Book: По слову Блистательного Дома



Эльберд Гаглоев

По слову Блистательного Дома

Пролог

Солнце тяжко светило в глаза.

«Убрать, что ли, – вязко шевельнулась мысль. – Лень».

И мужчина нехотя отодвинул голову, тяжелую, как валун, в спасительную тень.

Мощная волосатая рука протянулась, цепко ухватила прозрачный кувшин, и в высокий бокал, позвякивая в густом соке, посыпались кубики льда. Напиток сладким, мятно-пряным потоком мазнул по нёбу. Скользнул дальше.

«Хорошо».

По широким плитам груди вязко ползли сквозь густую черную поросль капли воды, накапливаясь в лохматом полотенце, наброшенном на чресла, собирались лужицами, просочившись меж жестких кудряшек на мощных мускулистых ногах тяжелоатлета.

«Бассейн – суррогат. На море хочу. А вот и поеду. Сегодня же. С делами решу. И поеду, – уже живее ворохнулось. – А то дурь какая. Пять километров в бассейне. А до моря... живого моря – час лета».

– Господин!

У входа на огромную белую веранду, нависшую над бездонной пропастью, склонился в поклоне мажордом.

«И не жарко ему?» – привычно удивился, глянув на фигуру борца, туго облитую темным френчем, ворот которого впился в начавшую жиреть шею. В галифе, в сапогах. Какой пень придумал? Да сам же и придумал. Не должно подчиненному быть удобно в присутствии господина.

– Говори, – разрешил.

– Магас просит принять его. – На безукоризненно набриолиненной голове мажордома сыграл солнечный зайчик.

– Хочешь посмотреть мне в глаза? – лениво.

– Не смею, господин, – не нарушая поклона.

– Не глуп. Зови.

Беззвучно пятясь, тот исчез.

Под вал палящего солнца шагнул другой. Такой же высокий. Но тощий. Нет. Перевитый жилами. Алое трико подчеркивает ломкую красоту умелого тела. Склонился в поклоне.

– Садись. Ах, да. Позволяю приблизиться.

Гибко выпрямился. Подошел, сел, не поднимая глаз. Верхнюю губу обрамили жемчужинки пота.

Тяжелыми ноздрями голый втянул аромат страха. «Боится? Или жарко?». Ноздри еще раз дрогнули. Довольно. Боится.

– Позволю себе доложить. У нашей группы все готово. Подготовительные мероприятия проведены в полном объеме. Можем начинать.

– Детали.

– Арфаны получили Камни и начали переброску. Берсы надавили на улаганов. Те приняли серебро.

– Сколько?

– Шестнадцать возов.

– Дай вдвое.

– Да, господин. Позволь продолжить.

Тяжелая голова качнулась. Слегка.

– Их идет двенадцать клунгов.

– Мало.

– Изменим, господин.

– Не менее двадцати.

– Тогда они откроют крепости берсам. Могут не согласиться.

Голый повернул голову. Тяжелым взглядом вмял в кресло.

– Пускай успеют. Не вымрут, если что. В клунгах достаточно девок. Злее будут.

– Еще идут хорвары. Они идут дешевле.

– Сгодятся. Сколько?

– Пятьдесят сотен.

– А как там этот, – щелкнул пальцами, – премьер-резидент?

– Проведена операция по выводу из Столицы. Реализуется стадия нейтрализации и замены.

– Я доволен. Отведай с моего стола.

– Не смею, господин.

– Боишься?

Алый быстро кивнул.

Голый привстал в кресле. Тяжеленная лапа мелькнула над кувшином.

– Теперь пей.

Он любил такие невинные шутки. Не для низших его питье. И горе тому, кто забудет. И смерть. Долгая и страшная. Непростое питье.

Жилистый наполнил бокал. Со страхом поднял к губам. Отпил. Подержал во рту, прислушиваясь к ощущениям. Быстро дернулся кадык. Незаметно облегченно вздохнул. Думал, что незаметно.

– Пей. Пей.

Голый встал. Упало полотенце. Гибко, незаметно поднял. Укрыл чресла. Так, стоя, он был еще огромнее. Фигура атлета.

Подошел к балюстраде, искрящейся на солнце белым камнем. Укрепился локтями. Глянул туда, где далеко внизу, полускрытая облаками, веселым серебром неслась в изломах ущелья блестящая нить реки.

– Подойди, – велел.

Алый подошел.

Великан глянул в лицо. Красиво очерченные губы, тонкий породистый нос.

«Красив, как девка. Но подл. Редкостно подл. И умен».

Сквозь густые ресницы мелькнул... Взгляд?

Узкие, как шрам, губы великана тронула улыбка.

«Нет, не умен. Смел».

Мощные шерстистые лапы змеями ухватили жилистую шею, перекинули тело через перила и замерли, удерживая над бездной.

Алый в ужасе попытался было оторвать страшные руки. Воздуха хотелось. Воздуха. Но глаза, вырываясь из орбит, цапнули бездну под ногами, и руки его, умелые руки убийцы, опустились.

– Господин, – просительно прохрипел.

В башке колотили молотами, в глазах темнело, темнело. И вдруг он почувствовал, что его повлекли и бросили. Тело сжалось в ощущении полета. Но удар о полированный мрамор веранды.

– Убирайся, – громыхнуло.

– Прости, господин, прости, – хрипел он, воздев себя на колени, не смея взглянуть на повелителя, никогда-никогда, и пятясь, пятясь.

– И скажи, пусть мне подадут мясо.

Великан стоял, даже не повернувшись. Он обонял. Он обонял этот волнительный аромат ужаса, к сожалению так скоро уносимый непослушным горным ветерком.

– Твое мясо, господин, – шелестнуло звоном сосулек.

Обернулся, цепко глянул на стол.

На серебряном блюде, кто скажет, что я нечисть, шесть плит слегка обугленного мяса уже выпустили красноватый сок. Яростный аромат наполнил рот слюной, сцепил капкан челюстей, а зверь желудка заорал: «Я здесь, я здесь».

Шагнул к столу, не желая видеть ничего по сторонам, рука цапнула кусок, сок водопадом ринулся в рот, проливаясь на подбородок, сорвался, потек по груди, обжигая, и первый, самый сладкий кусок, уже обвалился в утробу, когда сквозь запахи, вбитые умелыми поварами в мясо, ноздрей коснулся сладкий аромат. Аромат страха.

Взгляд зацепился за широкие хрупкие плечи, ломко отброшенные назад, удерживающие спелую грудь, едва прикрытую прозрачной спелой повязкой. С интересом прошелся по поджарому животу, со сладкой продольной впадиной, волком пронесся по длинным стройным ногам и вернулся туда, к заветному, что выдавало себя черным треугольником за завесой мягко облегавшей длинную стройную талию кисеи. Барсом скакнул к лицу.

Слегка скуластое лицо, сочные алые губы, нервные крылья изящного носа, брови вразлет, спрятавшиеся за густыми ресницами длинные глаза, идеальная форма гладко выбритого черепа. И запах. Свежей женщины. И страха. Одуряюще.

Рука разжалась. Кусок мяса хлопнулся на мрамор пола, рассерженно разбросав брызги, что повисли на густой шерсти ноги. Скатываясь.

Извозганный в соке палец зацепил на груди повязку. Потянул. Тонкая ткань подалась и лопнула, не в силах удержать совместных усилий нахального пальца и вырвавшихся наконец идеальных полушарий, что заколебались, наслаждаясь свободой. А поросшие черным пальцы уже вобрали сладость одной, другая рука легла на кажущееся хрупким плечо, неожиданно оказавшееся ненамного ниже плеча великана. Прижала, наслаждаясь гибкостью тела. Резко развернула, отчего кисея послушно поплыла по длинным бедрам.

А в уже широко открытых глазах женщины полыхал ужас, смешанный с облегчением.

А он пил аромат кошмара, упивался им.

Великан любил, как пахнет страх.

ГЛАВА 1

Кто-то из классиков сообщил потомкам, что прекрасен Днепр при ясной погоде. Парк культуры и отдыха имени Коста Левановича Хетагурова просто прекрасен. В дождь, когда в парке никого нет и аллеи парка засыпает мелкая изморось; в снег, когда среди придавленных снегом деревьев глохнут, как в вате, все звуки и лишь философствующие вороны перекаркиваются о чем-то своем; в яркие солнечные дни, когда энергичные владикавказцы с сытой гордостью поглядывают за своими отпрысками. А те носятся по утоптанным еще папашами аллеям под излазанными и испрыганными не только ими, но и их дедушками и некоторыми бабушками деревьями.

Но лучше всего в парке рано утром в ясную погоду осенью. Тихо, прозрачно, как бывает только перед тем, как, наигравшись в бабьем лете, погода дарит еще несколько дней ясного неба перед длинными обложными дождями. Лишь близкий негромкий шум Терека оттеняет покойность утренней природы. Еще не бороздят дорожки беспокойные стайки тинейджеров, не обнимаются у парапета парочки, не бродят по закоулкам пенсионеры с гвардейской выправкой, не истаивают напряженностью обвешанные оружием мальчишки из России, посланные в «горячую точку», а попавшие на курорт. И молодые мамаши не катят коляски, преисполненные гордости за свои спящие чада, а те, убаюканные ласковым рокотом реки, гордо сопят и активно вентилируют свои маленькие легкие чистым горным воздухом. Тишина. Покой. Прохлада. Нега.

И что, спрашивается, я здесь делаю в такую рань? Вчера мы славно отхлебнули в «Салянах», и, по идее, мне надлежит лежать в кровати под одеялом, чуткими с похмелья ноздрями улавливать аромат разогреваемого богоданной супругой мясного супчика. Вместо этого на рассвете я нахожусь в парке. Да. В парке. Утром. Прекрасно помню, как я, истинный сын гор, терпеть не могу эти закутки, обложенные кафелем, мне нужен простор, голубая даль, приметил себе капитальную, прошлого века, стену и все. Дальше не помню. Не так уж много я и выпил. Мы, осетины, генетически крепки к выпивке. У нас только официальных тостов сорок девять. А потом неофициальщина. Но это мы уже у казаков набрались. Ну не мог я досидеть лишь до половины застолья и прекратить воспринимать окружающую меня действительность, тем более что до нашего десерта, до фыдчинов, дело еще не дошло.

Но факт остается фактом. Очнулся я в парке. Голова... Голова не болит. Очень странно. Несмотря на свою устойчивость к алкоголю, пить я в общем-то не люблю именно из-за праздничных утренних ощущений. Но голова не болит, организм не мутит, хотя стесненность в ощущениях присутствует. Сфокусировав взгляд на коленях своих, я обнаружил и причину стесненности. Она была вульгарна до неприличия. Это были джинсы, узкие кожаные джинсы, заправленные в высокие кожаные сапоги, из голенищ которых торчало по две рукояти ножей, украшенные в торце большими синими стекляшками. (Давно не ношу ножи открыто. Тем более так ярко украшенные.)

А где же мои штанишки из мягкой шерсти цвета кофе с молоком, мои славные туфельки, мои хорошенькие черненькие носочки. Мысль о том, что носочки могут оказаться под сапогами, вдруг притупила ярость, могущую плавно перетечь в панику. И кроме того, мальчишка, живущий в каждом мужчине, украдкой протянул руку и вытащил один из ножей.

И мальчишка, и я, видевший на своем веку не одну сотню ножей, восхищенно замерли. Прекрасно. Идеально. Удивительно законченное оружие. Недлинный, в полторы ладони, черненый клинок в форме сильно вытянутого, слегка закругленного треугольника с односторонней заточкой, небольшая гарда с ловушками на обе стороны. Перекрестье украшено гладкой синей стекляшкой. Слегка рифленая рукоять, непонятно из чего. Покрутил. И драться, и кидать. Песенка, а не нож. Если бы не эти дурацкие стекляшки... Такие же, по размеру побольше, украшали и перстни, унизавшие все мои пальцы.

Я никогда не носил колец и перстней, к обручалке привыкал полгода. Я поднес руки к глазам. Руки, конечно, были мои, я узнал их, что наполнило меня гордостью, но вот перстни меня смущали. Роскошные, варварски роскошные болты так яростно разбрасывались бликами, что украшающие пальцы наших местных крутых и братков на их фоне показались бы дешевой бижутерией. Запястья были прикрыты манжетами из толстой мягкой кожи с каким-то металлическим шитьем, а манжеты переходили в рукава, а весь я был одетый в какую-то кожаную кавалерийскую шинель с пелериной, украшенную тем же шитьем, что и манжеты, и синими стеклышками, такими как в рукоятках ножей. И сидел я на берегу пруда в парке родного города, а рядом стояла, прислоненная к скамейке толстая палка с опять же синим камнем в торце, и я весело сходил с ума. Судя по всему.

Всегда и везде вечная слава воде. И с размаху я сунулся головой в мутные голубые воды. Освежения не получил, но попал мордой в плодородный ил и слегка успокоился. Зашел чуть глубже и смыл с фейса последствия истерики. Проезжая мимо вашей станции, милостивый государь... Попытка протереть лысину не увенчалась успехом, так как там, где раньше ладонь проносилась, слегка покалываемая коротеньким ежиком, теперь она въехала в какое-то металлическое сооружение, сидящее на очень густых волосах. Рывок за оные убедил меня, что парик я по-прежнему не ношу. Волосы росли из меня, а с головы я снял широкий обруч белого металла с очередной синей стекляшкой. Круги на воде разошлись, и с глади водной на меня посмотрел как всегда двухметровый я, но с волосами и с диадемой в руках а-ля Румата Эсторский, в плаще а ля граф Дракула. Плюнув в этого красавца, я повернул к берегу и понял, что толстая палка, прислоненная к скамейке, не что иное как меч в ножнах. Если следовать Стругацким, а-ля барон Пампа дон Бау.

Отсюда надо было выбираться. Милиция в столь ранний час парк не посещала, но представители разного рода спецназов, квартирующих в нашем городе, по слухам, любили утренние прогулки в этом райском уголке. Привыкшие к экстравагантности жителей нашего города, которые резко залюбили национальную одежду, она ведь дает возможность обвешиваться разного рода холодным оружием, меня в таком виде они за местного джигита все же вряд ли бы приняли. Выйти в город и тормознуть машину я тоже не мог. Рокеров и панков у нас отродясь не водилось, сексуальные меньшинства, по слухам, тоже любящие кожу, в нашей патриархальной республике вели себя скромно. Так что вопрос «Кто ты такой?» прозвучал бы абсолютно однозначно. Мои соплеменники, задав вопрос, очень последовательно пытаются получить ответ. А мне оно надо?

Пойду-ка я обратно в «Саляны», и пусть Эдичка меня отправляет домой, потому как денег у меня, похоже, нет, как, впрочем, и карманов.

Я зарегистрировал очередную победу разума над страстями и эмоциями, подхватил палку, не пропадать же добру, и бодро двинул к обшарпанному двухэтажному строению, видневшемуся за деревьями на другой стороне пруда. Это строение было известно узкому кругу ограниченных людей как «Саляны». Милейшее место, всегда открыто для своих, всегда закрыто для чужих, и никаких безобразий. Престарелые гангстеры курируют сию заводь, так что бедокурить там – себе дороже.

В парке было тихо и, в связи с ранностью времени, совершенно пусто. Не было даже мучимых бессонницей спортсменов. Всю жизнь не мог понять две категории людей – утренних бегунов и альпинистов. Первых – так как не мог понять прелестей раннего вставания с целью последующего растрясания организма, а вторых – как потомственный горец, ну это как дегустатору на кондитерской фабрике предложили бы съесть килограмм пять трюфелей.

По дороге я увидел лишь одного почтенного старца, сидящего на лавочке. Он сидел, выпрямившись, развернув плечи, на которые было наброшено легкое пальто, и задумчиво крутил в руках какую-то изогнутую железяку. Рядом с ним стояла трость с навершием в форме секиры. Я вежливо пожелал ему доброго утра, у нас еще не изжила себя традиция здороваться со старшими. Дед поднял голову, кивнул мне и не торопясь потянулся за своей палкой. «Надышался, наверное», – подумалось мне, и тут же громкий металлический щелчок заставил меня развернуться. Зрелище впечатляло. Почтенный старец каким-то образом всунул кривую железяку в подобие секиры и теперь текучим, отнюдь не старческим шагом, направлялся ко мне, постепенно раскручивая свое оружие. Честно говоря, сначала я обернулся в надежде, что агрессия деятельного пенсионера направлена не в мой адрес, но с сожалением вынужден был констатировать, что именно меня жаждет тюкнуть в темя воинственный ровесник века.

Не доходя нескольких шагов, старик взвился в воздух, занося секиру с явным желанием развалить вашего покорного слугу минимум на две половины. Против всех своих инстинктов, оравших мне в оба уха, что пора бежать, я прыгнул ему навстречу и ударил плечом в грудь. Старикан был широкоплеч и сухощав, во мне же сто тридцать килограммов весьма-таки жесткого мяса. Молодость и масса победили. Престарелый агрессор отлетел назад, но вместо того чтобы навзничь грохнуться наземь, он, перекатившись воспрял на ноги и начал пластать воздух своим топориком с явным намерением порубить меня в нежный мясной фарш. До сего момента я знал два метода борьбы с человеком, машущим топором – бежать или стрелять. Стрелять мне было не из чего, но и бежать я не спешил, так как откуда-то совершенно точно знал, что и как надо делать. Делая какие-то малопонятные движения, я, к своему огромному удивлению, умудрялся уклоняться от секиры, которую буквально со всех сторон на меня обрушивал неугомонный старец. Несколько раз секира полоснула по шинельке, но не оставила на гладкой коже даже царапины. В какой-то миг моя правая рука что-то тронула на палке, лезвие легко вышло из ножен, щелкнула, открываясь, гарда из двух поперечных коротеньких клинков, блик солнца ударил агрессору в лицо, секира ушла чуть дальше, чем нужно. Пинком в грудь я подбросил деда и с разворота ударил по его старчески желтой жилистой шее. Рукоять слегка прянула в ладони, и на землю злодей упал уже фрагментами. Я глянул на клинок и увидел, как немногие капли крови буквально растворились в его синеватом чешуйчатом теле.



Враг в это время повел себя странно. Он зашипел, дымнул и за пару секунд исчез. Как и не было. Вернее, серый костюмчик, туфли и ловкая секира остались, а тело – пшик и нетути. Я подобрал топорик и опять пошел в «Саляны».

Мне стало очень интересно, где это я так научился биться. У меня есть, и немалый, опыт боев с вооруженными и невооруженными врагами, но спокойствие и просчитанность действий во время схватки указывали на опыт боев с противником, вооруженным длинным оружием, холодным оружием. А вот его то у меня как раз быть и не должно. Неоткуда. Кроме того, кровь на клинке. По словам дедушки, чем меньше ее на клинке, тем чище удар. А откуда у меня может взяться чистый удар, если я шашкой вживую рубил один раз в жизни и то вусмерть пьяный, причем барана, которого держали человек шесть. Башку то я ему отвалил, но кисть болела еще недельку. А у злыдня шея была потолще, и на месте он не стоял. Летал. Парил, можно сказать. Все мои знакомые старики говорили, что чистого удара без крови на клинке можно добиться лишь размахивая оным целыми днями и не один год. Судя по количеству крови, тем мечом, что был у меня в руках, размахивал я не один десяток лет, а это был именно меч, не палаш, не сабля, не шашка – меч. Наиболее сложное для использования длинноклинковое холодное оружие. Китайцы считали, что мечом можно научиться владеть за шесть лет, европейские рыцари учили своих потомков владению этим символом рыцарской чести с пеленок, мои предки давали меч трехлетнему мальчишке, с каждым годом увеличивая его вес и лишь достигнув зрелости – семнадцати лет – мужчина получал право обнажить его в бою. Я никогда не учился владеть мечом, шашкой. А тем не менее срубил дедка, который явно многие годы, да что там годы, похоже, всю жизнь, совершенствовал свое смертоносное умение.

За этими веселыми мыслями я незаметно добрел до обшарпанного кирпичного забора, в котором ржавой заплатой торчала железная дверь, в которую я и постучал. Не многие знают, что за ней скрывается одно из наиболее приятных мест в нашем славном городе. По причине ли раннего времени или по каким еще, дверь мне не открывали. Настроение, в связи с утренними событиями, было, скажем, так себе, и я врезал по двери обухом прихваченной секирки. Пригодилась вещичка.

– Не надо ломать дверь, я уже иду. Что случилось? Кто там?

– Я.

– Кто я? Вы знаете, сколько здесь всех ходит, а вдруг вы маньяк?

– Эдичка, открой дверь.

– Кому Эдичка, а кому Эдуард Борисович и...

– Эдвард! Или ты откроешь дверь...

– Брат мой! А что с голосом? Ах, что я говорю. Ты нашелся! Сейчас я всем позвоню, все приедут, будут рады, – меланхолично ликовал мой собеседник, вяло позвякивая засовами.

– Открой дверь.

– Все, уже открыл.

Врата распахнулись, и передо мной предстал Эдичка. Среднего роста пузатенький мужичок, в темных очках, с эспаньолкой на смугловатой круглой физиономии, в остроносых туфлях, черных брючках, плотно охватывающем животик кожаном жилете и неизменно белоснежной рубашке. С бейсбольной битой в левой руке. Биту он, впрочем, сразу спрятал за спину и уронил от греха подальше. Этакий представитель медельинского картеля, правда, местного разлива.

Я шагнул в мощенный мрамором двор и почувствовал себя более спокойно.

– А что за прикид, брат? – Эдичка снял очки и, надо полагать, все-таки разглядел меня. – Пойдем лучше в бар. А то что-то ты очень... Продвинутый больно, – нашел определение.

Внутри очень уютно. Атмосфера старого духана, много дерева, кувшинов, только новомодная стойка с подсвеченным разноцветьем бутылок выпадает из общего стиля.

Эдичка подслеповат, но носит темные очки без диоптрий. Считает, что это круто. Вероятно, вид мой так шокировал парня, что он перешел на арго, которым пользоваться обычно стеснялся. Да, стеснялся, пожалуй. И после матюков сообщил:

– У тебя очень оригинальный костюм. Такое шитье, такие камни.

– Какое шитье, какие камни, – перегнулся я через стойку, – рюмку водки, стакан чаю, бутерброд с черной икрой. Бегом! – Я перевел дух. – Все за твой счет. Или в долг. Денег все равно нет.

– Ильхан, какие деньги? – взмахнул коротенькими руками Эдичка.

Я плохо на него посмотрел, и все искомое, как по мановению волшебной палочки, появилось передо мной. Ледяная водка склизко провалилась в желудок, ее вкус перебил аромат хорошо заваренного «Черного принца», вдогонку я затянулся сигаретой и внезапно понял, что всего этого, водки, чая и сигарет, в моей жизни очень давно не было.

– Эдвард, когда я у тебя был последний раз?

Эдичка сразу понял, что уже можно общаться. Он у нас немного психолог. Немного психолог, немного философ, немного жмот, немного жулик. Пижон редкий. В общем, обычный бармен.

– Вчера. С женой, детьми, двумя Андреями. Деток увезли часов в восемь, а вы остались. Новый стол накрыли. Потом ты вышел и пропал. Что было! Ты не представляешь. Андрюха поднял своих, Андрий своих. Весь парк на уши поставили. Из Галки только искры не сыпались. Я ее прямо испугался. Тебе лучше домой поехать. А то твои здесь такое учинят. Да и семья переживает. Наверно. Слушай, – без перехода спросил он, – это у тебя что, парик?

– Грива конверсионная, – буркнул я, – на вот, лучше посмотри, что это за стекляшка, – потянул с головы обруч и расстегнул шинель.

Как всякий приличный бармен, Эдичка разбирается в камнях и золоте. У нас народ увлекающийся, так что в качестве платы чего только не оставляют.

Эдичка быстренько ухватил поданный ему головной убор. Глянул на свет, потер, еще глянул, стрельнул в меня взором. Протянул мне обратно и преувеличенно спокойным голосом сообщил:

– Это – сапфир. Похоже, не искусственный. Но натуральных камней таких размеров не бывает.

– Точно не бывает?

– Быть не может, – помолчал минутку. – У нас в городе точно. Может, у шейхов каких-нибудь. В Арабистане. А у нас нет.

Вдруг меня осенила нехорошая мысль.

– Постой-ка, Эдичка, не мельтеши. Вы что, и родне сообщили?

– Ну не то чтобы сообщили, но ребята звонили твоим двоюродным... – Тут Эдичка осекся и медленно сказал: – Сообщили.

Это было не плохо. Это было отвратительно. Мне срочно надо было восставать из небытия, потому что если семья решит, что я пропал, то в городе уже сегодня будет жуть как весело. Мне пришлось наступить на много мозолей, прежде чем здесь воцарилось это хотя и шаткое, но подобие порядка, и, соответственно, недоброжелателями я обзавелся. Имена их, в общем-то, широко известны, и если фамилия решит, что кто-то нам задолжал кровь, то найдется масса охотников этот самый долг истребовать. У нас в семье восемьсот мужчин, у которых есть взрослые сыновья, у нас есть две братские фамилии, с которыми мы не обмениваемся невестами, и еще шесть близких. Их предки всегда становились рядом с нашими, когда возникала необходимость, а зная нравы наших земляков, можно предположить, что необходимость такая возникала нередко. В исторической ретроспективе. Дело в том, что мои пращуры отличались очень предприимчивым нравом, но были при этом весьма, я бы даже сказал, излишне, прямолинейны. И если им приходило в голову, что в их самых лучших на свете горах чего-то не хватает, они седлали коней и отправлялись устанавливать социальную справедливость на бессовестно цветущие равнины. А когда зажравшиеся жители цветущих долин возмущались и пытались восстановить социальную справедливость, но уже в своем понимании, вот тогда и возникала необходимость поподдерживать друг друга. Так вот, если семья решит, что кому-то из ее членов пришлось солоно, то безобразия Чикаго 30-х годов или Москвы 80-х покажутся детскими забавами по сравнению с тем, что могут учинить эти гордые дети гор. Сейчас принято посмеиваться над тем, что вроде как горец на оскорбление отвечает ударом кинжала, но уверяю вас, это отнюдь не метафора, а оскорбление – понятие очень широкое.

– Эдичка, зови такси. Быстрее зови.

Эдуард стал очень важен. Легким движением руки он снял с пояса еще один штришок в портрете колумбийского гангстера – мобильный телефон. Одной рукой набрал номер.

– Алло. Фирма «Ролла»? Здравствуйте, двенадцатая. Да. Эдуард. К «Салянам» машинку бы нам. Побыстрее. Устроит. Ехать? На Костанаева.

Выключил. Повесил на пояс. Победительно на меня глянул. Ну любит Эдичка понтануться. Половину, наверное, своих левых доходов тратит на переговоры. Ну как не пустить в глаза ближнему хорошую порцию свежей пыли.

– Дай, пожалуйста, телефон.

Эдичка – тонкий человек, сразу понимает, когда заканчивается романтика и начинаются суровые будни. Безмолвно он поставил на стойку роскошный телефон, трубка которого была реанимирована скотчем, бутылку минеральной воды, стакан и гордо удалился на кухню.

Последующие пятнадцать минут я активно проявлялся, умиротворял агрессоров. Утешал душителей и гладил по головке ниспровергателей.

– Машина приехала, – высунулась из кухни голова Эдички.

– Очень хорошо.

И подхватив свой колюще-рубящий арсенал, я двинул к выходу. Эдичка с верной битой отправился меня провожать.

Зябкая прохлада раннего утра успела смениться нежным теплом наступающего дня. Метрах в десяти от входа в ресторан стояла машина с длинной антенной на крыше. Фирма «Ролла», друг всех загулявших и опаздывающих. Верный, но платный друг. Осталось дойти до нее, сесть и уехать.

– Эй, ты, лохматый. Стоять. Документы есть?

Гораздо ближе, чем машина, метрах в пяти, но с другой стороны, стояло очаровательное трио. Наш гордый селянин, одетый в милицейскую форму, в нелепо сидящем поверх прекрасно пошитого конвейерным способом кителя бронежилете, в каске, с автоматом и дубинкой. Этакий столбик правопорядка. И парочка поджарых здоровяков в армейской одежке. По хорошо подогнанной сбруе было видно, что эти ребята явно не обыкновенные деревенские пацаны, наскоро сунутые в камуфляж. Оба лет под тридцать. Форма как вторая кожа сидит. Забыл пояснить. Город наш – почти горячая точка. У нас тут зона вялотекущего конфликта с восточными соседями на религиозно-территориальной почве. Большие дяденьки из Москвы как развели нас в свое время, так теперь все пытаются умиротворить и присылают ребят, абсолютно далеких от всех наших узкоместных конфликтов. Ребята здесь, правда, неплохо навариваются. И если их не посылают дальше в Чечню, никак не могут понять суть нашей маленькой войны, которая не прекращается ни на один день уже черт знает сколько веков. Ни мы, ни наши соседи друг у друга в доме хлеб не едим и, следовательно, мириться не собираемся, но умники из Столицы регулярно присылают разные спецназы, которые в основном, ну правда это то, что мы знаем, патрулируют совместно с нашими милицистами. Приезжие – ребята крутые, и, наверное, поэтому их начальство выдает им только палки. С какими только дубинками не прогуливались по улицам бывшего форпоста России на Кавказе дети нашей великой Отчизны. Одни под мышкой таскали метровые дубины из дерева, другие носили очень красивые резиновые дубиночки у пояса, третьи на кисти крутили складные пружинные кистенечки. Местные милицейские начальники пытались не отставать от гостей и обряжали своих воинов практически во все, что было у них в арсеналах. Но поскольку и у начальников семьи, то носили наши бравые защитники правопорядка, как правило, что-то явно не от оружейного Кардена.

– Документы есть? – С этими словами грозно амунированный селянин наставил мне в живот ствол потертого «калашникова».

– Какие документы, Казик? – влез в беседу Эдичка. – Это же Хан.

– Какой на фиг Хан! Что я Хана не знаю? Это опять бешеный кришна какой-то. Такие козлы недавно у нас в Цее святилище сожгли. Опять какой-нибудь твой долбаный меньшевик из Москвы.

Казик не мог простить Эдичке того, как один его богемический знакомый из столицы представился ему представителем сексменьшинств. Высокообразованный сын гор решил, что тот представитель партии меньшевиков и, как приличный осетин, весь вечер поднимал бокалы в честь гостя, не забывая спаивать его. Коварный Эдичка, за что-то сердитый на Казика, не стал растолковывать ему, к какой именно партии принадлежит жалующийся на притеснения со всех сторон гость. Сентиментальный милиционер, решивший, что его новый знакомый вульгарно находится в бегах, предложил ему укрыться на время у него в селе. Разомлевший от тостов, заверений в вечной дружбе и любви гость, похоже, кроме всего прочего, очарованный усатой физиономией Казика, обманутый поцелуями в губы (а у южан это достаточно широко распространенное выражение симпатии, не имеющее к содомии никакого отношения), со всей широтой своей гомосексуальной души предложил «прекрасному горцу» свою любовь. Предложил громко, вслух, прилюдно... Мораль. Пить надо меньше и не верить коварно-гостеприимным кавказцам. У нас, в отличие от некоторых соседей, к проблеме меньшинств относятся без понимания.

И сейчас Казик совершенно не хотел понимать Эдичку. Впрочем, меня действительно было сложно узнать. Но это все лирика. Интереснее было смотреть на поджарых. При слове «Хан» они переглянулись, вскинули правые руки к торчащим из-за правых же плеч длинным дубинкам и одновременно начали движение. Стоящий справа от Казика врезал ему по физиономии и на развороте рубанул меня длинным клинком. Второй пинком впечатал Эдичку в дверь подсобки и повел мечом на уровне моей груди. Спасло меня много всего сразу. Во-первых, я поскользнулся и больно упал на левое колено; руки, естественно, пошли наверх, и удар первого скользнул по зажатой в левой руке дубине с мечом внутри, царапнул по шинельке, не прорубив ее, а правая с топором злого пенсионера, прикрывая голову, оказалась на пути второго клинка, который, вырвав оный топор, швырнул его в первого злодея. Пока злодей, прогнувшись назад, спасался от этого неожиданного подарка судьбы, я перекувыркнулся вперед и, выхватив меч, рубанул отбирателя сувениров по ногам. Он подпрыгнул, решил меня долбануть с лету, но наткнулся на острие моего меча. Своим же весом поджарый распорол себе грудину. А вот его клинок несильно полоснул меня по спине. Верная шинелька не подвела. Оставшийся в живых поджарый ошалело глянул на вспоротый труп своего соратника и пошел крестить меня мечом. Клинки пару раз гулко звякнули, моя левая рука скользнула под шинель и на уровне пояса без удивления нащупала очередную знакомую рукоятку. Я чуть придержал его клинок гардой и воткнул слева кинжал. Прямо под ухо. Капитан Фракас какой-то. Местного разлива.

Я огляделся. Для начала надо было определиться со своими соратниками. Эдичка потихоньку отскребся от дверей подсобки и с моей помощью принял вертикальное положение. Его здорово качнуло, и я от греха подальше усадил его на скамейку, стоящую у входа в кабачок. Обычно он сам усаживал на нее перегулявших клиентов. Наконец и сам удосужился посидеть.

– Эдичка, ты меня слышишь?

Он неуверенно кивнул.

– Сильно и резко вдохни.

Он послушно выполнил требуемое, зашелся кашлем, перегнулся и попытался облевать мои сапоги. Я отскочил.

Продышавшись, он поинтересовался:

– Чем это он меня? – поморщившись, потер грудь. Охнул. – Ощущение, как будто лошадь лягнула.

– Ребра сломаны?

Эдичка покрутил торсом.

– Да вроде нет. А как там Казик?

– Эй, вам помощь нужна?

Оглянувшись, я увидел доброго самаритянина армянской национальности из фирма «Ролла». С разводным ключом в руках. Женя. Водитель. Спасатель всех напившихся. Отвозитель потерявших ориентацию в пространстве. Приноситель мужей к женам. Никто лучше его никогда не мог объяснить загулявшему пассажиру неразумность идей по продолжению гуляния. Женя не раз был замечен в бесплатной доставке пропившихся до дому. Долги у нас, как правило, не забывают, и в накладе самаритянин не оставался.

Сейчас он был, пожалуй, напуган, но разводной ключ в руках говорил о серьезности его намерений в сфере обеспечения нашей защиты.

– Круто ты их, Хан. Как МакЛауд. Я как увидел, что они на тебя поперли, сразу сюда рванул, но ты их так шустро почикал...

В этот момент враги повели себя так же, как и дед из парка. Завоняли и исчезли. Но имущество оставили. Женя глянул на эти метаморфозы, побледнел и тихонько присел рядом с Эдичкой на лавку. Я давно заметил, что работники сферы обслуживания чем-то неуловимо похожи друг на друга. И эти сидели как два братика, оба бледненькие, толстенькие, напуганные, но решительные. Один с пиратской бородой, другой – без. И подпирали друг дружку плечами.

– Вы тут посидите, а я гляну, что с Казиком.

А с ним было не так плохо, как мне показалось сначала. Скорее всего, злодей не планировал его убивать и просто вырубил ударом в нос. Нос был перебит. Владелец носа хотя и пребывал в эйфории, но еще при моем приближении начал подавать признаки жизни. По окончании же осмотра утвердился на пятой точке и грозно поинтересовался:

– Где этот... – По идее, как истый горец в представлении русского человека, он должен был бы выдать что-либо мощное типа «сын собаки» или «сын падшей женщины», но обогащенный знакомством с великим и могучим Казбек обошелся более емкой фразой и, воздев себя на ноги, грозно щелкнул затвором автомата. Взгляд его упал на окровавленные вещички, и он осекся.



– Казбек, брат мой, – обратился я к нему, – а где ты взял вообще этих двоих?

Лик его отобразил непривычную работу интеллекта.

– Как где? В отделе. С дежурства пришли. Напарник отошел. Тут эти двое подходят. Пойдем, говорят, в парк сходим.

– Ну и зачем ты пошел?

– Хрен его знает, – растерянно ответствовал он. – Не знаю.

Это было неприятно, но факт. Мои неведомые недоброжелатели могли не только сами проявлять ко мне свою неприязнь, но и убеждать других в том, что я плохой человек. И вообще владели способностью воздействовать на людей.

Философски пожав плечами, я привычно отправился собирать трофеи. Топор отлетел недалеко, а мечи... Мечи были просто шикарными. Прямые односторонние клинки по форме напоминали катаны. Сталь их, с глубоким многослойным узором, притягивала взгляд. Простая ровная деревянная рукоять без узоров и украшений. Простые деревянные же ножны. Облачив ими клинки, я получил обычные палочки с еле заметными полосками. И если мой меч доставал где-то до солнечного сплетения, то эти едва доставали до пояса и вполне могли сойти за трость.

