не помогало — готовности идти напролом и мощному тарану.

Она была замечательной женщиной[412].


За свою жизнь Ли была удостоена множества наград и почетных званий. В 1956 году она получила почетную степень доктора права в Колледже Новой Англии, а два года спустя — почетную степень в области права в Университете Дрекселя[413]. Ли была почетным капитаном полиции штатов Мэн, Вермонт, Массачусетс, Вирджиния, Коннектикут и города Чикаго, а также почетным майором полиции штата Кентукки и почетным капитаном ВМС США[414]. В знак признания ее выдающегося вклада в развитие судебной медицины и судебной патологии Чикагский медицинский институт создал для Ли специальную позицию — гражданский сотрудник медицинского института (Citizen Fellow of the Institute of Medicine).

Единственным учреждением, так и не отметившим ее заслуги должным образом, был Гарвард, притом что именно его признание имело бы для Ли величайшее значение.


Без поддержки Ли кафедра судебной медицины Гарвардской медицинской школы вошла в смертельный штопор.

К 1963 году, по оценке Гарварда, консультирование почти по 400 случаям патологоанатомических вскрытий ежегодно обходилось университету примерно в 50 тысяч долларов — и эта сумма считалась неприемлемым бременем для Медицинской школы. Комиссия, подотчетная президенту Гарварда Натану Пьюзи и декану Медицинской школы Джорджу Берри, рекомендовала преобразовать кафедру судебной медицины в кафедру патологии[415].

После многочисленных конфликтов с коллегами доктор Форд был освобожден от занимаемой должности, срок его пребывания на посту заведующего кафедрой судебной медицины окончился в июне 1965 года. После университета он работал судмедэкспертом округа Саффолк. Гарвард свернул деятельность кафедры судебной медицины 30 июня 1967 года[416]. Все книги и прочие материалы Библиотеки судебной медицины Маграта влились в фонд библиотеки медицинского факультета, которая теперь стала называться Медицинской библиотекой Каунтвея.

Наследие Ли в Гарварде отмечено назначением Фрэнсис Глесснер Ли профессором судебной медицины. На момент написания нашей книги эту должность занимает детский анестезиолог, директор Центра биоэтики. В Медицинской школе Гарварда нет профессионального патологоанатома.


Доктор Алан Мориц, будучи заведующим кафедрой патологии в Университете Кейс Вестерн Резерв, участвовал в создании Центра права и медицины; планировалось, что это заведение станет одним из ведущих институтов судебной медицины в стране[417]. В статье, опубликованной в журнале True за 1958 год, Мориц писал, что, по его подсчетам, каждый год в США до пяти тысяч убийств остаются нераскрытыми: «Удивительно, но факт: в большинстве населенных пунктов США официальное судебно-медицинское расследование неожиданных смертей выполняется настолько небрежно и некомпетентно, что умные убийцы часто остаются безнаказанными»[418].

В качестве привлеченного эксперта Мориц участвовал в расследовании убийства Мэрилин Риз Шеппард, совершенного в Бэй-Виллидж 4 июля 1954 года. Расследование, проведенное местным коронером, известным врачом Сэмюэлем Гербером, указывало на мужа жертвы, нейрохирурга Сэмюэля Шеппарда, у которого были обнаружены небольшие повреждения. Шеппард заявил, что некий «мужчина с густой шевелюрой» убил Мэрилин и напал на него самого. Расследование с самого начала велось плохо: прежде всего полиции не удалось обеспечить сохранность места преступления. В дом Шеппардов свободно приходили посторонние. Местные газеты ополчились на Сэмюэля Шеппарда. Дело освещалось настолько широко, что Верховный суд США признал: чрезмерная огласка лишила подозреваемого справедливого судебного разбирательства[419].

На повторном суде в 1966 году Шеппарда оправдали. К тому времени он много пил и уже не мог заниматься медициной и позже стал профессиональным рестлером по прозвищу Убийца. Трагедия в доме Шеппардов легла в основу телесериала и художественного фильма «Беглец».

Мориц дожил до 1986 года и умер естественной смертью в возрасте 88 лет.


3 августа 1970 года скончался доктор Ричард Форд — он выстрелил себе в голову[420].


Поместье Ли на момент ее смерти стоило почти миллион долларов. Согласно завещанию, большую часть земли разделили между двумя оставшимися в живых детьми, Джоном Ли и Мартой Батчелдер. Еще одна доля перешла Фонду Фрэнсис Глесснер Ли по изучению судебной медицины. Гарвард в завещании не был упомянут ни разу. Университету ничего не досталось.

В 1978 году Джон Ли и Марта Батчелдер пожертвовали поместье «Рокс» Обществу защиты лесов Нью-Гэмпшира, чтобы продолжить работу по сохранению и восстановлению деревьев, которую 100 лет назад начал их дед Джон Джейкоб Глесснер[421]. По условиям передачи земли, поля в поместье «Рокс» всегда должны приносить урожай. Более 30 лет там сажали рождественские ели. Сейчас поместье открыто для публики, там разбиты ухоженные тропинки для прогулок и круглый год проводят различные мероприятия, например школьные экскурсии с рассказом о том, как делают кленовый сироп.

В августе 2018 года на шоссе 302 около «Рокс» был открыт исторический памятный знак как дань уважения Ли, матери американской судебной медицины и создателю «Этюдов на тему необъяснимой смерти»[422].

На протяжении многих лет резиденция Глесснеров на Прейри-авеню переходила из рук в руки. Наследники передали ее Арморскому институту, ныне Иллинойсскому технологическому институту, который сдал здание в аренду Литографическому техническому фонду. До 1965 года в доме размещалось профессиональное училище, а затем его выставили на продажу за 70 тысяч долларов. Поскольку покупателей не нашлось, знаменитый дом Ричардсона планировали сносить. Резиденцию удалось спасти, когда несколько местных архитекторов и защитников окружающей среды объединились и создали Фонд Чикагской школы архитектуры, который в декабре 1966 года купил здание за 35 тысяч долларов. Не прошло и года, как там начали организовывать программы и выставки, а в 1971 году стартовали регулярные экскурсии[423].

В 1994 году фонд выделил Дом-музей Глесснеров как отдельную некоммерческую организацию. Дом-музей в историческом районе Прейри-авеню в южной части Чикаго открыт для публики, там проводят экскурсии и специальные мероприятия. Первоначальный план этажа сохранили, много было сделано для восстановления внешнего вида и меблировки здания. Члены семьи Глесснеров передали музею много предметов мебели и декора, чтобы резиденция выглядела как в дни своего расцвета. За то, что дом на Прейри-авеню сохранился до наших дней, нужно благодарить три поколения Глесснеров.

В марте 2019 года в музее представили отреставрированную детскую Фрэнсис Глесснер Ли, в том числе ее кроватку, спроектированную Айзеком Скоттом.


Ли неизменно руководила всеми семинарами по расследованию убийств почти до самой смерти. В последние годы, чтобы поговорить с ней, нужно было кричать в слуховой аппарат размером с пачку сигарет, который она держала на весу. Семинары в Гарварде продолжались под руководством ее дочери Марты Батчелдер до 1967 года, когда университет прекратил эту программу.

Рассел Фишер, главный судмедэксперт штата Мэриленд, который учился у Морица и был одним из любимцев Ли, обратился в Гарвард с просьбой продолжить семинары в Балтиморе. С согласия наследников Ли президент и научные сотрудники университета передали «Этюды на тему необъяснимой смерти» Медицинско-правовому фонду Мэриленда для обучения полицейских на курсе, получившем новое название, — семинар имени Фрэнсис Глесснер Ли по расследованию убийств.

Первый такой семинар в Балтиморе состоялся с 6 по 10 мая 1968 года, и на нем Фишер распределил между участниками дела, проиллюстрированные «Этюдами». Рецензентом дел и хранителем секретов Ли при создании диорам был Паркер Гласс, секретарь кафедры судебной медицины. Он провел с диорамами больше времени, чем кто-либо другой, не считая самой Ли. Изучая «Этюды» более 20 лет, Гласс не мог не заметить нескольких неуместных деталей, возможно попавших туда в суматохе во время переезда из Бостона.

«Здесь есть два незначительных элемента, которые, возможно, были изменены, — писал он секретарю Фишера. — В сцене, изображающей мертвую девушку, лежащую в шкафу с перерезанным горлом, отсутствует маленький ножик. Он должен быть рядом с ее рукой на полу. В сцене в гостиной, где мертвая жена лежит на лестнице, на полу рядом с диваном стоит ваза. Ее там быть не должно. Один из молодых людей [присутствовавших на семинаре] настаивал, что это свидетельство некой борьбы в комнате. Если меня пригласят на следующий семинар, я, возможно, смогу осмотреть макеты на новом месте, чтобы проверить, нет ли там каких-то вводящих в заблуждение изменений»[424].


Сегодня семинары Фрэнсис Глесснер Ли по расследованию убийств проходят в Балтиморе, в Центре судебно-медицинской экспертизы штата Мэриленд. Они проводятся в соответствии с традициями, установленными Ли, хотя попасть туда проще, чем при ее строгих правилах, когда участвовать можно было только по приглашениям. Студенты по-прежнему получают диплом с надписью Harvard Associates in Police Science и нагрудный знак HAPS. На каждом семинаре снимают групповую фотографию.

Во второй вечер участники семинара отправляются на прекрасный ужин в один из лучших стейк-хаусов Балтимора. Еду подают не на позолоченном фарфоре, но все же это довольно приличная трапеза.

В 2017 году, когда семинарам в Балтиморе исполнилось полвека, некая юридическая фирма, представляющая интересы президента и научных сотрудников Гарварда, направила письмо организации Harvard Associates in Police Science. Адвокаты заявили, что их клиенты «обеспокоены тем, что Медицинская школа Гарварда и ваша организация являются аффилированными лицами»[425]. Дабы студенты по ошибке не предположили, что получают диплом Гарварда, теперь на сайте HAPS и в дипломах, выдаваемых по завершении семинара, содержится фраза «Не связано с Гарвардским университетом». Это сделано по просьбе президента и научных сотрудников университета.

«Этюды на тему необъяснимой смерти» до сих пор используются так, как задумывала Ли, — для обучения полицейских тому, как наблюдать и сообщать о своих находках. Диорама «Две комнаты» получила непоправимые повреждения в 1960-х годах, и макетов осталось 18. Местонахождение «Двух комнат» неизвестно.

Хотя «Этюды на тему необъяснимой смерти» существуют уже более 70 лет, они продолжают служить цели, которой невозможно достичь никаким другим способом. Даже современная виртуальная реальность не может сравниться с трехмерным макетом.

Разрушительное воздействие времени, увы, сказалось на материалах, использованных Ли для создания «Этюдов». Кое-где детали потрескались и деформировались. Многолетнее воздействие тепла и ультрафиолета привело к повреждению части поверхностей. В некоторых диорамах использовались листы асбеста, который порой крошился и представлял опасность для тех, кто обслуживал макеты. Износ системы электрического освещения означал риск возгорания.

В течение 2017 года специалисты Смитсоновского музея американского искусства провели масштабную реставрацию моделей Ли — первую за долгие годы их существования. Под руководством специалиста по реставрации Ариэль О’Коннор диорамы были тщательно очищены, отремонтированы и укреплены, чтобы замедлить или остановить процесс старения.

Скотт Розенфельд, режиссер Смитсоновского музея по освещению, заменил лампы накаливания в «Этюдах» на изготовленные на заказ светодиоды со специально созданным компьютерным управлением. Светодиоды поместили в маленькие стеклянные лампочки, имитирующие винтажное освещение. Теперь система освещения потребляет меньше электроэнергии и вырабатывает меньше тепла, а значит, риск возгорания стал меньше.

Работа над диорамами целой команды реставраторов, художников, моделистов и специалистов по освещению позволила сохранить «Этюды» для следующих поколений.

На три месяца «Этюды на тему необъяснимой смерти» выставили на первую — и, скорее всего, единственную — публичную выставку в галерее Ренвик Смитсоновского института в Вашингтоне, через дорогу от Белого дома. Выставку «Убийство — ее хобби» посетили более 100 тысяч человек. На тот момент экспозиция стала второй по посещаемости в истории музея.

По завершении выставки диорамы тщательно упаковали в специально изготовленные ящики и вернули в Центр судебно-медицинской экспертизы в Балтиморе, где они по-прежнему используются на семинарах по расследованию убийств. Широкой публике «Этюды» недоступны.