– Зачем тебе столько? – Казик с завистью смотрел на мои приобретения.

– Ты себе лучше шмотки забери.

– Да там все в крови.

– Ничего, женщины отстирают. Да и броники кевларовые.

Казик деловито поднял разрубленный доспех.

– Правда кевлар. А как же ты его разрубил?

– Сам не знаю.

– Да ты знаешь сколько такой клинок стоит?! – В глазах его разгоралось зарево глупой жадности, ствол автомата стал покачиваться.

– Я знаю, сколько стоит твоя глупая голова.

Зарево потухло.

– Извини.

Кто ж его знает, захотели бы злодеи, расправившись со мной, оставлять в живых его и Эдичку. Я не знал ответа на этот вопрос. Да и он тоже.

– Женечка! Женечка! – Тот вскинул голову. – Багажник открой.

– Багажник открой, – раздумчиво покачивая головой, таксер бросил в открытый багажник ключ и уселся за руль. Я загрузил туда же свои трофеи, сел на заднее сиденье, меч пристроил себе на колени. За прошедший час с небольшим его присутствие дважды спасало мою жизнь. И проверять, как долго я протяну без него, в мои планы не входило.

Мы уехали, а Эдичка с Казиком остались убирать и мародерствовать на поле битвы. И почему-то мне показалось, что Эдичка в дележке преуспеет. Как Попандопуло из «Свадьбы в Малиновке».

ГЛАВА 2

– Женечка, подожди пару минут. Деньги вынесу.

– Не беспокойся, Эдик за счет заведения такси заказал.

– Ну спасибо вам. Уважили. Давай. Счастливо тебе.

– И тебе счастливо.

– На, возьми вот на память. – Я сорвал с пояса какую-то блестяшку и сунул Женечке в ладонь.

– Оставь, а, – возразил было он.

– Молчи давай.

Я вышел из машины. Рано совсем. Восьми нет. Дом спал. Гнездо, так сказать.

– Эй, приехал я! Открывайте, – заколотил в двери, которые против всех правил оказались заперты.

Калитка отворилась, и на пороге показалась фигура высокого худощавого мужчины с цыганистым лицом в спортивном костюме. Левая рука покоится в кармане куртки, а карман вопреки всем законам физики не висит, а торчит. Причем торчит в мою сторону. Складывается ощущение, что вести себя таким антинаучным способом его заставляет рука, всунутая в упомянутый карман. Только вот размер кисти был совершенно уж гипертрофирован.

– Заходи, раз приехал, – проговорил Андрий, колюче разглядывая меня, и ствол при этом внимательно так смотрел мне в живот.

Зная привычку этого бендеровца палить через одежду, я решил не оставлять его приглашение без внимания. Перешагнул порог. Вошел. Какая радостная торжественная встреча!

– Ты, гость дорогой, секиряку и палки свои брось. А грабки подними, да повыше.

У меня стало складываться четкое убеждение, что мой украинский друг на перелом челюсти уже навыпендривался.

Открылась дверь, и на крыльце появилось сонное небесное видение.

Забранные на затылке длинные волосы, огромные каре-зеленые глаза, взлетевшие в вечном изумлении брови, припухлые в детской обиде губы, багирин подбородок, нежная, женственная фигура, пленительных очертаний которой не мог скрыть ни мой нерастянутый свитер (по ночам у нас и весной прохладно, горы), ни домашние джинсы. Половина моя богоданная. Три года не видел. Какие три года? – ворохнулось. Сутки, не больше. Три года – тяжким камнем подтвердило в душе. Я стоял, как соляной столб, и не мог насмотреться, наесться этим зрелищем, которого так долго был лишен. А в голове колоколом било. Три года. Три года...

– Кто там, Андрий? – сонно спросила. Глянула на меня. – Вам кого? – Сонливость в глазах потаяла. Спросила неверяще: – Илька?! – И вдруг громко: – Илька!

И еще не успел упасть на землю отброшенный плед, как в грудь мне ударила соломенная молния, и высокий лоб скользнул по ключице, и две гибкие руки охватили затылок, и в лицо ткнулись соленые от слез губы. А потом меня били и называли дураком, а я хохотал от счастья, целуя слезы в огромных глазах, и любимый курносый нос, и нежные щеки, и невесомые тонкие волосы, и сладкую шею, и тонкие ключицы. А меня отталкивали и, смущенно оглядываясь, опять называли дураком, но уже с очаровательными чертиками в глазах, которые выгнали совсем чужие здесь облака грусти. А потом гулко завопили «Папочка!», и в ногу, едва не сбивая, ударила старшенькая, крепкая и тяжелая, как камешек. И опять. «Илька, дурак, хоть бы позвонил». Это уже жуткий человек – теща с выражением немалого облегчения на добром лице. И с прошибающим перепонки писком по мне карабкалась младшенькая, и радостно кудахтали родственницы, и колотил по плечу Андрий с воплем «Ты иде був, бисов сын», и сквозь толпу встречающих рвался казачий сын Андрюха, похожий на белогвардейского офицера. Он свирепо топорщил короткую щеточку усов и орал: «Пустите меня к нему, щас я ему вмажу».

Мне были рады.

Наконец встречающие слегка успокоились, организовались и стали целенаправленно подталкивать меня в сторону дома.

На лежанке, стоящей под навесом, приподнялся сухощавый старик. Сократ.

– Кто это? А, Ильхан. Я же говорил вам, что он вернется. А вы переживали. Мужчины нашего рода всегда возвращаются. – В осетино-индейской манере поприветствовал он блудного меня и улегся обратно. Принципы не позволяли ему вставать раньше девяти.

А я, руководимый странным инстинктом, опять подобрал меч.

– Есть хочу, – порадовал я дамскую половину народонаселения.

– Пойдем-пойдем, – обрадовался народ.

Не понимаю я женщин. Что хорошего в зрелище много и долго едящего мужчины. А им нравится. Так что, возможно, хохлы и правы, когда заявляют: «Спасибо тому, кто съел, приготовить каждый может».

Кормили меня долго и тщательно. И я мел с пугающим аппетитом. Почему с пугающим? Несколько лет назад мне проткнули живот и, дабы не увеличивать число жителей Царства Мертвых, врачи вырезали у меня кусок кишок. А возможно, просто на колбасу. С тех пор ел я весьма диетично и сугубо сдержанно, потому как каждый лишний кусок был воистину лишним. Брюхо начинало сильно болеть, и приходилось пить множество лекарств. Сейчас же я ел, как лесной пожар, и даже тяжести в организме не ощущал. А есть хотелось.

При этом мне приходилось отвечать на множество вопросов. О своем кожаном туалете – теще, о перстнях на пальцах – родственницам, о мечах – Андрюхе, о волосах – детям. Выяснив, что это теперь мои волосы, дамы сразу начали меня причесывать. Потрясающие, доложу я вам, ощущения. А солнышко мое сидело, смотрело на меня, обжору, и молчало, подперев любимое лицо узкой кистью. А все было непередаваемо вкусным. И складывалось ощущение, что я очень давно не ел этой обычной, в общем-то, пищи. У меня в доме кухня простая, но сытная. Деликатесами ведь не наешься, как, впрочем, и набившими оскомину из телевизора йогуртами и легкими творожками. И ем я то, что здесь готовят изо дня в день. Однако обычные ленивые голубцы под сметаной вызывали у меня абсолютно зверское слюноотделение и странное чувство ностальгии. С некоторыми эмоциями я вообще не мог разобраться. Слезы радости кипели в глазах. От счастья перехватывало горло. Но улыбался. Отвечал. Шутил. И не мог понять, почему во мне росло убеждение, что давно, очень давно не видел я эти милые близкие лица. Ведь я делся куда-то всего день назад. День. И успели отрасти до лопаток жесткие космы волос. И костяшки пальцев покрывал белесый налет наростов. И зубы легко перемалывали крепкие бараньи кости. И каждый посторонний звук бросал ладонь то к неподвижно лежащей трости, спрятавшей в себе меч, то к украшавшим жилет ножам. И не было жарко в тугой кожаной одежде. Напротив. Привычно.

И в голове, с уже привычной истеричностью, ворочался вопрос: «Где я был?». Ведь в памяти не осталось ничего из того, что произошло за сутки, пока я отсутствовал. Ничего.

Наконец насытился. С удивлением оглядел груды опустошенных тарелок, мисок, банок. Жить стало легче. На сытый желудок действительность воспринимается приятнее.

– Ну спасибо. Теперь я могу разговаривать. Пойдем в дом.

Расположились мы в зале.

– Ты где был, Илька? – сурово поинтересовалась уже успокоившаяся половина. – Мы чуть с ума не сошли. Вышел на улицу – и нет тебя, и нет. Андрюха вышел за тобой, потом прибежал. Андрия позвал. Возвращаются – пропал, говорят. Я так испугалась. Ребят вызвонили, весь парк прочесали. Нет. Нигде нет. Я уже что только не подумала.

– Удивил ты нас – что говорить, – сообщил Андрий. – Хорошо хоть, вернулся. А я ведь не узнал тебя. Да и сейчас не совсем узнаю. Другой ты какой-то стал. Оброс. Пузо куда дел?

– Да что ты говоришь? Не узнаю. Я его сразу узнала.

– Тебе виднее.

– Только, Илька, что с тобой, правда? Волосы, одежда какая-то странная, украшения. Ты где был?

– Не помню я ничего. Совсем не помню. Где был? Как был? Что делал? Не помню, – стянул я с головы венец, бросил его на столик. Глухо задребезжало.

– Крутая штука, – подхватил украшение Андрюха.

Вот кому было все равно – где, как, когда. Главное, здесь уже. Вернее друга, чем этот казачий сын, у меня не было, нет, да и не будет никогда.

– Что пристали к человеку? Не видите – не в себе он. Разберется – сам скажет. Ты вообще хоть что-нибудь помнишь?

– Как из «Салян» вышел – помню. И как утром в парке проснулся, помню. Уже вот в таком виде, – развел я руками. – Да, Андрий, позови еще пару ребят. В дом чужих не пускать.

– Сделаю.

– Не сиди. Делай.

Он недовольно нахмурился. Хороший человек Андрий. Строптивый только.

– В доме и так четверо. – И предусмотрительный. Добавил: – Андрюхины. Муха без спроса не пролетит.

– Андрюха, дай посмотреть, – не сдержала любопытства половина, протягивая руку к странному украшению.

– Постой. На вот лучше тебе.

И я поволок из-за пазухи предусмотрительно упрятанное туда ожерелье. А вот с венцом странная штука получилась. В машине я его снял. Когда надел? Наверно, когда из багажника трофеи доставал. Да так и оставил. Странно. Мне вообще-то и шапка мешает. А тут на такую тяжесть и внимания не обратил. И дети не тронули.

От размышлений оторвала тишина, воцарившаяся в помещении. Все, не отрываясь, смотрели на добытое из-за пазухи сокровище. А мне вот почему-то потребовалось усилие, чтобы осознать это ожерелье чем-то иным, чем украшение. А ведь действительно, похоже, хороших денег стоит. Весьма хороших. Увесистая такая вещица. Не по виду. Золото, серебро, камней многоцветье.

– Как красиво, – протянула супруга. Приняла. Тонкую руку утащила вниз тяжесть украшения. – Ой, тяжелое. Это что, золото? Как много. Пойду, примерю.

Встала, ушла в спальню. Из-за двери раздался громкий вздох.

– Ильхан, ты бы сначала оценил его. А то вдруг такое дорогое окажется, что с головой снимут, – присоветовал Андрий.

Странный он, этот добродий со Львовщины. Во многих вещах не хуже профессора разбирается. Вот и сейчас. Я только начал калькулировать, а он, похоже, уже и оценил, и взвесил, и продал. Во тьме его прошлое. Никто о нем ничего не знает. Пять уже лет как со мной рядом стоит, а кто он, откуда – ничегошеньки не знаю. Но верю этому человеку. Сильно верю.

Познакомились мы с ним смешно. Как в кино. Я тогда еще не женат был. Поехали мы как-то с Андрюхой на речку. Барышень взяли. Выпить, закусить. Сидим. Речка шумит. Листья шелестят. Мясо на углях шипит. Девицы кокетничают. Мы пьянствуем потихоньку, да и они от нас отстать боятся. Красота и взаимопонимание. Один Андрюхин бодигард тверез. Бдит.

А недалеко от нас сугубо мужская компания гуляет. Не люблю я такие соседства, но они попозже приехали и расположились. И мы им, видно, напротив, понравились. Неудивительно, с нами шесть дам, одна другой лучше.

А компания веселилась угрюмо. Мрачные такие мужчины. С войны, наверное, приехали. Тогда по всему Кавказу войны гремели. А у нас спокойно было. Вот эти солдаты удачи и повадились к нам на отдых ездить.

Какой тогда Андрий повод выбрал, чтобы к нам подойти, я не помню. Приняли мы его как положено. Бокал подали, к столу пригласили. А он не чинился, выпил, сел, поболтал о пустяках, пару анекдотов траванул. Хороший человек. Только глаза грустные.

– Смотрю я на вас, – говорит, – и люди вы хорошие.

– Да мы и так хорошие, даже когда ты на нас не смотришь, – отвечаем.

– И обижать вас не хочется, – добавил.

Засмеялись мы. И он засмеялся. Точно, приезжий. Наши знают – нельзя людей обижать – обидятся. А мы с Андрюхой молодые были тогда и очень обидчивые. И качество это наше было широко известно.

– А не хочется – так ты и не обижай, – предложил Андрюха.

Но тот пропустил идею мимо ушей.

– Трое вас, – говорит, – а девушек шестеро. Мы так совсем одни. Несправедливо, – пригорюнился. – Давай так и сделаем. Пусть три девушки с вами останутся, а остальные к нам пойдут. Вы как, девушки, согласны?

Точно, приезжий. Даже не понял, как близко к нему смерть подошла. Стоит. Улыбается. Косу гладит. И этот пень сидит, улыбается. Ну мы ему тоже улыбнулись. Восток. А убивать нехорошо – гость. С нами один хлеб кушал. Да ладно. Отойдет на пяток шагов. И перестанет быть гостем. Мертвым наемником станет.

А дружки его уже терпение потеряли, на нас смотрят, на девушек, по-волчьи так смотрят. Думают, как делить будут. Я еще про себя смеялся тогда. Они, наверное, думали, что очень страшно выглядят. У Сашки под курткой автомат немецкий. Хеклер-Кох называется. У Андрюхи за поясом два ТТ было. Ну и я за город голый не поехал.

– Куда торопишься, гость дорогой? Посиди, поешь. Вот виноград американский попробуй. Очень вкусный.

Как не пошутить с хорошим человеком? Я взял большую кисть винограда и протянул ее грустноглазому. Он взял ее. Удивился заметно. Наверное, не так, с его точки зрения, должен себя вести человек, которого таки напугали. А себе я взял яблочко. Люблю яблочки. Меня так в детстве папа называл. А потом душегубы в Приднестровье, Таджикистане, Сербии. Много где. Везде по-разному. Но яблочко. А все потому, что любил этим самым плодом в лоб несимпатичных людей бить. Если сорт соответствующий выберешь, то эффект не хуже, чем от кулака, а то и лучше. И руки не болят. Крови опять же нет. Только сок яблочный.

Яблоко хорошее оказалось. Турецкое. С русской фамилией Семиренко. И крепкое.

Хотел проучить я этого человека. А вышло – спас.

Когда ему яблоко в лоб заехало, кто-то в спину ему выстрелил. И если бы его не отбросило назад, пуля пробила бы его сердце. А так не попала.

Эти ребята, похоже, не только нам одним не нравились, потому что одновременно с этим, прямо посреди кружка приятелей этого сокрушенного яблоком, в небо взлетели два дымно-огненных цветка и расшвыряли любителей чужих девушек. Осколки взвизгнули мимо нас. К счастью, никого не задели. Мы, конечно же, грамотно попадали под стол, но невидимый агрессор больше никаких признаков жизни не подавал.

Наш гость оказался ранен. Тяжело, но не смертельно. А поверхностный осмотр разбомбленных давал серьезные основания полагать, что им наша помощь не понадобится.

Мы быстренько убрались оттуда, но раненого прихватили. Полгода он провалялся. Потом оказалось, что ехать ему некуда. А потом он продемонстрировал качества, абсолютно незаменимые при выполнении поручений деликатного свойства. Так и прижился.

* * *

Из-за дверей показалась супруга в синем бархатном платье, поверх которого лежало ожерелье. Красиво. Хотя лицо было немного напуганное.

– Ты знаешь, мама говорит – камни настоящие.

Мы переглянулись. Если эти булыжники настоящие, то страшно было представить, сколько стоит эта красота.

– С ювелиром стоит посоветоваться, – с непривычной задумчивостью проговорил Андрюха.

– Поеду к дяде Мише, – решил было я. Глянул на жену. Три года – бухнуло в голове. – Вы идите пока. Нам поговорить надо. – И под моим непристойным взглядом супруга приятно порозовела.

После приятнейшего воссоединения я оделся в более приличествующий визиту костюм, нежели мои кожаные одежды. Сунул было за пояс ствол. Да только зачем он у дяди Миши? Совсем уже было собрался уходить, сопровождаемый приятно замутненным взглядом супруги и вопросом «Ты скоро?», но меня поволокло к небрежно сваленной на пол амуниции. Пристегнул наручные ножны, сунул один из кинжалов за пояс и, серьезно успокоившись, двинул к дяде Мише, опираясь на солидную трость с синим камнем в навершии. Ожерелье хотел ссыпать во внутренний карман пиджака, но оно не помещалось. Я надел его на шею и спрятал под рубашку.

– Скоро! Пока.

ГЛАВА 3

Дядя Миша – еврей и осетин одновременно. Ну сами посудите, кем может быть этот человек? Фамилия его Абрамов, зовут Самуил, отчество Ахшарович. Ахшар по-осетински «отважный». И сын его, дядя Миша, очень смелый человек. И он очень гордится тем, что он осетин. И он очень гордится тем, что он еврей. И пусть вас не смущает, что осетина дядю Мишу зовут Самуил. У подавляющего большинства его сверстников, живущих у нас, как правило, два имени. Одно русское, другое родное. На призывы родных и близких переселиться на историческую родину, на землю обетованную, отвечает приглашением к себе и начинает красочно описывать прелести нашей земли для него давно обетованной.

Дядя Миша суров. И никогда не прощает никому ни одной ошибки. С таким человеком, говорит он, можно иметь дела. Но ему нельзя доверять. А доверие дяди Миши стоит очень дорого.

Дядя Миша может достать все. И может купить все. Кроме наркотиков. К нему стоит идти лишь если у тебя есть большие деньги, вещи, которые могут его заинтересовать, или если у тебя есть его доверие.

Дядю Мишу можно пугать. Только это бесполезно. У него за спиной фронтовая разведка, два ордена Красного Знамени, десять лет лагерей и жуткое количество родственников и друзей. Он никогда не расстается с изящной тростью, несущей в себе длинный обоюдоострый клинок, который он, не задумываясь, пускает в ход. В пределах досягаемости его длинных изящных рук всегда откуда-то возникает, в случае необходимости, конечно, до белизны вытертый ТТ, из которого он стреляет, как рукой кладет.

«Мой друг, – часто говорит он, – моя работа требует высокой душевной ответственности. – И, помолчав, добавляет: – Не все это понимают».

Дядя Миша – кристально честный человек. «Я – осетин, – говорит он, – и я – еврей. А такой человек должен быть порядочен вдвойне».

Он знает меня с детства. Как вся наша босоногая, со сбитыми коленками, дворовая интеллигенция, я собирал марки и увлекался нумизматикой. Какое роскошное слово. Звенящее, как молодое вино. И лопаются пузырьки на языке.

Мы меняли марки на марки, монеты на монеты, марки на монеты, монеты на марки, в общем, жили обычной для нашего детства интеллектуальной жизнью.

Как-то раз я ковырялся на дедовском чердаке. Многие знают, какая это потрясающая страна чудес. Дом наш очень, очень старый, каменный с башней. И доковырялся. Отвалился кусок замазки, и из открывшейся щели выкатилось несколько тускло-желтых, с вытертыми надписями, старых монеток. Мне они не очень понравились, и я решил их сразу обменять. Но наши дворовые знатоки быстро выяснили, что это не кроны, и не марки, и не тугрики, и не злотые, а следовательно, никакой меновой ценности не имеют. Естественно, мы подрались. Я с детства был весьма целеустремленным индивидом и, дабы установить истину, отправился к крупнейшему известному мне специалисту в области нумизматики. Конечно же, к дяде Мише. Подтянув штаны, я рванул к его тогда еще часовой мастерской.

– Здравствуй, молодой человек, – приветствовал меня дядя Миша.

Нам очень нравилось, что он нас называет почти как взрослых. Мы все уважали и побаивались дядю Мишу. Он был старик, и у него были ордена.

Я сунул руку в карман необъятных штанов и добыл оттуда свои находки.

– Что это, дядя Миша?

Он взял монетки, вставил в глаз свою черную трубку, вытащил ее, зыркнул на меня и спросил, где я их взял.

– У деда, на чердаке.

– Ты их показывал кому-нибудь?

– Пацанам во дворе. Они им не понравились, – шмыгнул я разбитым носом.

– Вижу, – усмехнулся он. – Ты любишь ездить на мотоцикле?

Покататься на дядимишином мотоцикле было очень давней моей мечтой, и я отчаянно закивал головой.

До села мы долетели быстро и, руководствуясь моими указаниями, подкатили к воротам нашего дома.

– Деда, я гостя привел, – бросился я к деду.

Он любил меня, но проявлять свои чувства при посторонних, а тем более нежные, недостойно настоящего осетина, и легким подзатыльником я был командирован к бабуле. Незачем маленькому мальчику присутствовать при разговоре взрослых мужчин. Потом-то меня пустили прислуживать за столом, и я с гордостью наливал из пузатых кувшинов желтую араку или густое красное вино.

Дед скоро купил машину, а мне достался велосипед.

С годами, надо полагать, я показал себя достаточно трезвомыслящим человеком и заслужил то, что называлось у дяди Миши доверием.

– Что с тобой, мальчик? – поинтересовался он, когда я вошел в его контору.

К тридцати пяти я перестал быть молодым человеком и превратился в мальчика.

– Где твоя интеллигентная прическа и что за ужас ты носишь на своей голове.

Интеллигентная прическа – это моя роскошная лысина, а ужас – это, надо полагать, то, что на ней произрастает сейчас.

– Здравствуй, дядя. Посмотри, что это.

Об этом не многие знают, но в глубине конторы (дядя Миша терпеть не может модное слово «офис»), которая торгует всем, кроме наркотиков и живого товара, существует маленькая комнатка, в которой есть все для проведения досуга – ювелирное и часовое оборудование. Это святая святых. Весь город знает, что в конторе нет ничего достойного, кроме вычислительной техники, из-за чего стоило бы ее взломать. Троих заезжих молодых людей, не поверивших этому, нашли в весьма неприглядном виде. Узнать их могли только очень близкие родственники.

– Покажи мне, мальчик, вещь, которая, слава богу, заставила-таки тебя навестить старого дядю Мишу.

Не считая трех раз в неделю, когда он приходит сам полялькать с моими дочерьми, один день из десяти я посвящаю ему. Старики обидчивы.

Дядя Миша, не торопясь, сел, вставил в глаз свою гляделку и сказал:

– Дай.

Я дал. Он посмотрел и быстро встал. Потом медленно сел. Провел рукой по волосам и начал внимательно рассматривать каждый камень. Откинулся в кресле, убрал свою гляделку и сказал:

– Сядь.

Я сел.

– Мальчик мой, – непривычно нежным голосом начал он. Я подобрался. Излишняя нежность в этом случае могла означать разное. – Я знаю тебя с детства.

Я кивнул.

– Ответь мне, сколько ты убил людей, чтобы завладеть этой вещью?

– Она что, такая дорогая?

– Ты помнишь старый анекдот о том, как еврею предложили купить Волгу?

– Да.

– На это можно купить все реки России со всеми пароходами и пристанями и даже песком. Какая самая большая река в Европе?

– Наверное, Дунай, – обалдело проговорил я.

– На нее хватит тоже. Ты не ответил мне. – В голосе дяди Миши звякнули нехорошие нотки.

– Хоть убей, не помню.

– Не разбрасывайся словами. У каждой честности есть пределы. Это, – он кивнул на ожерелье, – серьезный соблазн даже для моей.

В этот момент он очень напомнил мне удава Каа, не того, лениво-сытого, а другого, который издевательски интересовался, слышат ли его бандерлоги.

Настороженная, недобрая часть моего сознания, о существовании которой я и не знал, глухо зарычала и вздыбила загривок, а я почесал пузо и начал вытягивать кинжал. Воздух ощутимо загустел от напряжения.

Дверь в святая святых слетела с петель и впечатала меня в конторку. Терпеть не могу хамства. Отшвырнув дверь, я вытянул-таки кинжал и грозно, как мне хотелось бы, сверкая глазами, устремился к хулигану. Сверкание пришлось прекратить, потому как здоровила, весь бугристый от мышц, в неплохом, кстати, костюме, проорал какую-то нечленораздельную агитку и всадил зловещего вида секиру в конторку. Туда, где только что был я. Древнее сооружение с печальным грохотом прекратило свое существование. Я не стал ждать повторения и рубанул незваного гостя по горлу. У нас на Кавказе так: гость – будь добр к столу, не гость – сразу по горлу. Весело булькнув и залив меня кровищей, мужчинка упал. Но радовался я недолго. В дверь пер такой же, за ним махал секирой очень похожий на двух первых. Кинжал в этом случае – не самый лучший аргумент против двух секир, и я наклонился, чтобы позаимствовать инструмент у первого посетителя. Кувыркнувшись, я еще успел избежать встречи с аргументом, которым радостно размахивал агрессор. Дядя Миша, оторопевший от такого шумного вторжения, наконец пришел в себя, не вставая с кресла, обнажил свой клинок и всадил его в глаз вооруженному злодею, откатился назад, гулко рявкнул неведомо откуда взявшийся ТТ, и третий с дырой в голове и выражением детского удивления на лице громко грянулся на пол. На дяде Мише не было ни капли крови. А я был как языческий бог прямо в момент жертвоприношения. Причем непонятно, меня ли жертвоприносили, мне ли.

– Наверное, тройняшки, – высказал я мудрую мысль.

Дядя Миша внимательно посмотрел на меня и растворил в пространстве пистолет.

– Мальчик мой, что происходит?

Тут он разглядел, чем покрыта рукоятка кинжала, который я пытался вытереть об одежду одного из посетителей, и его хваленая осетино-еврейская выдержка дала сбой. Он стал тем, кем и был – потомком двух лютых бандитских родов. И неважно, что одни его предки сбегали с гор за провиантом и развлечением, а другие добывали все, не выходя из городов, однако и те и другие излишним человеколюбием и терпеливостью не отличались, как, впрочем, и сам дядя Миша.

Он начал метать громы и молнии. Он рассказал, как печалится мой дед, глядя с небес на такого непутевого внука, как бодро ворочаются мои многочисленные, достойные всяческого уважения предки в своих последних пристанищах и как он будет вынужден оплакивать безвременный уход из жизни таланта (моего).

К счастью, в этот момент злодеи, как и все предыдущие, слегка прошипев, саморассосались, заставив дядю Мишу замолчать на полуслове.

– Дай мне кинжал, – протянул он руку.

С некоторой опаской я протянул ему клинок рукоятью вперед.

– Какое великолепие, – пробормотал старик, любуясь игрой камней.

– Чему я всегда поражался в вас, осетинах... – После прочтения нотаций дядя Миша быстренько становился представителем самой мудрой, вечно гонимой, но никем не догнанной нации. Дуализм в происхождении – удобнейшая вещь. – ...Так это вашему безрассудству. Зачем надо было тащить ко мне это неприличной стоимости ожерелье, если можно было принести этот клинок? Зачем было подвергать, в конце концов, такому испытанию мою порядочность.

– Кто же знал, что они такие дорогие, – проворчал я, стаскивая начавший дубеть пиджак.

Сами эти твари исчезали, а вещи и, скажем так, продукты жизнедеятельности, или скорее смертедеятельности, нет. Бардак. То есть безобразие.

Дядя Миша увидел клинок в ножнах на запястье и застонал.

– Сколько их у тебя?

– Много.

– Значит так. Пойдем-ка отсюда. И вообще, где эти секьюрити. Зачем я им плачу столько, что могу кормить на те деньги маленькую страну негров.

Появилась охрана. Это почему-то называют Толиком. Где-то метр восемьдесят ростом, в ширину чуть меньше. Очень шустрый и деятельный дядечка. Русский богатырь. Дядя Миша не доверяет охрану своей персоны нашим. Кавказцы, считает он, чересчур гонористы для постоянного напряжения. Их стихия – атака. А русский и присмотрит, и догонит, и прибьет. И все – не торопясь. Дядя Миша ценит спокойствие и надежность. У него был как-то прибалт, но долго не задержался. Чересчур рассудителен. Когда дело касается чести семьи, благоразумие не всегда лучший советчик.

– Вы что тут грохочете, – поинтересовалась охрана, разглядела порушенный стол, костюмчики, секирки, добыла из белья два «Стечкина», рявкнула в усик рации. – Режим ноль! – И после всех этих манипуляций поинтересовалась: – Так что случилось?

– А нас тут, Толик, убивали, – тихонько сказал дядя Миша.

Голос был плохой. Такой плохой, что Толика шатнуло назад. Он огляделся, наставил на меня оба ствола и задал резонный вопрос:

– А кто?

Убивцев мы предъявить не могли.

– Убери стволы. Отправь за его семьей машину. Нет. Две. Едем в горы.

Мы, горцы, всегда, напакостив, уходим в горы. Впрочем, не напакостив, тоже уходим.

– Толик, если такое еще раз повторится...

– Да что случилось, дядя Миша?

– Сюда вошли трое вот с этими топорами и хотели нас порубить в мелкий мясной фарш. Ясно?

– И где же они?

– А вот у него спроси, – возмущенно взмахнул в мою сторону тростью старик.

Толик глянул на красивого меня, кровищу на полу, мозги на стенке и понял, что если мы и шутим, то странно.

– Я поеду за своими, – решил я.

– Переоденься. Толик, дай ему что-нибудь помощнее.

Толик радостно всучил мне «Стечкин». Мне всегда было интересно, сколько их на нем. Пират какой-то, ей-богу.

– Мальчик! – К дяде Мише вернулось его спокойствие. – Эти, – он указал тростью на опавшие костюмы, – явно не из ЭмВэДэ и КаГэБэ. Значит, ты не ограбил Алмазный Фонд и Оружейную Палату. – Он сжал мне локоть. – Но что-то ты натворил. Будь поаккуратнее. Я обещал Фаразонду присматривать за тобой.

Мы выехали вчетвером на двух машинах. Ребята вооружились на совесть, да, впрочем, разные передряги были им не в новость. Я же очень тревожился за свое семейство. За один день на меня напали трижды. Кто даст гарантию, что этот неведомый, но очень последовательный враг не надумает изменить вектор атаки. В доме было кое-что на случай внезапного вторжения. Однако меня тревожила высокая квалификация душегубов. А то, что я смог с ними справиться, казалось мне тогда случайностью.

У дома стояли три машины, а на скамеечке сидели двое цыганистых ребят в каких-то синих балахонистых плащах.

Мой спутник сказал по рации:

– Вы в дом. Мы за вами.

Ребята выскочили из машины и стали контролировать действительность недобрыми глазами. Мы направились в дом, и в этот момент меня окликнули:

– Ильхан!

Это имя мне дал папин друг. В нашем городе можно уораться до смерти, но, кроме меня, никто не откликнется. Поэтому я повернулся.

Двое стояли совсем рядом и, как мне показалось, радостно улыбались. Я их не знал.

– Приветствую тебя, побратим. Извини, что так долго искали тебя. Было трудно. Мы прибыли первыми. Скоро весь гоард будет здесь.

Меня весь день пытались убить абсолютно посторонние люди. Эти незнакомцы были рады встрече со мной.

У меня отвалилась челюсть. Пока она летела на встречу с асфальтом, говоривший от пояса швырнул мне в голову два ножа, а второй в прыжке ударил меня плечом в грудь. После недолгого полета мы хлопнулись на землю. Этот парень оказался очень жестким и прыгучим. Мгновенно вздернув меня на ноги, а я очень тяжелый, он сунул мне в руки рукоять чего-то, а сам, крутанувшись, шарахнул ногой какого-то дядьку. У меня в руках очутился длинный клинок недоброго вида. Тишина сонного полудня взорвалась грохотом. Это истерично задергался какой-то несоветский автомат в руках у Никиты. Я наконец вгляделся. Метрах в трех от нас безуспешно пытались вытащить из глоток ножи два усатых дядьки. Тот, кто обозвал меня побратимом, люто рубился сразу с тремя, второй собрал вокруг себя целую толпу почитателей таланта, из которой уже кто-то вылетел. Вторая толпа бежала к нам от машин, размахивая колющими и режущими предметами. Это в них весело лупнул Никита. В том месте, где я только что, ну секунды какие-то, стоял, торчало несколько железок весьма неприятного вида. Автомат смолк. Несколько таких же железяк швырнули Никиту на меня. Непонятная часть моего сознания, которая глухо рычала и топорщила загривок, наконец рявкнула, и я испытал весьма неожиданное чувство. Вообще-то родные и близкие утверждают, что я весьма гневлив и проявляю излишнюю свирепость в определенных ситуациях. Но то, что было сейчас... Я почти лопнул от переполнявшей меня вселенской веселой ярости.

В голове мелькнули обрывки мыслей.

«В моем доме. Моих друзей».

Подхватив Никиту на руки, я вбежал во двор и столкнулся с группой поддержки.

– Вы двое – в дом. Рубите их из окон. В двоих в синем не стрелять. Сократ, помоги Никите.

Но Сократ, вооружившийся шашкой и наганом, не собирался оставаться в стороне от такой роскошной развлекухи. Он громко заорал:

– А, собаки! – и бросился на улицу.

Тут же влетел спиной вперед обратно. Шлепнулся на задницу и два раза бабахнул из нагана в обидчика.

Меч так и стоял между стеной и холодильником, где я оставил его. Рукоять влипла в ладонь, и переполненный самыми недобрыми намерениями я отправился на встречу с электоратом.

Вместо того чтобы, как приличный человек, выйти через дверь, я решил напасть на врагов из дома. Народ стоял у окон, грозно поводя стволами своих заморских стрелялок, но не пулял, потому как внизу творилось безобразие. Все перемешалось. С флангов рубились двое в синих плащах; казалось, что у них минимум по восемь рук.

В середине вспоминал свою боевую молодость Сократ. Он не грек. Он кударец. Когда в горах рождался ребенок, родители, естественно, шли за именем к самому образованному человеку в селе. А это, как правило, или поп, или учитель. Мы, горцы, несмотря на внешнюю суровость, очень романтичные люди. А что может быть прекраснее и романтичнее древних или Шекспира? Именно поэтому у нас в горах Сократов и Платонов гораздо больше, чем в Древней Греции, а Ромео, Гамлетов, Офелий и Дездемон столько, что средневековым Италиям и Даниям просто не снилось.

Наш Сократ во время Великой войны геройствовал в корпусе генерала Доватора, а после войны резался со всякими зелеными и лесными братьями. В результате предпринимательской деятельности своих сыновей он лишился дома и теперь живет у меня. По вечерам он частенько демонстрирует искусство размахивания шашкой, как я теперь убедился, весьма смертоносное. У его ног валялись двое, а с остальными он увлеченно рубился, активно их при этом оскорбляя.

Я выдернул меч из ножен. Он яростно полыхнул синим, и у меня вновь возникла непоколебимая уверенность в своей высокой квалификации в области размахивания этим угрожающим оружием. Прокричав что-то радостное, я вывалился на головы беспечных парижан. Парижане не были мне рады. Одному я что-то сломал, и он свалился. Второго на красивые две половинки развалил меч. Потом, больно вывернув свою кисть, я хлестнул по клинку сабли, которой мне хотели пощекотать подмышку, скользнул вдоль лезвия и пробил горло неудачливому агрессору. Потом со мной произошло раздвоение личности. Временное. Мои руки выписывали мечом невероятные кренделя, весьма печальные для окружающих. Ноги перемещались в непонятном ритме по невероятной траектории. По всем законам физики я должен был упасть, но не падал, успевал прыгать, кувыркнуться, не переставая при этом протыкать и разрубать окружающих. Нет, вообще-то я умею драться. И, как приличный осетин, неплохо владею холодным оружием, признаюсь, ножом, но именно неплохо. То, что происходило, было гармонично, прекрасно и ужасно одновременно. Я такого не умел.