Сегодня в США образовалось лоскутное одеяло из 2342 отдельных систем расследования смерти: одни уровня штата, вторые — округа, третьи — района. Не существует никаких федеральных законов или национальных стандартов касательно того, как нужно расследовать внезапные смерти[426]. Нет единообразия ни в том, кто должен проводить расследование, какова должна быть квалификация этого человека, ни в том, при каких условиях назначается судебно-медицинская экспертиза и как ее следует проводить. То, как расследуется смертельный случай, зависит от того, где наступила смерть. С тех пор как в 1877 году в Бостоне была введена должность судмедэксперта, развитие этой профессии в США было болезненно медленным. Из 3137 американских округов более двух третей по-прежнему находятся в юрисдикции коронеров, это около половины всего населения страны.

Ежегодно в США на судебно-медицинскую экспертизу передается около миллиона случаев внезапной и насильственной смерти. Как минимум полмиллиона из них так и не попадают к квалифицированному судмедэксперту-патологоанатому. Невозможно подсчитать, сколько убийств каждый год остаются нераскрытыми.

На момент написания книги система судмедэкспертов действует в округе Колумбия и 22 штатах: Аляске, Аризоне, Коннектикуте, Делавэре, Флориде, Айове, Мэне, Мэриленде, Массачусетсе, Мичигане, Нью-Гэмпшире, Нью-Джерси, Нью-Мексико, Северной Каролине, Оклахоме, Орегоне, Род-Айленде, Теннесси, Юте, Вермонте, Вирджинии и Западной Вирджинии. Последним штатом, перешедшим от коронеров к судмедэкспертам, стала Аляска в 1996 году.

Менее трети из 28 штатов с коронерской системой требуют, чтобы коронеры прошли курс судебной медицины.

В одиннадцати штатах функционирует исключительно система коронеров (Колорадо, Айдахо, Канзас, Луизиана, Небраска, Невада, Северная Дакота, Огайо, Пенсильвания, Южная Дакота и Вайоминг), тогда как в 17 штатах есть и коронеры, и судмедэксперты. Например, в Лос-Анджелесе, Вентуре, Сан-Франциско и Сан-Диего работают судмедэксперты, а в остальной Калифорнии — коронеры.

Несмотря на усилия Ли, Оскара Шульца и многих других, в округе Кук, куда входит Чикаго, до 1976 года не было судебно-медицинской экспертизы. Единственный отдел судебно-медицинской экспертизы в Иллинойсе охватывает половину населения штата. Остальные жители находятся в ведении 101 коронера разного происхождения, часть из них избирается, других назначают. По закону после вступления в должность они должны пройти недельный курс базовой подготовки коронеров[427].

Всего один населенный пункт — Чарльстон в Южной Каролине — перешел обратно от судмедэкспертизы к системе коронеров. В 1972 году город внедрил двойную систему, когда ответственность возлагалась на судмедэксперта и коронера одновременно. Как и следовало ожидать, такой подход привел к многочисленным конфликтам. Общественное доверие к расследованию смертей было на таком уровне, что из политических соображений финансирование судебно-медицинской экспертизы было прекращено. С 2001 года Чарльстон обслуживают избираемые коронеры[428].

Нежелание внедрять систему судебно-медицинской экспертизы объясняется теми же причинами, что и во времена Ли: политическая оппозиция, нежелание отказываться от местной власти, довольно высокие первоначальные вложения на создание хорошо оборудованной судебно-медицинской лаборатории. Одно из наиболее серьезных препятствий на пути к более широкому признанию системы судмедэкспертов — острая нехватка кадров. Судебных патологоанатомов на все США попросту не хватает[429].

По данным Национальной ассоциации медицинских экспертов, в Соединенных Штатах судебно-медицинскими экспертами работают 400–500 патологоанатомов. Чтобы обеспечить достаточный охват населения, стране нужно в два-три раза больше, но медицинские учебные заведения выпускают не так уж много специалистов[430]. Из восемнадцати тысяч молодых врачей, ежегодно оканчивающих мединституты, только три процента (около 550 человек) выбирают курс патологии. После трехлетней ординатуры большинство из них работают в больницах или клинических лабораториях, и менее десяти процентов выбирают дополнительный год стажировки, чтобы стать специалистами в судебной патологии.

С тех пор как Ли учредила первую учебную программу на кафедре судебной медицины Гарварда, число стипендиальных программ по судебной патологии для последипломной научной работы в США выросло до 39. В настоящее время действуют 78 стипендий по судебной патологии, утвержденных Советом по аккредитации для последипломного медицинского образования. Фактически профинансированы всего 54 позиции, а около 20 процентов обычно вакантны из-за отсутствия подходящего кандидата на стипендию.

Каждый год в клиники США приходит около 38 сертифицированных патологоанатомов. Этого недостаточно для замены тех, кто достигает пенсионного возраста и уходит с работы, не говоря уже о расширении системы судмедэкспертов по всей стране. В США по-прежнему ощущается нехватка квалифицированных судебных патологов.

Привлечь врачей в судебную патологию сложно. Поскольку судмедэксперты, как правило, государственные служащие, они зарабатывают, как правило, меньше, чем сотрудники частных больниц. Работа часто бывает неприятной и выполняется на устаревшем оборудовании при недостаточном финансировании. Удастся ли переломить эти тенденции — неизвестно.


Несмотря на непоколебимую веру Ли в то, что судмедэкспертиза лучше работы коронеров, было бы неверно утверждать, что эта система идеальна. Только за последние годы в новостях мелькали скандалы и кризисы в Бостоне, Коннектикуте, Лос-Анджелесе, Чикаго, Делавэре и многих других отделениях службы судмедэкспертов.

Исследование, проведенное Министерством юстиции США, показало: следователи осматривают место преступления лишь в 62 случаях из 100, переданных на судебно-медицинскую экспертизу. Разумный подход к сомнительным случаям смерти — это осмотр специально обученным следователем каждого места происшествия[431]. Менее половины судебно-медицинских экспертиз включают вскрытие трупа, и, вопреки тому, что рисуют зрителям детективные телесериалы, места происшествия осматривают на предмет улик только в пяти процентах случаев.

По словам доктора Рэнди Хэнзлика, бывшего президента Национальной ассоциации медицинских экспертов, примерно у трети судебно-медицинских служб в США отсутствуют токсикологические лаборатории. Еще у трети нет гистологической лаборатории, и столько же не могут похвастаться собственным рентгеновским аппаратом. Отсутствие этих необходимых инструментов может привести к упрощению процедур, ненужным задержкам и другим неприятным последствиям[432].

В 2013 году в мотеле Best Western в Северной Каролине умер 11-летний мальчик. Выяснилось, что причиной смерти было отравление угарным газом. Выхлопные газы от насоса бассейна попали в комнату через систему вентиляции[433]. Двумя месяцами ранее в том же номере мотеля умерли двое. Тогда судмедэксперт отправил кровь скончавшихся на анализ в государственную лабораторию. Результаты, показавшие отравление угарным газом, были получены через полтора с лишним месяца, всего за неделю до смерти ребенка. Будь у судебно-медицинского центра собственная токсикологическая лаборатория, о содержании окиси углерода стало бы известно в течение недели или меньше. Если бы предупреждение о просачивании угарного газа в номер мотеля было сделано своевременно, новой смерти можно было бы избежать.

Во многих случаях проблемы, с которыми сталкиваются службы судебно-медицинской экспертизы, состоят в нехватке ресурсов, отсутствии финансирования, квалификации, единых стандартов и общественной поддержки.


Судебная медицина постоянно развивается. Хороший тому пример — практика снятия следов ДНК. С 1990-х годов, когда в общественном сознании появилось понятие об анализе ДНК как доказательстве преступления, более 360 осужденных были реабилитированы в рамках проекта Innocence. Сколько невиновных были казнены или умерли в тюрьме, мы никогда не узнаем[434].

Но есть и проблема с использованием анализа ДНК в качестве доказательства: его результаты могут быть неверно истолкованы. Стало достоянием общественности несколько случаев, когда анализ ДНК использовали для обвинения непричастных. Недавнее исследование Национального института стандартов и технологий показало, что 74 из 108 проверенных им криминалистических лабораторий выносили заключение о виновности в гипотетическом преступлении совершенно безосновательно[435]. Анализ следов ДНК — одна из областей, которую сейчас повторно изучают на предмет научной обоснованности наряду с оттисками зубов, доказательствами поджогов и последствиями черепно-мозговых травм.

Капитан Ли напоминает нам: в поиске истины нельзя опускать руки. Всегда нужно следовать научным фактам, чтобы оправдать невинных и осудить виновных.

От автора

Зимним утром 2012 года я с группой примерно из дюжины редакторов посетил современный центр судебно-медицинской экспертизы в Балтиморе, штат Мэриленд. Все мы работали в Patch, владельце гиперлокальных новостных сайтов, принадлежавшем в то время AOL-Huffington Post. Работая над новостной статьей для своего сайта, я познакомился с очень деятельным человеком, Майком Иглом, который работал директором по информационным технологиям в Управлении главного судебно-медицинского эксперта. Я попросил Майка провести для нас экскурсию по новому объекту штата, на что он любезно согласился.

Мы встретились с главным судмедэкспертом, доктором Дэвидом Фаулером, чтобы побеседовать в неформальной обстановке в конференц-зале на четвертом этаже. В следующей комнате, за дверью с надписью «Комната 417. Патологоанатомические экспонаты» находилась знаменитая коллекция из 18 удивительно подробных диорам, известных как «Этюды на тему необъяснимой смерти».

Я знал об «Этюдах» и их создательнице Фрэнсис Глесснер Ли всё. По крайней мере, я так думал. Впервые я написал о них в 1992 году для American Medical News, еженедельной газеты Американской медицинской ассоциации. В то время American Medical News очень хорошо платила за тематические статьи, написанные с точки зрения медика, — например, о врачах с необычными увлечениями. Я писал статьи о клубе врачей-мотоциклистов, о довольно необычном байкерском сообществе врачей и других медработников, а также о хирурге, изучавшем древнеегипетские медицинские тексты.

Из тысяч статей, написанных за эти годы, материал об «Этюдах» особенно врезался в память. Я познакомился с предыдущим главным судмедэкспертом, доктором Джоном Смялеком, и еще несколькими сотрудниками его службы, когда приезжал туда несколько раз, чтобы посмотреть на «Этюды». Друзья и родные, зная об этом знакомстве, периодически просили меня договориться о визите, желая тоже взглянуть на диорамы. Всякий раз, возвращаясь к макетам, я замечал что-нибудь новое. «Этюды» опять и опять удивляли меня.

После встречи с доктором Фаулером тем зимним утром Майк провел нашу группу по ослепительному судебно-медицинскому центру площадью 11 тысяч квадратных метров. Мы увидели ярко освещенные двухэтажные кабинеты для вскрытия — огромные, сверкающие, просторные помещения, — кабинет биобезопасности с комнатами поменьше для вскрытия под отрицательным давлением, кабинет радиологии с компьютерным томографом и рентгеновским аппаратом для всего тела с низкой дозой облучения, гистологическую и токсикологическую лаборатории. Все это очень впечатляло. Служба судмедэкспертизы штата Мэриленд, считающаяся одной из лучших в США, располагала великолепными зданием и оборудованием, соответствующими его репутации.

Показывая нам Скарпетта-Хаус, похожий на квартиру-студию учебный центр для следователей на четвертом этаже здания Управления главного судмедэксперта, подаренный писательницей Патрисией Корнуэлл, Майк упомянул нашей группе, что в службе появилась вакансия на новую должность — помощника главного судмедэксперта, который будет выполнять функции специалиста по связям с общественностью Управления. Они искали кого-то с опытом работы в СМИ, в идеале с медицинским образованием, знакомого с основами юриспруденции и способного общаться с полицией, юристами и общественностью. В Управлении раньше никогда не было такого сотрудника, это было нечто новое для них.

Моя биография соответствовала этим критериям. Я работал фельдшером скорой помощи и даже прошел большую часть обучения в сестринском колледже, прежде чем перейти в журналистику. Я много лет работал в больницах и связанных с ними организациях. Полиция и юристы меня не пугают. Хотел бы я работать в здании, где хранятся «Этюды»? О да, конечно!

Я получил работу. Разница между журналистикой и судебной медициной не так велика, как может показаться. В обеих сферах главное — установить факты: кто, что, где, когда, почему и как. И там, и там нужны критическое мышление и скепсис. В известном смысле судмедэксперты пишут последнюю главу в жизни человека.

Вскоре к моим обязанностям прибавилось множество задач, связанных с диорамами. Джерри Д., хранитель секретов создания «Этюдов», попросил меня заменить лампочки в диорамах, когда они перегорели, и показал, где хранятся ключи от шкафов. Руководства или инструкций к диорамам нет, поэтому мне многое пришлось о них узнать. Когда о доступе к «Этюдам» просили кинематографисты и фотографы, их направляли ко мне, потому что я единственный, кто был готов уделить им время. Я познакомился с родственниками Фрэнсис Глесснер Ли, когда они приехали с визитом, и мне выпала честь разделить шикарный ужин с двумя ее внуками — Джоном Максимом Ли и Перси Ли Лангстаффом — во время семинара ее имени по расследованию убийств. Я стал лучше понимать Фрэнсис Глесснер Ли благодаря общению с такими людьми, как Уильям Тайр, исполнительный директор и куратор Дома-музея Глесснеров в Чикаго.

Хотя формально такой должности не существовало, я де-факто стал курировать «Этюды». Я собирал фотографии, рисунки и документы, связанные с макетами. Когда диорамы, хрупкие артефакты 75-летней давности, находящиеся под угрозой непоправимого повреждения, были отреставрированы специалистами Смитсоновского музея американского искусства в рамках подготовки к их первой и единственной публичной выставке, я присутствовал и наблюдал за работами на каждом этапе. Изучая диорамы, реставратор Ариэль О’Коннор и ее команда получили множество ранее не известных данных о составе материалов, которые использовала Ли, и о том, как она выстраивала макеты.

Глядя на «Этюды», люди часто задают одни и те же вопросы. Как Ли попала в судебную медицину? Как она выбирала дела для диорам? Почему она не получила высшего образования? Каким человеком она была? Я знал о Ли уже 25 лет и, может быть, знал о ней больше, чем кто-либо другой на земле, но ответов на эти вопросы я не знал.

Ли стала источником вдохновения для документального фильма, фотоальбома, минимум двух сборников стихов и даже сюжета популярного телесериала о судебной медицине. Но историю ее жизни никто никогда не рассказывал. Статьи о Ли и «Этюдах», которые я читал в печати и в интернете, изобиловали ошибками и неверной информацией. Ли изображали богатой старухой, которая строила странные кукольные домики. Я знал, что это далеко не все, что она собой представляла. Она была проводником перемен: реформатором, педагогом и пропагандистом судебной медицины.

Становилось всё более очевидно, что нужно рассказать историю Ли. Кому можно было бы доверить эту миссию — изложить эту историю честно, старательно и подробно? Кто мог бы представить факты и при этом не использовать личность Ли в тех или иных политических целях? Единственный человек, кому я бы доверился, — я сам. Поэтому я взялся за работу — из уважения к Ли и обязательства перед ее наследием.

Ли требовала, чтобы следователи неустанно изучали факты, чтобы установить истину, и руководствовались уликами, куда бы они ни вели. Рассказ ее собственной истории заслуживает того же. Я подошел к этой теме как журналист, освещающий исторические события. Я постарался представить факты без домыслов и приукрашивания. Не знаю, смог бы я когда-нибудь соответствовать строгим стандартам Ли. Но надеюсь, что отдал ей должное.

Вопросы для обсуждения в книжных клубах

1. До того как Ли и другие начали реформировать сферу судебной медицины, следователи часто выполняли свою работу некачественно — из-за некомпетентности либо подкупа. Как вы думаете, случается ли такое сегодня? Как этого избежать?

2. Ли происходила из семьи, принадлежавшей к высшим слоям чикагского общества и известной своим покровительством искусствам. Обсудите детство Ли и ее брата Джорджа. Как детские воспоминания повлияли на нее во взрослом возрасте?

3. Когда девятилетней Ли потребовалось удалить миндалины, один врач рекомендовал покрыть их кокаином перед удалением, а другой — использовать в качестве анестетика эфир. Как вы отреагировали на эти опасные медицинские приемы?

4. Ли с легкостью ориентировалась в мире богатых мужчин и завоевала уважение и дружеское расположение многих. Обсудите, как она строила с ними отношения. Как ей удалось заслужить их доверие?

5. Во многом успеху Ли способствовало ее богатство. В каких сферах она добилась своего без помощи денег?

6. Охарактеризуйте отношения между Ли и доктором Магратом. В чем эти люди были похожи? Чем они отличались? Были ли их отношения полезны для обоих?

7. Во многих проектах Ли, особенно в «Анатомографии в картинах, стихах и музыке», научные исследования сочетаются с художественным творчеством. Как вы думаете, это отличает Ли от ее современников? Каковы преимущества сочетания этих двух, казалось бы, несовместимых сфер?

8. Мориц посвятил Ли книгу и даже попросил ее стать редактором медицинского журнала. Вспомните гендерные предрассудки того времени (женщинам даже не разрешалось учиться в Гарварде) и обсудите важность того, что усилия Ли были признаны выдающимся специалистом в своей области.

9. Ли усиленно защищала медицинскую библиотеку, которую создавала для Гарварда. Как вы думаете почему?

10. Несмотря на огромную роль в развитии Медицинской школы Гарварда, повышение Ли до консультанта факультета судебной медицины не отметили в учебном плане. Как вы думаете, почему при всех ее трудах университет не признал заслуги Ли публично? Можете вспомнить другие случаи в истории, когда достижения женщин оставались незамеченными? Случается ли такое в современном мире?

11. Ли хотела, чтобы всё внимание было сосредоточено на судебной медицине, а сама предпочитала держаться в тени. Как вы думаете, это послужило ее делу? Каким образом общественное признание могло быть полезно?

12. Некоторые отмечали, что у Ли не так много тесных отношений с другими женщинами, похоже, она предпочитала сотрудничать с мужчинами. Многие из ее величайших достижений были реализованы в партнерстве с мужчинами: Магратом, Морицем, Гарднером. Как вы думаете, почему она больше старалась работать с мужчинами, чем с женщинами?

13. В конечном итоге в программу подготовки судебно-медицинских экспертов были включены женщины, первыми стали Эвелин Бриггс и Кэтрин Хаггерти. Как вы думаете, с какими проблемами они столкнулись, будучи женщинами в преимущественно мужской среде? Обсудите, как Ли помогала им почувствовать себя комфортно.

14. Судебно-медицинская экспертиза в США внедряется довольно медленно: по состоянию на 2019 год только в 22 из 50 штатов действуют системы судмедэкспертов. Как вы думаете, восприняла бы Ли столь неторопливую трансформацию как победу?

Благодарности

Книга — это проект, который не создается в одиночку. На обложке стоит одно имя, но на самом деле ничего бы не получилось без труда многих людей. От некоторых я получал обратную связь и поддержку, другие помогали непосредственно в работе над текстом. Я благодарен за все это.

Несколько человек поделились документами и другими материалами, полученными в ходе их собственных исследований. Я особенно благодарен режиссерам-документалистам Сьюзан Маркс и Вирджинии Райкер, а также куратору Кэти Ганьон за их щедрость.

Эта книга не могла бы быть завершена без помощи Уильяма Тира, исполнительного директора и куратора Дома-музея Глесснеров. Тир предоставлен эксклюзивный доступ к документам Глесснеров, без которых эта книга была бы невозможна, и он терпеливо отвечал на мои бесчисленные вопросы. В музее меня любезно приветствовала Гвен Кэррион. Я также рад знакомству с Кэти Каннингем, которая разделяла ее интерес к семье Глесснеров. Тир и стажеры музея проделали великолепную работу по документированию жизни Глесснеров и публикации этих материалов. Джоан Стинтон и Крей Кеннеди организовали и каталогизировали статьи Фрэнсис Глесснер Ли. Блог музея «История одного дома» стал для меня бесценным ресурсом, и это увлекательное чтение о жизни во времена расцвета Прейри-авеню.

Доминик Холл, Джек Эккерт и Джессика Мерфи из Центра истории медицины в Медицинской библиотеке Фрэнсиса А. Каунтуэя в Гарварде любезно помогали мне с исследованием. Эккерт организовал очень информативную онлайн-выставку «Corpus Delicti: Доктор как детектив».

Я также в долгу перед сотрудниками Галереи Ренвик Смитсоновского института, особенно перед Ариэлем О'Коннором, от которого я многое узнал об «Этюдах», и его ассистентами Грегори Бейли, Констансом Стромберг и Хэддонон Дином. Я также хочу поблагодарить Нору Аткинсон, Скотта Розенфельда, Дэйва Деанну, Шона Уайта и многих других за их работу над выставкой, посвященной «Этюдам».

Я благодарен за помощь архивариусу штата Нью-Гэмпшир Брайану Нельсону Берфорду, Хелен Конгер из архива Западного университета Кейса, Ли Хилцик из Архивного центра Рокфеллера, Дейлу Уилкинсу из Музея долины Темекула, Клэр Браун из Общества бетлехемского наследния, Найджел Мэнли из «Рокс», Сандре Л. Фокс из Библиотеки военно-морского флота, Дениз Макнелли из Национальной ассоциации медицинских экспертов, Джейн Уоррен из Американского совета патологии, Шерил Ирмитер из Чикагского медицинского института, Гарвардскому партнерству полицейской науки, Медицинско-правовому фонду Мэриленда и доктору Ким Коллинз. Стейси Дорси и Шрути Басу помогали мне с редактурой. Спасибо также моему брату Дэвиду Голдфарбу за обратную связь и советы.

Для меня было честью подружиться с членами семьи Глесснеров и Ли: это Джон Максим Ли, Перси Ли Лангстафф, Ли М. Лангстафф, Вирджиния Ли, Гейл Батчелдер, Паула Батчелдер, Лиз Картер и многие другие. Знакомство с этой замечательной разветвленной семьей было для меня неожиданной наградой.

Я благодарен за поддержку моим друзьям и коллегам: Элизабет Эвиттс Дикинсон, Кэти и Эду Рузенам, Саре Арчибальд, Дэйву Мастрику, Нику Колаковски, Тиму Френду, Кэти Хортон, Мэг Фэйрфакс Филдинг, Марии Стайнер, Дэвиду Риверсу, Рисе Рейес, Эрни Гамбоне, Ларри Голдфарбу, Рафаэлю Альваресу и членам Клуба пожилых газетчиков и Женского общества.

Для меня большая честь работать с людьми, которые редко получают общественное признание важных задач, которые они выполняют. Это преданные своему делу профессионалы, достойнейшие люди, которых ничего не интересует, кроме правды и интересов будущих поколений. Каждый по-своему помог мне сформировать представление о судебной медицине. Я благодарю доктора Мэри Риппл, Памелу Саутхолл, Забиуллу Али, Кэрол Аллан, Рассела Александра, Патрисию Аронику, Мелиссу Брасселл, Стефани Дин, Памелу Феррейру, Теодора Кинга, Линг Ли, Дж. Ларона Лока, Джона Сташа, Джек Титуса и Донну Винченти. Доктор Никки Мурцинос заслуживает особой благодарности за ответы на вопросы о судебной патологии.

Я многому научился у детектива Эдварда Уилсона из Полицейского управления Балтимора. Уилсон — один из самых опытных и квалифицированных специалистов по дактилоскопии в стране. Честный, порядочный, всегда с отличной историей наготове, Уилсон — воплощение преданного делу сотрудника Бюро судебно-медицинской экспертизы.

Особое спасибо за помощь Элеоноре Томас, которая много лет координировала семинар Фрэнсис Глесснер Ли по расследованию убийств. Я благодарен за дружбу и помощь Джерри Дзичихович, который использует «Этюды» во время семинаров по убийствам и держит решения под замком.

Я хочу поблагодарить секретарей и администраторов, которые заменяли меня в мое отсутствие: Эмбер Конвей, Сандру Дорнон, Тиффанни Грин, Марлен Грум, Анджелу Джонс, Шэрон Робинсон и Корианну Селф. И особенно Линду Томас, которая всегда меня поддерживает.