Мои союзники благоразумно отошли в сторонку. Синие смотрели на происходящее с явным одобрением, а Сократ, с присущим горцам темпераментом, исполнял роль подтанцовки. Он крутил над головой шашкой и распевал что-то героическое. Врагов не осталось.

Я осмотрел меч – ни капли крови, чистый без зазубрин клинок.

ГЛАВА 4

Я повернулся к своим и немедленно был подвергнут процедуре обнимания и поцелования меня в щеки. Оставив слюнявые следы одобрения на моей физиономии, Сократ отодвинулся и с гордостью посмотрел мне в лицо. Несмотря на преклонные года, руки его слабостью не страдали. Своим бурным объятием он едва не сломал мне шею.

– Синок, – провозгласил он своим слегка дребезжащим голосом, – теперь ты настоящий мужчина. Я так горжусь тобой. Твои старшие будут довольны. Эй, што они делают? – вдруг закрутил он головой. А заслуженно убиенные, быстренько завоняв аир неблаговонными испарениями, рассосались, оставив лежать на земле амуницию и неплохую коллекцию холодного оружия.

Андрюха с Андрием все пытались запоздало уволочь меня в дом.

– Эй, помощь не нужна? – раздалось сбоку.

Мой сосед вдумчиво рассматривал разбросанные вещи, поводя по сторонам стволом пулемета.

– Нет, Габо, спасибо. Нормально все.

– Если что, таможня поможет.

– Мы в дом сейчас уйдем. Милиция приедет, скажи – у нас не стреляли.

– Кто приедет? Суббота сегодня. По всему городу стреляют. Свадьбы. Ты своим женщинам скажи, чтобы вот это подмели, – указал он пламегасителем на россыпь автоматных гильз.

– Хорошо, старший, скажу.

– Че, проблемы, Хан?

С другой стороны подходил Серега, кузнец с ОЗАТЭ. Насмотревшийся голливудских боевиков, он нес шикарную помповуху на сгибе левой руки. Пижон, но в целом парень хороший. А какие он делает ножи! Закачаешься.

– Нормально все, Серый.

– Уау! Какое железо. – Вдруг забыв про нас, он наклонился и поднял один из мечей. – Кто делал?

Я растерянно оглянулся. Сократ решительно взял инициативу в свои руки. Первым делом он изъял меч из рук Сереги.

– Зачем взял? Твоя что ли? – повоспитывал он его.

– Да я посмотреть только, дядя Сократ, – заизвинялся двухметровый кузнец.

– Потом смотреть будешь. Иди, собирай.

– Шаукуз!1 Казах!2 – негромко позвал Габо и рядом с ним материализовались два его младших сына семи и девяти лет. Тех, что постарше, он, видать, в оборону посадил.

Габо, мужчина далеко не бедный, и к попыткам экспроприации имущества относится без понимания. И к нападениям на соседей тоже.

– Идите, помогите старшему.

– Кому? Сереге что ли?

Левая рука отпустила цевье и стремительно влепила два подзатыльника.

– Какой он вам Серега? Сергей его зовут. Ясно? – Наш Макаренко сурово глянул на меня. – Ты их не так учишь.

Я смущенно потупил глазки. Это у меня все Сереги, Андрюхи, Семы, а суровая осетинская традиция предполагает озвучание полной формы имени, без всяких уменьшительно-ласкательностей. Особенно при обращении младшего к старшему.

– О, Сократ! О, Габо! О, Ильхан! – Мы дружно повернулись к дому на другой стороне улицы.

– Что, дедушка Семен? – заорал я.

Заорал не потому, что сердит был, а потому, что дедушка Семен очень старый. Он, похоже, помнит не только, как к нам государь-император Николай приезжал, но и вообще, как первая арба по земле проехала. И поэтому слышит плохо. Видит тоже не очень. Но мощный казацкий дух не утерял. А ленивую, но совершенно гипертрофированную агрессивность тем более.

– Этих двоих в синих черкесках вы в плен взяли или стрелять можно? – продемонстрировал он, что мощность глотки тоже не утерял.

– Не надо стрелять, дедушка Семен. Гости это.

– Ай, как хорошо, а то у меня руки устали карабин держать. А клинки звенели? – вдруг всполошился дед. – Или показалось мне?

– Иди, ложись спать, дедушка Семен, – закричал Сократ. – Я тебе потом все расскажу.

– Что ты кричишь, Сократ, я хорошо тебя слышу. Вечером приходите. И гостей захватите. Детки вернутся. Они на свадьбу к Скакунам уехали. Ждем вас, – прогрохотал он.

Детки – это его правнуки Антон и Зелим, кряжистые сорокалетние казаки, у которых и проживал престарелый гвардеец.

– Дедушка Семен, ты только ружье свое разряди, – напомнил Сократ.

Все хорошо помнили, как один раз к Габо приехали гангстеры на тему необходимости с ними поделиться. Мы мирно с ними беседовали, не желая принимать их доводы, когда дедушка Семен, которому не понравилось вызывающее поведение гостей, выпалил в капот их шестисотого из своей фузеи. Капот разнесло к чертям собачьим. На гангстеров это произвело неизгладимое впечатление.

Туннелеобразное дуло убралось из окна.

Тем временем Серега, простите, Сергей, с ассистентами, которые регулярно повизгивали от восторга увидев сразу столько оружия, собрали трофеи и унесли их в дом. А стайка родственниц, обучающихся в нашем городе в различных вузах, под руководством моей супруги, собрали вещи, замели гильзы и, раскатав длинный шланг, смыли кровь с асфальта.

– Сколько раз тебе говорил – железные ворота поставь, – укорил меня Габо, указывая на три короткие толстые металлические стрелы, глубоко влезшие в створку ворот. – Если денег сейчас нет – я дам тебе. Потом отдашь.

О причинах свершившегося кровопролития он не спрашивал. Некрасиво. Захочу – сам скажу. Но вот только сказать мне было нечего. Меня уже полдня пытаются угробить. Причем ладно бы стреляли. Так нет ведь, зарубить пытаются. Точно могу сказать, что никаких враждебных отношений с фанатами клана МакЛаудов не имею и к бессмертным, к сожалению, отнести себя не могу. Бред какой-то. Кто бы что бы объяснил.

Из задумчивости меня вывел толчок под ребра.

– Гостей в дом позови, – прошипел Сократ.

Ох, действительно, как же это я. Повернулся к двоим в синих плащах, да и не плащи это вовсе. Нечто подобное арабы носят. Не помню, как называется. Они стояли, закутавшись в свои синие одежды, несмотря на жару, льющуюся с небес. Похожие, с резкими чертами лица. Солидные горбатые носы, тяжеловатые челюсти, длинные запорожские усы. Густые, кое как обкорнанные шевелюры. Серые глаза, смотрящие на меня с непонятным ожиданием.

Я приложил руку к левой стороне груди, слегка наклонил голову.

– Благодарю вас за помощь. Будьте гостями в моем доме.

Синие переглянулись. Тот, что спас меня от стрел, спросил:

– Ты не узнаешь нас, побратим?

Удивил он меня. Всех побратимов я вроде знаю. Алан помер. Мир праху его. Ахшар наркоманом заделался. Андрюха вот разве что. Андрий. Есть еще Якуб, но воодушевленный идеей создания Великой Ингушетии от моря до моря, теперь как-то не появляется. Но вежливость, господа, прежде всего вежливость.

– Для меня большая честь, что вы зовете меня побратимом, – нейтрально отозвался я.

– Тивас говорил, что он ничего не будет помнить, – сказал второй моему спасителю. И обратился ко мне: – Достойный яр, пройдет малая толика времени, и здесь будет весь гоард. А там есть люди, могущие вернуть тебе память.

Честно говоря, я ничего не понял, но решил не спорить.

– Мы, конечно, подождем, – я запнулся на незнакомо слове, – этот гоард. Пока же прошу быть гостями моего дома. Нехорошо стоять на пороге.

– Ильхан, – раздался голос супруги. – Там Никите совсем плохо. Скорую позвали. Измаилу позвонили. Говорит, приедет сейчас. Сократ сказал – плохой он.

Моя половина была настоящей подругой воина, но сейчас в ее большущих каре-зеленых глазах стояли слезы.

– Блин, – глухо рявкнул я, – в больницу его.

– Сократ говорит, нельзя.

Моему престарелому родственнику в таких вещах верить стоило.

– Эта женщина говорит о воине, что бился рядом с нами? – поинтересовался один из синих.

– Да.

– Пойдем же.

Никита лежал на лежанке во дворе. Я сразу понял, что дело плохо. Одна стрела торчала под левой ключицей, а вторая засела в животе.

– Зарина, – позвал я одну из сестер, – беги к Аслану, расскажи, что случилось. Пусть несет что-нибудь.

– Что несет?

– Он знает. Беги. Быстро.

Аслан в прошлом врач, теперь барыжничал наркотой, но навыков целительства не утерял.

По лицу Никиты разливалась мерзкая синеватая тень.

Один из гостей отодвинул меня.

– Пусти, побратим.

И, схватившись за стрелу, торчащую под ключицей, резким движением вырвал ее и всыпал во вскипевшую кровью рану какой-то темный порошок. Я не успел и рта открыть, как он проделал такую же операцию и со второй. Кровь громко зашипела и сразу взялась коростой, которую перло и перло из дыр до тех пор, пока раны не покрылись бугристой корочкой.

Никита открыл глаза. Мы облегченно вздохнули. А он обвел нас взглядом.

– Что со мной? – спросил.

И вдруг захрапел. Причем глаза закрыл уже после того, как издал первую руладу.

– Теперь он день спать будет, – проинформировал нас новоявленный целитель.

За воротами загремело, заскрипело, гукнуло. «Скорая» приехала.

В двери вошел хмельной, надеюсь, от недосыпа, парень в зеленом халате. У нас раньше в таких дворники ходили. Теперь всей страной под американцев косим. А врачи в белых халатах ходили. Даже песня такая была «Люди в белых халатах». Все поменялось. Это они такой цвет выбрали, чтобы от пациентов скрываться. В лесу, наверное.

За парнем появилось небесное создание дамского пола в халате, который, наверное, из рубашки перешивали. Он, конечно, приятно подчеркивал длину безукоризненных ножек и особо не скрывал рвущихся навстречу солнцу, как пела Наташа Королева, подсолнухов, однако у любого мужчины вполне мог вызвать приступ повышенного давления. В тонких пальчиках она несла какую-то блестящую кастрюлю с ручкой сверху. Никак не могу запомнить, как эта штука называется.

Парень в халате подошел к нам.

– Пусть день ваш хорошим будет, – по-осетински поздоровался. – Я доктор. Больной где?

Мои гости не отрываясь смотрели на девушку в скудном халате. Ей, конечно, импонировало столь откровенное внимание, но, приятно помахав бедрами, она остановилась рядом с врачом и скромно опустила глазки, не забывая, впрочем, регулярно постреливать взором по территории.

– Больной где? – повторил вопрос доктор.

– Вот, – указал я пальцем на спящего Никиту. Тот бодро выводил рулады.

– Почему спит?

– Заснул.

– А что с ним?

– Ножом два раза ударили. Вот видишь. И здесь.

– Когда ударили?

– Полчаса назад.

– Его раны выглядят, как будто им месяц. Но если хочешь, в больницу заберу.

– Да нет, пусть лучше здесь лежит.

– А вызывали зачем?

– Так ведь ранен был.

Доктор плохо на меня посмотрел. Поймал взгляды синих и еще сильнее помрачнел.

– Или ты нас из-за нее вызвал? – вперил он обличающий перст в свою ассистентку. Причины невыспанности становились все понятнее.

– Ты, доктор, сам больной, что ли? Вот познакомься – это жена моя. – Супруга протянула ему руку. – Девушки, – закричал я, а на веранде показались теща, две дочери, четыре сестры и троюродная сестра Сократа.

– Извини, брат. Совсем ночью замотался. Еще и из-за этой красавицы в каждом доме за стол норовят усадить.

– Ах, да. Может посидите?

– Нет, спасибо. Поедем. Экипажей не хватает, а вызовов много.

За воротами мягко прошелестели по асфальту колеса, и в двери влетел круглый шустрый мужчина в ослепительно белом халате со стетоскопом на шее.

– Измаил Константинович, – придушенно сказал доктор. Наверное, бывший его студент.

Да, Измаил Константинович. Наше местечковое медицинское светило. Хотя и широко известное далеко за пределами нашей родины. Мой шестиюродный брат. По нашим понятиям – практически родной.

Он обнял Сократа, ткнулся мощным черепом мне в солнечное сплетение, стиснул руку в костоломном пожатии, хлопнул по плечу.

– Живым ходи, брат.

Профессор сурово глянул на доктора, отчего тот подтянул и без того впалый живот, одобрительно приподнял взглядом скудный подол халатика медсестры, ткнул пальцем в Никиту.

– Что с больным? – строго спросил у доктора.

– Ножевые ранения, – отрапортовал тот.

– В «скорую» и быстро ко мне. – Отдав распоряжение, он быстро повернулся, еще раз одобрительно раздел взглядом медсестру и, бросив мне на прощание «Вечером перезвоню», умчался.

Похоже у милой барышни в коротком халатике вскоре появится новый наставник.

Ребята потащили в «скорую» лежанку с Никитой, а меня кто-то затеребил за штанину. Моя старшенькая. Большеглазая сказка. Переполненная ответственностью кроха протягивала мне трубку.

– Дедушка Миша звонит.

Грехи мои, мы же уезжаем!

– Да, дядя Миша.

– Вы собрались?

– Нет, собираемся. Нам помешали слегка.

– Я к тебе Толика посылаю. Он вас ко мне в домик привезет. И быстрее собирайся.

– Да.

Послушал гудящую трубку и успокоенно понял, что сойти с ума не смогу, потому как, похоже, крыша моя уже давно уехала.

– Быстро собирайтесь. Мы едем в гости к дяде Мише.

Дамы радостно загомонили. К дяде Мише в гости ездить любили все.

Гомон я пресек.

– Девочки и Сократ дома остаются.

Шум слегка приутих, однако лишь слегка, потому что мои дочери немедленно завыли, не желая расставаться со своими няньками. Но магическое словосочетание «дядя Миша» успокоило и этих скандальных барышень. Ведь было связано с горами конфет, водопадами «сладкой водички» и обязательными огромными игрушками. Очень любит старик этих двух маленьких паршивок и абсолютно не может им отказать в их просьбах. Ну а те, как и положено представительницам слабого пола, правильно оценив ситуацию, активно злоупотребляют создавшимся положением.

– Папуля, тебе дедуля звонит, – проинформировали меня снизу. Чудо мое сероглазое.

Если вы не расслышали, то в голосе у меня суровая слезливость мелькнула. Ну люблю я своих дочерей. Но соберемся. Ведь нам звонит дедуля. Дедуля – это серьезно. Это мой папуля. И его сердить никак нельзя. Он обидится.

– Как ты там? – прохладно поинтересовался отец.

Он никогда не считал, что формы проявления чувств как-то влияют на их силу. Меня, я думаю, он любит больше всего на свете, но, с тех пор как я стал взрослым, женился, то есть, отец ведет себя подчеркнуто корректно. Но, слава богу, иногда не сдерживается. Я его тоже очень люблю. Тоже больше всех на свете. Но традиции наши предполагают сдержанность в проявлении эмоций. Потому как горцы мы суровые.

– Все нормально, папа.

– Дети как?

– Пищат.

– В семье нормально все?

– Конечно.

– Ты к Мише в гости собрался? – Они с дядей Мишей друзья.

– Да. Он считает, что мне лучше уехать пока.

Папа помолчал. Он, конечно, понимал все, что я хотел ему сказать.

– Может быть, вы лучше в горы поедете?

То, что вокруг города, папа горами не считает. Горы – это там, где расположено наше родовое село, гнездо, так сказать. Туда даже автобусы не ходят. Заехать, конечно, можно, но проблемно. А вот оттуда выковырять кого-либо из нашего рода почти невозможно. Целую армейскую операцию разворачивать надо.

– Нет, ничего серьезного, папа. Просто погостим.

– Хорошо, езжай. Мы вечером подъедем. Детей поцелуй.

– Да, папа.

– Пока.

– На ручки, – требовательно сообщила кроха, вскинув свои ручки наверх. Я поднял ее.

– Мяса хочу, – озвучило потребности нежное дитя.

– Нет мяса. Сейчас к дяде Мише приедем, там тебе мяса дадут.

– Есть, – обиженно раздула губя дщерь, – Сократ дядей в кунацкую увел. Он их там аракой поит и мясом кормит, – наябедничал ребенок.

Я встревожился. Дело в том, что арака – напиток специфический и мгновенного эффекта не дает. Однако, собравшись в организме в размере критической массы, одномоментно наносит массированный алкогольный удар. На жителей других регионов наш национальный напиток производит забойнейшее действие.

И сейчас я озаботился, не вызовет ли у наших гостей печальных последствий гипертрофированное гостеприимство Сократа.

Но опасения мои оказались напрасны. Когда я вошел с младшенькой на шее, все трое с рогами в руках стояли вокруг низенького трехногого стола, заставленного нашими народными закусками. Поломанный хлеб, резаное мясо, порубленный кусок сыра, соленья, зелень живописной грудой громоздились на небольшой поверхности стола.

Сократ как раз договорил тост, и трое дружно влили в себя содержимое рогов. Дружно стали закусывать.

– Ему налейте, – величественно указал в мою сторону.

– Мяса хочу, – потребовал с шеи ребенок.

– Иди к Сократу, солнышко мое, да съем я все твои болезни, – засюсюкал старик.

Дите тут же перебралось к нему и, ухватив кусок мяса, приступило к удовлетворению насущных потребностей.

– Прими, побратим, – протянул мне рог один из синих.

Трезво рассудив, что после треволнений сегодняшнего утра добрая толика алкоголя мне не повредит, я взял рог.

– Пусть сказанное вами благословенно будет, – протостировал и выпил.

Арака – хороший человек. Усваивается хорошо. И для печени полезно. Ведь печень в организме человека ответственна за веселье души.

Я присел на низкий стул, намереваясь подкрепить растраченные силы. Тем более что арака, в отличие от водки, аппетит будит немедленно, причем зверский. На хороший кусок лаваша положил ломоть мяса, прикрыл его сыром, украсил зеленью, полил аджикой и только собрался откусить, вызвав тем самым бурление соков в желудке, как меня самым бессовестным образом прервали.

В комнату вбежала одна из моих родственниц.

– Ильхан, там Маугли приехал, – увидела дочку. – А я тебя по всему дому ищу. Иди ко мне.

– Не пойду, – сердито блеснула глазами кроха, – ты мне мяса не даешь.

Умная родственница не растерялась. Из кармана фартука она добыла чупа-чупс.

– Хочешь?

– Хочу.

– Иди ко мне, солнышко.

Недовольное солнышко, не выпуская из рук мясо и сыр, перебралось к девушке.

– Папуля, ты только быстрее, я к дяде Мише хочу, – величественно дала указание и уехала.

Вошел Маугли. Не тот Маугли, о деяниях которого живописал Киплинг. Нет. Родственник. От него ощутимо несло непереработанной водкой.

– Налейте ему, – распорядился Сократ.

Один из синих взялся было за кувшин, но вновь прибывший остановил его.

– Не надо. Мешать не хочу. С утра пьем. Водку лучше налей.

Синий недоуменно уставился на меня. Я встал, достал водку из холодильника, взял рюмку, взглядом спросил «сколько». Маугли пальцами ответил «чуть-чуть», чем немало меня удивил, потому как в сфере борьбы с зеленым змием был мой родич могуч.

– За сказанное вами, – и забросил водку в рот. – Уф, – тяжело уселся за стол. – Поем.

В таком состоянии я не видел его никогда в жизни. Но, наступив пятой воспитанности на птицу любопытства, терпеливо ждал, когда тезка мультипликационного героя пережует все уложенное в рот. Не забывал я и сам жевнуть.

– Уф, – вторично проговорил Маугли и рассказал нам историю, подтверждающую древнюю сентенцию о том, что с кем попало пить не стоит.

Накануне Маугли с друзьями изрядно отхлебнул. И утром, всей компанией поев хаш1, они решили поехать за город и, опустив ноги в речку, попить шампанского. Но ведь всякий нормальный человек знает, что опускать градус нельзя. И потому, расположившись у речки, восстанавливающиеся начали попивать водочку, закусывая ее купленным по дороге шашлыком.

Как вдруг на другой берег, с треском проломившись сквозь густой кустарник, вышел крупный блондин в кожаном пальто. Обрадованно проорав «Люди!», он двинулся через реку, без видимого труда преодолевая бурное течение. Второй, вышедший из просеки, оставленной блондином, был гораздо меньше ростом, черноволос, раскос и тоже одет в кожаное пальто, несмотря на жару. Впрочем, и реку он форсировал со значительно меньшей легкостью.

Преодолев водное препятствие, блондин, абсолютно не обращая внимания на льющуюся с него воду, подошел к отдыхающим и сразу же, в соответствии с традициями, был встречен бокалом. Впрочем, функцию бокала выполняла одноразовая емкость для пива, которая хотя и слегка смялась под крепкой хваткой пришедшего, но устояла.

– Брат мой, – заорал опять блондин, обращаясь к едва не тонущему спутнику. – Тивас не ошибся. Это земля нашего побратима. Он рассказывал мне о таком обычае, – затем обратил свое высокое внимание на встречающих: – Пусть долей вашей будут хорошие друзья и достойные враги.

И под изумленными взглядами присутствующих опустошил выданную емкость. Почему под изумленными? Дело в том, что один из спутников Маугли по имени Борик решил, что гость являет собой лицо русской национальности. А поскольку означенный спутник недавно приехал из столицы нашей родины города-героя Москвы, где он был побит омоновцами как лицо кавказской национальности, то месть свою он решил осуществить путем наполнения водкой полулитрового стакана. Ах, да! Изящность ситуации заключается в том, что лицо кавказской национальности по имени Борик носит фамилию Морозов и он русский.

Так вот. Гость с удовольствием выцедил выданную емкость, после чего с грустью убедился, что она пуста.

– Сколь вкусен и приятен поднесенный вами напиток, друзья мои.

Восхищенные талантом, релаксанты повторили процедуру наполнения, пояснив по ходу, что пришедший должен выпить три бокала. Первый – как опоздавший, второй – поддерживая все сказанные до этого тосты, а третьим он уже сам мог провозгласить тост. Разъяснения привели блондина в восторг.

– Мы совершенно точно попали на место, – заголосил он в лицо своему спутнику, который наконец, задыхаясь, выбрался на берег. – Наш побратим говорил мне и об этой традиции.

Пока присутствующие ломали голову, кто же этот самый побратим, гость быстро выполнил предписанное традициями, то есть влил в себя еще поллитра. Отмщенный Борик не решился поить его такими дозами, вполне обоснованно опасаясь за его здоровье. Затем гость, как степной пожар, напал на шашлык. После того как он насытился, а кто-то из младших был командирован за новыми порциями, блондину был задан интересующий всех вопрос. Кто же его побратим?

– Великий воин и достойный побратим, яр Ильхан, – получили они обстоятельный ответ.

Поскольку единственный Ильхан в городе – это я, Маугли сообщил, что такого знает, более того, он его родственник, а поскольку побратим его родственника – это его побратим, то начали они событие сие праздновать. И праздновали. Под конец повествования Маугли стал похрапывать.

– Брат мой, – потряс я его за колено. – А дальше что?

– А? – вскинулся он. – У тебя шампанское есть? А то оно ему тоже понравилось. А у нас всего ящик был. – Он зевнул. – Пойду посплю я, – встал и направился к дивану.

– А гость твой где?

– Там, – неопределенно махнул он рукой.

– Где там?

– На капоте пьют, – удовлетворил мой интерес родственник и захрапел.

Теперь будить его было бесполезно. Это у нас семейное. Когда мы спим в горизонтальном положении, разбудить нас невозможно.

– Не ваш? – строго спросил я у синих, которые в процессе рассказа весело переглядывались.

Оба радостно кивнули.

– Пойдем, посмотрим, – повелительно бросил я и удивился. Нет у меня привычки так безапелляционно общаться с незнакомыми людьми. Но синие послушно встали.

У ворот стоял «шестисотый», багажник которого был украшен мясом, зеленью, сыром и строем бутылок. Возле него, уверенно покачиваясь, стояли несколько знакомцев из компании Маугли. Означенный блондин с удовольствием пил из горла «Шампанское». Никогда не пробовали пить шампанское из горла? Удивительнейшие ощущения. В бутылке напиток кончался. Наконец с легким всхлипом перетек в блондина. Тот с сожалением оглядел пустую бутылку, отставил и обнаружил меня.

– Брат мой, – с пьяной слезой в голосе проорал он. – Я нашел вас, – и облапил. Отстранил. Полузакрытыми глазами вгляделся. – Ах, как я переживал, – и, положив тяжелую голову мне на плечо, громко зарыдал. Отодвинулся, вытер текущий из глаз алкоголь. – Простите мою слабость, брат мой.

– Приветствую тебя, старший, – поздоровался долгогривый коренастый парень в кожаном плаще, похожем на ту самую шинельку, в которой я очухался в парке.

Если это и был розыгрыш, то чересчур сложный.

– Пойдемте в дом, – обреченно сказал абсолютно ничего не понимающий я.

– Пойдемте же, брат мой, – зарокотал блондин. – И представьте меня наконец вашим дочерям и той достойной женщине из приличного дома, что сопутствует вам в жизни.

Достойная женщина из приличного дома, что сопутствовала мне в жизни, со старшей дочерью ждала меня у ворот.

– Ильхан, мы готовы... – начала было она.

Блондин с грохотом рухнул на одно колено. Жена с опаской придвинулась ко мне.

– О, достойнейшая, я счастлив преклонить колено перед той, что бережет покой моего побратима, той, что разгоняет тучи с его чела, той, что растит детей его, той, чьи руки готовят пищу ему, той, что согревает ложе и сердце его.

Блондин мне начал надоедать. Стыдно признаться, но я неинтеллигентно ревнив и совсем не люблю, когда мою жену осыпают комплиментами малознакомые мне мужчины.

– Унго, – позвал вдруг его коренастый.

Тот недовольно обернулся, но фонтан заткнул.

Воздев себя на ноги, он возложил мне на плечо руку.

– Вы были правы, брат мой. Она прекрасна. Но все рассказы не отражают и сотой доли того очарования, которым столь щедро одарили эту достойную женщину Создавшие сущность.

Богоданная супруга удивленно переводила взгляд с комплиментатора на меня и обратно.

Нетрезвый взор блондина сфокусировался на ребенке. Юная дама спряталась за меня и, высунув головенку из-за ноги, с опаской поглядывала на громогласного мужчину.

– Я узнаю ваши черты, брат мой, – уличил меня собеседник. – Но узнаю и черты этой достойной. Поверьте, брат мой, это дитя будет разбивать сердца с такой же легкостью, с какой вы разбиваете головы.

Его монолог прервал подошедший Глеб.

– Ильхан, Анатолий Сергеевич звонил. Сейчас подъезжает. Мы здесь остаемся.

– Хорошо. Позвони Андрию. Пусть еще людей пришлет. Сколько – сам скажешь.

Блондин засопел, глаза его опасно выкатились, ладонь раздраженно хлопнула по поясу, похоже отыскивая оружие.

– Брат мой, мне показалось, что этот юноша недостаточно почтительно с вами разговаривает.

Глеб удивленно глянул на него. Я открыл было рот, чтобы послать надоеду куда подальше, но вместо этого сказал:

– Не тревожьтесь, достойный яр. Это мой человек.

Блондин втянул глаза на место, но казался недовольным. И вдруг мне показалось, что я его откуда-то знаю. И хорошо знаю. И коренастого знаю.

Я потряс головой. Утро выдалось то еще.

Надо было уезжать. Но я не мог оставить дома этих людей. Во-первых, гости. А во-вторых... Во мне крепла непонятная уверенность, что именно они могут дать ответы на множество вопросов, пока казавшихся мне неразрешимыми.

– Сейчас мы уезжаем. Вас я прошу быть моими гостями. Мы поедем к близкому человеку.

– Брат мой, не сомневайтесь, мы последуем за вами хоть в пекло. Если бы вы знали, сколько мы вас ищем. Я вас более ни на минуту не оставлю.

В глазах его горела нетрезвая решимость.

– Но меня мучает жажда. Нет ли у вас в доме, брат мой, того чудесного напитка, которым нас угостили те достойные юноши, что доставили нас сюда. Такого в изумрудного цвета бутылках, украшенных золотом.

«А не спился бы мужчинка», – подумалось мне. Но вслух я сказал, обращаясь к супруге: – Дочь Руслана, будь другом, дай дитю шампанского.

– Да-да, так это называлось.

Как-то раз богоданная половина прикупила восемь литровых бокалов чешского стекла. Потом, правда, выяснилось, что это подсвечники. Что делать, темные мы. Но в качестве емкостей для алкоголя в ряде случаев они оказались просто необходимыми. Вот их сейчас и несли на подносах две родственницы, возглавляемые хозяйкой моего дома.

Синие с достоинством приняли бокалы и со словами благодарности осушили их.

Названный Унго закатил длиннейшую речь и начал переливать содержимое бокала в себя.

– Господин, нам поговорить надо, – обратился ко мне коренастый.

Но поговорить нам не дали. Бешеное утро. Сумасшедшее.

Приехал спасательный Толик. Сначала во двор вошли двое в костюмах с автоматами в руках. Затем появился Анатолий Сергеевич. Не без удивления оглядев собрание, он обратился ко мне:

– Собрались? Поехали.

С воплем «Дядя Толик приехал!» на него немедленно начала восхождение младшая дочь. Подхватив ее на руки, он спросил:

– Слушай, кто у тебя там, у ворот, в «шестисотом» спит?

– Пусть спят. Это Маугли с друзьями. Напились.

– Кто напился? Маугли?

– Да. Слушай, Толик, эти люди со мной поедут.

Он с сомнением посмотрел на моих гостей.

– Уверен?

– Да.

– Сейчас дядю Мишу спросим.

Извлек мобилу.

– Дядя Миша, Ильхан хочет еще четверых взять. Нет. Я их не знаю. Сейчас дам. На, возьми, – протянул мне трубку.

– Кого ты хочешь привезти, мальчик? – полюбопытствовал дядя Миша.

– Они нужны мне.

– Ты уверен, что это не подстава?

Я прислушался к себе. Где-то внутри крепла уверенность, что эти люди отдадут жизнь за меня.

– Я ручаюсь за них.

– Смотри, – помолчал. – Вези, места хватит.

Еще бы не хватило. В замке дяди Миши батальон потеряется.

– На, – протянул я трубку Толику. – Согласовано.

– По машинам, – вспомнил свою армейскую жизнь секьюрити.

Меня же грызло беспокойство. Если сопоставить промежутки времени между нападениями, следующее могло последовать уже скоро.

Всех рассадили по машинам, причем Унго громко восхищался волшебными самодвижущимися повозками и требовал научить его управлению.

Я оставил командование домом на Сократа, подчинив ему гарнизон, и уже собрался усесться в машину, как вдруг мне показалось, что я забываю нечто весьма важное.

Не знаю, следуя какому наитию, я вернулся в дом и, лишь собрав все вещи, что были на мне в момент утреннего пробуждения, почувствовал себя увереннее. Причем шинель в целях экономии места надел и с удивлением обнаружил, что в ней не только не жарко, но напротив, когда я накинул ее, мне стало значительно прохладнее. И знаете, как-то защищеннее. А мысль выпустить из рук меч вообще показалась мне кощунственной. Да собственно, в ножнах он казался излишне массивной тростью. Переложив из-за пояса в карманы шинели два ТТ, я почувствовал себя почти совсем уверенным в себе человеком.

Поехали!

Ехать было недалеко. Удобно. Но тревога колюче ворочалась в районе солнечного сплетения. Я коротко отвечал на вопросы супруги. Чересчур коротко. Она обиделась и замолчала.

Вокруг было красиво. Ранняя осень. Зелень. Коровы. Лепешек не видно. Дорога хорошая. Машины хорошие. Гаишники знакомые. Нас не останавливали. Как эти немцы делают машины, не понимаю. Вроде едешь, но абсолютно незаметно. В наших машинах дорога чувствуется. А в этих нет. Паришь.

ГЛАВА 5

Федеральную трассу мы пролетели быстро. А вот когда машины свернули на дорогу в ущелье, где располагался дом дяди Миши, на нас напали. Причем в лучших традициях фильмов о Робин Гуде. Большое дерево обрушилось на дорогу, конвой остановился, машины заворочались рассерженными жуками, пытаясь развернуться, но рухнуло другое дерево в конце колонны. Блокировали нас.

По машине как градом сыпануло. Однако дырок не обнаружилось. Прилепив физиономию к стеклу и скосив глаза, я углядел на асфальте несколько толстых железных стрел.

«Совсем плохие», – ворохнулась мысль.

На переднем «галенвагене» отъехала крышка люка, и на свет божий явился инопланетянин в тяжелом пулезащитном костюме. Принял снизу гранатомет, злым змеем прошипела граната, и дерево, подброшенное взрывом, развалилось на две части.

А из грязи кювета показались заляпанные фигуры. Одна из которых тут же шарахнула секирой по лобовому стеклу нашей машины. Крепкое броневое стекло выдержало, и оружие, возмущенно зазвенев, отлетело, вызвав у владельца взрыв негодования. Агрессор развернул секиру и вторично врезал по стеклу длинным острым шипом, приваренным к обуху вверенного ему боевого оружия. На этот раз гораздо успешнее, потому что острие пробило стекло и застряло в нем.

Дети заплакали, а жена щелкнула затвором подаренной на день рождения «Беретты».

У меня произошло кратковременное раздвоение личности. Одна часть возбужденно заорала:

– Барласы Отца Коней.

А вторая истерично пыталась выяснить, кто такие эти барласы и что они здесь делают, потому как единственно известные мне барласы были бодигардами то ли Чингисхана, то ли его внука, небезызвестного Бату.

Но тут первый как-то так спокойно повернулся к супруге и попросил:

– Солнышко, там на задней панели жилетка лежит. Брось ее, пожалуйста.

– На, дорогой, – передала она мне искомое, прикрывая орущих детей.

Какой-то козел уже вовсю колотил и по заднему стеклу.

Я ссыпал ножи в карман, почему-то абсолютно забыв о ТТ.

– Ильхан, Толик говорит, чтобы из машин не выходили. Тачки бронированы.

– Да? А вот этого ты не видел? – указал я на злодея, истерично пытающегося вырвать оружие из цепкого стекла.

А на переднюю машину уже взлетел измазанный грязью тип, ударом какой-то жуткой на вид штуковины вбил инопланетянина в салон и попытался проникнуть туда сам, но облачко из крови и мозгов, взвившееся над его головой, показало, что идея эта обитателям машины пришлась не по душе. И на своей точке зрения они настаивали. Ударенный по голове инопланетянин вновь появился из люка, но уже с пулеметом, и одной очередью срубил обступивших машину агрессоров. Его выступление энтузиазма у нападавших не вызвало, и свое недовольство они выразили путем запускания в пулеметчика секиры, удар которой в очередной раз обрушил его в глубь салона.

У третьего автомобиля уже вовсю шла жизнерадостная рубка, в которой агрессорам явно не везло, хотя к ним и присоединились те, что пытались атаковать замыкающий автомобиль. Но экипаж его, очевидно, взбодренный командой Толика, в мясорубке участвовать не спешил, и автомобиль, настороженно поблескивая тонированными окнами, изображал из себя засадный полк.

Блондин каждым ударом какого-то жуткого оружия из эпопеи о Конане, этакой палицы, комбинированной с секирой и украшенной длинным штырем, отправлял на встречу с предками очередного диверсанта. Коренастый лениво отмахивался небольшой секирой, а синие рубили в песи все, до чего дотягивались их изогнутые клинки.

Злобный грязнуля выдрал наконец свою секиру из дорогостоящего стекла и, очевидно, возмущенный задержкой, так активно треснул по плоду деятельности немецких стекольщиков, что хваленый броневой материал дал многочисленные трещины. Это безобразие требовало немедленного пресечения, и я вышел из автомобиля, дабы поучаствовать в мордобое. Появление мое вызвало здоровый энтузиазм у поломателя дорогостоящего стекла, и он с радостным воплем прыгнул с капота, намереваясь своей секирой проверить теперь уже крепость моей головы. Однако по дороге столкнулся глазом с метательным ножом, выданным мне супругой. Сталь в столкновении победила. Авантюрист упал наземь и засучил ножками, как подсказывал мне опыт, умирая. Его товарищ, до этого проверявший прочность заднего стекла, решил насладиться местью, забыв, очевидно, что ближнего своего надлежит возлюбить. Демонстрируя предусмотрительность, оказавшуюся чуждой его соратнику, он мягко, как кот, спрыгнул на землю и, движимый человеконенавистническими намерениями, принялся пластать воздух секирой, осторожно приближаясь ко мне.