Судебно-медицинские эксперты, бывшие и настоящие, были мне близкими коллегами во время моей работы. Эти серьезные, квалифицированные и преданные своему делу профессионалы многому меня научили. Кристин Кардер, Рэндольф Дейли, Дон Эпперсон, Бетани Миллер, Мелинда Фицджеральд, Дэвид Фенер, Стейси Грофт, Аарон Хирн, Саундра Хенсли, Стефани Киммел, Кристина Жепецки Леонард, Грей Маггард, Кортни Манзо, Энтони Маккаффити, Джозеф Маллин, Бретань Манро, Кит Офер, Шарлотта Роуз Норанбрук, Стефани Роллинз, Брайант Смит и Кимберли Уинстон, спасибо вам. Среди сотрудников токсикологических и гистологических лабораторий хочу отметить Авраама Цадика, Саффию Ахмед-Сакинедзад, Андру Постон, Сян Чжан, Синди Чапман и Анджелу Дин.

Самый работящие и самые низкооплачиваемые сотрудники судебно-медицинских офисов — это техники, проводящие вскрытия. Позвольте мне поблагодарить их: это Марио Алстон, Дарролин Батлер, Рикардо Диггс, Ларри Харди, Лерой Джонс, Кертис Джордан, Джессика Логан, Роберт Миллс, Мозель Осборн и Рэймонд Циммерман.

А также: Том Браун, Майк Игл, Ребекка Джуфер-Фиппс, Дон Зулауф, Доннелл Макколлоу, Брайан Танненбаум, Уильям Спенсер-Стронг, доктор Хуан Тронкосо, Уильям Родригес, доктор Уоррен Тьюис, Крейг Робинсон, Барбара Хоги, Самара Симморинс, Рики Джейкобсон, Дэвид Кох, Стони Берк и Дастин Солсбери. Особого упоминания заслуживает Тим Биттнер за его помощь в возвращении «Этюдов» домой после выставки в Галерее Ренвик, и Альберт Каниасти, настоящий их фанат.

Я благодарен за поддержку моему начальнику, доктору Дэвиду Р. Фаулеру. Каждый день на работе я учусь. От доктора Фаулера я многое узнал о судебной медицине, государстве и законах, поиске истины, управлении загруженным центром судебно-медицинской экспертизы и других вещах. Я не могу не отблагодарить его за то, что он позволил мне продолжить этот проект и нашел время, чтобы ответить на вопросы и предоставить мне информацию и ресурсы. Доктор Фаулер — лучший босс, какого только можно пожелать.

Мне повезло и с литературным агентом: Тамар Рыдзински терпеливо работала со мной, пока я не сделал все как надо. Она фантастический агент, и я благодарен другу UMBC Брайану Денсону за знакомство с ней. Спасибо редактору Sourcebooks Анне Майклс, которая помогла структурировать и значительно улучшить рассказанную мной историю.

Больше всего я признателен за поддержку и любовь моей семье. Моя жена, Бриджитт, была терпеливым слушателем и подсказала мне ключевые для книги идеи. Ради этой книги моя семья многим жертвовала: я пропускал совместные ужины и важные события, проводил ночи вдали от дома, часами сидел за клавиатурой. У меня ничего не вышло без понимания и терпения моих близких, их поддержки в моем стремлении рассказать историю Фрэнсис Глесснер Ли.

Приложение. Диорамы Фрэнсис Глесснер Ли

Диорама «Чердак»

Фотография © Lorie Shaull.


Убийство в кукольном доме

Мисс Джесси Комптон была обнаружена мертвой в своем доме мистером Гарри Фрейзером, молочником, который дал следующие показания.

Утром во вторник, 24 декабря 1946 года, около 6 часов, он принес молоко к дверям кухни мисс Комптон. Было очень холодно, и его удивило, что дверь кухни открыта. Он позвонил, но не получил ответа и пошел посмотреть, не случилось ли что-нибудь. Казалось, что в доме никого. Осмотрев дом, он поднялся по чердачной лестнице и увидел висевшее там тело мисс Комптон, затем спустился на первый этаж и позвонил в полицию.

Полицейский Джон Т. Адамс принял телефонный звонок в 6:34 утра во вторник, 24 декабря, и сразу же отправился в дом мисс Комптон. Снег на дорожке к кухонной двери был несколько притоптан, и никаких отчетливых следов не было видно. На кухонном столе стояла немытая посуда на одного человека. Дом внизу выглядел опрятно. Кровать была заправлена и не потревожена. Однако на чердаке полицейский увидел картину, представленную на модели.


Диорама «Голубая спальня»

Фотография © Lorie Shaull.


Убийство в кукольном доме

Труп Чарльза Логана, рабочего коробочной фабрики, обнаружила его жена Кэролин Логан.

Миссис Логан дала следующие показания.

Во вторник вечером, 2 ноября 1943 года, она была в доме одна, когда около полуночи домой вернулся Чарльз. Он выпил и был в сварливом настроении. Между ними вспыхнула ссора, но миссис Логан смогла убедить мужа пойти наверх и лечь в постель. Она подождала внизу, пока он уснет, и легла спать сама. Примерно через полчаса она услышала, как он ходит по комнате, и вскоре после этого услышала выстрел. Она побежала наверх и обнаружила ситуацию, показанную на модели.


Диорама «Кухня»

Фотография © Lorie Shaull.


Убийство в кукольном доме

Труп Барбары Барнс, домохозяйки, был найден полицией, которую вызвал муж жертвы, Фред Барнс. Он дал следующие показания.

11 апреля 1944 года, во вторник, около 16:00 он отправился в центр города по поручению своей жены. Мистер Барнс вернулся примерно через полтора часа и обнаружил, что входная дверь, ведущая на кухню, заперта, хотя была открыта, когда он уходил. Мистер Барнс стучал и звонил, но никто не откликнулся. Он попробовал попасть в дом через главную входную дверь, но она тоже была заперта. Затем он подошел к окну кухни, которое тоже оказалось запертым. Он заглянул внутрь и увидел, что на полу лежит его жена. Затем он вызвал полицию.

Модель показывает помещение как раз перед тем, как полиция взломала дверь кухни.


Диорама «Красная спальня»

Фотография © Lorie Shaull.


Убийство в кукольном доме

Тело Мари Джонс, проститутки, обнаружила ее квартирная хозяйка, миссис Ширли Флэнэган. Она дала следующие показания.

Утром в четверг, 29 июня 1944 года, она прошла через открытую дверь комнаты Мари и поздоровалась. Не получив ответа, заглянула внутрь и увидела картину, представленную на модели. Джим Грин, бойфренд и клиент Мари, пришел с ней накануне днем. Миссис Фланаган не знала, когда он ушел. Как только она нашла тело Мари, то позвонила в полицию, которая позже нашла мистера Грина и доставила его для допроса.

Г-н Грин дал полиции следующие показания.

Он встретил Мари на улице днем 28 июня и пошел с ней в ближайший магазин, где купил две бутылки виски. Затем они пошли в ее комнату, где некоторое время курили и выпивали. Мари, сидевшая в большом кресле, сильно напилась. Внезапно, без всякого предупреждения, она схватила его открытый складной нож, которым он перерезал веревку, скреплявшую пакет с бутылками. Мари забежала в шкаф и закрыла за собой дверь. Когда он открыл дверь, то обнаружил, что она лежит так, как представлено на модели. Сразу после этого он ушел из дома.


Диорама «Спальня без обоев»

Фотография © Lorie Shaull.


Убийство в кукольном доме

Неизвестная женщина была обнаружена мертвой в ночлежке (зарегистрирована как миссис Джон Смит).

Миссис Бесси Коллинз, хозяйка ночлежки, была допрошена и дала следующие показания.

В субботу, 2 июня 1949 года, после полудня покойная и некий мужчина сняли эту комнату до утра понедельника, зарегистрировавшись как мистер и миссис Джон Смит. В понедельник утром, 4 июня, мужчина ушел рано — около половины седьмого утра. Он заплатил за номер до шести часов вечера и сказал не беспокоить его жену, так как она хочет выспаться.

Около трех часов дня в понедельник миссис Коллинз велела Стелле Уолш, горничной, попытаться войти в комнату, чтобы прибраться. Около пяти часов Стелла сказала миссис Коллинз, что что-то не так. Она пыталась дважды, но не смогла разбудить женщину, поэтому миссис Коллинз и Стелла вошли в комнату, дверь которой была не заперта, и обнаружили, что женщина лежит неподвижно — очевидно, мертвая. Они вышли из комнаты, ничего не трогая, закрыли и заперли дверь, взяв с собой ключ, и оповестили патрульного о случившемся.

Модель показывает обстановку в комнате, какой ее нашли две женщины.

Об авторе

Брюс Голдфарб — помощник главного судмедэксперта в балтиморском центре судебно-медицинской экспертизы, в котором хранятся диорамы Фрэнсис Глесснер Ли. Также он работает в центре офицером по общественной информации и прошел подготовку парамедика и следователя-криминалиста. Он также занимается журналистикой, освещая темы медицины, науки и здоровья. Его работы отмечены многими наградами. Брюс заслужил доверие семьи Фрэнсис Глесснер Ли и опекунов ее поместья и был назначен официальным биографом Ли.

Примечания

Аббревиатуры

АРМ — Алан Мориц

ЦМИ — Центр медицинской истории библиотеки Каунтвея, Гарвардский университет

ЧСБ — Ч. Сидни Беруэлл

ФГЛ — Фрэнсис Глесснер Ли

МДГ — Музей дома Глесснеров

АЦР — Архивный центр Рокфеллера

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/kultura


#mifbooks 

Убийство в кукольном доме


Над книгой работали

Убийство в кукольном доме

Шеф-редактор Ольга Киселева

Ответственный редактор Ольга Нестерова

Литературный редактор Надежда Соболева

Арт-директор Яна Паламарчук

Иллюстрация и дизайн обложки Анастасия Марулина

Корректоры Евлалия Мазаник, Анна Пенская


ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru


Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2022

Примечания

1

Письмо от ФГЛ к АРМ, 10 августа 1944 года, ЦМИ.

2

Pete Martin, “How Murderers Beat the Law,” Saturday Evening Post, December 10, 1949.

3

Письмо от ФГЛ к АРМ, 10 августа 1944 года, ЦМИ.

4

Committee on Medicolegal Problems, “Medical Science in Crime Detection,” Journal of the American Medical Association 200, № 2 (April 10, 1967): 155-160.

5

К историческим источникам информации о работе коронеров относятся: Jeffrey Jentzen, Death Investigation in America: Coroners, Medical Examiners and the Pursuit of Medical Certainty (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009) и Russell S. Fisher, “History of Forensic Pathology and Related Laboratory Sciences,” in Medicolegal Investigation of Death, 2nd ed., ed. Werner U. Spitz and Russell S. Fisher (Springfield, IL: Charles C. Thomas, 1980).

6

Theodore Tyndale, “The Law of Coroners,” Boston Medical and Surgical Journal 96 (1877): 243–258.

7

Часть данного раздела взята из статьи Брюса Голдфарба Death Investigation in Maryland, опубликованной в The History of the National Association of Medical Examiners, 2016 ed., 235–264, https://www.thename.org/assets/docs/NAME%20e-book%202016%20final%2006-14-16.pdf. Также были использованы следующие источники: Julie Johnson-McGrath, “Speaking for the Dead: Forensic Pathologists and Criminal Justice in the United States,” Science, Technology, and Human Values 20, no. 4 (October 1, 1995): 438–459; Michael Clark and Catherine Crawford, eds., Legal Medicine in History (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1994); Jentzen, Death Investigation in America; Fisher, “History of Forensic Pathology.”

8

Инструкции Томаса Балдриджа: William G. Eckert, ed., Introduction to Forensic Sciences, 2nd ed. (New York: Elsevier, 1992), 12.

9

Aric W. Dutelle and Ronald F. Becker, Criminal Investigation, 5th ed. (Burlington, MA: Jones & Bartlett Learning, 2013), 8.

10

J. Hall Pleasants, ed., Proceedings of the County Court of Charles County, 1658–1666, Archives of Maryland 1936, xl — xli; “An inquest taken before the Coroner, at mattapient in the county of St maries, on Wednesday the 31. Of January 1637,” USGenWeb Archive, http://files.usgwarchives.net/md/stmarys/wills/briant-j.txt.

11

“Early medicine in Maryland, 1636–1671,” Journal of the American Medical Association 38, no. 25 (June 21, 1902): 1639; “Judicial and Testamentary Business of the Provincial Court, 1637–1650,” Maryland State Archives, vol. 4: 254.

12

Julie Johnson, “Coroners, Corruption and the Politics of Death: Forensic Pathology in the United States,” in Clark and Crawford, Legal Medicine in History, 268–289.

13

Raymond Moley, An Outline of the Cleveland Crime Survey (Cleveland: Cleveland Foundation, 1922).

14

Leonard Michael Wallstein, Report on Special Examination of the Accounts and Methods of the Office of Coroner in New York City (New York: Office of the Commissioner of Accounts, 1915).

15

Jentzen, Death Investigation in America, 25.

16

Raymond Fosdick, “Part I: Police Administration,” Criminal Justice in Cleveland (Cleveland: Cleveland Foundation, 1922), 34–35.

17

Moley, Cleveland Crime Survey, 8.

18

James C. Mohr, Doctors and the Law: Medical Jurisprudence in Ninteenth-Century America (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1996), 214.

19

Tyndale, “Law of Coroners,” 246.

20

Martin, “How Murderers Beat the Law.”

21

“History,” Chicago Police Department, по состоянию на 20 апреля 2018, https://home.chicagopolice.org/inside-the-cpd/history/; об Орсемусе Моррисоне см. A History of the City of Chicago: Its Men and Institutions (Chicago: Inter Ocean, 1900), 440–441.

22

Richard L. Lindberg, Gangland Chicago: Criminality and Lawlessness in the Windy City (Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2015), 3–5.

23

Timothy B. Spears, Chicago Dreaming: Midwesterners and the City, 1871–1919 (Chicago: University of Chicago Press, 2005), 24–50.

24

Percy Maxim Lee and John Glessner Lee, Family Reunion: An Incomplete Account of the Maxim-Lee Family History (privately printed, 1971), 354; David A. Hanks, Isaac Scott: Reform Furniture in Chicago (Chicago: Chicago School of Architecture Foundation, 1974).

25

Lee and Lee, Family Reunion, 348.

26

Дневник Фрэнсис Макбет Ли, семейный архив Глесснеров, МДГ (далее «Дневник»), 22 июля 1878 года.

27

Lee and Lee, Family Reunion, 348.

28

Robert Shaplen, “The Beecher-Tilton Affair,” New Yorker, June 4, 1954, https://www.newyorker.com/magazine/1954/06/12/the-beecher-tilton-case-ii.

29

Lee and Lee, Family Reunion, 350.

30

Lee and Lee, Family Reunion, 350.

31

Дневник, 29 июля 1883 года.

32

Информацию о «Рокс» можно найти в брошюре A Historical Walk Through John and Frances Glessner’s Rocks Estate; “Heritage and History,” The Rocks Estate, по состоянию на 14 сентября 2018 года, http://www.therocks.mobi/about.html.

33

Lee and Lee, Family Reunion, 357–358.

34

Дневник, 356–357.

35

William H. Tyre, Chicago’s Historic Prairie Avenue (Chicago, IL: Arcadia Books, 2008).

36

Lee and Lee, Family Reunion, 327–330.

37

Finn MacLeod, “Spotlight: Henry Hobson Richardson,” ArchDaily, September 29, 2017, https://www.archdaily.com/552221/spotlight-henry-hobson-richardson.

38

Дневник, 327.

39

Дневник, 15 мая 1885 года.

40

Lee and Lee, Family Reunion, 322.

41

Lee and Lee, Family Reunion, “House Remarks,” May 1887, 340. «Прейри-авеню»: Lee and Lee, Family Reunion, 338.

42

Lee and Lee, Family Reunion, 329.

43

Family Reunion, 326.

44

Lee and Lee, Family Reunion, 326.

45

Genevieve Leach, “The Monday Morning Reading Class,” Story of a House (blog), August 4, 2016, https://www.glessnerhouse.org/story-of-a-house/2016/8/4/the-monday-morning-reading-class; Genevieve Leach, “The Monday Morning Reading Class, Part 2,” Story of a House (blog), August 14, 2016, https://www.glessnerhouse.org/story-of-a-house/2016/8/14/the-monday-morning-reading-class-part-2.

46

John Jacob Glessner, The Story of a House (privately printed, 1923).

47

Judith Cass, “Monday Class in Reading to Hold Reunion,” Chicago Tribune, April 2, 1936.

48

Lee and Lee, Family Reunion, 325.

49

Lee and Lee, Family Reunion, 325.

50

Lee and Lee, Family Reunion, 326.

51

Lee and Lee, Family Reunion, 349, 351.

52

Дневник, 26 июля 1885 года.

53

“Tableaux Vivants,” Story of a House (blog), September 1, 2014, https://www.glesserhouse.org/story-of-a-house/2014/09/tableaux-vivants.html.

54

Дневник, 27 июля 1884 года.

55

Дневник, 15 мая 1887 года.

56

Дневник, 3 июля 1887 года.

57

ФГЛ, рукопись, подготовленная для радиопередачи Yankee Yarns, 1846 год, МДГ.

58

ФГЛ, рукопись для Yankee Yarns.

59

Harvard College Class of 1894 Secretary’s Report, 1909, 172–173.

60

C. A. G. Jackson, “Here He Is! The Busiest Man in the City,” Sunday Herald, March 4, 1917.

61

Дневник, 25 июня 1893 года. Информация о Глесснерах на Всемирной выставке 1893 года основана на различных местах из Дневника за 1893 год.

62

Oliver Cyriax, Colin Wilson, and Damon Wilson, Encyclopedia of Crime (New York: Overlook Press, 2006), 14–15.

63

Захватывающий и полный рассказ о Г. Г. Холмсе можно найти в книге Erik Larson, The Devil in the White City: Murder, Magic, and Madness at the Fair that Changed America (New York: Vintage Books, 2003).

64

Harvard College Class of 1894 Secretary’s Report, 1897.

65

“About Stephen D. Lee,” Stephen D. Lee Institute, http://www.stephendleeinstitute.com/about-sd-lee.html.

66

Lee and Lee, Family Reunion, 255.

67

“A Timeline of Women at Hopkins,” Johns Hopkins Magazine, по состоянию на 6 апреля 2019 года, https://pages.jh.edu/jhumag/1107web/women2.html.

68

William Tyre, “Mrs. Ashton Dilke visits the Glessner house,” Story of a House (blog), February 18, 2013, https://www.glessnerhouse.org/story-of-a-house/2013/02/mrs-ashton-dilke-visits-glessner-house.html.

69

Lee and Lee, Family Reunion, 391–394.

70

Family Reunion, 394.

71

Большая часть этого раздела приводится по материалам Lee and Lee, Family Reunion, 258.

72

“The Metropole Hotel,” My Al Capone Museum, по состоянию на 27 сентября 2018 года, http://www.myalcaponemuseum.com/id224.htm.

73

Lee and Lee, Family Reunion, 259–263.

74

Дневник, 11 декабря 1898 года.

75

Дневник, 11 декабря 1898 года.

76

Lee and Lee, Family Reunion, 260.

77

Дневник, 27 декабря 1903 года.

78

Bob Specter, “The Iroquois Theater Fire,” Chicago Tribune, December 19, 2007, https://www.chicagotribune.com/news/nation-world/politics/chi-chicagodays-iroquoisfire-story-story.html.

79

Дневник, 4 января 1904 года.

80

Дневник, 4 января 1904 года.

81

Lee and Lee, Family Reunion, 403–404.

82

Lee and Lee, Family Reunion, 404.

83

Lee and Lee, Family Reunion, 404.

84

Lee and Lee, Family Reunion, 398.

85

Фут — 0,3048 метра, дюйм — 2,54 сантиметра. Прим. ред.

86

Дневник, 5 января 1913 года.

87

Дневник, 19 января 1913 года.

88

Lee and Lee, Family Reunion, 398–401.

89

Lee and Lee, Family Reunion, 404.

90

Lee and Lee, Family Reunion, 403.

91

Chicago Daily Tribune, July 21, 1915, 15.

92

На основе переписки и записей в МДГ.

93

Письмо от Джорджа Уайза ФГЛ, 17 июля 1918 года, МДГ.

94

William Tyre, “Chicago’s Tiniest Theater,” Story of a House (blog), June 22, 2015, МДГ, http://glessnerhouse.blogspot.com/2015/06/chicagos-tiniest-theater.html.

95

“Hop o’ My Thumb Actors Delight at Finger Tip Theater,” Chicago Daily Tribune, March 20, 1918, 15.

96

Tyre, “Chicago’s Tiniest Theater.”

97

“Hop o’ My Thumb.”

98

ФГЛ, письмо редактору, Chicago Tribune, March 30, 1918.

99

Martin, “How Murderers Beat the Law.”

100

ФГЛ, рукопись для Yankee Yarns.

101

Chicago Tribune, November 15, 1918.

102

Siobhan Heraty, “Frances Glessner Lee and World War I,” Story of a House (blog), December 15, 2014, МДГ, https://www.glessnerhouse.org/story-of-a-house/2014/12/frances-glessner-lee-and-world-war-i. html.

103

George Burgess Magrath, “The Technique of a Medico-Legal Investigation,” Meeting of the Massachusetts Medico-Legal Society, February 1, 1922.

104

Magrath, “The Technique of a Medico-Legal Investigation.”

105

Myrtelle M. Canavan, “George Burgess Magrath,” Archives of Pathology 27, no. 3 (March 1939): 620–623.

106

Erle Stanley Gardner, The Case of the Glamorous Ghost (New York: Morrow, 1955), [Эрл Стэнли Гарднер, «Дело очаровательного призрака»] посвящение.

107

Письмо ФГЛ Эрлу Стэнли Гарднеру, август 1954 года, МДГ.

108

William Boos, The Poison Trail (Boston: Hale, Cushman, & Flint, 1939), 40.

109

Письмо Фрэнка Леона Смита Эрлу Стэнли Гарднеру, 19 февраля 1955 года, МДГ.

110

Boos, The Poison Trail, 41.

111

“Like a Lion Resting,” Boston Globe, December 18, 1938, D5.

112

“Like a Lion Resting.”

113

“Like a Lion Resting.”

114

Письмо ФГЛ Эрлу Стэнли Гарднеру, август 1954 года, МДГ.

115

Водные велосипеды в форме лебедей — достопримечательность Бостонского городского сада с 1877 года. Прим. пер.

116

Quick March in Poison Tragedy of Dead Singer,” Boston Sunday Globe, October 22, 1911, 1; “Murder Ends a Love Dream,” Boston Sunday Globe, January 7, 1912, 8; Timothy Leary, “The Medical Examiner System,” Journal of the American Medical Association 89, no. 8 (August 20, 1927): 579–583.

117

“Murder Ends a Love Dream.”

118

New York Post, November 24, 1914, ЦМИ.

119

“Authorities Probe Death of Girl in Bathtub,” Pittsburgh Press, November 15, 1912, 1; “Another Boston Girl Thought Victim of Man,” Daily Gate City, November 15, 1912, 1; “Cummings Arrested on Woman’s Death,” Boston Globe, November 15, 1912, 1; “Boston Girl Not Victim of Foul Play,” Lincoln Daily News, November 15, 1912, 7; “Girl’s Death Natural, Employer Released,” Philadelphia Inquirer, November 16, 1912, 2.

120

“Sues for $10,000,” Boston Globe, February 6, 1913, 1; “Widow Sues Medical Examiner Magrath,” Boston Globe, January 12, 1915, 1.

121

“Three Accused of Conspiracy,” Boston Globe, January 26, 1915, 1; “Men in Morgue Under Arrest,” Boston Globe, August 9, 1914, 1.

122

“Not to Reappoint Dr. Geo. B. Magrath,” Boston Globe, July 16, 1914, 1.

123

“Medical Examiner Magrath Exonerated,” Boston Globe, January 13, 1915, 1; “Reads Three Depositions,” Boston Globe, January 15, 1915, 1.

124

“Green Witness in Own Behalf,” Boston Globe, January 28, 1915, 1; “Green Admits He Did Wrong,” Boston Globe, January 28, 1915, 1; “Search Left to Subordinate,” Boston Globe, January 27, 1915, 1; “Jury Returns Sealed Verdict,” Boston Globe, February 2, 1915, 1.

125

“Like a Lion Resting.”

126

Editorial, New York Daily Globe, March 2, 1914.

127

Milton Helpern and Bernard Knight, Autopsy: The Memoirs of Milton Helpern, the World’s Greatest Medical Detective (New York: St. Martin’s Press, 1977), 11.