Меч дернул мою руку и, выгадав мгновение между взмахами, мягко, почти без сопротивления, проткнул его глотку, провернулся и отлетел в исходную позицию. Злодей задумчиво посмотрел на толстую струю крови, бьющую из его организма, заметно, даже под слоем грязи, побледнел, упал и умер.

А от леса к нам уже бежало человек двадцать энтузиастов, не испачканных грязью, но решительных и топороносных. Несколько человек присели на колено, вскинув арбалеты. Мне, честно говоря, показалось, что все целились в меня. Гордыня.

– Господин, пригнись.

И, подчиняясь команде, я зачем-то повернулся к атакующим спиной, упал на одно колено и успел натянуть на голову воротник. По спине хорошенько треснуло, но стрелы, к моему удивлению, не пробили шинель, а вжикнув умчались в небо.

Я недовольно обернулся. Граждане с топорами одолели треть дистанции, и четверо апологетов махания железом уже радостно собирались атаковать их, но намерению их сбыться было не суждено.

На крышу передней машины опять взобрался неоднократно низвергнутый инопланетянин. Из окна задней тоже вылез ствол, и кинжальный огонь двух пулеметов в упор буквально разнес в брызги опоздавших.

Четверо моих гостей выглядели совершенно разочарованными продемонстрированным превосходством достижений научно-технической революции.

Хотя одному такая ликвидация на неконтактном расстоянии пришлась по душе. Коренастый внимательно разглядывал дымящийся ствол пулемета, который держал один из бодигардов, выбравшихся из последней машины.

– Хорошее оружие, – похвалил он. – Как трудно обзавестись таким в твоей земле, господин?

– Совсем не трудно. – И зачем-то добавил: – Могу подарить.

– Буду рад, господин. Но ответь мне. Сколько раз на тебя посягали?

Я удивился.

– Это пятый. А откуда ты знаешь, что на меня нападали?

– Ты можешь не верить, господин. Но прошу – поверь. Весьма далеко отсюда у тебя есть один друг. И все мы, четверо, твои друзья. Ты просто не помнишь нас.

Вот такой диагноз. Амнезия.

– Чтобы вспомнить все, тебе надо повязать на руку вот это. Так, чтобы оно касалось твоей кожи. – В кисти его закачался потертый неказистый ремешок, который показался странно знакомым. – Надень, господин, не бойся. – Коренастый требовательно глянул мне в глаза. – Ткань меж мирами тонка. Ты ведь видишь. Чужан прорывается все больше и больше, и они все инее. Ведь первые были в привычной твоему миру одежде? А теперь вот отважные барласы, – кивнул он в сторону павших, которые в этот раз не спешили избавить нас от своего присутствия. – Кто пройдет сюда следующим? Кто знает? Тивас сказал, стоит лишь тебе одеть этот ремешок, и ты вспомнишь все. В том числе как закрывать ворота. Только лучше сядь.

Собственно, что я теряю? Да ничего. Настоящий мужчина не должен долго задумываться над поступком. Он не спрашивает куда. Он спрашивает когда. И если есть вариант обезопасить свою семью, то и кобру себе на руку намотает.

Подбодрив себя этим кратким спичем, героично таким безумным, я уселся на переднее сиденье автомобиля, где в первые минуты оказался абсолютно нефункционален, так как подвергся целованиям и обниманиям, а также был занят прослушиванием гимна на тему: «Наш папочка и супруг – самый папочка и супруг в мире». Отбился. Повязал на руку ремешок.

Четверо стояли и внимательно на меня смотрели.

Непонятный синеватый туман, с утра клубившийся у меня в голове, начал рассеиваться. Сквозь разлетающуюся, как под порывами ветра, дымку я вдруг узнал эти четыре, уже улыбающиеся, физиономии. Унго. Баргул. Орсорих. Боракорда. Стойте же, а где остальные?

Я счастливо заорал, протягивая руки к своим побратимам. Четыре пары рук выдернули меня из машины. И вспомнилось все.

* * *

Длинный кривой меч ловко прилепился к полумесяцу секиры, странно закрутил его, коротко цапнул за горло узкоглазого пожилого степняка с крысиными хвостиками усиков. Ливануло. Крепкие корявые пальцы бросили рукоять ненужного уже оружия и рванулись наверх, пытаясь запереть алый фонтан. Тщетно.

А коварный меч уже швырнул бесхозную секиру в другого узкоглазого с прокопченной рожей, и она с радостным хрустом просадила своим длинным рогом щеку под глазом, успешно пролетев умелую вязь защиты изящно изогнутого клинка со сложным узором на клинке. Рука дрогнула, увела оружие чуть дальше, чем нужно, и тяжелый кривой нахал бессовестно натянул кожу на горле, порвал ее, рассекая гортань. И, вспоров на противоходе череп, расплескал мозг.

Секира лениво качнулась и выпала из раны. Острое, до толщины волоска заточенное лезвие, нежно зацепило в падении широкое каменное ожерелье, пролезло в микроскопически тонкий промежуток, открытый неожиданным движением умирающего тела и что-то рассекло, отчего один из ярко блестящих камней вдруг потускнел. Секира пропорола глубокую царапину на кожаном чапане и упала наземь.

А длинный кривой меч вдруг полетел мутным кругом и, пробив левую лопатку, вышиб из седла еще одного степного. Самого умного. Он собрался удрать, но пробитый железом упал на землю, выгнулся и умер.

Тот, чьей рукой был брошен меч, высокий, широкоплечий, узкобедрый, абсолютно голый мужчина, со стоящей окровавленным колтуном шевелюрой, оглядел разоренный лагерь, полторы дюжины изрубленных и склонился над стариком с распоротым снизу доверху черепом. Осторожно снял ожерелье, промыл его в малом бочажке родника, ручеек которого тут же уволок багровую муть, и, увидев потускневший камешек, рассерженно плюнул.

ГЛАВА 6

Очнулся я от тепла. Передо мной горел немаленький костер, согревая мое промерзшее тело и измученную душу. Я сидел, хотя никакой стенки за мной не было, и при этом не пытался свалиться, хотя отчетливо помню, что собрался опереться о стенку, когда на меня обрушилась эта странная слабость и заколотил жуткий озноб.

Передо мной сидел... Нет. Передо мной горел костер, а уж за ним сидел весьма импозантный дядька. Здоровенный чернокожий мэн с абсолютно белыми волосами. При всей своей чернокожести он явно не был негроидом. Орлиный нос, длинные закрытые глаза, высокие скулы. Негр. Скорее мутированный индеец. Поседевший в процессе мутации. И почерневший. От гениальности своих выводов я пришел в восторг.

Кроме того, почувствовал некоторое изумление. Здесь, в парке, по идее, костра быть не должно. Тем более что в огне плавились дымом не листья, а приятной округлости поленья.

Прекрасно помню, вышел на простор из духоты ресторации, утомленный излишком жидкости. Решил от нее избавиться на свежем воздухе. Ну не любит моя слабоцивилизованная душа маленькие помещения. Освободился. И вдруг почувствовал, что теряю сознание. Еще успел подумать, как бы в плоды своей жизнедеятельности не грохнуться. И все.

Сижу у костра. С мутантом. Не великий я знаток рас, но складывалось у меня подозрение, что таких вот авантажных дядечек по улицам нашего города ходит исчезающе мало.

Щипать и колотить я себя не стал, просто сунул палец в костер. Обжегся. Не сплю.

А мужчинка сидел напротив, абсолютно на меня не реагируя. Пора было вступать в контакт.

– Здравствуйте, – вежливо пожелал я.

Странный негр открыл глаза. Они у него желтого цвета оказались. Очень, повторюсь, импозантный мужчина. За таких, наверное, рекламщики режутся.

Посмотрел он на меня с некоторым удивлением, недоуменно можно сказать. Не того, похоже, ожидал. И с интересом стал разглядывать. Мне вообще-то интерес к моей персоне нравится, но лучше, когда его проявляют представительницы прекрасной части человечества.

– Извините, пожалуйста, что отвлекаю. Но вы не подскажете – где я? – попытался прояснить ситуацию.

Мой визави посмотрел на меня уже недовольно.

– Кто ты? – спросил.

– Мои родители... – вежливо начал я, и вдруг как будто прямо в мозг меня ткнули иглой. Очень больно. И вместо того чтобы представиться, я выдал следующую фразу: – Ты что, не узнал меня?

От собственной наглости я слегка онемел, но, как человек самодостаточный, быстро справился с интеллигентским комплексом скромности и все же представился.

– Ильханом меня назвали, – продолжил я прерванную фразу. А боль куда-то ушла.

Темнолицый с подозрением глянул на меня, недоверчиво крутнул головой и вдруг, подняв к глазам какое-то каменное украшение, стал внимательно его разглядывать. Опять посмотрел на меня. Сообщил:

– Быть того не может.

Ситуация мне нравилась все больше и больше. Смущало только одно. Где я нахожусь? Самое веселое было в том, что следов алкогольной интоксикации не ощущалось. Хотя выпил немало. И тишина. Я все понять не мог. Чего не хватает. Не хватало шума города, к которому привык с младых годков. Очень было тихо. Очень.

А лицо седого приняло расстроенное, почти обиженное выражение. Он еще раз очень недовольно покрутил головой. Потом достал трубку великанских размеров, ухватил веточку из костра, раскурил свой курительный агрегат. Окутался облаком дыма.

Молчание его начинало действовать на нервы, и в сознание стала закрадываться неинтеллигентная, крамольная такая мысль. А может ему по репе дать и уйти? Но другая часть того же сознания намекала, что куда идти – оно не знает. А я вместе с ней.

Еще и курить захотелось. Вообще-то я не курю. Но в сложные моменты интеллектуальных усилий люблю подпихнуть свой мощный мозг некоторой дозой никотина. Хлопнул себя по карманам и обнаружил, что карманов-то у меня нет. Пришло время оглядеться. И стали выплывать детали, ранее ускользнувшие от моего внимания. Во-первых, ладони. Ладони были, несомненно, мои. И кольцо было мое. И вечная траурная кайма под ногтями, за которую меня всегда попрекает мама, а теперь еще и жена. Ну не знаю я, откуда эта грязь берется. Чищу, чищу, а она все равно собирается.

А вот вместо рукавов любимой рубахи синего шелка руки покрывали теперь рукава кожаные, правда шикарной выделки. В чем я убедился, потерев их. Кожа.

Вообще-то могу сказать без ложной скромности, я мужчина в самом расцвете сил, мощный, рослый. У меня широкие плечи, я много что на них потаскал, в меру мускулистые руки, ими я много поднимал, махал, кидал, бил груши и не груши. Ноги у меня тоже весьма-таки, на них я ходил, бегал, прыгал, частенько ими дрался. Так что вообще-то я очень даже, если бы не одно «но». Последнее время уровень моего благосостояния несколько поднялся, а поскольку я, как всякий человек, слаб, то перед некоторыми соблазнами устоять не могу. В общем, люблю я хорошую кухню. И в связи с этим, конечно же, не утеряв своей потрясающей ловкости, стал ваш покорный слуга, скажем так, не очень гибким в талии. Современники Петра Великого назвали бы меня мужчиной осанистым, вульгарные же современники говорят, что я пузат.

Так вот, когда я глянул вниз, плода моих двухлетних усилий не было. Я был поджар, как лет пятнадцать назад.

А вот в туалете моем было, пожалуй, чересчур много кожи.

Торс плотно охватывал жилет, украшенный двумя рядами каменных пуговиц. Вроде глубокого синего цвета. В камнях я вообще-то не дока и, собравшись разглядеть эту пуговицу, возможно чуть сильнее, чем надо, а может и в самый раз, дернул ее. И в ладонь мне рукоятью вперед скользнул нож. Небольшой, аккуратный. Недлинный, в полторы ладони черненый клинок в форме сильно вытянутого, слегка закругленного треугольника с односторонней заточкой. Вытянутые вперед усики ловушки на гарде. Синий камень в перекрестье. Рифленую удобную рукоять венчает такой же. Пуговица. А ножик удобный. И кинуть, и подраться. О том, что ножик не декоративный, указывали затертые, но заметные зазубринки на клинке. Повидавший. Убрал я его.

А вновь обретенную талию охватывал широкий пояс с очень сложной пряжкой.

Дальше его – кожаные брюки, заправленные в сапоги. Правое голенище слегка жмет, да и левое. А в них такие же почти ножички, но побольше, потяжелее.

И в левом рукаве неудобство ощущается. Расстегнул манжет, а оттуда, спрятанный широким рукавом, мне еще один синим глазом подмигивает. Мне прямо за правую руку обидно стало. Все конечности охвачены, а она? Зря обижался.

Цыганствующий ниндзя какой-то. Говорила мне бабуля. Плохо вести себя будешь, цыгане украдут. Не прошло тридцати лет – украли.

Пока я осматривался, афро-американец меня своим тигриным взглядом буравил. Пусть смотрит, мне не жалко. Не смутишь нас, гад желтоглазый.

Наконец он решил прервать свой индивидуальный заговор молчания.

– Ну если так получилось, давай знакомиться. Я – Тивас. Великий Маг и Колдун, – представился он.

– Душевно рад знакомству, – вежливо отозвался я.

А сам просто лопался от радости и счастья. Все сразу стало ясно. Он Тивас, Великий Маг и Колдун. У нас тут что, эксклюзивный дурдом для одного меня любимого? Похоже, перечитал фантастику. Под водочку-то глюки и пошли. Ведь воспитание я получал во времена давешние, советские. Точно знаю – маги и колдуны только в сказках бывают. Хотя вру. Помню, был период, когда они как из рога изобилия посыпались. В конце восьмидесятых. Один воду из телевизора заряжал, другой рубцы на расстоянии рассасывал, третий так и вообще мертвеца оживил. Радости было. Море.

Вообще-то читал, что с больными, психическими в смысле, спорить не надо, но поскольку был я, скажем так, слегка раздражен неожиданностью ситуации...

– А вы не подскажете, уважаемый Тивас, Великий Маг и Колдун, что я здесь делаю?

– А вот об этом у нас с тобой долгий, похоже, разговор будет. Чай, кофе?

– Лучше чай.

Дядька разлил из парующей баклаги что-то в баклагу поменьше. Да. Действительно, чай. Хороший.

– Курить?

– Не откажусь.

И он достал из той же баклаги пачку «Ротманс». Волшебный такой горшочек. Бросил через костер мне.

– А спички?

– От костра прикуришь.

Как мило. Великий Маг и Колдун знает, кто такие спички. А от костра я прикурил. Навык есть. Выжидательно уставился на собеседника и подарил ему лучшую из своих улыбок. Пусть поймет, что не зря старается, психологический контакт устанавливает. Вишь, хороший какой дяденька. У костра усадил, чаю дал, сигареткой угостил. Мы добро понимаем. Только вот на кой сдался нам этот афро-американец – не понимаем.

А он пусть на нашу белозубую улыбку смотрит и думает, что созрел папуас для контакта и от встречи с великой цивилизацией ждет только радостей в виде разноцветных стекляшек и железных скребков.

Чернокожий индеец с интересом на меня так поглядывает. С удовольствием даже.

– Хорошо держишься, – говорит. Улыбку мою, видать, оценил. – Не боишься?

– Боюсь. А чего? Ты мне, дяденька, скажи, кого бояться. Я и буду. А пока не знаю. Вот. Ситуация насквозь непрозрачная.

– Ты хоть осознаешь, куда попал?

– А ты мне расскажи.

– А психика как? Крепкая? – подкинул он мне очередной вопрос.

Мозг у меня хотя и неоднократно сотрясенный, но весьма функциональный, о чем я и сообщил.

– Концепция существования параллельных реальностей не шокирует?

Мама дорогая! Куда же меня занесло? Но виду не подал.

– Да нет, – говорю. – Скорее даже оскомину набила.

Врал я, конечно. Есть у меня одна страстишка, которая весьма регулярно приносит прибыль книготорговцам. Фэнтези. То бишь литературная сказка. Сказать, что обожаю, все равно что промолчать. Со страшной силой, можно сказать, прусь. Всю жизнь до зубовного скрежета завидовал всем тем, кто разными путями с целью геройствования в эти самые параллельные реальности попадает. Кто сквозь землю провалится, кто листик с заклинанием в книжечке найдет, кто амулет волшебный отыщет. А я вот до этой самой параллельности, похоже, вульгарно допился.

– Как видишь, не так трудно и попасть.

Вот насчет попасть – это он верно подметил. Попал я.

И тут этот злодей наконец признался:

– Особенно если человеку помочь. – И сразу, прерывая реакцию: – Хотя и случайно.

Ну ничего себе случайность. Подумал. И сразу озвучил свою точку зрения. Но с матюгами. А вот с этой формой арго мой собеседник оказывается был знаком. Потому как начал успокаивать.

– Эй, да не горячись ты так. Все поправимо.

Но когда увидел, что обычные увещевания не действуют, на мою порушенную психику такое матерное словопостроение обрушил, что у меня уши слегка подвяли.

Успокоил он меня, нечего сказать. Но и озадачил. Не может же Маг и Колдун, хоть и Великий, так нашим народным матерным владеть.

Видел я разных русских, но самым экзотичным был рыжий негр. Крашеный, правда, но рыжий. А таких вот не встречал.

– Ты пей, пей чай-то. Остынет, – заворковал заморский матерщинник.

– Вы, дяденька, издеваетесь или как? Разве не видите, что я сейчас нервным стану. Вы мне подробнее о параллельностях. Да и как попал я сюда? Как выбираться буду? Ну а поскольку Маг ты и Колдун Великий, какую тебе за возвращение службу сослужить надо? Но душу не продам, потому как не душа у меня, а сплошная кровавая рана, и живу я, как папа Мюллер. С порванным сердцем.

Развеселил я дяденьку колдуна. Сидит, хохочет. Причем ржет, как наемник. А ему по должности интеллигентно так подхихикивать положено. Ведь колдуны вроде как не физического труда люди. Субтильные такие, а этот нет. В семье не без урода. В семье колдунов, в смысле. Шея, как у борца, плечи, как перрон. Сидит. Веселится. А ведь у целого ряда моих знакомых, если бы они услышали про порванное сердце папы Мюллера из моих уст сахарных, очень бы побледнели лица. Очень.

Но отсмеялся он.

– Слушай тогда, – говорит.

И закатил мне лекцию. В деталях речь его я воспроизвести не смогу, но смысл передам.

Очень близки миры. Очень тонка грань между ними. И очень легко, оказывается, из одного мира в другой перейти. Эту параллельность, в общем-то, открыли черт знает когда. И также достаточно давно пришли к выводу о том, что проникновение из реальности в реальность не всегда взаимополезна. Частенько случается совсем наоборот. Бывает, что достаточно невинные существа, попав в иную реальность, обретают очень даже угрожающие для туземцев свойства. То же самое можно сказать и про идеи, вещи. Так что мысль о контроле за перемещениями возникла давненько. Ну и для осуществления этого контроля была создана соответствующая структура.

– И ты представляешь эту структуру? Так?

– Да. И зовут меня Сергей.

– А по батюшке?

Он белозубо улыбнулся.

– А выговоришь?

– Может, и не выговорю, а узнать интересно. Впервые такого вот Сергея встречаю.

– Ого. Да ты никак расист, – весело удивился он.

– Нет. Естествоиспытатель.

– Ладно. Сергей Идонгович Тивас. Доволен?

– Доволен. А звание?

– Надо же, какой въедливый, – опять удивился Сергей Идонгович. – Премьер-агент Института Парадоксальной Истории.

Обожаю этот прием. Он такой простой. Становишься таким идиотом-идиотом, и собеседник тебе, темному, все объясняет и объясняет, а потом даже не замечает, как растолковывает то, о чем и говорить-то не собирался.

Маг-агент наконец заметил промашку.

– Хитер, – добавил он в перечень моих положительных качеств.

– Не торопись. Дослушай. Существует абсолютно легитимная система переходов, контролируемая нашей структурой. Однако перемещения вообще абсолютно реальны и в принципе не настолько сложны, как может показаться с первого взгляда. Кроме того, возможны абсолютно спонтанные перемещения. В общем, головной боли хватает. Но самое отвратное, что может быть, – это ученые. Всякие причем. И дипломированные, и самоучки, всякие колдуны и маги. Гении! Вот они у меня где сидят, – стукнул он себя по загривку.

Наконец на его бесстрастной физиономии проявились хоть какие-то элементы эмоций. Мне аж полегчало. Очень уж был невозмутимый.

– Слушай, Тивас, так это что, так вот просто? Взял и перешел?

– Нет, не так. Но в общем-то ничего сложного. – Тут он замолчал. Подумал. – Хотя... Если у человека есть некоторое количество воображения. – Он опять замолчал. – Ты в детстве на облака любил глазеть?

– Естественно. И сейчас люблю.

– Ничего естественного. Для большинства это абсолютно глупое времяпрепровождение. Так вот. Видел вместо облаков замки, города?

– Ну конечно!

– А краем глаза – шпили и знамена, воинов и всадников?

– Ну да. – Я даже привстал.

Наконец хоть кто-то говорит, причем без улыбки, о том, о чем я признаюсь лишь под пыткой. Смеются, гады. Ведь даже родная жена, когда я ей стал рассказывать о небесных городах, уложила меня и долго гладила по буйному лысому черепу, пока я не уснул.

– Если столкуемся, научу тебя смотреть правильно, и сможешь ты оказываться, где пожелаешь. Но если столкуемся. А так для работы тебе это просто необходимо.

– Слушай. Перестань ходить вокруг да около. Для какой работы?

– Ты понимаешь, оказался я весьма в сложной ситуации. Попал я в засаду, был пленен, вырвался, но мой... – Он замялся, подыскивая слово, понятное для меня нецивилизованного: – ...прибор для связи оказался поврежден.

– Хрупкая, видать, штуковина, – посочувствовал я.

– Лови, – метнул он мне сквозь костер какие-то четки, которые тяжелой каменной змеей оплелись вокруг моего запястья. Мощное такое каменное ожерелье. Широкое. При наличии навыка прибить можно.

– Хрупкая? Один шанс из миллиона, что под нужным углом попадешь в нужное место. Самое смешное, что я сам и попал.

– Грустненько.

– Грустненько. Еще грустнее то, что вызывал по этой штуковине я совсем не тебя. А как здесь ты оказался, не понимаю. Вернее, догадки есть, но оставим их на потом. Так вот, мой прибор разладился, и я даже не представляю, какие такие радости призвал в этот мир сквозь тонкую ткань границ. Вызывал я воина. Своего давнего и весьма верного агента. А вызвал тебя. Как это получилось, не знаю. Правда, похожи вы до невозможности. – Он угрюмо замолчал.

– Воин, говоришь, – переспросил я. – Жаль, на пенсии я в связи с многочисленными повреждениями организма.

Государство, в котором я живу, некогда самое миролюбивое, впрочем, только с его точки зрения, в течение очень недолгого времени превратилось в территорию, где стало признаком плохого тона не стрелять в окружающих по финансовым, коммерческим, партийным, религиозным, конфессиональным основаниям. Частенько серьезные, с их точки зрения, люди, прослышав о моем жизнерадостном прошлом, делали предложения попринимать участие во всех этих стреляниях. Вначале пытались проехаться на халявку, убеждая в своей полной и окончательной правоте (я всегда относился к людям, считающим себя истиной в последней инстанции, с большой долей скептицизма), давили на патриотизм, потом вульгарно предлагали денег. Поначалу по разным причинам, в том числе и алкогольным, я съездил в так называемые «горячие точки». И убедился, что войны, которые ведутся государствами, конечно, грязны, как всякие войны, но то, что могут сотворить опьяненные свободой люди, превосходит всяческое, даже мое, весьма, кстати, циничное, воображение. Дело в том, что как бы ни выли застрявшие в диссидентстве престарелые мальчишки о зверствах военных, те, как правило, выполняют поставленную перед ними задачу специально не затрагивая гражданских. А жертвы среди населения, как это ни мерзко звучит, побочный продукт боевых действий. А дядька, которому всучили автомат и запудрили мозги идеей о Великой Молдове, Армении, Азербайджане и т.д. ... это просто удивительно, что может сотворить обыватель, обуянный великой идеей. Это просто потрясает всяческое воображение.

– Ну для начала скажу, что нет в тебе никаких повреждений, – усмехнулся дядька, поднял указательный палец и добавил: – Для начала.

Я не поверил. Но встал, поприседал, попрыгал, кувыркнулся. Организм был действительно лейтенантский.

Все знают, где бывает бесплатный сыр. Поэтому я присел к костру и поинтересовался:

– И что я за это должен? Только в разумных пределах.

– Лет пятьсот истекло, как границы реальностей после очень долгой подготовительной работы стабилизировались. Как раз тогда и перестали у вас появляться всякие великаны, драконы, колдуны, настоящие, заметь, и прочие посетители. Заплутавших мы вывели, а с заблуждавшимися вы сами активно разделались. А вот сейчас возникли проблемы. Время в реальностях идет по-разному, да и общественное развитие на разных уровнях. Здесь самое сказочное средневековье. Да впрочем, сам увидишь.

Но как вербует, гад, на мечте, на заветной мечте. От такого отказаться сложно, более того, почти невозможно.

– Ворота открываются хаотично. Но разовые переходы не опасны. Их последствия несложно нейтрализовать. – Он опять замолчал.

– Кто-то пробил канал, проход, как тебе угодно. Кто, я еще сам не разобрался. Но этот кто-то пытается пустить насмарку то, над чем Институт работает в этой реальности последние три сотни лет.

С одним представителем этой силы я уже столкнулся. Но вот по душам поговорить не получилось. Выяснил я только, что власть в Империи они захватили. И даже на мое место посадили двойника. По некоторым данным я могу предполагать, что это представители цивилизации, находящейся на уровне развития не ниже нашей, но кто? Не знаю. – Он задумчиво уставился в костер. – Ты понимаешь, я ксенобиолог по базовому образованию. А вот этого, что со мной разговаривал, классифицировать не смог. Чужой он. А у меня связи нет, – вдруг пожаловался он. – Чужой, – повторил.

Я потряс головой, чтобы жуткий сумбур, установившийся в моей голове, хоть как-то улегся.

– Так, подожди. Давай по порядку. Сюда меня случайно, я подчеркиваю, случайно, в целях твоей личной безопасности приволок меня ты. Так?

– Так.

– Обратно ты меня отправить сейчас не можешь. Так?

– Так.

– Но в обозримом будущем это реально. Так?

– Так.

– А для этого тебе надо добыть средства связи. Так?

– Так.

– А где их можно добыть?

– В моем дворце.

– Поскольку ты Великий, то дворец твой в столице. Так?

– Так. Только в столице сейчас эти. Чужие.

– Значит, надо их победить. Так?

– Так.

Я решил на время отложить свои пацифистские настроения. Потому что передо мной стояла задача. Попасть домой. А этот негр преклонных седин если действительно припер меня сюда, то можно предположить, что может и депортировать обратно.

Белогривый афро-американец грустно смотрел в огонь.

– А шансов попасть в твой дворец у нас маловато. Так?

– Так.

– Классненько. Значит, попасть домой я смогу лишь в том случае, если мы с тобой вдвоем погромим этих твоих чужих. Так?

И услышал.

– Так.

– Хреново, – резюмировал я ситуацию.

Тэк-с. Воина вам надо. Будет вам воин.

– А в твоем волшебном горшочке водочки не водится?

– Водки? Задумайся-ка о ней.

Пожалуйста. И Тивас из своей баклаги добыл бутылку «Юрия Долгорукого». Полтора литра слезы.

– Это что? – поинтересовался.

– Дикарь ты. Сейчас узнаешь. Бросай сюда.

Бросил.

– Неправильно мы сидим, дружище. – Я встал и пересел к нему, прихватив по пути малую баклажку.

– Вода есть?

Он подволок к себе из темноты бурдюк, в котором что-то булькнуло.

– Ты в своем горшке мяса какого-нибудь нажелай.

– Зачем?

– Для закуски. Так ты, выходит, мой потомок.

– Да. Весьма дальний.

– Чудеса.

Я скрутил пробку. Разлил водку в баклажки.

– Ну со свиданьицем, потомок, – и опрокинул емкость.

Где-то я слышал или читал, что завезли в Россию водку генуэзцы. Но усовершенствовали ее мы сами. Русские. Хорошо пошла.

Потомок последовал моему примеру и успешно закашлялся.

– Как это пьют? Кровь драконова, – сквозь спазмы прохрипел он, вытирая слезы.

– Ты закуси, закуси, – похлопал я его по плечу. – Водка – вещь серьезная. И серьезному разговору очень способствует. Я сейчас еще огурчиков нажелаю.

Раскатали мы бутылочку, и жизнь стала поприятнее. А еще водка сближает. Не сильно, но все же. Вернее, ее совместное распитие. Поболтали об отвлеченном. Я ему про пироги мамины рассказал.

– В общем, согласен я, Серега. Воевать, так воевать.

– Повоюем, – сурово поддержал меня Великий Маг и Колдун.

На нестойкого потомка напиток оказал мощное бодрящее действие. Он был готов немедленно выдвигаться на любого противника и крушить супостата.

– Обязательно. Но ты мне для начала растолкуй, кого ты вызывал.

– Это воин. Магистр Ордена Тяжелых Клинков. Автор книги «О методах правильного ведения боя» – Саин сын Фаразонда. Авантюрист. Прекрасный агент.

– Чей сын?

– Фаразонда. А что?

– Да у меня, понимаешь ли, папу Фаразондом зовут.

– Странно, – задумался мой собеседник. Но долго думать я ему не дал.

– А для чего он тебе, для охраны? Не похож ты на человека, которому охрана нужна. Премьер-резидент, опять же.

– Некоторые вещи, Ильхан, маг может делать лишь тогда, когда у него свободны руки и разум. Саин – великий воин. И лучшего спутника, чем он, для путешествия по Империи представить трудно.

– А как далеко до земель Империи?

– Месяц пути.

– Да как же тебя занесло в такую даль?

– Долгая история.

– Не хочешь – не говори. Да ладно. Буду я тебе Саином. Только вот беда. Я ведь не только тяжелым мечом, вообще любым не очень-то владею. А если это здесь основное средство общения, то жить мне, пожалуй, до первой встречи с недоброжелателями. Не дольше.

Сергей Идонгович, не говоря ни слова, вдруг запустил мне прямо в лицо баклагу с горячим чаем. Ловко так. А я ее ловко так, к немалому своему удивлению, поймал. Ни капли при этом не расплескав.

– Сдурел ты, что ли? – заорал на своего нового приятеля.

– Так я и думал, – обрадованно сообщил он мне. – Навыки в теле присутствуют. А восстановить их я тебе помогу. Я ведь Великий Маг и Колдун. А кроме того, одежда твоя из кожи огнистого змея. Ее разве что алмазная плеть возьмет. А это оружие почти легендарное. Так что не так уж ты беззащитен. Да и видел я, как ты ножичек крутил. Кидаешь небось?

– Балуюсь.

– Ну вот, – довольно заключил он. – А пока навыки не восстановятся, я ведь с тобой. А я не только Маг и Колдун, но и премьер-резидент. Так что прорубимся.

– Утешил.

– Давай спать. С утра дел немерено.

– Нет. Я не хочу. Лучше знаешь что? Нужна информация по этому миру.

– Да сколько угодно.

Он сунул руку в свой баул. Честно говоря, я ожидал, что он достанет что-нибудь вроде яблочка на тарелочке. Но он выволок вульгарный ноутбук и перебросил мне.

– Пользоваться умеешь?

– Ask!

– Ну ладно, а я, пожалуй, посплю.

– Слушай, Тивас!

– Чего тебе.

– Чайку бы.

– На.

Он бросил в меня своей баклагой. К моему удивлению, из нее не выплеснулось ни капли. Я заглянул в нее и увидел, что в ней и нет ни капли.

– Так она пустая.

– Ну ты, жертва цивилизации. Скажешь «чай», будет чай, скажешь «кофе», будет кофе, скажешь «мясо», будет мясо. Принцип ясен?

– Да.

– Хоть олибахи свои заказывай. Дрова вот. – Он ткнул в сторону пальцем. – Давай, учись.

И заснул.

Роскошная ситуевина. Очухался неизвестно где, в себя не дали прийти, вербанули влет, поставили мутную задачу. И изволили заснуть. Работодатели хреновы.

Но стенать не стоит. Если я все-таки сплю, то в конце концов проснусь. Если не сплю... Дорогу домой все равно отрабатывать придется.

А еще через пару часов я почувствовал, что голова от потока знаний об этом мире пухнет. Все, хватит. Спать пора. А мозг, он умный, знания и во сне переработает.

ГЛАВА 7

Утро не принесло ожидаемого похмелья, хотя я побаивался, что выпитое дома меня все же догонит. Не догнало. Зато новостей принесло много.

Первая, и не самая приятная, заключалась в том, что путешествовать предстояло верхом. Это в России почему-то считают, что на Кавказе предпочитают перемещаться на скакунах, носить на поясе кинжал, за спиной автомат, что женщины у нас ходят в чадрах, а мужчины спят и видят, как бы кого-нибудь зарезать, то бишь кровно отомстить. К счастью, подобные представления серьезно отличаются от действительности.

Сам я в качестве средства передвижения предпочитаю автомобиль, желательно германского производства, к длинным женским юбкам отношусь с пониманием, особенно если даме, ее носящей, необходимо скрыть какие-либо дефекты фигуры. Но больше мне нравится, когда девушки носят юбки покороче. Поскольку в нашей республике преобладает христианское население, чадру у нас не носят. Да впрочем, и в республиках с преобладанием мусульман тоже. Кинжал достаточно древний и родовой, хотя не знаю, чей именно, поскольку купил его в художественном салоне, висит обычно на стене. Автомат дома держать не стоит – если нет лапы, может возникнуть крупная нервотрепка. А кровная месть, хотя и воспета множеством писателей как традиция насквозь романтическая, являет собой обычай жуткий и смертоносный. Живешь себе, никого не трогаешь, и вдруг какой-то идиот, прапрапрадедушку которого угробил прапрапрадедушка твоего родственника, обуянный жаждой мести, решает угробить тебя. Никогда не представляли себе подобных ощущений? И не представляйте.

Уверяю вас, я высказываю точку зрения подавляющего большинства кавказских мужчин зрелого возраста. Хотя есть, конечно, и такие, кто думает иначе. Но трезвомыслящих, думается мне, больше.

Отвлекся.

Но не пугайтесь. Хотя и отдаю я предпочтение плодам германского автомобилестроения, но верхом езжу. Не могу, правда, сказать, что люблю. Потому что не понимаю этого удовольствия. Представьте себе, вас очень ритмично бьют по заднице. Все эти слияния с конем – это потом, когда ваши ягодицы намозолятся так же, как костяшки на кулаках каратэки, и седалищем вы легко сможете давить грецкие орехи. А вот вначале, пока те самые мелкие группы мышц, необходимые для верховой езды, еще спят... Ощущения, которые вы испытаете, запомнятся надолго. А пока эти милейшие ощущения светили мне в полном объеме.

Тивас оказался знатным конником. Для нас он приготовил по два высоченных светло-гнедых коня. Сухие, рослые и плотные, как отливка металла, они, похоже, готовы были скакать сутками. Не забыл он и вьючных лошадей. Те были поменьше, покоренастее, но даже на первый взгляд выглядели весьма деятельными.

Я мысленно очень благодарно помолился, потому как путь развития конской сбруи здесь не пошел по какому-нибудь экзотическому пути, и взнуздать и оседлать коня для меня не составило особого труда.

После презентации транспортных средств Сергей Идонгович ознакомил меня с вверенным оружием.

Оружия было много. Где-то я читал, что чем выше мастерство, тем меньшим количеством оружия пользуется воин. Мне это заявление всегда казалось несколько необоснованным. Хотел бы я глянуть на сторонника приведенной концепции, если бы ему в схватке с медведем предложили бы воспользоваться самым крупнокалиберным патроном от штуцера. Одним. Без штуцера. Или штуцером без патрона. Сомневаюсь, что чувство, которое вызовет подобное предложение, можно будет ассоциировать с восторгом.

Так вот. Ножи.

Шесть метательных в колете, два в рукавах, два тесака в голенищах. Все похожие как родственники. Черненые, вытянутые, слегка закругленные треугольники клинков, синие камни в перекрестье и торце рукояти. Тесаки, только подлиннее. Кортики скорее. Чересчур они для тесаков изящны. Только размерами отличаются.

И все это ножевое братство так удобно расположено, что все всегда под рукой. Сидишь ты в седле или на земле, стоишь, лежишь. Делается всегда мотивированное движение, и оружие у тебя в руке.

– А что в поясе у тебя, помнишь?

– А что у меня в поясе?

– Смотри.

И Тивас несильно стукнул по сложному орнаменту пряжки, где двое кошачьих переплелись в жестокой схватке. Коты не только расцепились, но и стали торчмя, превратившись в две рукояти. Я осторожно потащил одну и выяснил, что в поясе скрывается длинный, неширокий, слегка изогнутый клинок бритвенной остроты. В чем я немедленно убедился, решив проверить его заточку большим пальцем и сразу же лишившись хорошего лоскутка кожи. Кровь так и хлынула, клинок дернулся и подставился под струю, которая немедленно впиталась в сталь оружия. Доли секунды красила металл алая клякса. Растаяла.

– Приложи рану к клинку, – сказал Тивас.

Я последовал его совету. По сабле растеклась голубоватая вспышка.

– Он признал тебя.

А от ранки даже коросты не осталось.

– Сергей Идонгович, а что ты вчера насчет моей одежды говорил? Вроде просечь ее невозможно.

– Что? Не верится?

– Не верится. Кожа и кожа.

Оказывается, этих премьер-агентов хорошо учат, или живет он здесь давно. Из недр одежды шустро вылетела тонкая длинная шпага и с бешеной скоростью хлестнула меня несколько раз, причем так быстро, что я даже испугаться не успел.

– Ну вот, смотри, – указал он на мою одежду, на которой не осталось ни прорехи, ни следа от неожиданной атаки. А самое интересное, что тело в местах ударов даже не ныло. – Твоя одежда из кожи огнистых змеев. Пробить ее может только алмазная плеть, да и то только в руках мастера. Но как я уже говорил, оружие это почти легендарное. Но почти.

Произведенная демонстрация, с одной стороны, вдохновила меня неуязвимостью моей одежки, но вот с другой... Если они здесь на таких скоростях дерутся, то перспектива добраться до дому становится все туманнее. Ничего подобного я продемонстрировать не мог.

Тивас сунул шпагу под балахон, повернулся к какому-то тючку, развернул его и продемонстрировал мне длинную кожаную кавалерийскую шинель.

– Это тоже тебе.

Удивительно, но она совсем не была такой тяжелой, как казалась на вид. Хорошо выделанная, толстая, очень мягкая на ощупь кожа.

– Надень.

Я послушался, и мне вдруг стало уютно и тепло. Причем тепло в самый раз, хотя, похоже, день обещал быть жарким.

– Сунь руку за спину.

Нащупал там длинную, до пояса, пелерину. Похлопал.

– Под пелериной.

И в руку нетерпеливо влезла рукоять. Я потянул за нее, и в руке у меня оказался какой-то нескладный, короткий предмет. Нож? Меч? Нечто среднее. В локоть длиной. Косо обрубленное лезвие. Толстый, в палец, обух, параллельно ему длинный лепесткообразный ус. Лезвие шириной в два пальца. Односторонняя заточка. Дзюттэ. Только слегка модернизированный. Им не только глушить, рубить можно. И второй такой же вынырнул за братцем.

– Ну как, доволен? – поинтересовался Тивас.

– Доволен-то доволен. Да только как с этим всем обращаться?

– Вспомнишь, – легкомысленно утешил чернолицый брат.

– Когда? – возбужденно взмахнул я руками, и дзюттэ в левой руке вдруг кувыркнулся вокруг кисти и лег обратным хватом. Я обалдел.

– Вот видишь, – обрадовался Тивас. – Навыки сохранились. Все вспомнится.

А я удивленно смотрел на оружие. Может, Олди правы, и они действительно живые?

– А теперь тебе надо заново познакомиться еще с одним спутником. Только учти, характер у него строптивый, ибо сделан он рукою вагига.

Как же, вагиги, знаем. Добрые пятиметровые скандалисты, драконы-оборотни, холодные интеллектуалы, мировосприятие которых так же далеко от мировосприятия человека, как Земля от Созвездия Гончих Псов, а то и дальше. Самые талантливые творцы. Не ремесленники, не художники. Творцы.

– Однако если спутник сей признает тебя, то жизнь свою доверить ему ты сможешь. Присядь, прошу тебя.

Я уже привычно уселся по-турецки. Почему привычно? Так привыкать начал. Есть у меня хорошее свойство психики. Я тугодум. А мы, тугодумы, люди мощного психического равновесия. Пока до нас дойдет кошмарность ситуации, в которую попадаем, мы уже в этой ситуации и костер разведем, и дом построим.

Так что нормально все было. Солнышко светит. Нормальное такое солнышко. Желтенькое. Небо такое голубое. Травка зеленая. Листики на деревьях тоже. Мы не в лесу были, как мне ночью показалось. На краю небольшой рощи. А в целом территория, где мы находились, напоминала среднюю полосу России. То ли лес с огромными полянками, то ли степь с большими рощами. Лесостепь, короче. Люблю я такие места.

И в самом деле, чего рефлексировать. Кроме меня самого, меня отсюда никто не вытащит. Помните, как барон фон Мюнхгаузен себя за косицу вместе с лошадью из болота выволок. Это только нежным духом интервентам подобное брехней кажется. А каждый совок знает, что это естественное состояние всей нашей страны. Анекдот про новый метод удаления зуба, изобретенный русскими докторами, упоминать не буду. Почему нашему человеку не трудно на Западе? Да потому, что у них там все сделано так, чтобы человеку жилось комфортно. А вот у нас... Складывается впечатление, что какая-то Мировая Закулиса задалась целью вывести новый вид человека бронебойного. Это им вообще повезло, что я сюда один попал, а не с друзьями, взводом. И из комсомольского возраста, да и мировосприятия, уже вышел. А то глядишь через годик мы бы и здесь социализм отгрохали. Правда, скорее всего, без человеческого лица. А вот тогда вопрос. С чем?

А Тивас тем временем достал из сумок длинный сверток. Неторопливо распустил сдерживающие его кожаные шнурки, развернул.

– Это меч Саина.

У многажды упомянутого Саина губа была отнюдь не дура. Да и сам он, похоже, был не дурак. Весь.

На коленях у Сергея Идонговича лежал не меч. Меч. В России над нами частенько посмеиваются за несколько гипертрофированную страсть к холодному оружию. Признаю. Обоснованно. Любим. Дело в том, что оно прекрасно. Прекрасно в своей законченности, плавности линий, функциональности.

А вот то, что сейчас держал в руках Сергей Идонгович, описать было трудно. Насколько я разбираюсь в оружии, это был бастард, полутораручник. Не двухметровый кошмар стали. Не изящная шпага. А как раз тот оптимум, который нужен для побивания врагов, носящих доспехи.

Клинок неширокий, пальца в три, длиной сантиметров восемьдесят. Заостренный, пригодный не только рубить, но и колоть. Цвет. Вы видели закат над морем перед грозой? Оттенок подсвеченных багровым сине-сизых туч. Вот цвет его клинка. Узор. Сплетение уходящих в глубь друг друга струй ручья. Вот его узор. Оторвать взгляд трудно.

Гарда, выполненная в виде языков черного пламени. Изящная рукоятка на две ладони, украшенная в оголовье синим камнем.

Я невольно потянулся к мечу. Нет, неправильно. Меня к нему потянуло. Так, как непреодолимо тянет к женщине. Красивой женщине.

И вдруг показалось, что тяну я руку к волкодаву, который еще не знает, облизнет ли ее в щенячьем восторге узнавания или отхватит страшными челюстями. А потом облизнется. Но я ухватил рукоять, как за шкирку пса, и тот обрадовался, выворачиваясь и радостно покусывая руку. «Ты здесь, ты нашелся, я скучал. Я так рад, так рад». Похоже, у этого меча, как и у волкодава, нет хозяина, но есть вожак, а вожаку он был сугубо рад.

По клинку перетекла волна льдистых сполохов, оторвав меня от песье-мечевых размышлений, и до моего слегка замутненного сознания дошел голос Тиваса. Радостный такой.

– Он признал тебя.

А мы тянулись друг к другу. Когда к щенку волкодава протягиваешь руку, он, еще не зная страшной силы своих челюстей, садится на свой маленький лохматый круп, опираясь на одну лапку, другой все пытается отмахнуть непонятную угрозу. А потом, привыкнув, начинает играться. Сначала куснет, демонстрируя симпатию, отступит. Это потом, много позже, он будет облизывать ваше лицо и руки, повизгивая от восторга. Потом.

И встретились. Я встал. Крутнул меч. Раз-другой. И вдруг он сам понесся, взрезая воздух. Закрутился. И моей руке бы бездумно следовать за ним, но нет. Нам, гомо сапиенсам, все понять надо. И меч как-то неуклюже сорвался со взмаха, несильно хлопнул меня плашмя по спине, перестал тянуть руку и, хитро подмигнув, камнем оголовья спокойно вытянулся к земле.

– Теперь у тебя все получится, – радостно заверил Тивас.

ГЛАВА 8

Во всех фантастических романах, повествующих о всяких там переселениях душ, перемещениях в пространстве, упоминался вечный конфликт между новым и старым хозяином организма и мозга. Однако в моем случае ничего подобного не происходило. Складывалось ощущение, что мне в мозги и в мышечную память просто что-то записали, причем записали нечто хорошо знакомое. В жизни моей была как-то раз похожая ситуация. В детстве меня кто-то, не помню кто, учил завязывать портянки. Научил. А потом умение это за ненадобностью забылось. Очень много прошло времени, и я попал на институтские военные сборы, где отцы-командиры старались всячески, чтобы мы, публика цивильная и слабодисциплинированная, тщательно хлебнули армейской жизни. Нам запретили носить носки и выдали портянки. Забыл упомянуть, что в то далекое время в армии не было всяких там ботинок и все гордо и смело ходили в сапогах. После того как мне выдали амуницию, причем после долгого разговора, перенасыщенного ненормативной лексикой, нужного размера и я влез-таки в приснопамятное х/б, куски ткани, которыми надо было обмотать ноги, вызвали у меня состояние глубокой задумчивости, возможно что своей потрясающей белизной. И вдруг. Именно вдруг, потому что тело действовало без всякого руководства со стороны моего мощного интеллекта. Руки расстелили тряпочку, нога как-то ловко расположилась на ней, несколько пассов руками, и моя гордая конечность оказалась в сапоге. Мне было удобно. Что характерно, когда включился упомянутый интеллект, обвязывание ноги портянкой и запихивание ее в сапог продолжалось гораздо дольше и сопровождалось словесными формулами, выражавшими недовольство.

Что-то подобное происходило со мной и теперь. Стоило лишь попытаться понять, как делаешь что-то, и это что-то переставало получаться. Меч вдруг становился чужим и непослушным и уносил руку, разворачивая тело. Тивас молча бесился, в который раз объяснял, что не надо пытаться осмыслить, надо просто делать, и тело само подскажет и сделает, как надо. Когда же я переставал пытаться осмыслить свои движения, тяжеленный полутораручник начинал легко порхать, закрывая мой любимый организм стальной вязью защиты, мягко перетекающей в незаметные короткие атаки, при которых клинок размазывался в воздухе, почти нежно рассекая толстые ветки, натыканные моим духовным лидером в качестве мишеней. Весело посвистывали парные поясные клинки, в одно легкое касание разваливая толстые соломенные жгуты на множество коротеньких кусочков. Бешеными пропеллерами крутились модернизированные дзюттэ, отбивая и перехватывая две изящных шпаги, которыми мой чернолицый учитель орудовал с отменным мастерством. Синими молниями летали два длинных засапожника, прокалывая и разрезая синие местные яблочки, подбрасываемые доброй магией наставника. Безоружные руки и ноги метались, сплетая абсолютно неизвестную мне вязь блоков и атак, ударов и подсечек.

Но стоило задуматься, и вкуснючее яблоко пребольно стукало в мой излишне высокий лоб, сабля дружески хлопала по затылку, дзюттэ норовили переплестись и улететь, оставив своего неразумного владельца в грустном одиночестве, а коварные засапожники так и норовили ткнуться куда-нибудь подмышку, только верная одежка спасала.

Тело все помнило и знало само. Только было непонятно и страшновато – откуда знало и помнило.

И только иногда голову изнутри как будто тыкали палочкой, и руки закручивали какой-то новый финт, ноги переставлялись непонятно как, тело замирало в каком-то неестественном положении, и удар проносил предполагаемую защиту с какого-то невероятного направления, или всплывало новое знание, или сердце заполняла непонятная душная озлобленность. Где-то там во мне он был. Весь или часть его – не знаю. Но это предстояло узнать.

И казалось – я умею. Но Тивас не успокаивался. И шел на меня панцирник, закрываясь щитом, атакуя тяжелым полутораручником. И было фигово, когда он попадал. Вы никогда не умирали? Потрясающее ощущение. Звенели, лязгая мечи, трескался щит, отлетали куски металла от кирасы и заваливался противник, когда в дыру в доспехе проскальзывал меч, отнимая призрачную жизнь, или скрипел, визжал металл доспеха, разрываемого высверхом атаки, и враг падал под ноги, брошенный ударом, а за ним вставали еще и еще.

– Это фантомы, – сказал Тивас.

Но поди поверь, когда в лицо брызжет кровь и течет по доспеху, а волосы слиплись от этого сока жизни, и во рту солоно от множества плюх, полученных от этих фантомов.

– Ты – магистр, – сказал Тивас.

И вьюном завертелся смуглолицый гундабанд, обрушивающий в бешеной атаке клинки. Как веники в русской бане. Ты пятишься, пятишься под вихрем ударов и вдруг видишь что-то знакомое. Руки сами заплетают клинки, и один из них незаметно чиркает в щель между доспехом из обшитой кожей стали и глубоким шлемом с лошадиным хвостом на темени, и воин вдруг падает изломанной игрушкой. Мышцы орут от боли, а на тебя медведем прет фандо в длинной до пят кольчуге, рогатом шлеме. Страшный лабрис в его руках летает, напевая веселенькую песенку смерти, и ты звереешь, и вдруг ярость отходит, и в голове звенит хрустальная пустота, и фандо пятится, пытаясь закрыться секирой, но от рукояти летят щепки, и легкий гундабанд ныряет в щель забрала и вылетает оттуда на четверть обагренный кровью, и ты переступаешь через поверженного, а внутри что-то орет:

– Еще. Дайте их еще.

Прохладной водичкой плещет голос Тиваса.

– Умеешь. Это умеешь. Остальное завтра.

Завтра наступило, и Тивас опять удивил.

– Езжай вперед.

– Один?

– Один.

– И что будет?

– Увидишь. Но только знай, они неживые. Все, что будет происходить, неправда. И если вдруг... – Он заикнулся.

– И если вдруг...?

– Тебе покажется, что тебя убили, – это тоже понарошку.

– Шикарная шуточка с утра. Просто праздник какой-то. Ты не находишь, Тивас? «И если вдруг тебе покажется, что тебя убили», – просмаковал я. – Как это «покажется»?

– Езжай, езжай, увидишь, – сократил вводную Тивас.

Должен вам сообщить, что езда на лошади – удовольствие специфичное. Чтобы действительно отдаться упоительной скачке, надо весьма-таки тщательно намозолить некие места организма до почти окостенелой крепости. И разработать целый ряд мышц, которые у человека, привычного к сидячему образу жизни, скажем так, невостребованны. Сначала бывает, как правило, сложновато. Так что перепуганный тренировками организм старался вести себя аккуратно. Побаливало потому как.

А все-таки хорошо вот так одному, почти бесцельно скакать по цветущей, еще не выжженной летним солнцем степи, вдыхать ее ароматы, сшибать ребристой плетью соцветья буйных луговых трав. «Ты уверен?» – спросил я у себя. Но... И это хорошо, что подмышечные отстали, есть время собраться с мыслями, присыпать пеплом бушующий в груди пожар. Стоп-стоп-стоп. Какие подмышечные, какой пожар? – заполошенно подумалось мне.

– А-а, отстань, – досадливо отмахнулись от меня рукой.

А ведь все могло сложиться иначе, и не за Улеба бы выходила бы сейчас Звездана, а за меня. Но два года на границе с Гундабандом. Два года. И нежное девичье сердце не устояло перед усатым красавцем Улебом Песенным. И не радует стальная гривна на шее, дающая право именоваться храбрым. И золотой браслет с двумя крылатыми псами. Тысячник. Тысячник панцирной кавалерии. Оплот Блистательного Дома. А любимая выходит замуж за другого.

Но нельзя. Надо быть веселым и щедрым, дабы не обидеть хозяев и друга, почти брата Улеба. Хотя... А нельзя. Потому как не просто сам едешь, а и везешь подарок Блистательного Дома. Ценит и балует своих тысячников Император. Умно! Подарок везут подмышечные. Им-то хорошо. Едут гулять на свадьбе. И ничего, что кром боя Фабрицио недалеко от Степи. Через земли Хушшар и Седой Лес тяжковато пройти. Да и Степь сейчас не та. После Большой Войны, когда сожгли Масхат, обитель колдунов, степняки поутихли, но молодежь подрастает, и тяжко без подвигов и удали, без добычи и славы.

Да и не страшно. С Улебом три десятка подмышечных, и будущий тесть его известен своим гоардом. Мудр Император. Послал на свадьбу, но и приграничные кромы сказал посмотреть, потому и задержались. Сильно грубить пришлось бою Ромео за то, что кром в порядке не блюдет. Ну да ладно. Здесь в Приграничье три дня свадьбу играют. В первый день – заигрыш. Гостей допьяна упоить и себя не забыть. Во второй – выведут невесту жениху, хлопнет ей отец плетью по спине и зятю отдаст: была моя – теперь твоя. Ну а в третий, как вывесят простыню в окно, пойдет веселье по новому кругу. Ну на заигрыш мы опоздали, клят будь бой Ромео, так ведь и тянуло из бороды клок выдрать. Но подарки, слава Великим, на второй день дарятся. Как раз успеем.

Гнедой, радуясь воле, легким галопом вылетел на увал. Отсюда было хорошо видно и кром, и деревеньку в полуверсте от него. По всей деревеньке уютные дымки – угощение готовят, подумалось. Бой дочь замуж выдает. А под боем дюжина деревень. Подарки все пришлют. А где подарки, там и гости. Хорошо. Гулять будем, пить будем, а смерть придет – помирать будем. Ох, зря я в такой-то день о смерти.

До Седого Леса – с полверсты. Вот ведь дела – и правда Седой. Седые листья, седые стволы, трава и та седая. То ли живой, то ли нет. Но неуютно там. Как будто тысячи глаз в спину смотрят. А обернешься – нет никого. Ни зверья нет, ни птиц. Мошек и тех нет. И вечно тихо, как в горах, когда приходит туман. Не любит Лес гостей, да и люди особо стараются по нему не ходить. А оказывается, ходят.

Из леса показался верховой. Хушшар? Тускло отразил солнечные лучи черненый панцирь. Странно. Хушшар поверх всего одевают свои синие халаты и не носят таких длинных шлемов. Шлемов! Они не носят шлемы, они носят шишаки, обшитые синим же шелком. А длинные шлемы носят барласы Отца коней! Докаркался. Степь пришла. И подтверждая отвратную догадку, пообок верхового встали еще двое в рогатых шлемах из черепа степного быка, в длинных лохматых байданах, тех самых, что выделывают из шкур тех же быков, и они не хуже кольчуги держат удар меча и топора. А из леса шагом выступили еще шесть троек верховых. Степь. Их священное число – три семерки. На некоторых темнеют бурым повязки. Видно, недавно из боя вышли, ведь через Хушшар пришлось идти. И значит, через Седой Лес за степными сейчас идет погоня. Лютые и верные гвардейцы Императора. А этим сейчас налететь на сельцо, хапнуть добычу и уйти. Не знают они, что в кроме еще и три десятка панцирников, и мои подмышечные в версте едут, пересмеиваются. А им и плевать, влетят в село, кого порубят, кого уволокут. Пока в кроме после вчерашнего взденут себя на коня, пока долетят мои, пока Хушшар пройдут сквозь Седой Лес, от деревни головешки останутся.

А рука уже рвет рог с перевязи, и его тяжелый, хриплый и лютый рев как сапогом по хрусталю ломает нежную тишину утра. И в деревеньке забегали, и в кроме на стене ответно взревел в рог.

Но предводитель степных решил не отступать. Дважды качнулось копье – в мою сторону и в сторону деревни, обозначив направления атаки. И ко мне рванули трое верховых, остальные наметом бросили коней к деревне.

Ну боя вам. И ноги привычно бьют гнедого под ребра. И рука привычно тянется к мечу, и левое плечо привычно бросает висящий на спине щит в левую же руку. А в голове кто-то панически орет. «Где меч верный, где щит крепкий? Доспех где?» Лишь длинный черный распахнутый кафтан и синие камни на черном колете, и непривычно, почему-то из-за спины, торчит рукоять незнакомого меча. И конь, почуяв неуверенность всадника, сбивается с галопа. Но ты, уже ты сам яростно орешь в ухо коню. Как положено, клекочу по-орлиному, вою по-волчьи. В общем, издаю все звуки, приличествующие богатырю на тему «ах ты волчья сыть, травяной мешок», плашмя бью выхваченным гундабандом по пузу гнедого, тот жалобно визжит и швыряет свое поджарое тело вперед. Гулко колотят шипастые подковы в сухое тело. «Ты к этим хотел, хозяин? Ну как знаешь!»

А тебе навстречу летят трое. Первый с копьем чуть впереди, двое с секирами приотстали. И первый уже бьет тебя копьем, и ты падаешь на круп, уходя от удара, и копье минует тебя, а правый гундабанд слегка хватает левую ногу степняка, и зацепленный конь, взвизгнув, уносит уже одноногого хозяина, и на тебя налетает другой с секирой, и ты ловишь секиру на клинок, закручиваешь ее и другим мечом бьешь туда, под срез костяного шлема, и кони разносят вас, лишь на твоей щеке остается несколько капелек крови, и третий несется на тебя, прикрываясь щитом, и ты, привстав в стременах, отшвыриваешь летящую в голову секиру, другим мечом отшибаешь щит и, перекрутив кисть, бросаешь клинок наискосок промеж рогов. Шлем не выдерживает – разлетается, и клинок достает голову помягче, и она разваливается, дохнув тебе в лицо тяжелым арбузистым запахом. А тебе некогда. Хотя ты видишь, что в селе уже перегородили дорогу рогатками, и в кроме истерично взревывает рог, поднимая бойцов, но степняки уже преодолели почти треть расстояния до деревни, и там не успеют. И ты несешься вдогон за степняками, нервными воплями раздражая коня. У этого, в черном панцире, глаза на затылке, что ли? Он каркает что-то, и вторая тройка, развернув коней, несется на тебя. Но – не до них. Оказывается я очень не люблю этих степных. Горячая красная волна поднимается из груди. Уйди – ору я – не до тебя. И гундабанды легко влетают в поясные пазы, и в руки радостно суются рукояти ножей, и трое вылетают из седел, попятнанные в лица! И гундабанды опять в руках, и гнедой проносит мимо побитых, и опять ревет рог, и от Седого Леса слитной лавой несутся всадники в синем, отрезая степным дорогу к воле и жизни. И чернопанцирный опять гулко каркает, и строй степняков, резко крутанувшись на месте, швыряет коней от деревни, от крома, откуда вот-вот вылетит окованная сталью змея панцирной кавалерии и порубит, потопчет, если увязнуть в рубке. Степные не знают, что из-за увала несутся во всю лошадиную прыть пять десятков моих подмышечных. Они скачут прямо на меня любимого. И эта красная волна достигает-таки твоей головы, и ты вместо того, чтобы повернуть коня, скакать навстречу своим, которые прикроют, да в общем-то нас вместе и побольше будет, бросаешь коня вперед. И весело так, с разгона налетаешь на степных. И ты бьешь, и тебя бьют, и хорошо хоть шинелька держит удары. И ты успеваешь срубить еще двоих, когда правый гундабанд вязнет в толстом костяном шлеме и, наверное, не менее толстой костяной голове, и выворачивается из руки, и ты швыряешь в кого-то нож и рубишь чью-то руку, сжимающую секиру, и на тебя налетает тот в черном панцире с герданом в поднятой для удара руке, и ты уже не успеваешь ничего сделать и лишь падаешь из седла, спасая голову от тяжелой булавы, но она таки цепляет тебя, придавая ускорение, и крепкое тело земли с размаху бьет тебя по организму, и так больно, что гундабанд отлетает, но та самая красная горячая волна вскидывает тебя на четвереньки, лежать нельзя – затопчут, и ты, проскользнув под брюхом коня, ловишь летящую в тебя руку с секирой и, вбив всаднику в подреберье засапожник, швыряешь его под ноги летящего на тебя коня, и тот падает, но всадник, умелый наездник, успевает спрыгнуть и налетает диафрагмой на твой засапожник, и ты отскакиваешь, и у тебя есть секунды осмотреться, и рука выдергивает из-за спины тяжелый бастард, совсем не любимый в конном бою, но вот так, на земле, это та еще песенка. А на тебя уже несется тот же в черном панцире, отведя руку с герданом для удара. Но полуторник – не гундабанд, и, отшвырнув удар тяжелой палицы, ты на противоходе сносишь с седла верхнюю часть этого злыдня. А ноги... А ноги пускай едут.

Лавиной врываются в мозг звуки боя, и ты видишь, что степняков частью порубили, частью повязали. Ты остановил-таки их, лишь один нахлестывает коня, надеясь укрыться за увалом, но оттуда в грохоте и пыли уже вылетают ражие молодцы в глухих доспехах на огромных, закованных в сталь конях. Гудит мутным кругом чья-то булава, вынося степняка из седла.

И ты стоишь, и все тело воет от боли, и всадники в синем с удивленной опаской поглядывают на тебя, и со стороны крома уже грохочет слитным топотом подходящий отряд. И седоусый воин в синем подъезжает к тебе, спешивается и, сняв с себя синий халат, молча набрасывает тебе на плечи. Взлетает в седло, выдергивает меч и звонко бьет им в небольшой железный щит, остальные следуют его примеру. Странные такие аплодисменты. А к тебе подходит гнедой и, поглядывая с недоуменной опаской «Совсем плохой стал, хозяин?», ласково тычется мягкой мордой в ладонь, в которой уже нет меча. Ты с трудом вскидываешь избитое тело в седло. Негоже пешим встречать конных.

* * *

Пришел я в себя уже ближе к обеду, подъезжая к лагерю, жутко болела голова. Я слез с коня и подошел к костру, где Тивас увлеченно читал какую-то ветхую книгу и пил чернючий кофе. Он поднял голову, и в глазах его засветилось удивление.

– Что это на тебе?

А на мне поверх моей верной одежки был надет ярко-синий халат с серебряным шитьем.

– Ой, отстаньте, дяденька, без вас худо, – хлопаюсь я у костра.

– Худо?

– Еще как.

– Будем лечить.

Быстро стянув с меня кафтан, Тивас начинает мять шею и плечи. Не руки – клещи. Больно так, что словами не передать. Но постепенно боли становится все меньше. Она тает, тает, тает...

– Что это было, Тивас?

– А, это. Это такая развлекуха для сильно богатых. У вас там еще подобной аппаратуры нет. Но это недолго. Полное ощущение присутствия. Здорово, а?

– Да уж. Здорово.

– Бой Жардавара Ублюдка со степными. Жардавар героически погиб, но дал возможность собраться остальным и побить врага. С большим интересом и, можно сказать, с удовольствием смотрел я на твое геройствование, – продолжил он месить мой избитый организм.

– Постой, как это погиб? Я-то вроде как победил. Хотя абсолютно не понимаю, как это у меня так получилось. Ты меня такому не учил.

– Сам не понимаю. Тебя должно было выбить за доли секунды до смерти. До того самого рокового удара герданом. А ты выжил. Ты помнишь, как слетел с коня?

– Да все я помню.

– А повторить сможешь?

Я промолчал.

– Сомневаюсь.

– А как рубился, помнишь?

– Да, сказал же.

Тивас замолк, сосредоточенно посапывая.

– Дело в том, что в тебе сейчас за разного рода боевые мероприятия отвечает скорее психоматрица Саина, ну и, конечно, твои собственные боевые навыки.

Он опять замолк. Пересел. Раскурил трубку. Я молчал, ожидая продолжения. Окутавшись облаком дыма, Тивас заговорил.

– То, что ты вытворял там... Саин так не умеет. Это в какой-то степени напоминает умения Хушшар, но лучше, гораздо лучше. Мне со стороны было хорошо видно. Все, что ты делал, было естественно. Ты даже не напрягался, не задумывался. Действовал, как дышал. Легко. Я заметил момент, когда у тебя замялся гнедой. По условиям этой игрушки ты или должен был пользоваться тем оружием, что уже было, или должен был придумать сам. Оружие Жардавара тебе не пошло. И ты загнал его в подкорку. Вывел оружие Саина, но бился им по-другому. Я даже не могу тебе объяснить – как. Я могу допустить, и мне, скорее всего, придется это сделать, что это твоя родовая память.

Скорее всего, кто-то из твоих предков настолько ненавидел степняков, что вырвался из ее глубин. Но тогда откуда он знает, как пользоваться этим оружием?

– Ты, Тивас, здесь совсем закостенел. Это у вас тут каждый может совершенствоваться в одном лишь умении. А у нас чтобы выжить – покрутиться надо было, – поучительно качнул я пальчиком.

– Ты, парень, – жертва технологической революции. Пойми, ты бился на уровне магистра каждым оружием.

До меня нежно стали доходить пределы моего нынешнего величия.

– Если сравнить, как ты двигался там и как это все у тебя получается здесь... – Он досадливо махнул рукой.

– Движения ни на секунду не прекращались. Они были органичны. Естественны. Ты когда работаешь мечом – иногда прямо плакать хочется. Хотелось, – поправился он. – А как ты ездишь верхом.

– Не нуди, – буркнул я, вставая. И свистом подозвал коня. Осекся. Дело в том, что я не умею делать две вещи. Причем, наверное, те две вещи, которые для любого мальчишки просты, как день и ночь. Я не умею ездить на велосипеде и свистеть. Но я свистом подозвал коня. Как всегда с опаской подошел к нему, примеряясь и почему-то не обратив внимания на отсутствие седла, легко вбросил свои полтора центнера ему на спину. У гнедого характер был не из лучших, и обычно он норовил цапнуть меня за колено. Приходилось отбиваться.

Теперь же он легко пошел с места, и мне было совсем не трудно удерживаться на нем без стремян и без уздечки. Потрясающее ощущение единства. Это как же я мешал ему раньше!

Слегка двинув коленями, я послал коня в легкий галоп и, что удивительно, смог удержаться. Скачка действительно может доставлять удовольствие. Гнедой послушался шлепка по шее и вернулся в лагерь.

Тивас так и не встал с земли.

– Так я ехал?

Он кивнул.

– Знаешь, Саин, а ведь я никогда не задумывался об обучающем эффекте этих игр. Теперь благодаря тебе задумаюсь. Да, определенно задумаюсь, – помолчал. Дымнул трубкой. – А мечами покрутить? Сможешь?

– После вашего, дяденька, массажа – легко.

Нагнулся. И меч, зашипев встревоженной змеей, влип в ладонь. Завертелся в розочках, замелькал в восьмистороннем замахе. Легко. Меч не сопротивлялся, как обычно, а, казалось, сам вел руку, раскручиваясь все быстрее, взвывая в атаках, потом крутанулся вокруг кисти и легко скользнул в ножны.

– Вот, дяденька Тивас, вам яркий пример перехода количества в качество, – прокомментировал я свои действия.

– Да нет. Это что-то другое. Совсем другое. Определенно стоит задуматься. А не поставить ли тебе, почтенный Магистр, пару фантомов?

– А почему нет?

– Только не надо обряжаться в доспех, – опередил он мое намерение влезть в одежку.

– Да пожалуйста, – буркнул я, отходя на пару шагов. И не становясь в позицию, сообщил: – Готов!

На этот раз Тивас припас что-то новенькое. Напротив меня стоял высокий поджарый дядька в глухом шлеме, облитый длинным чешуйчатым доспехом, из-под которого виднелись прокованные сталью голенища сапог. В спрятанных в шипастые рукавицы ладонях он держал два длинных лучеобразных меча. Одним прыжком он сорвал расстояние и атаковал. Какая это была атака! Песня, а не атака. Но я вместо того, чтобы взвыть от боли, долженствующей последовать за воспетой мною атакой, как-то даже не торопясь, повернулся боком, меч несильно шлепнул по гардам клинков, сбивая ритм атаки, уперся торцом рукояти в левую ладонь, нырнул под шлем и, с легким скрежетом пробив хаубек, остановился. Я шагнул назад, разрывая дистанцию, и дядька с немузыкальным лязгом упал навзничь.

– Кто это был? – спросил я, не оборачиваясь.

– Иди-ка сюда и садись. Уроков больше не будет. А был это хасангар Зала Непобедимый. Полк Серебряные Коты. В него набирают со всей Империи лучших из лучших. А этот, как ты уже слышал, Непобедимый. Вернее был непобедимым. А ты его взял. У Саина бы это вряд ли получилось. Тем более таким мечом. Но ты не расслабляйся.

– А, все знаю, вождь. Надо учиться, учиться, учиться. И будет вам счастье.

– Не выпендривайся. Завтра напущу на тебя вагига.

– А что не сегодня?

– Что, не устал?

– Абсолютно.

И действительно, тело переполняла какая-то невероятная легкость. Как давно. В детстве. Организм просил работы.

– Ну ладно. Только теперь тебе лучше надеть доспех.

– Обойдусь. – Но одеваться начал.

Тивас опять замер, уставившись мне за спину. Посерел слегка. Что-то было не так. Я обернулся, переполненный уверенностью в том, что справлюсь с любым противником. И тоже замер.

ГЛАВА 9

Потому как первое, что я увидел, была привычная мне антенна на толстом трехметровом, металлически поблескивающем древке, зачем-то, наверное, для красоты, окованная широкими золотыми кольцами и усеянная, наверное, с целью удовлетворения новорусских запросов владельца, множеством золотых же нашлепок. Сама антенна была простецкая, из двух изящно сваренных металлических, зачем-то заточенных колец. Зачем заточенных? А затем, что это была секира. Какое-то время мне понадобилось на осмысление этого странного природного явления. Кому нужна секира таких размеров? Тот, кому она была нужна, стоял, небрежно возложив руку, левую руку, на описанный выше предмет, в правой же он держал тончайшей работы шлем, выполненный в форме головы дракона и достаточно доброжелательно смотрел на вашего покорного слугу.

И был он метров пяти ростом. Превосходно развитую, атлетичную фигуру, как печатка, обтягивал кожаный доспех цвета расплавленного золота, от шеи до пят покрытый странной полупрозрачной чешуей. Нечеловечески правильные черты лица освещались странным светом изумрудных глаз. Тяжелые золотые волосы были схвачены диадемой черного металла с черным же, потрясающе черным, камнем над переносьем.

– Мамочка моя! Да какой же он красивый, – вырвалось у меня. Банальщина. – Быть того не может.

Черный камень в диадеме удивленно моргнул. Одновременно с двумя потрясающими изумрудными глазами. Я был абсолютно деморализован.

– Тивас, – жалобно позвал я. – У него три глаза.

– Знаю. Ты вроде как биться с ним собирался.

– Не могу. Очень уж он красивый.

Как будто где-то вдали зазвенели хрустальные колокольчики. Далеко-далеко, тихо-тихо. Умолкли. Я не сразу понял, что так странно смеется облитый доспехом гигант.

– У тебя странный ученик, Черное Лицо, – прозвучал широкий мягкий голос, абсолютно не подходящий к воинственной внешности великана. – С вагигами отказывались биться, страшась нашей силы, нашего колдовства, нашего оружия, нашего умения, наконец. Но впервые в жизни я слышу, а прожил я куда как долго, чтобы с вагигом отказывались биться потому, что он красив.

– Ты боялся нанести ущерб красоте, человек? – вопросил он меня. Именно вопросил, а не спросил.

Откашлявшись, я ответил:

– Это может показаться смешным, вагиг, но я отвечу – да.

Вагиг замолчал, изумленно рассматривая меня своими разноцветными глазами. Затем встряхнул головой.