128

“Point to a Murder Hid by Coroner’s Aid,” New York Times, November 25, 1914, 1.

129

“Murder Hid by Coroner’s Aid.”

130

New York Tribune, February 25, 1915, 7.

131

S. K. Niyogi, “Historic Development of Forensic Toxicology in America up to 1978,” American Journal of Forensic Medicine and Pathology 1, no. 3 (September 1980): 249–264; Deborah Blum, The Poisoner’s Handbook (New York: Penguin Press, 2010); Helpern and Knight, Autopsy: The Memoirs of Milton Helpern.

132

Boston Post, November 8, 1916, 7.

133

Stephen Puleo, Dark Tide: The Great Boston Molasses Flood of 1919 (Boston: Beacon Press, 2003).

134

Puleo, Dark Tide. 109.

135

“Sacco and Vanzetti: The Evidence,” Massachusetts Supreme Judicial Court, accessed March 2, 2019, https://www.mass.gov/info-details/sacco-vanzetti-the-evidence; Felix Frankfurter, The Case of Sacco and Vanzetti (New York: Little Brown, 1927); Dorothy G. Wayman, “Sacco-Vanzetti: The Unfinished Debate,” American Heritage 11, no. 1 (December 1959).

136

Рассказ о судьбе улицы опирается на общественные указатели, выпущенные историческим районом Прейри-авеню, и книгу Tyre, Chicago’s Historic Prairie Avenue, 97–11.

137

Список поставщиков «Белой школы», недатированные заметки, переписка, МДГ.

138

Frederic A. Washburn, The Massachusetts General Hospital: Its Development, 1900–1935 (Boston: Houghton Mifflin, 1939).

139

Письмо ФГЛ Эрлу Стэнли Гарднеру, август 1952 года, МДГ.

140

Ruth Henderson, “Remember G. B. M.?” Kennebec Journal, February 22, 1950.

141

Lowell Ames Norris, “Inanimate Objects Often Expose Cruel Murder Secrets,” Sunday Herald, May 21, 1933; “Dr. Magrath Tells of Unusual Cases,” Boston Globe, February 26, 1932, 16; “Florence Small Lost Her Head,” Criminal Conduct (blog), по состоянию на 5 апреля 2017 года, http://criminalconduct.blogspot.com/2011/11/small-rememberance.html.

142

Norris, “Inanimate Objects.”

143

Norris, “Inanimate Objects.”

144

Norris, “Inanimate Objects.”

145

“Dr. Magrath Tells of Unusual Cases.”

146

ФГЛ, рукопись для Yankee Yarns.

147

Письмо ФГЛ Эрлу Стэнли Гарднеру, август 1954 года, МДГ. Убийства Холла и Миллс: Julie Johnson-McGrath, “Speaking for the Dead: Forensic Pathologists and Criminal Justice in the United States,” Science, Technology & Human Values 20, no. 4 (Autumn 1995): 438–459; Mara Bovsun, “A 90-Year Mystery: Who Killed the Pastor and the Choir Singer?” New York Daily News, September 16, 2012, http://www.nydailynews.com/news/justice-story/90-year-mystery-killed-pastor-choir-singer-article-1.1160659; Sadie Stein, “She is a Liar! Liar!” New York Magazine, April 1, 2012, http://nymag.com/news/features/scandals/hall-mills-2012-4/.

148

Oscar Schultz and E. M. Morgan, “The Coroner and the Medical Examiner,” Bulletin of the National Research Council 64 (July 1928).

149

ФГЛ, рукопись для Yankee Yarns.

150

Описание вскрытия, проведенного Магратом: Письмо от Фрэнка Леона Смита Эрлу Стэнли Гарднеру, 19 февраля 1955 года, МДГ; “The Routine Autopsy,” Ed Uthman (website), June 2, 2001, http://web2.iadfw.net/uthman/Autop.html; “Autopsy Tools,” Ed Uthman (website), February 24, 1999, http://web2.iadfw.net/uthman/autopsy_tools.html; Nicholas Gerbis, “What Exactly Do They Do During an Autopsy?” Live Science, August 26, 2010, https://www.livescience.com/32789-forensic-pathologist-perform-autopsy-csi-effect.html.

151

ФГЛ, рукопись для Yankee Yarns.

152

Маграт в Гарварде: Письмо Джорджа Берджесса Маграта Эдварду Г. Бредфорду, 19 августа 1918 года, ЦМИ.

153

Письмо ФГЛ А. Лоуренсу Лоуэллу, 30 апреля 1931 года, ЦМИ.

154

Письмо А. Лоуренса Лоуэлла ФГЛ, 4 мая 1931 года, ЦМИ.

155

Письмо ФГЛ А. Лоуренсу Лоуэллу, 29 сентября 1931 года, ЦМИ.

156

Письмо А. Лоуренса Лоуэлла ФГЛ, 10 декабря 1931 года, ЦМИ.

157

Письмо Оскара Шульца ФГЛ, 23 июня 1933 года, МДГ.

158

Письмо Оскара Шульца ФГЛ, 7 февраля 1934 года, МДГ.

159

Письмо Оскара Шульца ФГЛ 26 мая 1933 года, МДГ.

160

Письмо ФГЛ Джеймсу Брайанту Конанту, 24 мая 1934 года, ЦМИ.

161

Письмо Дэвида Эдсалла Дж. Говарду Мюллеру, 9 апреля 1934 года, ЦМИ.

162

Открытие библиотеки Маграта: “Mrs. Lee and President Conant Are Speakers at Opening of Library,” Harvard Crimson, May 25, 1934.

163

Письмо Джорджа Берджесса Маграта Алану Греггу, 25 января 1935 года, АЦР.

164

Дневник Алана Грегга, 14 мая 1935 года, АЦР.

165

Письмо ФГЛ Алану Греггу, 30 марта 1935 года, АЦР.

166

Дневник Алана Грегга, 14 марта 1935 года, АЦР.

167

Лукреция Мотт (1793–1880) — аболиционистка, активистка американского движения за права женщин. Прим. ред.

168

Записка Алана Грегга для Роберта А. Ламберта, 19 апреля 1943 года, АЦР.

169

Milton Helpern, “Development of Department of Legal Medicine at New York University,” New York State Journal of Medicine 72, no. 7 (April 1, 1972): 831–833.

170

Письмо ФГЛ Фрэнсис Мартин и Марте Батчелдер, 29 января 1934 года, МДГ.

171

Письмо Роджера Ли ФГЛ, 1 ноября 1935, МДГ.

172

Письмо Роджера Ли ФГЛ, 5 июня 1937 года, МДГ.

173

Заметка ЧСБ, 12 февраля 1937 года, ЦМИ.

174

ЧСБ, «Заметка о встрече с миссис Ли 12 февраля 1937 года», ЦМИ.

175

Заметка, ЧСБ, 12 февраля 1937 года, ЦМИ.

176

Письмо Рейда Ханта Дэвиду Эдсаллу, 30 апреля 1934 года, ЦМИ.

177

Письмо ФГЛ Джеймсу Брайнту Конанту, 13 апреля 1934 года, ЦМИ.

178

Письмо ФГЛ Джеймсу Брайнту Конанту, 7 сентября 1934 года, ЦМИ.

179

“Timeline,” Federal Bureau of Investigation, по состоянию на 16 ноября 2018 года, https://www.fbi.gov/history/timeline.

180

“Timeline.”

181

“Timeline”; Winifred R. Poster, “Cybersecurity Needs Women,” Nature, March 26, 2018, https://www.nature.com/articles/d41586-018-03327-w.

182

H. H. Clegg, “Memorandum for the Director,” May 16, 1935, FBI; Mary Elizabeth Power, “Policewoman Wins Honors in Field of Legal Medicine,” Wilmington Journal, June 16, 1955, 45.

183

L. C. Schilder, “Memorandum for Mr. Edwards,” May 16, 1936, FBI.

184

Al Chase, “Architects Vote to Turn Back Glessner Home,” Chicago Tribune, June 16, 1937, 27; Уильям Тайр, личная переписка, 2018 год.

185

Judith Cass, “Monday Class in Reading to Hold Reunion,” Chicago Tribune, April 2, 1936.

186

Chase, “Architects.”

187

Письмо ФГЛ Сидни Беруэллу, 13 декабря 1935 года, МДГ.

188

Письмо ФГЛ ЧСБ, 23 мая 1936, МДГ.

189

Дневник Алана Грегга, 18 октября 1938 года, АЦР.

190

Протокол первой встречи Комитета по рассмотрению будущего судебной медицины в Гарвардском университете, 13 апреля 1936 года, ЦМИ.

191

Письмо С. Берта Вольбаха Алану Греггу, 8 апреля 1936 года, АЦР.

192

Протокол второй встречи Комитета по судебной медицине, 11 декабря 1936 года, АРЦ.

193

Алан Мориц, интервью с Мэри Дэли, 18 ноября 1983 года, архив дел Университета Вестерн Резерв.

194

Алан Мориц, интервью.

195

Алан Мориц, интервью.

196

Письмо от АРМ ЧСБ, 24 мая 1937 года, ЦМИ.

197

Письмо от АРМ ЧСБ, 7 декабря 1937 года, ЦМИ.

198

Письмо от АРМ Берту Вольбаху, 2 августа 1938 года, ЦМИ.

199

Черновик письма от АРМ ФГЛ, без даты, ЦМИ.

200

Письмо от ФГЛ АРМ, 18 ноября 1938 года, ЦМИ.

201

Письмо ФГЛ ЧСБ, 16 декабря 1937 года, ЦМИ.

202

ЧСБ, «Заметка о беседе с миссис Ли относительно ситуации в судебной медицине», 15 июня 1937, ЦМИ.

203

Письмо ФГЛ АРМ, 15 ноября 1938 года, ЦМИ.

204

Письмо ФГЛ Томасу Гонсалесу, 4 ноября 1938 года, ЦМИ.

205

Письмо Томаса Гонсалеса ФГЛ, 7 ноября 1939 года, МДГ.

206

Письмо АРМ ФГЛ, 6 декабря 1938 года, ЦМИ.

207

ЧСБ, «Заметка о беседе с миссис Ли относительно будущего кафедры судебной медицины», 9 декабря 1939 года, ЦМИ.

208

“Like a Lion Resting.”

209

Письмо ФГЛ АРМ, 20 декабря 1938 года, ЦМИ.

210

Письмо ФГЛ Джорджу Берджессу Маграту, без даты, ДМГ.

211

ФГЛ, «Анатомография в картинах, стихах и музыке» (неопубликованная рукопись, прибл. 1929-1938 гг.), МДГ.

212

Письмо Ли Джорджу Берджессу Маграту, без даты, МДГ.

213

Перевод Зои Кульсариевой. 

214

Маграт родился в мичиганском городе Джексон, а английское название бычьей акулы — акула Порт-Джексона (город в Австралии). Прим. пер.

215

Письмо Паркера Гласса ФГЛ, 17 мая 1939 года, МДГ.

216

Письмо ФГЛ АРМ, 10 января 1939 года, МДГ.

217

Письмо ФГЛ ЧСБ, 20 декабря 1938 года, МДГ.

218

ЧСБ, «Заметка о беседе с миссис Ли», 3 октября 1938 года, ЦМИ.

219

Randy Hanzlick and Debra Combs, “Medical Examiner and Coroner Systems: History and trends,” Journal of the American Medical Association 279, no. 11 (March 18, 1998): 870–874.

220

АРМ, «Конфиденциальный доклад о состоянии судебной медицины в Великобритании, Европе и Египте (1938–1939)», 1940, ЦМИ.

221

Письмо от АРМ ЧСБ, 6 апреля 1939 года, ЦМИ.

222

Письмо АРМ С. Б. Вольбаху, 2 августа 1938 года, ЦМИ.

223

Специалисты, официально фиксирующие причины смерти и выдающие разрешения на кремацию. Прим. пер.

224

Письмо ФГЛ АРМ, 18 сентября 1939, ЦМИ.

225

Письмо ФГЛ АРМ, 27 сентября 1939 года, ЦМИ.

226

Письмо ФГЛ АРМ, 22 апреля 1942 года, ЦМИ.

227

Письмо АРМ ФГЛ, 8 января 1940 года, ЦМИ.

228

Приглашение на чай в честь ФГЛ, ЦМИ.

229

Письмо ФГЛ ЧСБ, 15 февраля 1940 года, ЦМИ.