– Я сложу об этом песню. Да. Я сложу об этом песню. Как имя твое, человек?

– А как твое, вагиг?

Он опять удивленно глянул на меня.

– Не скажу, что ты смел, но скажу – нахален. – Он изучающе уставился на меня. Его черный глаз подернулся странной дымкой. – Нет, скажу, ты – бесстрашен, но неучтив. Или ты гость в этом мире?

– Он – гость, – вмешался Тивас.

– Но это не извиняет тебя, человек. Незнание не оправдывает, – выдал он вдруг латинскую сентенцию. – Знай, как с кем говорить, и многого ты добьешься, не обнажая меча.

– Благодарю за совет.

– Ты продолжаешь изумлять меня, человек. Вы не любите слушать советы. Но хорошо, скажу, хоть вы люди и не любите наших имен. Я скажу тебе, но знай, чужак, они кажутся твоим собратьям излишне длинными. Твои собратья зовут меня Хуры’тн. Мои же называют Рагсом Рбасау’га.

– Меня зовут Саин, сын Фаразонда.

– Опять мне странно. Я знавал твоего отца, но о сыне его я слышал разное. И солгу, если скажу, что хорошего было больше. Но тот, о ком я слышал, и тот, кто стоит передо мной – не один человек. Я ведь не ошибаюсь, Черное Лицо? – перевел он взгляд на Тиваса.

– Ты проницателен, как и все твои соплеменники, – изящно ответил Тивас.

– Мое удивление все растет и растет. А песня становится все более странной. Я надеюсь увидеть тебя, Саин, воочию и поговорить. Теперь же мне должно оставить вас. А ты плетешь тяжелые чары, Черное Лицо. Твое умение становится изощренным, но не изящным. Задумайся над этим, – вперил он свой разноцветный взор в Тиваса.

Тот, к удивлению моему, смешался.

– Как умею, – буркнул он в ответ.

– Ты не подумал, что воины, вызванные тобой для боя с этим учеником, до конца жизни будут мучаться кошмарным сном о своей погибели. – Он строго уставился на моего темнолицего гуру. Но миг, и выражение лица его смягчилось. – Хотя... Вдруг они задумаются, что не для боя приходит живущий в этот мир. Отнюдь не для боя. Но хватит. Мне все труднее оставаться в этом сне. Запомни, Черное Лицо, чары твои не для вагигов. Ты чересчур молод. Но я благодарен. Вдвоем вы принесли мне удовольствие, и не в моем обычае не отметить встречу подарком. – Он стянул с руки перчатку и снял с пальца перстень ярко-белого металла с камнем цвета морской волны и протянул его на ладони Тивасу. Удивительно. Ладонь была размеров исполинских, а перстень, только что снятый с изящного, но толщиной в древко лопаты, пальца, было совершенно нормального размера.

– Тебе же, странный человек Саин, я подарю вот это, – и, сунув руку за спину, протянул мне ярко-синий камень на мрачной черной цепи. – По этому камню любой вагиг узнает, что с тобой любопытно разговаривать. Носи его. Теперь – прощайте.

И исчез.

Какое-то время мы молчали. Не поворачивая головы, я спросил:

– Вот это вот – вагиг?

– Да, – очень негромко ответил мой обычно амбициозный спутник.

– Ты хоть изредка предупреждать можешь?

– О чем?

– Да вот об этом, – рассерженно прошипел я.

– Что, щелкнуло по носу?

– Еще как, – нехотя признался героичный Саин, сын Фаразонда, еще совсем недавно сугубо убежденный в своей героичности и непобедимости.

– Меня тоже. И вообще, похоже, нам обоим здорово утерли нос. Извини уж.

– Извиняю.

– Пойдем-ка, выпьем кофе и покурим.

– Пойдем, – уныло согласился я.

За чаем меня просветили.

– Вагиги могли бы владеть этим миром. Он просто им не нужен, как бы поточнее сказать, в собственность. И так хорошо. Власть как таковая их не интересует даже в принципе. Жутчайшие индивидуалисты. Живут по одному. И живут если не вечно, то очень долго. Они недосягаемы в своих неприступных замках. Да и если бы ты видел, где они строят эти замки. Они мудры, но крайне неохотно делятся своей мудростью. – Тивас отхлебнул кофе. – И в то же время очень любят поболтать с нашими мудрецами. А когда те начинают пытаться задавать вопросы, очень удивляются, разве не сказали все, расспрашивая. Недосягаемые, непонятные существа. Порой чужие, порой близкие. Могут вылечить безнадежно больного, взять под защиту деревню! А могут просто так сжечь город или перебить караван. Просто так.

– В каждом народе есть хорошие. Есть и плохие, – выдал я национальную мудрость.

Тивас посмотрел на меня как на недоумка.

– Трактат «О сущности боли человеков и многих способах ее причинения», от которого тебя чуть не вывернуло, и сборник сонетов «Семечко барбариса», над которым ты, как юная девица, распустил сопли, написал вагиг по имени Шау Хохы Бадын.

И я тоже посмотрел на себя как на недоумка. Когда-то давно, в период разгула демократии у нас печатали все, что угодно. Этот период как раз выпал на время моей истерической заинтересованности полумифическим орденом «Серый Ангел». Он вроде как невероятно эффективно умудрялся противостоять сотрудникам товарища святого Ллойолы и соответственно инквизиции во всех ее многочисленных проявлениях. Скорее всего, ни к архивам Ватикана, ни, что более обидно, к библиотекам нашей родной Православной церкви меня не подпустили бы и на пушечный выстрел. Так что работа с первоисточниками отпадала, и я, с привычным советским людям энтузиазмом, стал лопатить то, что было. А было по этой теме совсем не так уж много. Естественно, наши родные авторы матерно критиковали инквизицию и заодно верных псов католицизма, иезуитов. Уже тогда мне в голову закралась крамольная мысль, что инквизиция – нечто иное тому, что нам рассказывают, что это добрая страшилка, которая скрывает другую, настоящую правду о какой-то очень плохой, но тщательно скрываемой войне. Как-то уж это просто для невероятно просвещенного католицизма перефигачить такое море своей потенциальной паствы. Как всякий исконно советский человек я знал, что официоз откровенен до конца не бывает.

Так вот, именно тогда я прикупил с рук «Молот ведьм», и самое смешное, что в тот момент я был уверен, что покупаю забойный триллер. Тем более что обложка была украшена какой-то слегка одетой фигуристой дамой. Каюсь, но во многом именно эта дама и стала причиной покупки. Когда я пришел домой и, сотворив группу бутербродов, решил совместить приятное с более приятным, у меня ничего не вышло. Страшная книга. Ненавистью страшная.

А упомянутый трактат был страшен отстраненностью и каким-то детским любопытством. И множеством новаций, привносимых в базовую технику. И потрясающими по художественному исполнению иллюстрациями. И такими же атласами по иглоукалыванию. Болевому. И потрясающе, но уже с точки зрения инженерной, остроумными, пыточными агрегатами. Эта книга вызывала рвотный рефлекс именно своим нечеловеческим отношением к человеку.

И «Семечко барбариса». Потрясающие стихи. О любви. Бездна нежности. Бездна любви. Ко всему сущему. Когда я прочел первые несколько сонетов, то обнаружил, что лицо мое мокро от слез. По словам Тиваса, это естественная реакция любого человека. И его в том числе.

– Для вагига главное – новые ощущения. А каковы они – это значения не имеет. У них не одна сущность. Сотни.

Они могут часами вести философские диспуты, лечить безнадежно больных и спорить о методах гравировки по металлу и тонкостях его закалки в телах людей разных возрастов. Но при этом они не Зло. Они нечто вне Добра и Зла. Обреченные на вечность, они подобны стихиям. Но бывают человечнее людей.

– А убить их можно?

– Можно. Очень трудно. Но можно. Я ведь не зря учил тебя бросаться на деревья с мечом. Вот только так и можно. Их может сгубить магия. Они могут умереть от горя. Да-да, ты не ослышался. От горя. Их может убить яд. Но, и это самое важное, с ними можно договориться.

Вагиги уже давно поняли, что с людьми лучше договариваться. Им, может быть, и любопытно исследовать одного или убить десяток, но они знают, что смертны. А люди. Люди неистовы в достижении своих целей. Многие сотни лет вагиги предпочитают договариваться. Они могут порой вдрызг разругаться с лордом, но с сюзереном – никогда. Хотя бы потому, что жуткие индивидуалисты, они могут еще собраться для диспута о каком-либо философском понятии, для научного спора, но никогда никто из них не признает правоту другого. Ни словом, ни действием. Может быть, потом, в своей высокогорной твердыне. Наедине с собой. Признать же чье-либо превосходство... Я даже не говорю о главенстве. Превосходство. Это даже не против их природы. Это вообще в какой-то другой плоскости понятий.

Нет никого, кто в одиночку бы выстоял против многих. А выстояв против многих, не выстоит против множества. А выстояв против множества, не устоит перед великим множеством. Если же устоит, то недолгой будет его победа.

Вагиги это понимают. И предпочитают дружить с сильными. И порой обмениваются с ними. Словом. И давши такое слово, очень крепко его держат. Но берегись, если проявишь невнимательность. Мало какой сутяга может сравниться с вагигом в изворотливости. Слушай, что говоришь, и думай, что говорят тебе.

ГЛАВА 10

Но еще через пару дней Тивас наконец решил, что мои воинские таланты достигли необходимых кондиций, и сообщил, что пора выдвигаться.

И наутро мы выступили. Это действительно огромное удовольствие скакать по весенней степи. В смысле скакать верхом, а не как тот Иван-царевич, у которого отобрали скакалку. Самое главное в моем случае, как вбивал в мое сознание Сергей Идонгович, было не задумываться. Потому что стоило мне задуматься о том, как это я хорошо еду, сознание резко пугалось, а носитель его перепуганно сдвигал колени, стараясь удержаться на скользкой и не в меру подвижной спине. Конь, естественно, воспринимал инстинктивное движение как критику в свой адрес на тему неторопливости движений и, как истинный друг человека, стараясь искоренить указанные недостатки, срывался в галоп. Пару раз я успешно грохнулся. Ох и содрогнулась мать – сыра земля.

Поэтому мне приходилось думать об отвлеченном или пытать Тиваса по поводу местных обычаев и традиций, каковых, как вы понимаете, было множество.

Ехали мы по целине, так как дороги не было. Аккуратно объезжая многочисленные рощицы, встречающиеся на нашем пути.

Разок за нами было погнались какие-то люмпенизированные личности, но, как я уже говорил, Тивас оказался знатным лошадником, и скакуны наши, слегка взбодренные шенкелями, легко оставили позади лохматых скандалистов.

Лесостепь постепенно кончилась, и мы уже ехали по саванне, украшенной курганами явно искусственного происхождения, каждый из которых венчала корона из огромных, ярко блестящих в солнечном свете, белоснежных камней. Крепко вбитые в землю, они образовывали эдакие небольшие крепости на каждой вершине. Когда я поделился своими соображениями с Тивасом, он сразу взялся за ликвидацию пробелов в моем образовании.

– Это Обитель Павших. Место захоронения Владык Степи. Степные называют их Отцами Коней. Здесь мы в относительной безопасности. Степные никогда не бьются в обители, а чужих и дикое зверье гонит отсюда древняя магия.

– Ну а мы здесь как едем? Мы ведь чужие.

– Ты опять забыл, кто я.

Действительно, все время забывалось, что со мной путешествует не просто обычный дядька, а Маг и Колдун.

Причем Великий. В общем-то в подтверждение своих званий он никаких действий не предпринимал. Разве что костер у нас разгорался сам собой, а так, в общем-то, нет.

– Хочешь ощутить? Пожалуйста.

Ничего не произошло. Так же светило солнце, так же шелестела высокая трава, но вдруг стало весьма неуютно. Одновременно хотелось рыдать и мчаться отсюда как можно дальше. И при этом чернейшая меланхолия ухватилась нежной рукой за сердце.

– Ощутил. Больше не надо.

И все прошло. Почти сразу, лишь черная тоска никак не хотела отпускать зубы, но тоже развеялась, согретая теплым солнышком.

– Круто, – оценил я ощущения. – Сергей Идонгович, что-то не обнаружил я в твоем волшебном сундучке упоминаний о таких вот местах. Просвети убогого.

– С удовольствием.

Вообще мой нынешний соратник оказался приятнейшим собеседником. Интеллигентным таким доцентом, когда не орал на меня на тренировках. Орал невоспитанно. Как выяснилось, сознание будил.

Бывают, знаете ли, такие, приятные преподы. Пожившие, повидавшие, любители охоты, хороших машин и прочих всяких мужских развлечений. Этакие джентльмены. А что надо, чтобы быть джентльменом? Правильно. Надо окончить Кембридж. С одним небольшим дополнением. Надо, чтобы его закончил дедушка. Так вот, у Тиваса, похоже, сходное учебное заведение окончил значительно более ранний предок. И вообще у меня складывалось ощущение, что он приятно расслаблялся в моем обществе, не скованный требованиями жесткой средневековой морали.

– Империя как таковая, – начал между тем Тивас, – образовалась две сотни с малым лет назад. А до этого на ее месте находилось множество малых государств. Активно друг с другом враждовавших. И хотя язык людей, населявших эти страны, был один, резали они друг друга похлеще, чем чужаков.

С юга над ними нависала Степь. Мощное, богатое людьми и магией государственное образование. В те времена мало было стран, не славших дары Отцу Коней.

– Это их император?

– Не только. Отец Коней объединяет власть светскую, духовную и магическую. И в те давние времена был он весьма силен. Весьма, – хмыкнул он. – Равных ему не было. Ни один владыка не мог быть уверен, что наутро под стенами его крепости не загарцуют барласы Отца Коней, чтобы утащить его на веревке в Степь. Откуда возврата уже не было.

– Ух ты, – восхитился я. – Ели они их там, что ли?

– Почти. В жертву приносили.

– Кому?

– Отцу Коней.

– Вот же злобный старичок.

– Раз в день на жертвенник возлагалось сердце воина, а в дни праздников десятки и сотни дымящихся сердец. Считалось, что Отец Конец питается силой павших героев. Но мне думается, что он вульгарно выбивал руководящие кадры, людей, которые могут повести за собой народ. И продолжалось это не одну сотню лет.

– Грустная история.

– Да уж. Веками вели в Масхат, обитель магов Степи, колонны пленных, долженствующих украсить своими сердцами жертвенники этой обители страха.

Но, как всегда, нашелся герой. Хотя героем этого человека назвать трудно. Да и человеком тоже.

Мать его была из рода вагигов. Никто не знал, какая блажь заставила ее зачать ребенка от человека. Наверное, вечное любопытство этих странных созданий. Да и имя отца его неизвестно. Но коварство, жестокость и страшная целеустремленность этого... – Тивас замялся, не умея подобрать нужное слово. – Имя его было Лихобор.

– Надо же, тезка основателя династии Блистательного Дома.

– Не тезка. Это он и есть.

– Как трогательно.

– Об этом человеке нельзя говорить однозначно. Он появился из ниоткуда в армии Степи. Очень быстро возвысился благодаря своей невероятной силе, потрясающему уму и пугающей даже привычных к излишествам магов жестокости. Даже не жестокости – отстраненности, так свойственной вагигам. Талантов он был невероятных.

Тогда на границе Степи и земель господарей селилось много беженцев. Вольная, хотя опасная, жизнь была им ближе, чем жизнь под постоянной угрозой разорения и продажи в рабство. Степные могли приехать покуражиться, но никогда не отбирали все, как это могли сделать господари.

Лихобор объединил их и сколотил армию. У Владыки Степи не было более верной и лютой армии, чем армия Хушшар – Сухой Головы, как стали называть Лихобора, который своим знаком выбрал пику с надетым на нее черепом Армафазда, упорнейшего и сильнейшего врага Отца Коней. Лютая это была армия, по первому приказу Повелителя Степи готовая броситься вперед, туда, куда укажет царственный перст. Лихобор был мудр, и армия его сильно отличалась от воинства Отца коней. Степняки, гордые наездники, презрительно относились к бьющимся пешими. Хушшар же понял силу пехоты и не давал ни ей, ни своим верховым засиживаться без дела. Снова и снова бросал он своих воинов, и ветеранов, и неофитов, туда, на Север, откуда они бежали от гнета господарей. И рушились гордые замки, и потомки древних родов плелись на веревках за степными конями, чтобы бросить свое сердце к подножию Отца Коней. И возлюбленным сыном назвал он Лихобора за то, что переломил он гордость господарей, многие годы откупавшихся данью, а теперь ставших прахом под копытами степной конницы.

И перестал смотреть Отец Коней на непокорный Север, обратив свой жадный взор на жирный богатый Юг. А на Севере копилась сила, которая должна была обрушиться на Юг, переламывая упорство крепостей яростью пехоты, которой до сих пор не было у Степи. Сила Лихобора росла.

А Владыка Степи вдруг сделал неожиданное. То, чего никто от него не ожидал, но то, на что давно надеялся Хушшар, и к чему также давно его подталкивал. Отец Коней решил бросить на жертвенник сердце вагига.

Верные тургауды обманом выманили одного из этого племени, схватили его и доставили в Масхат.

Вагиги – страшные индивидуалисты. Но факт того, что один из них не просто схвачен, но и должен быть принесен в жертву, привел этих равнодушных великанов в ярость. И в земли Владыки Степей с разных сторон ворвались сотни, если не тысячи, великанов. Кто в своем облике, а кто в облике дракона-прародителя, но, несмотря на облик, равно сеющих смерть и разрушение. Ни одна армия не могла устоять перед неистовством почти неуязвимых воителей. Никогда ни один враг не оказывался так опасен для Степи. И скоро у Масхата появилась армия Севера. Отец Коней справедливо рассудил, что армия, умеющая брать крепости, сумеет ее и сохранить.

Северяне вошли в город, но даже изощренные в коварстве Маги не ожидали, что они войдут как мстители. Сполна заплатил Север Степи за столетия гнета. Сполна. Разграбив Масхат, северяне ушли. А вагиги, получив от Лихобора освобожденного собрата, разрушили город до основания.

Как я уже говорил, Хушшар был мудр и дал возможность уйти Отцу Коней. Но через несколько дней его войско догнали тургауты нового Повелителя Степи и передали ему памятную чашу с головой его приемного отца. Через месяц Хушшар вторично ударил в Степь. Страшно ударил. Теперь ставка Отца Коней в месяцах пути отсюда.

Вернувшись, Лихобор провозгласил себя императором, поставив на места господарей своих соратников, а своим конным воинам подарил земли, назвав их землями Хушшар и обязав их присягать ему лично.

Он вывез всю библиотеку магов Степи и схоронил ее неизвестно где. А там вся магия. Лечебная, военная, погодная. Вся. Все умение степных Магов. И восполнить эти данные уже никто никогда не сможет. Ведь магов он уничтожил в первую очередь. И теперь в Степи много непонятного и недоступного. И надо бы со всем разобраться. Но, как видишь, совсем нет времени, – шутливо развел он руками.

– Н-да, деятельный мужчина. Ну а дальше?

– Дальше? Через двадцать лет Император Лихобор назначил наследника, оставил трон и исчез. А предварительно одарил своих тургаутов оружием, делающим их почти непобедимыми.

– Что за оружие?

– Луки.

– Луки?

– Да. Сколько ни пытались сделать луки другие, ничего никогда не получалось. Выходят какие-то слабые подобия, не имеющие боевого значения. В основном люди предпочитают метать рукой ножи, копья, дротики, гири. Но, как ты понимаешь, с луком это не сравнить.

– И кто у нас здесь монополисты?

– Хушшар и Зеленая Лига.

– Ну а они за нас?

– Скоро узнаем, – фаталистично ответил Тивас.

* * *

За этой поучительной беседой мы миновали район курганов и углубились в саванну. Живности здесь было море, как в национальном парке Серенгети. Мы ехали буквально среди толп животных, хотя не знаю, приложимо ли к ним это слово. Рогатые и безрогие, парнокопытные и просто копытные, но все с какими-то шипами, гребнями, колючками. Очень угрожающая живность. Похоже, эволюция здесь особо не торопилась.

От греха подальше мы объезжали самые крупные стада, но частенько нам уступали дорогу. Несколько раз дорогу пересекали какие-то страннообразные животные, путешествующие в одиночку.

– Гиршу, – определил их Тивас и сообщил, что со зверем этим лучше не скандалить.

Разок мы увидели смешных таких котят, лохматых, игривых, с теленка ростом. Смеяться расхотелось, когда я увидел, как один из этих котят, играясь, прыгнул с места метров на десять. И совсем погрустнело, когда наткнулись на следы. Когти сантиметров пятнадцать.

– Степные отики, – представил их экскурсовод.

А потом какая-то черная пантера, но очень длинноногая, с тяжеленной, как отливка, головой, одним прыжком взлетев на родственника слона ростом с двухэтажный дом, одним ударом лапы вспорола ему голову и, огласив окрестности громоподобным ревом, принялась за ужин.

* * *

Поэтому я с пониманием отнесся к серьезным мерам, предпринятым Тивасом по обустройству нашего лагеря.

Сначала он вбил в землю длинные железные палки, накрепко привязав к ним коней, и окружил лагерь широкой полосой алого порошка.

– Одежду не снимай и лучше на ночь надень шлем, – пропел он мне колыбельную. – И вообще после заката лучше не спать. Поспи лучше сейчас. Ночью может быть весело.

Казалось, только закрыл глаза, как меня уже растолкали. Я открыл глаза и поспешил их закрыть. Потому что зрелище, которое открылось, было для людей с мощной нервной системой. В то время как моя была слегка поколеблена неожиданными событиями. Такая рожа! Вся антрацитно-черная, но змеиная. Все как положено: клыки белые, глаза красные. Не пугайтесь, это мой шлем. Его Тивас в целях скорейшего пробуждения мне под нос сунул. Очень бодрит. У этого моего шлема такая рожа, что страшненькие монгольские божки со всеми клыками, черепами, выпученными глазками рядом с ним просто детский садик «Ромашка» на прогулке. Причем ясельная группа.

Я пытался объяснить Тивасу, что хорошие парни (а я ведь хороший) такой кошмар на голове носить не будут, за что получил веселую отповедь на тему того, что шлем, как и доспех, сделан подземными рудокопами тоже из шкуры огнистого змея, вернее, из его черепа по неизвестной ему технологии и соответственно протыканию и прорубанию не поддается. А потому молчите, дорогой герой, в тряпочку и гордитесь неуязвимостью своих одеяний. На замечание, что стоило бы указанной роже добавить толику дружелюбности, Сергей Идонгович трезво заметил, что ухмыляющийся огнистый зверь – это все-таки перебор даже для такого хорошего парня, как я.

А солнце уже село, и нас окружила бархатная ночь, мрачные тени которой оттенял рассеянный, но достаточно ясный свет огромной луны.

– Сядь спиной к костру. Через линию не переходи ни при каких условиях. Съедят, – проинструктировал меня духовный лидер.

– Даже в одежке? – ужаснулся я.

– Хорошо, не съедят, но пожуют неплохо, – утешили меня бедного.

В рассеянном свете видно было множество силуэтов, активно перемещающихся по территории. Загадочно вспыхивали парные огоньки диких глаз. Кто-то за кем-то гнался. Кого-то уже ели.

Скоро гости посетили и нас. Группа собакообразных тварей, достаточно крупных, богато украшенных в наиболее уязвимых местах костяной броней, целеустремленно выкатила из темноты и встала полукругом. Животные поглядывали на нас с ярко выраженным кулинарным интересом. Затем один из них, очевидно, вожак, вытянул свою украшенную костяными накладками морду в нашем направлении, но когда его фейс дотянулся до окружающей лагерь полосы, резко отшатнулся назад. Негромко взвизгнув и присев на круп, стал усиленно тереть лапой нос. Как я понял, неуверенность в достижении целей в этой отдельно взятой стае не приветствовалась, как, впрочем, и потеря бдительности. Сидящий справа от вожака пес метнулся вперед в резком ударе. Но богато усаженные зубами челюсти с громким щелчком схватили лишь воздух, а вожак, подтверждая тезис о том, что у лидеров самая быстрая реакция, всадил свои клыки в открывшийся при ударе загривок претендента на руководящую должность. Он воздел себя на задние ноги, упершись передними в бок восставшего, и страшным рывком оторвал ему полшеи. Фонтаном хлынула кровь, и прежде чем неудачливый революционер успел подумать, что неплохо было бы посетить ветеринара, поболтать о том о сем, выписать пару средств от блох, как тело его повалили на землю и, нетерпеливо повизгивая, сожрали. А душа (не знаю, есть ли души у местных собак в костяных панцирях), наверное, вознеслась в местный собачий рай, поскольку носитель ее погиб в битве, или низверглась в ад, потому как выступил он против действующей власти и управления, что обычно вседержителями не приветствуется.

Трапеза была закончена в рекордно короткие сроки. Любой прапорщик, взглянув на секундомер, был бы очень доволен проявленной расторопностью. От покусителя на порядок осталось лишь небольшое темное пятно на траве.

Вожак, облизав окровавленную физиономию, глянул на нас вроде даже с благодарностью. Как же, и ужином обеспечили, и оппозицию на неподготовленную акцию спровоцировали. Коротким рыком он погнал стаю навстречу новым свершениям и все же недовольно посмотрел на неприятную полосу. В глубине души он все же подозревал, что мы и наши кони несомненно представляли гораздо больший кулинарный интерес нежели погибший диссидент, но, не желая еще раз испытывать единство рядов, зверь неторопливо потрусил в темноту.

– Это волчаки, – просветил меня Тивас.

Оказывается, у нас был такой своеобразный культпоход в зоопарк.

Какое-то время мы ни у кого не вызывали повышенного интереса, однако вскоре земля стала методично вздрагивать.

– Сиди и не шевелись, – проинструктировали меня. – Идет саугпыл.

То, что этот зверь идет в нам, было очень заметно по сотрясениям почвы. А потом он пришел. Этакий косматый слон, ростом с двухэтажный дом. За его бивни любой охотник за этими монументальными трофеями немедленно продал бы родину.

Создание с труднопроизносимым именем постояло, посмотрело на нас, на костер и, не предприняв никаких агрессивных действий, повернулось, обдав нас ароматом давно не мытой зверятины, и ушло по своим слонячьим делам.

Я шумно выдохнул. Оказывается, пока эта гора стояла рядом, процесс вентиляции легких мною был проигнорирован. Не дышалось.

Рядом шумно выдохнул Тивас.

– Удачно получилось. Если бы этот зверь рассердился, боюсь, наша полоса бы его не сдержала.

А потом к полосе подошел лось. Симпатичный такой, хотя и с шипастым костяным воротником вокруг шеи. Как его в степь занесло, я не знаю. Какое-то время он достаточно доброжелательно разглядывал нас, а потом, видно, решил познакомиться поближе и поднял копыто, дотоле укрытое травой. Оно раскрылось на несколько острых костяных сегментов. Угрожающее такое украшение. Однако конечность не смогла преодолеть охранительную линию, как ни пихал ее вперед этот степной великан. Тогда он прыжком развернулся и молниеносно ударил задними ногами. Эффект его действие вызвало неожиданный. Привыкший сметать врагов этим страшным ударом он, похоже, не очень крепко оперся на передние ножки, а поскольку «всякое действие рождает равное ему по силе противодействие», то лось, получив столь добрую плюху пониже хвоста, совсем неизящно совершил весьма неуклюжий кувырок и исчез во тьме.

Вернулся он очень скоро и уже абсолютно не столь добродушный, как раньше. Напротив, животное было в состоянии глубокого возбуждения, или, как говорят юристы, сильного душевного волнения. Демонстрируя свое возмущение, скотинка открыла пасть и заревела. Мама дорогая! Зубы у этого травоядного были острые, как у акулы, и расположены в два ряда.

Тивас подтянул к себе свой многоцелевой посох, и я было подумал, что скандальное копытное закончит свои дни в нашем котелке, однако местная фауна рассудила иначе.

Из темноты показалась троица тощих, несолидно поджарых медведей, при этом изможденными они не выглядели и шествовали не торопясь. По-хозяйски. Движения их были полны скрытой мощи, готовой прорваться яростным взрывом.

Мишки нас проигнорировали, сосредоточив все внимание на копытном скандалисте. А вот ему появление группы Топтыгиных не понравилось совсем, о чем он и сообщил громовым раскатом рыка, агрессивным размахиванием головой, наставлением рогов и демонстрацией клыков.

Угрозы на медведей не произвели никакого впечатления, и они целеустремленно начали окружение своего позднего, вредного для здоровья, ужина. Однако лось ужином быть не хотел и, закончив с психологической обработкой, наклонил голову. И шустро атаковал центрального Топтыгина. Тот легко уклонился с линии атаки и неторопливо так треснул рогатого по украшенному костью загривку. Я грешным делом подумал, что тут ему и конец придет. Но только не тут-то было. Лось оказался опытным турнирным бойцом и, слегка довернутый медвежьей оплеухой, хлестанул сдвоенным ударом задних ног по правому нападающему, отчего того унесло в темноту. Но на этом успехи лося завершились, потому что третий из медведей, самый глыбистый, легко поднялся на задние лапы и тяжкой своей дланью влепил ему промеж рогов. Разделся громкий влажный хруст. Лось мягко шлепнулся на колени и, постояв, медленно завалился на бок. Центральный нападающий, тот, что пресек попытку побега, неожиданно взмахнул лапой, из которой вдруг выщелкнулось костяное лезвие, зазубренное, как у богомола, и одним ударом вспорол несчастному псевдотравоядному требуху. Из темноты, припадая на лапу, приплелся нокаутированный и немедленно вгрызся в дымящиеся внутренности.

А вот глыбистый наконец обратил свое высокое внимание на нас. Оценив прелести наших лошадей, Топтыгин решил, что их надо съесть. Негромким рыком он отвлек своих соучастников от трапезы. И нехороший блеск в их глазах дал нам повод догадаться, что намек они восприняли и осознали, а вязкие сосульки слюны указывали, что наесться они не успели. На этот раз роль центрального нападающего играл глыбистый. Он не был философом, этот мощнотелый парень. Нет, он был вульгарным эмпириком и, сунувшись буром за запретительную черту, сразу получил по носу. Медведь уселся на задницу. Однако растерянность длилась очень недолго, и, воздев себя на ноги, он люто взревел. Эти регулярно повторяющиеся истерики вывели меня из равновесия, и я громко выругался, однако не учел резонансных талантов выданного шлема. Мои скромные матюги разлились в тишине ночи звуком, не поддающимся описанию. Медведь был удивлен и опять зарычал, но уже без прежнего энтузиазма. Я, вдохновленный результатом, матюгнулся громче. Медведь уселся на зад вторично. Удивленные соратнички быстро, но с достоинством отступили за спину кумира. А глыбистый посмотрел внимательно на рожу огнистого змея, скрывающую мое одухотворенное лицо, цапнул когтями тушу поверженного лося и подтянул ее к черте. Сам, не торопясь, поднялся и подошел к туше с другой стороны.

– Тебя приглашают к трапезе, – перевел мне медвежьи телодвижения Тивас.

В это время нашу кухонную идиллию прервал еще один вопль. Вопль был странный. Так могла орать лесопилка в процессе перепиливания стального лома. При этом лесопилка должна была быть чем-то очень сердита, пьяна и нездорова психически.

Медведей вопль смутил. Они резко сбили клин и поджидали крикуна, оживленно порыкивая.

– Сказано же тебе было, сиди и молчи, – заговорил Тивас, при этом щеки его слегка посерели.

Это он так побледнел.

– Это кто? – позволил я себе полюбопытствовать.

– Это – комонь. Только, пожалуйста, не вздумай вмешиваться. Орать можешь сколько угодно, но за пределами круга – ни-ни.

А вопли приближались.

– Слушай, Сергей Идонгович, а что он так орет?

– Соперника услышал. Это, знаешь ли, этакий рыцарь животного мира. Нападает только на зверя не меньше себя. Часто после боя не трогает поверженного. И вообще подраться любит.

– Что же ты беспокоишься. Мы меньше его – он нас и не тронет.

– Мы – люди. А людей не любят все. Тем более, ты проорал такой вот, с его точки зрения, вежливый вызов.

Силуэт несущегося к нам зверя уже был виден. Миг, и он ворвался в круг теплого света от костра.

Большой, со среднего коня ростом, длинноногий, с гибким телом пантеры, длинный хвост яростно хлещет по бокам, башка здоровенная и угловатая, как армейская тумбочка. Угольно-черный зверь, увидев нас, он даже как-то разочарованно мявкнул, а затем заорал на медведей. «Куда, мол, поединщика дели?». Те ответили недовольным слитным рычанием. «Не знаем, мол, ничего». Комонь рыкнул в них опять, и те, не прекращая порыкивать, стали пятиться в темноту. Мне показалось или глыбистый посмотрел на меня сочувственно?

А умный зверь даже не стал пытаться преодолеть запретную линию. Мягко, по-кошачьи, прошелся вдоль нее, принюхиваясь. Внезапно остановился, отбежал на несколько шагов, присел. И прыгнул. Как прыгнул! С преградой он столкнулся на высоте метров пяти. Грохнулся об нее всем телом, но не упал, а, извернувшись, мягко приземлился на лапы.

– Тивас, а как высоко заканчивается защита? – задумчиво поинтересовался я.

– Вот это-то он сейчас и пытается узнать, – спокойно так ответил Тивас.

Нажал на что-то и с концов посоха выщелкнулись два кривоватых лезвия. Он задумчиво осмотрел клинки и перевел взгляд на меня.

– Боюсь не так высоко, как хочется.

А зверюга не прекращала своих попыток и, хотя это уже казалось невозможным, с каждым прыжком взлетала все выше и выше. И вот наконец мне показалось, что одна из лап зацепилась за невидимую преграду, но призрачное тело ее не удержало веса зверя, и он опять, извернувшись, ловко приземлился на ноги.

– Доставай меч. Если победим – о нас песни сложат.

– А если не победим?

– Тогда съедят.

Перспектива меня возмутила. Я тоже не хотел быть ужином, и когда зверюга опять уставилась на меня своими алыми глазами, набрал в грудь воздуха и заорал грубости. У меня получилось! Земля задрожала от топота разбегающихся животных. А вот комонь казался совершенно счастливым. В ответ на мое приветствие он открыл свою пасть, продемонстрировал три (!) ряда зубов и так заревел, что меня чуть ветром не сдуло. А запах!

Я вытянул меч, и он яростно и тяжко заблестел в предчувствии схватки. Зверюга глянула на меня удивленно, радостно заревела и шарахнула по преграде. Воздух ощутимо заколебался.

И тут на театре предполагаемых военных действий появилось новое действующее, скажем так, лицо.

Тивас, помнится, назвал этого зверя гиршу. Это такая гиена, ростом с племенного быка, украшенная множеством костяных пластин. Наш экземпляр явно был не первый раз замужем. Рожу его оживляло несколько свежих шрамов, а костяной панцирь кем-то был умело выщерблен. С учетом того, как радостно заорал этот гиршу, увидев нашего собеседника, похоже было, что это дело рук, пардон лап, отдельно взятого представителя местной фауны, выступающего под псевдонимом комонь. Причем именно этого. Черный зверь сразу потерял к нам интерес. Новый соперник ему явно понравился больше. Издав приветственный крик, он мягко заскользил навстречу неуклюжей с виду гиене. Та тоже рваными прыжками стала сокращать дистанцию.

Очень зрелищно. Два таких трогательных гиганта. Интересно, чем они питаются?

А звери уже бросились друг на друга. Присели на крупы и стали радостно колотить по организмам передними лапами, пытаясь почувствительнее цапнуть друг друга. Костяные щепки полетели дождем. Я ожидал, что когти гиршу, оказавшиеся весьма длинными и кривыми, окрасят бока комоня кровью, однако этого не случилось. Напротив, в какой-то момент гиена не сдержала бешеный напор комоня, и черный зверь тут же воспользовался промахом. Мощная голова метнулась, и в зубах затрепетал кусок вырванной плоти. Гиршу взревел и замолотил лапами с удвоенными усилиями, но превосходство комоня было явным. С хрустом ломались костяные пластины, с треском рвалась кожа, с гиршу хлестала кровь, и победа комоня казалась неизбежной.

Фортуна – большая ветреница. Из темноты один за другим темными силуэтами вылетали волчаки. И вцеплялись в правую, скрытую от нас, лапу комоня. Один отлетел, распоротый, как бурдюк, но другие закостенели в усилии. Черный зверь ринул было на них пасть, но гиршу воспользовался этим, и его жуткие челюсти мгновенно сомкнулись на плече врага. Тот вывернулся, но, скованный тяжестью, завалился на бок, открыв на секунду бок, и гиена, не растерявшись, полоснула по нему зубами. Кровь ливанула водопадом. И комонь закричал. И было в этом крике столько человеческого, что я не выдержал и под громкие критические замечания Тиваса покинул спасительный круг.

Однако черный зверь был, как выяснилось, далеко не убит. Его задние лапы, вооруженные страшными серповидными когтями, вдруг вцепились в морду гиршу, со скрежетом разорвав костяной панцирь, залили его морду кровью и отшвырнули владельца на несколько шагов. Причем так удачно, что бок его оказался прямо передо мной. Меч подхватил мою руку, и я, слабо понимая, что делаю, проорал какую-то воинственную агитку и ударил. При этом попал между костяных пластин и весом своего немаленького тела погрузил клинок на всю длину в жесткую плоть тела. Подчиняясь то ли наитию, то ли мечу, резко повернул его, расширяя рану. И тут же воспарил, отброшенный ударом страшной костяной башки, орошенный на прощание фонтаном дурно пахнущей крови. Меня ахнуло об землю, но, вдохновленный родовой памятью, я достаточно успешно перевернулся и встал на ноги. А морду гиршу уже успешно лупцевал своим опасным посохом Тивас. Клинки весело свистели, издавая звон в моменты соприкосновения с костяными пластинами. Те поддавались. А Сергей Идонгович наступал, чтобы не дать гиршу возможности прыгнуть и раздавить его своим весом. Я напал на зверя сбоку и ударил мечом по левой лапе, хлынула кровь, гиршу расстроенно заревел, и посох Тиваса, ловко изменив направление, ударил зверя в глаз. Пока он возмущался, я еще раз всадил в него меч. Теперь он уже не хотел драться. Но, похоже, и мной, и дальним потомком овладели охотничьи инстинкты. И когда зверь решил убежать, мы было двинулись за ним, но нас остановил густой тяжелый мявк, раздавшийся со спины. Прихрамывая на левую лапу, орошая траву кровью из распоротого бока, к нам приближался комонь. Я не стал его спрашивать, куда он дел собачек, просто отошел в сторону. Тивас тоже потоптал в себе великого охотника и последовал моему примеру.

Мрачно выглядел комонь. Страшно даже. Да только избитый, израненный гиршу отнюдь не собирался ни пугаться, ни тем более бежать. Как странно, от нас он, в общем-то, вроде бы ретировался, а тут воодушевлением воинственным обуялся и звук матерный издал. Только комонь сию руладу до конца дослушивать не стал. Черной молнией преодолел он разделяющее их расстояние, страшным ударом в грудь опрокинул гиршу и впился ему в глотку. Страшные мышцы вздыбили загривок, раздался громкий треск, и комонь поднял голову к небу уже с куском глотки в зубах, фонтан крови ударил ему в грудь, судорогой дернулся кадык, проталкивая мясо в утробу, и наступившую тишину ночи прорезал страшный вопль нетрезвой сумасшедшей лесопилки. Оказывается, этим звуком зверь выражал радость.

– Может, уйдем, – предложил я Тивасу.

– Стой на месте. Круг заново отсыпать надо.

Зверюга наконец закончил распевать свою победную песню и увидел нас.

– Меч не поднимай, – негромко сказал Тивас.

Но меч и не собирался воевать. На удивление спокойный, он лениво лежал в руке, придавая странную уверенность.

Комонь одним прыжком оказался рядом с нами и, склонив голову, весьма доброжелательно уставился на нас. При этом его алые адские буркала погасли и превратились в нормальные такие зверские глаза.

Вдруг он раскрыл пасть и залепил мне забрало густой, очень качественной слюной. Но мне еще повезло, потому как на Тивасе шлема не было. Я захохотал, шлем срезонировал, и смех мой превратился в некий жутненький потусторонний звук, весьма громкий при этом. Это событие привело зверя в невероятный восторг, и в порыве энтузиазма он так меня двинул своей тумбочкообразной головой, что меня отбросило на пару метров. Но почему-то это меня совершенно не расстроило, а наоборот, жутко развеселило, и резонатор шлема в очередной раз огласил действительность радостным потусторонним звуком. И вызвал очередной всплеск восторга у комоня. Не знаю уж, какие ассоциации вызывали у него производимые мной звуки, но радость вызывали совершенно детскую. После очередной дружеской оплеухи я отлетел еще на пару метров. И тоже решив поучаствовать в развлечении, треснул ему в челюсть. Человек бы завис в глубоком нокауте, а зверю понравилось. Так вот мы какое-то время и веселились. Он швырял меня ударами головы, а я пытался достучаться до его болевых окончаний. Самое интересное, что достучался. Попал по раненому плечу и вызвал некоторое неудовольствие и даже критику, выразившиеся в легкой оплеухе, отпущенной лапой. После этого неодобрения пролетел я уже несколько большее расстояние, но тут же был успокоен новой порцией слюней.

Потом Тивас залечил ему плечо, за что был удостоен благодарности перед строем и долго стряхивал слюни с лица согнутым указательным пальцем.

Когда небо осветил первый луч солнца, наш гость засобирался домой. Легким движением головы забросил себе за спину полтуши лося и, что-то хмыкнув нам сквозь зубы на прощание, длинными прыжками умчался навстречу встающему солнцу.

Тивас вторично отсыпал заградительную полосу, развернул полог и приказал спать два часа.

ГЛАВА 11

А разбудил нас знакомый рев лесопилки. Недалеко от линии валялся наш ночной приятель. Он регулярно шлепал кого-то лапой. Кого-то маленького. А этот маленький повизгивал, как маленькая пьяная лесопилка, которая пыталась распилить маленький стальной лом.

Зверья в округе не наблюдалось. Похоже, уживчивость в число положительных качеств комоня не входила.

Мы встали и подошли к линии. Черная зверюга игралась с точно такой же, но значительно меньших размеров, с трехмесячного щенка ростом. Но нравом он явно был в того, что побольше. Яростно верещал и норовил цапнуть старшего товарища за лапу. Увидев нас, комонь неуловимым движением взлетел на ноги и ткнул в невидимую преграду мордой. Я решительно переступил линию и тут же был повергнут на задницу. Не вставая, треснул по угольно-черной довольной морде и сразу был цапнут зверем поменьше. Хорошо не разделся.

– Этого не может быть, – заявил остолбеневший Тивас.

А зверь побольше, лизнув меня в забрало, носом подпихнул ко мне маленького, тот недовольно заворчал, скорчив такую умильно-угрожающую мордочку, что я расхохотался. Детеныш совершенно завороженно уставился на меня. Комонь опять лизнул меня и подтолкнул малыша ко мне. Тот, уже не сопротивляясь, подошел и лизнул меня в ногу. Я поднял его на руки, поднес к лицу, и забрало моего шлема было молниеносно облизано малюсеньким языком. Черный гигант очень аккуратно ткнул меня в грудь головой. А тот, что поменьше, царапал кожу доспеха в попытках засунуть головку мне под подбородок. Успеха не достиг, жалобно заверещал. Я снял его и уложил на руки. Он заворчал, устраиваясь поудобнее.

Комонь довольно ткнулся мне в руки и измазал малыша слюнями.

Я наконец обратил внимание на Тиваса. Тот стоял с обалдевшим видом.

– Да что с тобой, Идонгович?

Тот оторвал взгляд от котенка. Да, от котенка. Правда, весьма крупного.

– История знает всего несколько примеров, когда комонь отдавал своего детеныша на воспитание человеку. Это были великие люди. – Он замолчал. – Один из них Лихобор.

Я охнул.

* * *

Самое странное, что кони черного зверя абсолютно не испугались. И хотя он все время пытался влезть куда-нибудь своим любопытным носом, вели себя достаточно корректно.

А вот Тивас пребывал в глубокой задумчивости и странно так посматривал на меня.

– Идонгович, проясни ты мне, темному...

– Да-да, – рассеянно, по-профессорски, ответил Тивас, – я тебя слушаю.

– С чего это зверь к нам так проникся?

Он удивленно воззрился на меня.

– Но ведь мы бились рядом.

Пришло время изумиться мне.

– Так он это что, понимает?

– Конечно.

– Тивас, они что, разумные?

– А что я тут, по-твоему, делаю? Здесь есть виды разумных животных. В разной степени, конечно. Некоторые виды насекомых, некоторые породы деревьев. Только общаться с ними чрезвычайно сложно. В основном потому, что они не хотят. А вот людей понимают. И друг с другом общаются. Да вон, ты сам посмотри.

Старший комонь инструктировал младшего, что-то втолковывал ему, порыкивая. Тот, склонив набок маленькую свою головку, внимательно слушал, изредка, по-детски тонким рявком, выясняя подробности. Со стороны, во всяком случае, это выглядело как беседа.

– Пойдем посмотрим, что от гиршу осталось.

Осмотр павшего противника привел меня к мысли о том, что даже раненому зверю или человеку в этой нежной саванне шансов на выздоровление давалось мало.

Мясо, внутренности, жилы и вообще все, что можно съесть, было съедено. Шкуру от излишков жира и мяса активно освобождала орда черных муравьев с мизинец размером. Стройные колонны уходили в густую траву, утаскивая с собой добычу. Наше появление не осталось незамеченным, и несколько десятков мурашей, оторвавшись от трапезы, сбили плотный строй у нас на пути. Я рассмеялся.

– Только не вздумай идти дальше. Растопчешь одного – сюда тысячи явятся. Придется вскачь уходить.

– Ого.

– Вот тебе и ого. Их никто не трогает. Невероятно мстительные твари. Тоже, кстати, весьма разумные. Ты их лучше прикорми.

Я отломил кусок галеты и аккуратно положил ее перед суровыми черными панцирниками. Из строя выскочил один и опасливо попробовал. Подбежал к своим. Те бросились к подношению, разломали и уволокли. А парламентер подбежал ко мне, ловко вскарабкался на сапог и выхаркнул на его поверхность густую тяжелую капельку чего-то.

– Ну ты счастливчик какой-то. Тебе везет и везет.

– А чего это он?

– Пищей он с тобой поделился. Своей муравьиной.

Тивас достал из складок своей хламиды какой-то медальончик, протянул мне.

– На. Собери все.

Я послушно собрал уплотнившуюся каплю в медальон. Понюхал. Пахло одуряющее.

– По этому запаху тебя всегда найдут. И помогут.

– Спасибо большое, – сообщил я черным рыцарям.

Те дружно развернулись и умчались доедать.

– Ты зря иронизируешь. За одну такую каплю Ночная Гильдия отсыплет тебе ведро золота.

– Что за Гильдия такая?

– Содружество воров, – нехотя сказал Тивас.

– С чего бы это? Накроши им галет, да и меняйся сколько влезет. Они мне вон за кусочек целую каплю выдали.

– В том-то и дело, что очень мало кому они такой обмен предлагают. Исчезающее мало, – задумчиво добавил Тивас.

Тут нашу беседу прервало истеричное ржание коней и радостный сдвоенный визг циркулярной пилы. Мы обернулись. И я очень удивился. Скромно говоря.

Рядом с нашими заходящимися в панике скакунами радостно гарцевали огромный угольно-черный жеребец и такой же масти годовалый жеребенок.

– Я все понял, – радостно выдохнул Тивас. Повернулся ко мне, треснул по плечу и повторил весьма вдохновенно: – Я все понял.

Радость за друга наполнила меня до самой макушки. Однако праздник узнавания оскорблять вульгарным любопытством не стал. Очень уж у Сергея Идонговича видок был счастливый.

– Я понял, откуда Хушшар берут гончаков.

Вы много поняли из последней фразы? Я не больше.

А два куска ночи уже подлетели к нам.

– Извини, Тивас, что отрываю, но где комонь с детенышем?

– Да вот же они, – ткнул он пальцем в коней.

И радостный визг циркулярки развеял мои сомнения.

– Так они что – еще и оборотни?

– Ну да. – Идонгович просто светился от счастья. И быстро стал мне открывать озарившую его истину. – У Хушшар есть кони – гончаки. Устали не знают, в бою страшней любого зверя. И стоят баснословно. Конечно, Хушшар скрывают их происхождение.

– А тебе открылось?

– Конечно. Скрести комоня в конском обличье с кобылой – и получится гончак.

А тот, что побольше, уже совался храпом в ладони, норовил цапнуть за рукав. Зубки вот коня подводили.

– Покатать что ли хочет? – сообразил я. – Давай.

И пока Тивас раскрывал в очередной раз рот, по-пижонски вскинул себя на спину черного великана. И степь ринулась навстречу. Конь несся, как трассовый мотоцикл. Ровно, мощно и, что характерно, почти не трясло. Восторг переполнял меня. Я захохотал, и конь ответил мне восторженным визгом. А рядом заходился в экстазе малыш. Намного меньший, он ни на шаг не отстал от старшего, хотя видно было, что дается это ему с трудом. Великан весело сделал свечку, отчего я едва не свалился, и лишь ухватившись за перевитую мощными мышцами шею, удержался на спине. И бросился обратно.

Да за такого коня никаких денег не жалко.

Зверь остановился прямо перед Тивасом, забрызгав его соком из раздавленных тяжелыми копытами жирных стеблей трав и легким движением спинных мышц стряхнул меня на грешную землю. А поскольку мы консоме только ботфортом хлебаем, приземлился я на ноги. А комонь уже Тиваса дергает за рукав, и тому повторять приглашение не требуется, и прыгает он на спину чудовищу, как заправский казак, хотя временно исполняет обязанности Мага и Колдуна. Черным пламенем полыхнула мантия, смачно чавкнули по жирной земле мощные копыта, и уже стелется над высокой травой странное двухголовое чудище. Ох, и быстро стелется.

А мне в ногу тычутся. Уже маленький комонь тычет мордашкой в ногу, сердито разевая пасть.

– Ох, а чем тебя кормить-то, – всполошился я, поднимая детеныша на руки.

Но он мои сетования игнорирует и пытается прокусить кожу перчатки. Какой полезный зверь, этот огнистый змей. И достаю из кармана шинели галету, и ее легкая сладость по душе приходится страшному в будущем хищнику. А он с хрустом быстро смолачивает ее и глядит мне в глаза весьма требовательно. Еще, мол, давай.

Но кормление приходится прервать. Прямо перед ногой стоит строй суровых черных ландскнехтов, и галету приходится делить надвое. Маленькому дурачку такая справедливость кажется надуманной, и он срывается с рук и шлепается прямо в пирующий отряд. Но какая высокая дисциплина. Часть подразделения шустро уволакивает расчлененную добычу, а другая ничтоже сумняшеся атакует дьяволенка, и он срывается во встречную атаку. До обидного неудачную, потому что предводитель черной молнией вцепляется в нос покусителя, и громкий обиженный визг разрывает тишину хрустального утра. Команенок бросается ко мне за защитой, а я подхватываю его и осторожно, чтобы, не дай бог, не повредить, снимаю с маленького носа свирепого агрессора. Тот ловко оседлывает палец, мечется туда сюда и вдруг останавливается, уставившись куда-то головой. На шкуру гиршу указывает он, и я, присев, опускаю руку, после чего маленький храбрец, одарив меня на прощание еще одной каплей, исчезает в густой траве.

А маленькому оборотню больно. Его в нос укусили. И я снимаю шлем, и кладу дитё к шее, и ласково прижимаю подбородком, и микроагрессор наконец успокаивается, цепляется коготками за волосы и успокаивается, давая мне время прибрать второй подарочек мурашей в заветный медальон.

Уже нарастал мягкий грохот копыт. Папочка услышал, что сыночка обижают. Увидел меня. В голове мелькнула паническая мысль: «Он же меня без шлема не видел. Звездец!». Не останавливаясь, стряхнул со спины Тиваса, кувыркнулся и уже угольно-черным кошмаром взвился в воздух. Я, что называется, каркнуть не успел, как меня опрокинуло и придавило страшной тяжестью. Яркое алое жерло глотки глянуло в глаза и захлопнулось. У меня на груди кто-то жалобно пискнул. Комонь приподнял лапу размером со среднюю кастрюлю, и из-под нее вылез детеныш и жалостливо заверещал что-то папаше. Тот слез с меня, удивленно глянул на дитё, на меня. Лизнул ребенка, отчего тот шлепнулся с меня в траву. Принюхался. Ткнулся мордой нежно так. Я сел. На вас никогда сейф не роняли? Тогда вам не понять моих ощущений. Как я шею об откинутый шлем не сломал, непонятно. Комонь меня лизнул. Дважды. В лицо. Отчего глаза мои стали непривычно огромны, а брови, наверное, перекрыли весь лоб.

Потом зверюга хитро улыбнулась мне. И хоть верьте, хоть не верьте, подмигнула. И исчезла. А маленький тут же пролез под рукой и устроился на коленях.

– Жив? – шумно опустился рядом со мной Тивас. – Все утро хотел тебе сказать, чтобы ты шлем не снимал. Да все забывал.

– Ты уж, пожалуйста, такое не забывай.

– Обошлось...

– Обошлось. Ладно, пойдем шкуру смотреть. Похоже, ее муравьи почистили.

– Кто?

– Да муравьи.

– А, мирники.

– Мирники так мирники.

А шкура гиршу была уже выделана на славу. Педантичные мирники сожрали и унесли все, что было им нужно для их мирнячьих дел. Только, что называется, кожа да кости.

Кости нам, предположим, нужны не были. А вот шкура... На глотке зияла страшная дыра, оставленная зубами комоня, а брюхо было попорчено зубами падальщиков, что добрались до сладкой требухи. Но все остальное было в порядке. Зверье отожрало кожу там, где она была не укреплена костяными пластинами. Так что в целом трофей впечатлял.

– Ты иди лагерь собери. Потом коней приведешь. Я, пожалуй, здесь поколдую, – сказал он, доставая нож. – Шикарный черпак для коня может получиться. Нам сейчас любой внешний эффект полезен.

Подарок спрыгнул с меня и с рычанием вцепился в обкусанный мосол. Зверенок не переставал удивлять меня. С моих двух метров он слетел легко, как со ступеньки, а когда вцепился в кость, на которой виднелись следы зубов гораздо более крупных хищников, те, видно, оставили ее в связи с излишней неаппетитностью и крепкостью, то от мощной булдыги только щепки полетели. А детенок наслаждался.

* * *

Лагерь быстро собрать не удалось, потому что куда ни протянешь руку, она везде натыкалась на мокрый, холодный и при этом весьма любопытный нос. А за носом перемещалась масса килограмм в четыреста. Как всегда общаться с этой дружелюбной зверушкой было весело.

Но, как говорится, все хорошее заканчивается, и сбор лагеря я таки завершил. Больше всего намучился с заградительной полосой. Состояла она из весьма сыпкого материала, и пришлось идти за консультацией к Сергею Идонговичу. Тот задумчиво кромсал ножом шкуру и на мой вопрос совет дал исчерпывающий:

– Да брось ты. Одноразовая она.

Духовный лидер регулярно забывал обучить меня разным полезным мелочам. Это тревожило.

Вторично я посетил Тиваса, когда он уже закончил свои скорняжные приготовления. Шкура была разрезана, обкорнана, разложена, и изнанка ее светилась тихим вечерним, скорее даже закатным солнцем, мумифицированная муравьиным соком.

– Подведи коня, – выдал указание Тивас. – Давай-ка его расседлаем.

Очень ему хотелось на животину новую шкуру натянуть.

Однако кони, почуяв запах гиршу, взволновались. Странно, комонь их своими ароматами совершенно не тревожил. Да, кстати.

– Тивас, хочешь хохму расскажу, – спросил я, железной рукой удерживая неуравновешенное животное.

Что значит Маг. Подошел. В ноздри всем дунул, кони и успокоились. Проговорил, задумчиво глядя то на шкуру, то на коня:

– Как думаешь, не большая будет?

– Давай примерим.

Зачарованный коняка стоял, не шевелясь, пока мы вскидывали на него тяжесть. Вскинули. Отошли, посмотрели. Впечатляет. Еще час мы возились, отпарывая и отрезая. Вы представляете, что будет, если когтистая лапа гиршу вдруг заедет жеребцу по его мужскому достоинству. Он расстроится.

Наконец управились. Комонь зарычал. Малявка тоже. Получилось.

– И кто на этом поедет?

– Ты воин. Ты внушать должен.

– Я на этом монстре не поеду. Тем более, костяшки мне задницу до затылка стешут. Это тебе видом внушать положено. А за нас пусть дела наши героические говорят.

– Ладно. На следующем привале седло приспособим. Придумаем что-нибудь. Да, что за хохму ты мне обещал рассказать?

– Древние русские коня называли комонь.

Тивас постоял с минутку. Потом сообщил в пространство:

– Да, чурка я нерусская, – подошел к коню, взлетел в седло. – Что думаешь, каяться буду, не дождешься. Поехали.

* * *

Этот день путешествия и описывать скучно. Мы гордо гарцевали в седлах, коняшки резво бежали. А бесчисленные стада живности торопились убраться с нашего пути. Потому что впереди, в густой траве, весело мелькали две угольно-черные спины. Одна побольше, вторая значительно меньше. Малыш явно решил, что я его утерянный в прошлом родственник. Причем абсолютно изголодавшийся. Потому что все время тащил добычу. Он мне приволок: двухметровую змею с ороговелой мордой, украшенной угрожающими зубами и по гребню треугольными наростами; какую-то крысу, с кошку величиной, с клыками, что мой большой палец (как они во рту помещались, непонятно); птицу, с индюка ростом, с мощными когтистыми лапами и хищно загнутым клювом; дикобраза с длинным хвостом, вооруженным костяным жалом, и массу всякой мелкой живности.

Добытое Сергей Идонгович аккуратно складывал на вьючных коней, забраковав лишь крысу.

Правда, охотник один раз едва сам не стал добычей. Малыш еле успел избегнуть зубов волчака и спасся у меня в седле, а агрессор с разрубленным черепом пал жертвой своего аппетита. Сразу из ниоткуда материализовался папа, одобрил мои действия рявком, отодрал от волчака половину и, похрустывая костяными пластинами, умчался вперед.

Один раз мы остановились, когда прямо перед собой увидели двух комоней, дружелюбно порыкивающих друг на друга. Наш рявкнул погромче. С седла соскочил малыш и помчался к беседующей парочке. Чужой поразглядывал его, потом облизнул, на что маленький нахал недовольно заверещал. А старшие уже направились к нам. Чужой пару раз обежал коня, укрытого шкурой гиршу, внимательно рассмотрел прорехи, сделанные мечом, остро глянул на меня, на Тиваса, толкнул башкой нашего четвероногого спутника, опять облизал малыша и растворился в траве.

* * *

А вечером мы закатили пир. Сергей Идонгович изощрился в кулинарной фантазии и из добытых малышом зверей и собранных собою лично травушек-муравушек потрясающие блюда соорудил. Мы ели, пили вино и хохотали. Малыш обожрался деликатесов, раздулся, как шар, и (любопытство детское!) полакал из моей баклаги вина. После чего улегся мне на колени, выставив в небо раздутое брюшко и, почесываемый, уснул.

– Сегодня последний спокойный день, Ильхан. Так что веселись. Завтра начнутся Хушшар. И там не называй меня Сергеем Идонговичем. Там я Маг и Колдун. Великий Тивас. – И в нетрезвых глазах его шевельнулась грусть. – А ты, Саин, сын Фаразонда, и никак иначе. Вот так.

Он вдруг опустил голову, завесив лицо белоснежными космами. Чуткий комонь, тоже хорошо отхлебнувший, ткнул загрустившего приятеля головой в плечо. Тот отбросил назад водопад волос резким движением.

– А сегодня пить будем и веселиться будем, – встал и ушел к коням.

Вернулся с неким подобием лютни в руках. Уселся. Отхлебнул. Комонь тут же последовал его примеру.

А Тивас запел. Совсем неплохо он пел. И играл хорошо. И я очень был удивлен. Ведь хотя и было между нами не одно поколение, пел он о дружбе, о любви, о верности и чести.

Потом вместе пели. Хотя мой ор пением назвать можно с большой натяжкой. Но было хорошо. Ведь важно не как ты поешь, а с какой душой ты поешь. А орал я душевно. И комонь поддерживал наш концерт своим звенящим визгом. Думается мне, что местная живность еще долго будет обходить это место как дурное, а человеческая составляющая местной фауны, скорее всего, соорудит здесь капище и будет приносить туда кровавые жертвы, лишь бы никогда больше не услышать таких жутких песнопений.

ГЛАВА 12

Поутру мы прощались. Комонь по очереди облизал сынка, меня, Тиваса. Осмотрел нас так грустновато и остался стоять мрачноватым черным изваянием на вершине кургана. И мне было грустно. Не потому, что оставила нас эта надежнейшая охрана, а потому, что расставался с другом.

Но день был прекрасным, кони легко несли нас вперед, впереди в траве шнырял малыш, и я озаботился текущими проблемами. Например, какое имя дать этой маленькой бестии. Сначала я решил его назвать Александром Васильевичем. В честь великого миротворца, генералиссимуса Суворова. Потому как маленький, деятельный и воюет всегда на чужой территории. Но ведь Александр Васильевич был блондином, а мой жгучий брюнет. На том же основании не подходил и другой человек, пожелавший обнять весь мир, – Александр Филиппович Македонский. И мне подумалось, что выдвигаемым мной требованиям отвечает еще один герой – глобалист Наполеон Буонапарте. Какое-то время я раздумывал, которым из имен назвать сопровождающего меня героя. Первое плохо сокращалось, а называть малыша Напиком мне не хотелось. Сильно ассоциировалось с оправлением легких физиологических потребностей у ребенка. А вот второе вроде подходило. Буонапарте. Бонапарт. Бонни. Бонька. Конечно, немного похоже на баньку, однако это древнее помывочное развлечение вызывало самые приятные воспоминания.

– Бонька! – заголосил я.

И очень скоро маленький проказник запрыгнул ко мне на колено. Как он удерживался на гладкой коже, за которую даже пыль не могла зацепиться, не знаю.

– Я тебе имя придумал, – порадовал. Детеныш вопросительно мявкнул. – Бонапарт. Нравится?

Поименованный перебрался на руку и лизнул крестного папу в забрало.

– Но поскольку ты у нас еще подросток, то буду звать тебя Бонька, – проинформировал я.

За что был опять облизан. А благодарный имяносец легко слетел с высоты седла и растворился в высокой траве.

Подъехал Тивас, отъезжавший к одному из курганов, чтобы осмотреть с его вершины окрестности.

– Поговорим?

– С превеликим нашим удовольствием. Как говорят арабы, беседа с хорошим спутником вдвое сокращает дорогу.

– Умны эти твои арабы.

– Вглядываясь в твои черты, я прихожу к выводу, что они скорее твои, чем мои.

– Что, так похож?

– Да. Причем на весьма породистого араба.

– Спасибо. А отдельная благодарность за породистого.

– Всегда к вашим услугам, дорогой друг.

Он какое-то время молчал.

– Ты для меня становишься все большей загадкой. Каждый день даришь неожиданности.

– Какие же?

– Да накопилось уже. Видишь ли, я не совсем понимаю, как ты вообще здесь оказался.

– Постой, но ты ведь вроде мне уже все объяснил.

– Тогда мне все показалось ясным. А вот теперь нет. Когда на мой вызов явилось тело Саина, а в нем ты, я все списал на поврежденный блок. А вот потом начались странности. Во-первых, тебя признал меч.

– И что с того?

– Этот меч делал вагиг. И делал его для Саина.

– Да? Может, перепутал? Мы ведь похожи.

– Как две капли воды. Но дело не во внешности. Меч признал суть Саина.

– Ну значит, я – Саин. Просто у него шизофрения или раздвоение личности.

– Нет, ты не Саин. Я очень хорошо знаю этого человека. Прекрасный воин с рациональным интеллектом. А ты, когда попал сюда, на воина был не похож совершенно. Разве что духом, но вот умения у тебя не было ни на грош. Как ты не погиб от своей собственной руки, я даже не представляю. Но прошло три дня, и твое мастерство выросло безмерно. Ты бился в Игре. И победил. Зала Непобедимый продержался против тебя столько же, сколько новобранец против него. Ты умудрился удивить вагига и получил его Дар.

– Постой, – прервал я его. – А меч Саин тоже получил в дар?

– Да нет. Он купил его. Но не за деньги. Отслужил вагигу. А отслужить им трудно, – усмехнулся он. – И еще. Саин никогда бы не побежал спасать комоня. Он признает только оправданный риск. При этом хорошо оплаченный.

– Слушай, ну что ты переживаешь. Видишь, какой я хороший. Радуйся. Видишь, зверя нам какого в воспитание отдали. Вырастет, так ему вообще цены не будет. Кстати, куда он делся? – привстал я на стременах.

А Бонька уже мчался к нам. В два прыжка взлетел на руки и что-то встревоженно заверещал. Я посмотрел вперед. Наш дальнейший путь пролегал в нешироком распадке между двумя избитыми эрозией холмами.

– Тивас, друг мой, мне почему-то не хочется ехать по этой расщелине. Она, конечно, на какое-то время спасет нас от солнца, но степной простор мне больше по сердцу, ибо таит меньше неожиданностей.

– Согласен, друг мой, – ответил Маг. И, вдруг замолчав, бросил на меня удивленный взгляд. – Ты заговорил сейчас словами Саина.

– Ты знаешь, чьими бы словами я ни заговорил, но вот ехать в эту расщелину у меня совсем нет никакого желания. Давай объедем.

И мы повернули коней в сторону крутого отрога холма, по которому вполне можно было подняться. Хотя и с некоторым трудом.

А вот то, что мы решили изменить направление нашего движения, кому-то сильно не понравилось. Из высокой травы стали подниматься кони и сразу срываться в галоп, а на спины им на полном скаку взлетали люди в буро-зеленых накидках с длинными копьями в руках.

Бонька яростно заверещал. Я понял, что именно их присутствие не понравилось нашей разведке.

Тивас прошипел какое-то резкое слово, прозвучавшее как ругательство.

– Гони, – посоветовал он, бросая коня в галоп.

– Кто это? – уже на скаку прокричал я.

– Маркаты. Степные.

Я понял, что встреча с этими мужчинами не входила в наши планы.

* * *

Скачка продолжалась уже больше часа. Сначала, пока мы преодолевали холм, преследователи едва не достали нас, но кони их подвели. Испуганные запахом гиршу они на какое-то время вышли из подчинения. И этих мгновений нам хватило, чтобы взлететь на гребень холма, откуда открывался шикарный вид на ровную, как стол, степь.

Все-таки Тивас – знатный лошадник. Длинноногие гнедые красавцы легко оторвались от приземистых лошадок этих самых маркатов, но ребята оказались цепкие, въедливые, как бульдоги, и погоню не оставляли.

Там, у холма, я успел разглядеть их. Хищные узкоглазые физиономии, измазанные грязью, накидки из плетеной травы, копья. Похоже, Бонька спас нас от серьезных неприятностей.

А злодеи гнали нас умело. Передние менялись с отдохнувшими в конце растянувшейся колонны преследователями. Их было человек сорок. И их численное преимущество позволяло им поддерживать высокий темп скачки. Пару раз в нас метнули дротики, но неудачно.

Кони наши шли ровно, мощно, но, похоже, начинали уставать.

– Пересаживаемся, – скомандовал Тивас.

И мы на скаку поменяли коней. Раньше подобный трюк привел бы меня к инфаркту.

– Да срежь ты эту попону, – прокричал я.

Бронированный шкурой гиршу конь явно начал сдавать. Но останавливаться не было никакой возможности, очень уж умело нас преследовали. Похоже, куда-то гнали.

– Куда они нас гонят?

– Не знаю, – последовал ответ.

А минут через пять все прояснилось. Впереди стало видно, что степь разрубает неприятной широты овраг. Похоже, мои приключения в этом мире заканчивались.

– Давай их порубим, – предложил я гениальный стратегический план.

– Скачи, – проорал Тивас.

И на что он надеялся, стало ясно. С другой стороны оврага показалось облако пыли, в котором играли мрачноватые, но яркие блики. На краю оврага оно остановилось, рассеялось и явило нашим взорам десятка два всадников в синем, сидящих на высоких рыжих конях. Двое слетели с седел и исчезли из виду, а с той стороны оврага стала выдвигаться какая-то широкая штуковина, но всадники, поворотив коней, поскакали прочь от оврага.

«Куда?» – заорала моя перепуганная душа, но те уже неслись обратно, и копыта их коней, прогрохотав по этому своеобразному трамплину, швыряли скакунов вперед.

Хотя это было неразумно, но я зажмурился. Конь умный, у него голова большая, пусть сам смотрит куда скачет.

Когда глаза мои открылись, то взорам моим представилось весьма приятное и волнительное зрелище несущихся нам навстречу дядек в синем с грозно торчащими вперед пиками.

– А вот теперь порубим, – азартно проорал обычно невозмутимый Сергей Идонгович, поворачивая коня.

Он поднял посох, и два лезвия ярко вспыхнули, разворачиваясь.

Нашим преследователям торжественность встречи явно не понравилась. И часть из них решила избегнуть незаслуженной славы, но яростные хриплые крики руководства заставили их вернуться в строй.

Мы успешно ушли с линии атаки, и я судорожно думал, куда спрятать Боньку, чтобы ему ненароком не досталось. Попытался было засунуть его под шинель, но юркий зверь, похоже, возбужденный близостью схватки, ловко вывернулся из рук и, оседлав плечо, что-то воинственно верещал.

– Сгинь, инфекция, – покритиковал я его действия, отчего он перебрался было на шлем, но не удержался и съехал на круп коня, откуда все-таки наконец соскочил на землю.

Совершив боевой разворот, мы радостно влетели во фланг надоедливым преследователям, в то время как во фронт им с громким шумом и треском вломились ребята в синих футболках.

Я еще успел подумать, что зря мы вот так в середину. Прошлись бы бочком, порубили крайних, но Тивас уже влетел в мешанину человеческих и лошадиных тел, сумасшедшим винтом закрутился его посох, вышвыривая из седел тела маркатов. А следом за ним конь внес и меня. Уверяю вас, если бы я пытался руководствоваться своим личным опытом, а также врожденными и приобретенными рефлексами, дальнейшего повествования бы не имело места быть. Мне навстречу рванулось жуткое месиво из наставленных копий, воздетых секир, искаженных яростью и страхом человеческих лиц, вздыбленных скакунов. Босх отдыхает.

И я доверился инстинктам благоприобретенным. Этот самый Саин – мужчина весьма умелый. Гундабанды не разваливали лютыми ударами врагов до седла, они, напротив, мягко, почти ласково касались плоти, и затуманенные предчувствием наступающей смерти глаза еще успевали заметить отлетающую душу, а тело уже валилось под копыта. Вдруг оказалось, что рубить некого. Конь, пронзив вражий строй, вынес меня из боя. Мы развернулись.

Синие накатывали на буро-зеленый строй морским приливом, оставляя за собой безжизненные, изрубленные тела, а в глубине толпы степных черной молнией метался Тивас, весело раскручивая крылья своей жуткой мельницы.

Маркатов оставалось уже меньше половины, когда их вожак, заметный и конем, и кольчугой под травянистой накидкой, смог-таки овладеть ситуацией. Он бросил троих в самоубийственную атаку на Тиваса и выиграл те самые доли секунды, необходимые ему для того, чтобы вытащить своих из суматохи свалки, в которую превратился этот нечаянный бой. Они отскакали на пару десятков метров, но бежать не бросились, куда побежишь на конях, утомленных погоней, и сбили небольшой клин, ощетинившийся копьями. Они только успели это сделать, как вал синих докатился до места схватки Тиваса с отчаянной троицей, один из которой уже серьезно качался в седле, захлестнул степных и, швырнув их тела под копыта ярко-рыжих коней, остановился.

– Хай, Шаусашком, – шарахнул Тиваса по спине зрелый длинноусый воин в синем. – Хорошую добычу ты привел нам сегодня, – оглянулся. – Да и сам попировал знатно.

– Хай, Фандаг, – врезал ему в ответ интеллигентный Сергей Идонгович, – рад, что тебе понравилось.

Я небыстрым скоком направил жеребца к ним.

– Хай, Саин, – без тени теплоты приветствовал длинноусый. – Ты как всегда хорошо бьешься. Эй, а с чего это ты наш бешмет натянул? – вдруг указал он на мой халат, подаренный мне во сне. Я его надел сегодня, чтобы укрыть от палящего солнца черную кожу шинели. Все не мог я понять, что в ней прохладнее, чем без нее.

– Чей дар на тебе? – продолжал допрос Фандаг, совершенно игнорируя присутствие ощетинившейся копьями кучки степных.

– Я расскажу тебе позже, – вмешался Колдун.