230

Гарвардская медицинская школа, «Первый ежегодный отчет кафедры судебной медицины», 1 января 1940 года — 31 декабря 1940 года», ЦМИ.

231

Гарвардская медицинская школа, «Первый ежегодный отчет».

232

Письмо АРМ ЧСБ, 30 июля 1938 года, ЦМИ.

233

Metro-Goldwyn-Mayer, разработка киносценария «Убийство в Гарварде», 17 сентября 1948 года, ЦМИ.

234

Телеграмма, 31 июля 1940 года, приложенная к письму от Алана Морица Леонарду Шпигельгассу, 9 ноября 1948 года, ЦМИ.

235

“Girl, 22, Trussed and Slain,” Boston Globe, August 1, 1940, 1; MGM, Murder at Harvard; “Examination of the Body of Irene Perry, Dartmouth, Massachusetts, 7/31/1940,” Division of Laboratories, Department of Legal Medicine, Harvard Medical School, 40–139, CHM.

236

ФГЛ, «Предложения по проведению судебно-медицинской конференции в Бостоне в октябре 1940 года», 17 мая 1940 года, ЦМИ.

237

“Physicians Rap System of Coroners,” Philadelphia Inquirer, October 3, 1940, 21.

238

Письмо П. Дж. Зиша Дж. У. Баттершоллу, 20 мая 1940 года, ЦМИ.

239

Письмо ФГЛ ЧСБ, 9 августа 1940 года, ЦМИ.

240

Письмо ФГЛ Тимоти Лири, 9 августа 1940 года, ЦМИ.

241

Письмо Тимоти Лири ФГЛ, 14 августа 1940 года, ЦМИ.

242

Письмо ФГЛ Уильяму Уодсворту, 28 октября 1940 года, ЦМИ.

243

Кафедра в первый год работы: Гарвардская медицинская школа, «Первый ежегодный отчет».

244

Основано отчасти на неозаглавленной инструкции, составленной ФГЛ по предложению Роджера Ли, 7 марта 1939 года, ЦМИ.

245

Письмо Роджера Ли ЧСБ, 10 марта 1939 года, МДГ.

246

Письмо Роджера Ли ФГЛ, 21 июня 1939 года, МДГ.

247

Письмо Роджера Ли ФГЛ, 27 июня 1939 года, МДГ.

248

Paul Benzaquin, Holocaust! The Shocking Story of the Boston Cocoanut Grove Fire (New York: Henry Holt and Co., 1959); “The Story of the Cocoanut Grove Fire,” Boston Fire Historical Society, по состоянию на 17 октября 2017 года, https://bostonfirehistory.org/the-story-of-the-cocoanut-grove-fire/.

249

Письмо АРМ ФГЛ, 9 января 1943 года, ЦМИ.

250

Письмо ФГЛ ЧСБ, 12 июля 1940 года, МДГ; письмо от ЧСБ ФГЛ, 7 апреля 1941 года, МДГ.

251

“Music in the Mansion, Part 1: The Glessners’ Piano,” Story of a House (blog), April 4, 2011, http://www.glessnerhouse.org/story-of-a-house/2011/04/music-in-mansion-part-1-glessners-piano.html.

252

Письмо ФГЛ Роджеру Ли, 12 сентября 1942 года, МДГ.

253

Письмо ФГЛ АРМ, 9 ноября 1942 года, МДГ.

254

Список вопросов, заданных Морицу 20 ноября 1942 года, ФГЛ, 5 января 1943 года, ЦМИ.

255

Письмо ФГЛ АРМ, 5 января 1943 года, ЦМИ.

256

Письмо ЧСБ Джерому Д. Грину, 10 февраля 1943 года, ЦМИ.

257

Письмо ЧСБ Джерому Д. Грину, 23 февраля 1943 года, ЦМИ.

258

Письмо Алана Морица ФГЛ, 19 февраля 1943 года, ЦМИ.

259

Письмо ФГЛ ЧСБ, 21 марта 1943 года, ЦМИ.

260

Джозеф С. Лихти, «Записка для доктора Беруэлла», 10 марта 1943 года, ЦМИ.

261

Письмо ЧСБ ФГЛ, 20 марта 1943 года, ЦМИ.

262

«План по унификации зубных формул», 16 февраля 1942 года, ЦМИ.

263

ФГЛ, «План зубного проекта», 16 февраля 1942 года, ЦМИ.

264

Alan R. Moritz, Edward R. Cunniffe, J. W. Holloway, and Harrison S. Maitland, “Report of Committee to Study the Relationship of Medicine and Law,” Journal of the American Medical Association 125, no. 8 (June 24, 1944): 577–583.

265

Заметка о визите Сидни Беруэлла, дневник Алана Грегга, 2 февраля 1942 года, АЦР.

266

Письмо ФГЛ Джозефу Шаллоту, 28 июля 1948 года, МДГ.

267

Moritz et al., “Report of Committee.”

268

Goldfarb, “Death Investigation in Maryland.”

269

На основе переписки, хранящейся в МДГ.

270

Письмо ФГЛ АРМ, 20 марта 1943 года, СМИ.

271

«Комментарии и рекомендации, предложенные миссис Ли по поводу создания системы судмедэкспертов в штата Вирджиния», без даты, МДГ.

272

David Brinkley, Washington Goes to War (New York: Knopf, 1988).

273

Письмо ФГЛ Фултону Льюису Мл., 29 сентября 1943 года, МДГ.

274

Письмо ФГЛ Шерману Адамсу, 9 февраля 1945 года, МДГ.

275

Ли назначена консультирующей помощницей коронера: Письмо коронера округа Кук А. Л. Броди ФГЛ, 18 декабря 1941 года, МДГ.

276

Письмо ФГЛ АРМ, 6 мая 1942 года, ЦМИ.

277

“Murder-Clue Team Set Here,” Daily Oklahoman, November 16, 1945, 1.

278

Письмо ФГЛ У. Ф. Келлеру, 9 ноября 1944, МДГ.

279

“Murder-Clue Team Set Here”.

280

Письмо ФГЛ Чарльзу Вудсону, 20 апреля 1946 года, МДГ.

281

Полковник Ральф Косвелл: “Much Progress in Fingerprint Library for NH,” Portsmouth Herald, February 27, 1936, 3; Брайан Нельсон Берфорд, новый архивист штата Нью-Гэмпшир, личная переписка, 2018 год.

282

Косвелл в Комиссии штата по контролю за оборотом спиртных напитков: “Around the Town,” Nashua Telegraph, November 25, 1961.

283

Утверждение Ли в должности, 1943.

284

Earl Banner, “She Invested a Fortune in Police, Entertained Them Royally at the Ritz,” Boston Globe, February 4, 1962, 46-A.

285

«Кафедра судебной медицины: ее функции и задачи», 13 июля 1947 года, ЦМИ.

286

Письмо ФГЛ ЧСБ, 29 апреля 1944 года, ЦМИ.

287

АРМ, «Статус кафедры судебной медицины Гарвардской медицинской школы спустя пять лет ее существования: доклад декану», 15 мая 1944 года, ЦМИ.

288

Письмо ЧСБ ФГЛ, 28 января 1944 года, ЦМИ; письмо ФГЛ ЧСБ, 23 июня 1944 года, ЦМИ.

289

«Миссис Фрэнсис Г. Ли — ланч», дневник Алана Грегга, 16 апреля 1947 года, АЦР.

290

ФГЛ, «Предложения по курсу для полиции», 19 октября 1942 года, ЦМИ.

291

ФГЛ, рукописная заметка, без даты, МДГ.

292

ФГЛ, «Куклы как учебное пособие», без даты, МДГ.

293

ФГЛ, рукопись для Yankee Yarns, МДГ.

294

Письмо ФГЛ Ральфу Мошеру, 9 июня 1943 года, МДГ.

295

Письмо Ральфа Мошера ФГЛ, 11 июня 1943 года, МДГ.

296

Письмо ФГЛ Ральфу Мошеру, 8 июля 1943 года, МДГ.

297

Письмо ФГЛ АРМ, 21 августа 1945 года, ЦМИ.

298

Письмо Sears Roebuck and Co. ФГЛ, 3 августа 1943 года, МДГ.

299

Заявление на приоритетное нормирование, 3 сентября 1943 года, МДГ.

300

Письмо от ФГЛ в Union Twitchell, Irving & Casson-A. H. Davenport Co., 12 апреля 1943, МДГ.

301

Письмо Ч. И. Долхэма, отдел запчастей, для ФГЛ, International Harvester Company, 15 июля 1942, МДГ.

302

Письмо от ФГЛ Ч. И. Долхэму, 20 июля 1942 года, МДГ.

303

Письмо от ФГЛ А. Дж. Монро, 7 января 1944 года, МДГ.

304

Письма из Union Twitchell ФГЛ, 6 января 1944 года, МДГ.

305

Письмо из Union Twitchell ФГЛ, 13 июля 1943 года, МДГ.

306

Письмо ФГЛ в Union Twitchell, 14 июля 1943 года, МДГ.

307

Письмо от Алин Шиллинг из National Distillers Products Corporation к ФГЛ, 19 октября 1944 года, МДГ.

308

Письмо от ФГЛ У. Б. Дугласу, 26 января 1946 года, МДГ.

309

ФГЛ, «Куклы как учебное пособие».

310

ФГЛ, «Этюды на тему необъяснимой смерти, примечания и комментарии: послесловие», без даты, ЦМИ.

311

Письмо ФГЛ АРМ, 21 августа 1945 года, ЦМИ.

312

Письмо от ФГЛ АРМ, 5 января 1944 года, ЦМИ.

313

ФГЛ, “Legal Medicine at Harvard,” Journal of Criminal Justice and Police Science 42, no. 5 (Winter 1952): 674–678.

314

ФГЛ, рукопись, посвященная кафедре судебной медицины, без даты, ЦМИ.

315

ФГЛ, рукопись, посвященная кафедре судебной медицины, без даты, ЦМИ.

316

Задачи HAPS: Устав Гарвардского партнерства полицейской науки, 8 января 1963 года, МДГ.

317

Earl Banner, “She Invested a Fortune in Police, Entertained Them Royally at Ritz,” Boston Globe, February 4, 1962, A46.

318

Надпись от руки на обратной стороне фотографии, без даты, МДГ.

319

Письмо от ФГЛ ЧСБ, 29 мая 1945 года, ЦМИ.

320

Письмо от ФГЛ ЧСБ, 30 июля 1945 года, ЦМИ.

321

ЧСБ, «Заметка о беседе с миссис Ли 27 марта 1945 года», ЦМИ.

322

Письмо от ФГЛ Ч. У. Вудсону, 5 августа 1946 года, МДГ; письмо от ФГЛ Ч. У. Вудсону, 20 сентября 1946 года, МДГ.

323

Mary A Giunta, “A History of the Department of Legal Medicine at Medical College of Virginia” (master’s thesis, University of Richmond, 1966).

324

Письмо ФГЛ АРМ, 12 июля 1946 года ЦМИ.

325

Письмо от Р. Ф. Боркенштейна ФГЛ, 21 апреля 1948 года, МДГ.

326

Журнал Life, 3 июня 1946.

327

Письмо от Р. Ф. Боркенштейна ФГЛ, 21 апреля 1948 года, МДГ.

328

Martin, “How Murderers Beat the Law.”

329

Martin, “How Murderers Beat the Law.”

330

William Gilman, “Murder at Harvard,” Los Angeles Times, January 25, 1948, F4.

331

Martin, “How Murderers Beat the Law.”

332

Hugh W. Stephens, The Texas City Disaster, 1947 (Austin: University of Texas Press, 1997), 100.

333

Письмо от Ричарда Форда Алану Греггу, 19 июля 1949 года, ЦМИ.

334

Martin, “How Murderers Beat the Law.”

335

«Ежегодный доклад с 1 июля 1947 года по 30 июня 1948 года», кафедра судебной медицины, ЦМИ.

336

«Ежегодный доклад».

337

Дневника Алана Грегга, 16 апреля 1947 года, АЦР.

338

Martin, “How Murderers Beat the Law.”

339

Письмо Джорджа Майнота ЧСБ. 24 сентября 1945 года, ЦМИ.

340

Lucy Boland, “A Few Days at Harvard Seminar,” VOX Cop, Connecticut State Police, June 1950.

341

Lucy Boland, “A Few Days”.

342

Письмо от Самюэля Маркса ФГЛ, 9 февраля 1948 года, МДГ.

343

Письмо от ФГЛ Джеймсу Р. Нанну, 7 декабря 1944 года, МДГ.

344

“Biographical Note,” LeMoyne Snyder papers, Michigan State University Archives, по состоянию на 20 декабря 2018, http://archives.msu.edu/findaid/ua10-3-97.html.

345

Письмо от Лемуана Снайдера ФГЛ, 19 июля 1944 года, архивы Университета штата Мичиган.

346

Протоколы собрания HAPS, без даты, МДГ.

347

Протоколы собрания совета HAPS, 1949 год, МДГ.

348

Erle Stanley Gardner, “A Wonderful Woman,” Boston Globe, February 4, 1962, 1.

349

Протоколы второго ежегодного собрания HAPS, 10 февраля 1949 года, МДГ.

350

Gardner, “A Wonderful Woman”.

351

Erle Stanley Gardner, The Case of the Dubious Bridegroom (New York: William Morrow & Co., 1949). [Эрл Стэнли Гарднер, «Дело незадачливого жениха».]

352

Письмо Эрла Стенли Гарднера ФГЛ, 21 декабря 1948 года, МДГ.

353

Письмо от ФГЛ Тэйеру Гобсону, 19 мая 1949 года, МДГ.

354

Письмо от Эрла Стэнли Гарднера ФГЛ, 21 декабря 1948 года, МДГ.

355

Письмо от ФГЛ АРМ, 19 января 1949 года, МДГ.

356

Письмо от ФГЛ Чарльзу У. Вудсону, 8 марта 1949 года, МДГ.

357

“‘Perry Mason’ Goes to Harvard with Police,” Boston Globe, May 1, 1949, C1.

358

B. Taylor, “The Case of the Outspoken Medical Examiner, or an Exclusive Journal Interview with Russell S. Fisher, MD, Chief Medical Examiner of the State of Maryland,” Maryland State Medical Journal 26, no. 3 (March 1977): 59–69.

359

Письмо ФГЛ Хантингтону Уильямсу, 5 июля 1949 года, МДГ.

360

“Dr. R. S. Fisher Assumes Post as Examiner,” Baltimore Sun, September 2, 1949.

361

Письмо от Хантингтона Уильямса ФГЛ, 2 сентября 1949 года, МДГ.

362

Письмо от Алана Морица мисс Миллс, 7 января 1947 года, ЦМИ.

363

MGM, Murder at Harvard.

364

Письмо от ЧСБ Эдварду Рейнольдсу, 10 января 1949 года, ЦМИ.

365

MGM, Murder at Harvard.

366

Письмо от Глэдис Кинер ФГЛ, 31 мая 1949 года, МДГ.

367

Письмо ФГЛ Глэдис Кинер, 14 июля 1949 года, МДГ.

368

Протоколы второго ежегодного собрания HAPS, 10 февраля 1949 года, МДГ.

369

Письмо от АРМ ФГЛ, 31 января 1949 года, ЦМИ.

370

Письмо Ф. Ли Роджеру Ли, 28 февраля 1949 г., GHM.

371

Harvard Law Record, без даты, CHM.

372

Письмо Ф. Ли Роджеру Ли, 28 февраля 1949 г., GHM.

373

Письмо А. Морица С. Беруэллу, 11 мая 1949 г., CHM.

374

Письмо Эдварда Рейнольдса Lowe’s Inc., 13 июня 1949 г., CHM.

375

“Mystery Street,” Internet Movie Database, на 28.12.2018, https://www.imdb.com/title/tt0042771.

376

Письмо А. Морица Р. Форду, 2 сентября 1949 г., CHM; письмо А. Морица Р. Форду, 12 декабря 1949 г., CHM.

377

Письмо Р. Форда Дж. Берри, 14 декабря 1949 г., CHM.

378

Metro-Goldwyn-Mayer, “Mystery Street Reviews,” без даты, CHM.

379

Письмо Ф. Ли Р. Форду, 31 января 1951 г., CHM.

380

Письмо Ф. Ли Алану Греггу, 31 января 1951 г., RAC.

381

Записка от SAC, Ричмонд, Э. Гуверу, 21 декабря 1950 г., ФБР.

382

Письмо Ф. Ли А. Греггу, 31 января 1951 г., RAC; письмо А. Грегга Ф. Ли, 16 февраля 1951 г., RAC.

383

Письмо Ф. Ли А. Хассэндеру, 27 февраля 1951 г., GHM.

384

Erle Stanley Gardner, The Court of Last Resort (New York: William Sloane Associates, 1952).

385

Письмо Ф. Ли Ф. Макгарраги и другим, 5 июня 1951 г., GHM.

386

Письмо Маргарет Рот Ф. Ли, 9 ноября 1948 г., GHM.

387

Неподписанное письмо Ф. Ли, без даты, GHM.

388

Письмо Фрэнка Миллера Ф. Ли, 27 января 1946 г., GHM.

389

Письмо Артура Стивенса Ф. Ли, 29 января 1948 г., GHM.

390

Письмо Джона Крокера — мл. Ф. Ли, 9 февраля 1955 г., GHM.

391

Письмо Ф. Ли Джону Крокеру — мл., 18 февраля 1955 г., GHM.

392

Письмо Ф. Ли миссис Эдвин Райт, 25 октября 1949 г., GHM.

393

Письмо Ф. Ли Ф. Макгарраги и др., 5 июня 1951 г., GHM.

394

Письмо Ф. Ли Ф. Макгарраги и др., 5 июня 1951 г., GHM.

395

Lee News, 10 сентября 1957 г., GHM.

396

Телеграмма Э. Гувера Ф. Ли, 20 ноября 1951 г., ФБР.

397

Записка администрации директора, 21 декабря 1951 г., ФБР.

398

Письмо Дж. Берри Дэвиду Бейли, 16 июля 1954 г., CHM.

399

Письмо Дэвида Бейли Джорджу Берри, 25 июня 1954 г., CHM.

400

Письмо Дж. Берри Р. Форду, 6 июля 1954 г., CHM.

401

Письмо Дж. Берри Дэвиду Бейли, 17 февраля 1955 г., CHM.

402

Телетайп из офиса ФБР в Ричмонде директору ФБР и SAC, Бостон, 2 февраля 1955 г., ФБР.

403

Служебная записка SAC (Бостон) директору, ФБР, 19 сентября 1955 г., ФБР.

404

Телетайп Бостонского отделения директору ФБР, 2 февраля 1956 г.

405

Lee News, 7 октября 1957 г., GHM.

406

Lee News, 17 августа 1958 г., GHM.

407

Lee and Lee, Family Reunion, 411.

408

Письмо Паркера Гласса Ф. Ли, 17 февраля 1961 г., CHM.

409

Lee News, 5 февраля 1962 г., GHM.

410

Banner, “She Invested a Fortune.”

411

Mary Murray O’Brien, “‘Murder Unrecognized’ Tops Harvard Seminar on Crime,” Boston Globe, 19 ноября 1950 г., C36.

412

Gardner, “A Wonderful Woman.”

413

“Quartet Receives Honorary Degrees from N. E. College,” Portsmouth Herald, 26 июля 1956 г.; Lee News, 13 мая 1958 г., GHM.

414

Из личного общения с Уильямом Тайром, William, 2019 г.

415

“The Ad Hoc Committee Report,” Corpus Delicti: The Doctor as Detective, Center for the History of Medicine at Countway Library, на 05.12.2018, http://collections.countway.harvard.edu/onview/exhibits/show/corpus-delicti/ad-hoc-committee-report.

416

“The End of Legal Medicine,” Corpus Delicti: The Doctor as Detective, Center for the History of Medicine at Countway Library, на 5.12.2018, http://collections.countway.harvard.edu/onview/exhibits/show/corpus-delicti/ad-hoc-committee-report/end-of-legal-medicine.

417

Law and Medicine Center at Case Western Reserve University: Jentzen, Death Investigation in America, 76–77.

418

“How to Get Away with Murder,” True, июль 1958 г., 48–101.

419

Douglas O. Linder, “Dr. Sam Sheppard Trials: An Account,” Famous Trials (сайт), на 24.11. 2018, http://www.famous-trials.com/sam-sheppard/2-sheppard; “Sheppard Murder Case,” Encyclopedia of Cleveland, на 24.11.2018, https://case.edu/ech/articles/s/sheppard-murder-case; Sam Sheppard, Endure and Conquer: My 12-Year Fight for Vindication (Cleveland: World Publishing Co., 1966); James Neff, The Wrong Man: The Final Verdict on the Dr. Sam Sheppard Murder Case (New York: Random House, 2001).

420

“Dr. Richard Ford, 55, a Suicide; Witness in Many Murder Trials,” New York Times, 4 августа 1970 г., https://www.nytimes.com/1970/08/04/archives/dr-richard-ford-55-a-suicide-witness-in-many-murder-trials.html.

421

“History of The Rocks,” The Rocks (сайт), на 16.12.2018, http://therocks.org/history.php.

422

“New NH Historical Marker Honors ‘Mother of Forensic Science,’” пресс-релиз, New Hampshire Department of Cultural Resources, 22 октября 2018 г., https://www.nh.gov/nhculture/mediaroom/2018/francesglessnerlee_marker.htm.

423

“The House,” Дом-музей Глесснеров (сайт), на 6.12.2018, https://www.glessnerhouse.org/the-house/; из личного общения с Уильямом Тайром, 2018 г.

424

Письмо Паркера Гласса Дороти Хартел, 9 мая 1969 г., Maryland Office of the Chief Medical Examiner.

425

Письмо Стивена Эбрю Скотту Келлеру и Гэри Чайлдсу, Harvard Associates in Police Science, 17 октября 2017 г.

426

Randy Hanzlick, “An Overview of Medical Examiner/Coroner Systems in the United States” (PowerPoint presentation prepared for National Academies: Forensic Science Needs Committee, без даты), на 9.04.2019, https://sites.nationalacademies.org/cs/groups/pgasite/documents/webpage/pga_049924. pdf; Randy Hanzlick, “The Conversion of Coroner Systems to Medical Examiner Systems in the United States,” American Journal of Forensic Medicine and Pathology 28, no. 4 (декабрь 2007 г.): 279–283.

427

“Medical Examiner,” сайт правительства округа Кук, на 22.11.2018, https://www.cookcountyil.gov/agency/medical-examiner; “Coroners Roster,” Illinois Coroners and Medical Examiners Association, на 22.11.2018, https://www.coronersillinois.org/coroners-roster; “Illinois Coroner/Medical Examiner Laws,” Centers for Disease Control, 1 января 2014 г., https://www.cdc.gov/phlp/publications/coroner/illinois.html.

428

K. A. Collins, “Charleston, South Carolina: Reversion from a Medical Examiner/Coroner Dual System to a Coroner System,” Academic Forensic Pathology 4, no. 1 (2014): 60–64.

429

K. A. Collins, “The Future of the Forensic Pathology Workforce,” Academic Forensic Pathology 5, no. 4 (2015): 526–533.

430

Denise McNally, executive director, National Association of Medical Examiners, личная беседа, 2018 г.

431

“Medical Examiners and Coroners’ Offices, 2004,” U. S. Department of Justice, Bureau of Justice Statistics, июнь 2007 г.

432

Hanzlick, “Overview.”

433

“Health Department Issues Statement about CO Deaths in Hotel,” WVTV, 9 июня 2013 г., http://www.wbtv.com/story/22541035/health-department-issues-statement-about-co-deaths-in-hotel/.

434

“DNA exonerations in the United States,” Innocence Project, на 28.12.2018, https://www.innocenceproject.org/dna-exonerations-in-the-united-states/.

435

Matthew Shaer, “The False Promise of DNA Testing,” Atlantic, июнь 2016 г., https://www.theatlantic.com/magazine/archive/2016/06/a-reasonable-doubt/480747/; Pamela Colloff, “Texas Panel Faults Lab Chemist in Bryan Case for ‘Overstating Findings’ and Inadequate DNA Analysis,” Propublica, 8 октября 2018 г., https://www.propublica.org/article/texas-panel-faults-lab-chemist-in-bryan-case-for-overstated-findings-and-inadequate-dna-analysis; Greg Hampikian, “The Dangers of DNA Testing,” New York Times, 21 сентября 2018 г., https://www.nytimes.com/2018/09/21/opinion/the-dangers-of-dna-testing.html.


home | my bookshelf | | Убийство в кукольном доме |     цвет текста