– Хорошо, побратим, – нехотя согласился долгоусый. – Хай, Бадала! – закричал уже в сторону степных. – Выходи, не прячься.

Строй степных раздвинулся. И на коренастом степном коньке нам навстречу выехал пожилой, хотя и весьма остроглазый, воин.

– Хай, Фандаг. Не скажу, что рад видеть тебя.

– Бадала, зачем Уговор, – так и сказал с большой буквы, – нарушаешь. Десять миль от Борозды наши. Вам только на зверя там охотиться дано, а не на людей. Тем более, моих друзей.

По-моему, он слегка покривил душой. Во всяком случае, в отношении меня.

– По нашей земле они шли. Остановить их хотели, поговорить, а они вскачь. А когда у джигита добыча меж ушей скакуна маячит, то о каких милях он думать будет.

– А ты поэт, Бадала. Гонак ты мне, поэтому уходи с миром. За своих убитых по одной ногате привезешь, а копья их себе заберем. Остальное все семьям верни.

– Ты щедр и великодушен, Фандаг. Прими мою благодарность. А вам, чужеземцы, не стоит ездить по землям маркатов.

– Я езжу где хочу и когда хочу, – вдруг услышал я и понял, что эти переполненные глупой гордыней слова произнес сам. И удивился.

– Сварливый ты человек, Саин, – беззлобно, как-то даже утомленно сказал длинноусый. – Как ты его терпишь, Тивас?

– Он мой друг.

– Не расстраивайся. Прощай же, Бадала. И не забудь, завтра здесь же. Иначе приду в Степь.

– Ты давно знаешь меня, Фандаг.

– Потому и говорю.

Наконец маркаты ускакали.

Синие собирали оружие степных. Сами они, к моему удивлению, не потеряли ни одного, хотя попятнанные были. А Тивас беседовал с Фандагом. Я поехал искать наших заводных и гужевых. Они далеко и не убежали. Ходили поблизости, травку жевали. А вот к ним зверье подойти боялось из-за натянутой на одного из коней шкуры гиршу.

– Бонька, – закричал я, привстав в стременах, и, мелькнув в высокой траве антрацитовой спиной, ко мне прибежал годовалый жеребенок. Правда, с испачканной кровью мордахой. Ужинал.

– Ох, беда мне с тобой, – по-родительски заворчал я, слезая с седла и вытирая его пучком травы, который он тут же схарчил.

Приятнейшее, кстати, ощущение – походить пешком. Так мы и пошли. Мой конь в поводу, за ним остальной транспорт. А рядом Бонька, который то вперед убегает, то под ногами путается, то норовит в подмышку залезть, то в полах шинели плутает.

Так вот и встретился я впервые с Хушшар, этим местным казачеством.

ГЛАВА 13

– Ха, Саин лошадником сделался, – гулко приветствовал атаман, углядев Боньку. – Добрый коник. А что он к тебе как к мамке льнет? Взял где?

– В Степи прибился.

– В Степи, говоришь? – задумчиво нахмурил седые брови Фандаг. – Ну-ну. Не продашь?

– Да нет. Он мне и самому нравится.

– Ну-ну, – опять гуднул в густые усы.

– Старшой, готово все, – доложил гладко выбритый юноша, осадив коня и почти улегшись ему при этом на спину. И горяча скакуна, продолжил доклад: – Маркатов бито два десятка да восемь. А зачепленные не жильцы были – дорезали их. Копий собрали богато. Три десятка да пять. Добрые копья. Ломаные брать не стали. Тела вервием окружили и одеколоном полили, от зверья уберегая, чтоб наш дух чуяли и урону павшим не нанесли.

Я чуть язык не проглотил при слове одеколон, но виду не подал.

– Добро, Ослоп. Уходим.

«Какое замечательное имя для юноши», – подумалось. Тем временем юноша развернул коня, и я увидел причину двусмысленного прозвища. На боку коня действительно был закреплен хорошо отполированный частыми прикосновениями ослоп.

– Гайда, гайда! Саин, поехали. В Степи лишнее время торчать – смерть за усы дергать.

Ну поехали, так поехали.

* * *

Я все думал, как наши новые знакомые собираются овраг преодолевать. А когда увидел, как именно... Душа моя предательски эмигрировала в район пяток.

Пришпорив коней, они швыряли их на тот самый трамплин, с которого так успешно влетали в Степь. Причем никто не замешкался. Рутина.

– Давай, Саин, не журысь, – с улыбочкой приободрил меня атаман, когда я, честно говоря, перепуганный, осадил коня.

– А я и журюсь, коника вот подберу. Не здесь же его бросать.

– Лихой ты конник стал, Саин. А перенесет тебя твой-то? И сам ты тяжел, да и коник не мал уже.

– Бог не выдаст, свинья не съест, – озадачил я атамана народной сентенцией.

А сам тем временем пребывал не только в тихой панике, но и ощущал все прелести раздвоения личности. В то время как моя орала, что все они тут сумасшедшие и прыгать мы никуда не будем, другая дружески похлопывала ее по плечу и удивлялась, а чего бы нам не прыгнуть. И где-то внутри крепла уверенность, как в набившей оскомину социальной рекламе, что все будет хорошо.

Я развернул коня и отъехал.

– Бонька, в седло! – И жеребенок, кувырком вернув свой кошачий облик, плевком взлетел на холку жеребца. Плевал я на конспирацию, проверяльщики хреновы.

– Пошел, – пнул скакуна под пузо.

И время замедлилось, загустело, как глицерин, стало тягучим, как придуманный монахами-бездельниками ликер «Амаретто». Молиться больше надо, а не алкоголь усовершенствовать. И в том, остановившемся, вечно, гулко, редко, медленно били копыта, с натугой таща меня напуганного к глубокому провалу оврага. Сознание еще зафиксировало медленно проносящиеся мимо физиономии Тиваса и Фандага, первая хохочущая, а вторая удивленная, а я уже швырнул коня вперед, ввысь и взлетел. Восторженно заверещал Бонька, горло перехватило от страха и восторга, а копыта уже грянули в доски трамплина, и жеребец вымчался с гибкой поверхности на верную твердь земли.

А рубаки в синем обрадовались, заорали, засвистели, саблями закрутили над головами. Бонька кувырком обратился в жеребчика.

– Да он еще и коника перенес, – изумился кто-то. – Хайда, хайда чужанцу.

И меня хлопали по плечам, орали поздравления в лицо, в общем, очень я порадовал своих новых знакомцев. От принятия восторгов меня отвлек скрип, раздавшийся за спиной. Я оглянулся и оторопел. Этот самый трамплин, на который я только что перепрыгнул, неторопливо так выдвигался и с тихим шелестом ложился в совершенно явно для него приготовленное гнездо.

И вот по этому трамплину, превращенному неизвестным инженерным гением во вполне приличный мост, неторопливо процокали кони Тиваса с нашими заводными и гужевыми, а затем неторопливо переехал и Фандаг с четверкой своих нукеров.

Купили меня. Как пацана. На слабо.

Во мне вскипели фекалии. От пережитого страха, наверное. Но я сидел и молчал с каменным, надеюсь, лицом, тщательно затаптывая эмоции.

– А лихой ты Хушшар, – порадовался за меня Фандаг. – Не думал я, что прыгнешь. Поменялся ты. Хорошо, видать, тебе по голове наварили. В лучшую сторону поменялся. Раньше бы, пожалуй, и в Круг бы меня поволок, а? Не любил ты раньше наших шуток.

А я, закаменев физиономией в вежливой улыбке, учтиво кивал головой. И не знал веселый шутник, что большого труда мне сейчас стоило не отсечь его красивую величавую голову и не попинать ее по траве с истеричными выкриками матерного содержания.

Что-то металлически взвизгнуло, и мост мгновенно втянулся под откос. Молниеносно, как язык хамелеона.

– Ну, поехали, гости дорогие. В двух верстах починок наш будет. Возжелаете, рады принять вас будем. Но мнится мне, в Тулгакау поспешать вам надо. Много там новостей для тебя, Шаусашком. И боюсь, мало хороших.

– Не прячь скупость за заботу свою. Сразу вижу, не хочешь с чужанцами припасы делить. С чего это я по ночной поре коням ноги буду бить, когда стоянка побратима рядом.

– Ничто от твоего острого взора не скроется, побратим. Придется тебе место у костра уделить. Да и спутника твоего, отважного Саина, без чаши ронга не оставим. Да и коней ваших подкормить стоит. Отощали малость на траве.

– И твой глаз хорош. Все видишь.

– Ха, – коротко хохотнул длинноусый. – Ослоп! Бери две тройки, скачи в починок. Скажи, гостей везу. А мы, не торопясь, поедем.

Гикнули, свистнули и умчались наметом. Не просто умчались. По дороге. Хорошая такая дорога. Неприметная. Широкой лентой в высокой траве вьется длиннючий газон такой плотной травы, что сквозь нее копыта до земли не достают.

Я наклонился с седла, дернул один жесткий мясистый ус и чуть не шлепнулся. Так крепко травка эта в землю вцепилась.

– Любопытствуешь? – спросил подъехавший атаман.

– Любопытствую. Уж больно травка странная.

– Это нам дружок твой подарил. Добрая дорога. По такой гораздо легче, чем по обычной траве скакать. Сама копыта подбрасывает. Хорошо.

До меня доперло, что так и вишу, а ведь разговаривать снизу вверх не очень удобно, и вздел себя в седло. Мне вообще в седле стало жуть как удобно. Хоть как мог сидеть, хоть ноги коню на голову положив. Вот и сейчас, ногу за ногу закинул, за луку седла зацепил и повернулся к атаману, чтобы слушать было удобнее.

Фандаг на меня с удивлением посмотрел.

– А теперь я у тебя спрошу. Не обидишься?

– Да спрашивай.

– Другой ты стал. Раньше вообще говорить не любил. Подбородок задерешь и молчишь. А сейчас как ожил. Случилось что?

– Сказал же тебе Тивас. По голове ударили.

– Правильно ударили. Человеком стал. Ты как Хушшар на коне ездить стал. Научился где?

– Не поверишь, Фандаг, во сне научился. У Тиваса спроси.

– Да. Чудны умения моего побратима, – задумался было он и вдруг остро глянул мне в лицо. – Бешмет наш где взял? В Степи добыл?

Очень нехороший у него был в этот момент голос.

Я сделал себе еще одну зарубку в памяти. Ну почему мне Тивас все не рассказывает? Откуда ж я могу знать, что Хушшар придают этому элементу верхней одежды какое-то ритуальное значение.

– Лучше тебе убрать руку от ножа, Фандаг. А то ведь не ровен час и правда в Круг позову. И без ножа тебе отвечу. Ты Тивасу веришь?

– Он мой побратим.

– Значит, веришь. Я правда был болен. И твой побратим наслал на меня сон. Очень странный сон. И там мне подарили бешмет.

– Расскажи.

Я вдруг почувствовал, что меня давит, душит обязанность молчания, хотя подобного обета я никому не давал.

И рассказал ему все.

* * *

Ехали не торопясь. Тивас наставлял молодежь. А мы с Фандагом молчали.

– Великие Боги, – сломал он тишину. Помолчал. – Так это комонь?

И мне стало до соплей горько. Я рассказал ему фантастический роман, а этот казак пришел в умиление от подаренной пришельцу из прекрасного далека киски-оборотня.

И я понял в сотый, тысячный раз за свою веселую, праздничную жизнь. Сантимент – враг человека. Не открывайте в своей броне щели, ибо в них просочатся и нагадят вам в душу. Даже не желая.

– Да. Комонь.

– Не верю.

– Бонька. В седло.

И из высокой травы вылетел черный бесенок, кувыркнулся и котом взлетел на руки. Лизнул в лицо, честно глядя в глаза.

Фандаг охнул. Развернул коня и понесся к нашим заводным. И оттуда раздались недоуменные восклицания, вдруг сменившиеся воплями.

– Хайда, хайда, чужанец.

И опять вихрь синих плащей, увесистые шлепки по плечам, восторженные взгляды юнцов. А они и впрямь были юнцами, эти умелые воины.

– Хайда, хайда. Наш гость гиршу убивал. Рассказывай, Шаусашком, рассказывай.

А мы с Фандагом опять обогнали их.

– Так значит, ты пришелец из-за небесной тверди, – утвердительно сообщил атаман. Какой образованный казачина.

– Ну да.

– Я знаю теперь. Лишь таким, как ты, комони на воспитание своих детенышей отдают. Но только если те бьются с ними рядом. Я верю, что все, рассказанное тобой, правда. Горжусь, что бился с тобой в одном бою.

Мне стало стыдно за мысли, что посетили меня недавно. Стыд – хороший человек. Полезный.

– Ха! Вот и починок наш, – указал Фандаг плетью на высокую стену деревьев.

– Где?

– Хайда! Не журись, сейчас увидишь.

ГЛАВА 14

Мы ехали по очень богатой земле. Пообок дороги то ярким золотом слепила глаза добротная такая пшеница со здоровенными, абсолютно рекламными колосьями, то вздымала длинные голенастые стебли кукуруза с початками в локоть. С пригорков видны были обширные пастбища, на которых кормились разнообразные животные. Во многих местах земля отдыхала под паром. Слаб я в сельском хозяйстве, но некоторые детали меня удивили. В частности, родственник слона, тот самый, лохматый, с двухэтажный дом размером. Он весело пер какую-то конструкцию (по-моему, эта штуковина называется плуг или борона – ну не селянин я), понукаемый группой юных фермеров. При этом штуковина эта была разве самую малость меньше тех, что тащат за собой «Кировцы».

В голове приятно бродил вчерашний хмель. Фандаг действительно оказался чрезвычайно гостеприимным хозяином и весь вечер пытался меня упоить. Не скажу, что у него не получилось. Очень уж атаман крепкий на выпивку оказался.

На дружескую пьянку был мобилизован офицерский корпус вышеуказанного починка. Офицерство во все времена славилось как социальное сообщество, наиболее активно восстававшее против количественных происков зеленого змия. Однако командный состав указанного починка своим энтузиазмом привел в некоторое замешательство даже меня, человека другого времени, родом из страны, которая от века славилась умением выпить-закусить.

Поначалу все было очень чинно. Емкость бокалов, стоявших перед пирующими, хотя и приводила в некоторое изумление, тем не менее, ответственность и серьезность, с которой подошло местное казачество к празднованию приезда всеобщего любимца, носящего имя Шаусашком, внушали надежду. Но недолго.

Нет, не подумайте дурного. Никто не вел себя, скажем так, невоспитанно. Это была суровая мужская пьянка с не менее суровыми мужскими развлечениями. Метали топоры, ножи. Удивляли друг друга искусством рубки. Это было, действительно, искусство. Я такое только в кино видел. Клинок пролетал сквозь струю вина не расплескав ни капли. Так быстро рубил свечи, что они продолжали гореть и падали лишь после легкого удара по подсвечнику. Играл мелкими монетами. Ловил брошенные в хозяина ножи и так ловко их закручивал, что они летели обратно и втыкались рядом с головой метнувшего. Рубил брошенную в воздух ленту. И это все проделывали отнюдь не жонглеры. Зрелые усатые дядьки с азартно горевшими глазами.

Я, честно говоря, побаивался, что веселье может плавно перейти в драку. Но нет. Все были отменно вежливы и дисциплинированно усаживались за стол, когда Фандаг провозглашал очередной тост, которых оказалось великое множество.

За нас пили бессчетно. За Тиваса, который, как я понял, был здесь любим больше, чем дедушка Ленин в детских садиках при социализме. Он и подарки делал, и породы новых животных дарил, и лечил, и во время Черного поветрия отговорил Магов оставить Хушшар.

За меня, честно говоря, как я понял, пили в основном из вежливости. Похоже, означенный Саин излишней популярностью здесь не пользовался. Однако сообщение о том, что от моего меча пал гиршу, вызвало у присутствующих реакцию, по энергичности сходную с фестивалем самбы. А когда шкура была притащена и растянута на стене, и господа казаки рассмотрели прорехи, оставленные клинком, меня едва не смыла волна народного ликования, выразившаяся в массовом похлопывании по плечам, тостировании и стучании бокалами. Причем последний элемент реализовывался с такой живостью, что большая часть напитков, наполнявших емкости, оказалась на полу.

Новый всплеск энтузиазма вызвало живописное повествование о моем потрясающем героизме в процессе столкновения со степными. Причем эти достаточно взрослые любители жизнерадостных мясорубок невероятно внимательно выслушали детальнейший рассказ, активно обсуждая мельчайшие детали и регулярно прерывая сказителя профессиональными вопросами.

Когда веселье стало принимать угрожающие очертания и стали озвучиваться идеи о необходимости выпивания двух кубков за один тост, я тихонько выбрался на свежий воздух.

Так странно. Сколько я ни читал фэнтезийных романов, герой вечно выходит ночью во двор и поднимает голову. Наверное от удовольствия. И вечно упирается взором в абсолютно чуждое его человеческой натуре звездное небо. Совершенно непонятно, почему чуждое. Потому что рисунок созвездий иной? Я, наверное, в астрономии чрезвычайно туп и из всех созвездий только чашку Малой Медведицы разглядеть могу. Так что небо мне чужим не казалось. Небо как небо. Звезды как звезды.

– Что, любуешься? – под ухом раздался голос Фандага. – Да, ночка хорошая.

– Ага. Темная, – в тон ему отозвался я.

– Темная, – согласился он. – В самый раз в Степь сгонять.

Меня от такой идеи пробрал озноб.

– Ну да. Улус – другой вырезать. Степных меньше, Степи больше.

– А злой ты стал, – укорил Фандаг.

– Так по голове же ударили, – привычно отмахнулся я.

А он как не заметил.

– Не любил ты раньше Хушшар. Не воины, говорил, разбойники.

– Это вы чужим разбойники. А своим – добытчики.

В свете звезд удивленно блеснули глаза.

– Ну а как же честь воинская? А вызов как же?

– А Степные о чести думали, когда ваши починки жгли? – И сам ответил: – Нет. Честь – это правило игры для двух сторон. А если для одной честь – вещь избирательная, то и резать его надо избирательно. Сегодня отпустил бы тебя Бадала, будь ты слабее?

– Вряд ли.

– Вот-вот.

– Погоди. Так мы же с тобой из-за этого и разругались в последний раз. А сейчас ты мне мои же слова и говоришь. А я вот с тобой спорю.

– Растешь, дядька. Так ли я был прав в тот раз? Так ли ты был не прав?

Помолчали.

– Не бери в голову, – успокоил Фандаг.

А я не стал развращать средневекового человека неприличным продолжением этой фразы. Зачем?

– Пойдем, выпьем, братча, – придавил мне плечо тяжелой рукой атаман.

– Неохота, – ответил я, необидно опустив плечо, отчего мощная конечность соскользнула. – Ты мне лучше о бешмете расскажи.

– Погоди, вина принесу.

С каждым днем я все больше убеждался в сугубой скудности своих познаний об этом мире, и многие пробелы не мог заполнить даже всезнающий Тивас. Собственно, ничего удивительного в этом, конечно же, не было. Дома меня абсолютно не интересовала процедура свадьбы у тех же якутов, например. Вернее, мне, конечно же, было бы любопытно поприсутствовать на этом мероприятии. Но в связи с отсутствием острой необходимости подобные познания к категории жизненно необходимых отнести было, конечно же, трудно. А в данном случае ситуация складывалась несколько иначе. Если первые встреченные мной, относительно дружественно настроенные люди такое серьезное внимание уделяют вопросам туалета, то необходимо знать, как надо правильно одеваться. Стоит напялить какую-нибудь тряпку, и нанесешь тем самым кому-либо оскорбление. А народ здесь сложный, средневековый, обидчивый. Надо оно мне?

Вернулся Фандаг, приволок приятных размеров бурдюк и пару кожаных кубков.

– Давай сначала глотки промочим.

Промочили, помолчали. А потом меня начали просвещать.

Оказывается, Хушшар поклоняются Вечно Синему Небу, и цвет его для них священен. Поэтому подавляющее большинство народов, граничащих с этими деятельными смельчаками, одежду сине-голубой гаммы предпочитают не использовать, дабы ненароком не обидеть усатых гордецов с гипертрофированным чувством собственного достоинства. Хушшар носят синее сами.

Мальчишки и девчонки щеголяют в белоснежном холсте. Детки растут, по хозяйству помогают, на охоту бегают. А вещички их сначала голубеют, а потом и синеть начинают. Меняется качество ткани, грубый холст сменяется тяжелой прохладой шелка, безрукавка прячется под роскошную рубашку с сапфировыми пуговицами, которую перехватывает широкий серебряный пояс. На плечи ложился бешмет с богатым серебряным шитьем, по которому знающий человек может рассказать всю биографию владельца, его геройства и победы. Голову юнца после первого геройствования покрывают синим платком, а голову зрелого мужчины – уже чалмой.

– А женщины?

– Что, женщины? Когда за мужа выходят, полевать перестают. Раньше Большую погоню объявляли – все бились. Да только давно это было. И ценнее женщина мужчины. Он-то хоть сколько покроет, а она за девять месяцев лишь одного выносит, а потом еще кормить, вынянчивать. Так вот. Мужчины – сила Хушшар, а женщины – сердце наше.

– Так что, раз человека в синем увидел, значит, это Хушшар?

– Ха. Не сможет народ Хушшар все краски в мире под себя собрать, – коротко хохотнул собеседник. Он поднял руку, широкий рукав с мягким шелестом упал на вздувшийся бицепс, обнажив вросший в жилистое запястье широкий браслет ярко-синего металла. – И так мы отличаем друг дружку. Чужанин может и наряд наш надеть, и язык познать, но обмануть людей Хушшар не сможет. Этот браслет наши умельцы сажают на руку в раннем отрочестве. Они не столь мудры, как твой спутник. Однако не помню, чтобы обманул их кто-нибудь. Неможно это. Да и есть то, что знать может лишь Хушшар, с пеленок в наших землях выросший. А изменников у нас не водится.

Вот такой закрытый орден. А как их по-другому назвать? Только долго нам поболтать не дали. С хохотом высыпали из пиршественного зала, наполнив ночь ароматами выпитого вина, жареного мяса, лютых приправ и крепким настоем разогретых, скажем так, мужских тел. И поволокли нас рубить чего-то там на спор.

Я, в общем-то, недолго украшал своим присутствием высокое общество и скоро убег в отведенное мне помещение.

* * *

Утром меня разбудило рассерженное шипение. Я вышел и в прямом совершенно смысле слова застыл с открытым ртом.

Посреди починка торчащие из-под земли толстые сегментные шланги шевелились сытыми змеями, наполняя газом необъятное чрево воздушного шара, который уже рвался в небо, пытаясь утянуть с собой немалых размеров гондолу.

– Вот с этой штуковины вас вчера и углядели. Здорово, а? – просветил меня один из давешних собутыльников. По длинным усам его скатывались капельки воды. Утренний туалет – дело святое.

Около основательного, покрытого приятной резьбой сруба колодца еще несколько усачей поливали друг друга из ведер. Массы ржали аки кони. От восторга, надо полагать.

Я распихал поборников гигиены и ухватил одно из ведер. Вода люто холодным потоком обрушилась на расслабившийся организм, немедленно приводя его в тонус. Очень была прохладная водичка. И сразу какой-то доброжелатель повторил процедуру обливания. Когда вода стекла, я обнаружил, что полил меня атаман, очень довольный произведенным эффектом. Я аккуратно заглянул в стоящие на срубе ведра. Они, к сожалению, уже были пусты. Встревоженный моими приготовлениями, Фандаг скромно отошел в сторону, очевидно, посчитав свои обязанности выполненными.

Мудрый Тивас участия в гигиенической развлекухе не принял, решив сосредоточить свои усилия на оценке кулинарных достоинств уже поданного завтрака. В чем ему активнейшим образом содействовал отоспавшийся Бонька, уже даже на начальном этапе дегустации больше похожий на черный шар с ножками.

Трапеза надолго не затянулась. Хотя наши радушные хозяева активнейшим образом настаивали на продолжении банкета. Чтобы не допустить плавного перетекания рекреационных мероприятий в продолжение пьянки, я решил слегка шокировать казачество и в качестве дара за чудесное спасение преподнес им шкуру поверженного гиршу, которая, по чести сказать, еще со вчерашнего дня украшала стену места столования. Эффект был достигнут мощный, потому как волна народного ликования нас едва не затопила, а множество предметов воинского обихода, которыми бросились отдариваться аборигены, мы вынуждены были оставить у Фандага, так как для их транспортировки было бы необходимо формировать солидное дополнение к нашему скромному каравану.

Однако некоторые подарки мы все же были вынуждены взять ввиду их абсолютно неоспоримой полезности. Во-первых, нам были выделены кони с гораздо более удобными седлами, чем те, на которых мы путешествовали. А во-вторых, Фандаг настоял, чтобы мы взяли с собой по трофейному копью, которые, в общем-то, были с метр длиной, но легкий поворот одного из рубчатых колец, украшавших древко, увеличивал их метров до трех. Мне стала понятна вчерашняя радость Хушшар по поводу их неожиданного приобретения. Удобнейшая штуковина.

А потом мы все же, залитые народной любовью и обожанием, уехали.

ГЛАВА 15

Полдня мы неторопливо скакали по совершенно буколическим территориям, среди полей каких-то злаков, цветов, пастбищ (так и подмывало добавить «тучных»), на которых какой только живности не паслось.

– Слушай, Тивас, – встревожил меня вопрос экономического характера. – А как же им земли хватает? У них что, ограничение рождаемости?

– Зачем, – удивился тот, – рождаемость ограничивать? Чем Хушшар больше, тем Империи лучше. Тем дольше степным до ее земель идти. Слышал ведь, за десять миль от Разлома Хушшар землю своей считают. А когда степных оттуда выживут совсем, так чтобы им и в голову не приходило туда соваться, да зверье опасное выбьют, тогда бросят нанятые Маги еще один Разлом, прежнего не стирая. И уж туда-то и переселются младшие семьи Хушшар.

– И часто такое происходит?

– Да не очень.

Мне даже стало жаль немного, самую малость, степняков, оказавшихся в непривычной для себя роли жертв эдакой ползучей аннексии. Я даже не стал спрашивать об их реакции на захват исконных земель. Странная ведь какая штуковина, эта историческая справедливость. Столетиями узкоглазые воители третировали предков Хушшар. А теперь их потомки с неторопливой основательностью просто вырезают степняков. Наверное, чтобы огороды не потоптали.

А вот уже когда день покатился на закат, вдалеке показались белоснежные стены Тулгакау.

– Поторопимся – успеем к закрытию ворот, а не поторопимся – в калитку пропустят. Да, вот еще, ты Боньку своего там особо не показывай. Хушшар люди добрые, но вот только лихие уж больно. Кому-нибудь он может понравиться, а там и до свары недалеко. А они нам куда как лишние.

– Почему сразу свара?

– Так ведь ты же его не продашь.

– Нет, конечно.

– Не любят Хушшар, когда в их желаниях им кто поперек становится.

Бонька как учуял, что о нем идет речь, высунул нос из высокой травы.

– Сюда иди, – хлопнул я рукой по луке седла, – недоразумение ты мое.

Эпитет зверенку не понравился, и нос он засунул.

– Ну вот, дитё из-за тебя обидел, – посетовал я Тивасу.

А тот, не обращая на мои душевные терзания никакого внимания, привстал вдруг в стременах.

– Гони, – вдруг заорал он и пришпорил своего коня.

– Бонька, ко мне, – забился я в истерике, абсолютно не понимая, какая опасность может нам грозить здесь, практически в сердце владений воинственных Хушшар.

А из-под копыт коня уже заорал рассерженной циркуляркой маленький такой микрокомонь, раскрыв в свирепом, как ему казалось, рыке свою маленькую пасть. Смотрел он куда-то поверх меня.

Наскоро нахлобучив шлем, глянул вверх и замер пораженный. С неба на меня падала какая-то помесь стрекозы и акулы.

Конь оказался гораздо умнее меня и, едва разглядев нападающего, так ловко наддал, что я, в момент утеряв свои наезднические качества, обрушился с седла прямо на дорогу. Грохнулся весьма вовремя, потому что крылатая зверюга уже, как выяснилось, перла в атаку и, молнией промчавшись над изящно сидевшим мной, одним ударом мощных челюстей сорвала голову только утром подаренному коню. Тот, вначале не заметив пропажи, пронесся еще с пару десятков метров. После чего рухнул. А тварь, недовольно клекоча, взвилась в воздух и пошла на новый боевой разворот.

Инструкциями по борьбе с подобной напастью я не располагал и, подхватив орущего в боевом экстазе Боньку, гордо, как лев, на четвереньках вломился в заросли высокой кукурузы. Зверюга обиделась и, громко вереща, стала кружить над полем. Как оказалось, зря.

Совсем недалеко от меня в небо взлетели четыре горящие стрелы, поразившие прозрачные крылья твари, отчего те немедленно вспыхнули, и эта странная живность, неуклюже кувыркнувшись, с громким хлопком шлепнулась на землю. Бонька тут же вывернулся из руки и рванул вперед. Добивать, наверное. Я про себя очень громко выматерился и, добыв из-за спины меч, бросился за не в меру агрессивным оборотнем.

Кукуруза была совершенно мутантной, с толстыми в запястье стеблями. Когда я наконец проломился, то на дороге уже шел форменный бой. Мерзкая живность, оказалось, не сдохла от удара и в настоящий момент резво прыгала на четверых мальчишек лет от семи до десяти, абсолютно не обращая внимания на самозабвенно вцепившегося в его сегментный хвост Боньку. Детки, одетые в разных оттенков голубые джинсики, напуганными не выглядели и деловито тыкали мутанта длинными копьями. С моей точки зрения, великоватыми для их возраста. За спиной у деток болтались колчаны с луками.

Мне подумалось, что зверюге все равно, озвучу я вызов или нет, и тяжелый бастард с жизнерадостным скрипом оторвал акулью башку от насекомого тела.

Победительно глянул на мальчишек и наткнулся на не очень довольные, скорее даже обиженные взгляды. А у самого младшего даже слезы на ясных голубых глазках выступили.

– Это наш тарсун, – расстроенно шмыгнул он носом. – Мы его с гнезда подняли.

Пухлые детские губки предательски задрожали, а нежные детские пальцы умело перехватили древко копья для броска.

Что же я наделал? У меня аж сердце оборвалось. Не домашнюю ли зверюшку деток злой дядька загубил. Но вспомнил обезглавленного жеребца, и стали меня терзать смутные сомнения. Не выглядело создание ручным, а тем более – домашним.

Но старший оказался большим дипломатом.

– Благодарю за помощь, достойный чужанин. Твой зверь ловко держал тарсуна. А твой меч умело прервал нить его жизни. Скажи, какая часть битой добычи по нраву тебе?

Я, честно говоря, не ожидал таких галантностей от полуголого мальчишки. Да и зверь не вызывал у меня никаких гастрономических ассоциаций.

– Это мне скорее надлежит благодарить вас, воители. Зверь этот оторвал голову моему коню, и я уж не чаял спастись, когда появились вы. Прошу вас владеть этой добычей по вашему разумению.

Слезы на глазах младшего высохли мгновенно.

Но со спины моей уже накатывал слитный топот, и, обернувшись, я увидел подлетающий на полном скаку отряд синих, предводительствуемый седоусым дядькой с секирой в руке.

– Это кто здесь на дороге шалит? – осадив коня, прокричал он. – А ну, предъявись.

За спинами синих маячило встревоженное лицо Тиваса.

Копья деток со стуком ударили в землю.

– Тамара, дочь Ярвика, – представился предводитель охотников.

– Тэкла, дочь Ярвика.

– Светлана, дочь Ярвика.

– Денис, сын Ярвика, – посуровел взором младшенький. – Зверь сей у нас четырех овец украл.

– А пошто до дороги тарсуна допустили? – сурово сдвинул брови седоусый. – У чужанца проезжающего коня зверь сгубил. А как пожалится он. Кто виру платить будет? Батька ваш? Конь знатный. Боевой.

– Прости, достойный предводитель, что перебиваю тебя, – посчитал я необходимым вмешаться, – но почитаю я воителей сиих за спасителей и обиды на них не держу.

– Твоя воля, – одобрительно глянул на меня предводитель. – А вам, – посуровел он взглядом, – коня до света разделать, с дороги убрать. Батька ваш пусть чужанца найдет. Где остановиться думаешь? – это опять ко мне.

– Про то лучше спутника моего спроси.

Седоусый глянул на Тиваса.

– В «Звездном Гребне».

– Поняли? Сам пусть думает, чем благодарить станет. Заводные кони есть ли у тебя? – опять мне.

– Да-да, – ответил за меня Тивас.

А лицо у дяди мага было смущенное.

– Поехали с нами уж. А то говорить станут, что чужанцу по дорогам Хушшар ездить опасно. А вы, Ярвика дети, бегом коня павшего расседлайте. Да зверя своего отзови, чужанец. Хвост тарсулу разжует. А он не дешев.

Дорога стала значительно оживленнее. Какую только живность не запрягали поклонники Вечно Синего Неба в повозки, которые, кстати, тоже весьма серьезно удивляли богатством дизайна.

Огромные родственники слона перли двухэтажные экипажи, заваленные некими то ли плодами, то ли овощами; здоровенные битюги без особых усилий волокли длинные повозки с восемью высокими колесами, а... В общем, перечислять можно было бы долго, потому как в ту же, что и мы, сторону на самых разных транспортных средствах перевозилось огромное количество плодов сельскохозяйственной деятельности. А поскольку, как я выше указывал, земли здесь были богатые, то и везли означенных плодов множество. Навстречу же транспортные средства перемещались или порожняком, или слегка нагруженными, хотя встречались и такие, что готовы были проломить полотно дороги тяжестью запасливости своих хозяев.

Кстати, о хозяевах. Как мне известно из литературы, штуковина, на которой сидит водитель телеги, называется облучок. Так вот, на облучках многочисленных экипажей сидели точно такие же усатые гордецы в синем, что ехали верхом, рука об руку с нами. А рядом с каждой телегой (ведь это телеги, несмотря на размеры) легко бежал заседланный скакун. Деятельные такие погонщики.

В обе стороны часто проезжали группки всадников тоже в синем. Так что понять – мне, во всяком случае, – кто просто путешествует, а кто по казенной надобности, было сложновато.

А город, хотя и был хорошо уже виден, тем не менее приближался весьма-таки медленно.

ГЛАВА 16

Когда воздух уже прилично загустел синевой, мы подъехали к подножию стен, по местным меркам, думается мне, циклопическим, потому как вздымались они на высоту девятиэтажного дома. Белоснежные, сахаристо-искристые, сложенные из гигантских блоков, впечатление они, несомненно, производили.

Ворот как таковых, собственно, не было. Был широкий такой проем, над которым угрожающим здоровенным козырьком нависал кусок стены, неизвестным мне способом вздернутый на приличную высоту.

Проход в стене оказался совсем не коротким, метров десять, наверное.

А под этим симпатичным стенным украшением стоял контрольно-пропускной пункт. «Привратный патруль» услужливо подсказала чужая память.

Большинство проезжающих пропускалось без задержки, а вот наши персоны охрану заинтересовали, тем более что конный отряд, набившийся нам в спутники, достаточно давно с нами распрощался.

– Назовитесь, чужане, и скажите, зачем в город сей направляетесь? – мрачно поинтересовался осанистый дядька.

Импозантный такой. Со звездчатым шрамом на щеке усатой физиономии. Длинный вытянутый шлем обмотан синей чалмой, грудь, в отличие от виденных мной прежде Хушшар, укрывает не кольчуга с булатными бляшками, а цельнокованая кираса с кольчужными рукавами. На поясе – не кривой кавалерийский клинок, годный для лихой шустрой рубки, а прямой тяжелый полутораручник, уравновешенный с другой стороны с виду даже увесистой, как наковальня, ширококрылой секирой. Длинный треугольный щит с солидным умбоном. А кругом еще одиннадцать таких же дядек, только еще и с копьями. Солидные, основательные. Не знаю, честно говоря, почему, наверное из книг, мне всегда казалось, что привратная стража – публика рыхлая и ленивая. Вроде гаишников. Занятая только сбором денежек с проезжающих. Моя очередная иллюзия развеялась. Эти дядьки казались зубастыми, опасными и готовыми, опустив пики, попереть на нас в сей момент. Угрожающие такие мужчинки.

– Я Тивас, Великий Маг и Колдун. Еду в земли Империи. В городе сием задержусь не более, чем надобно для краткого отдыха, дабы с утра путь свой продолжить. Не впервые доводится быть мне здесь и думаю остановиться на ночь в дворе постоялом, что «Звездным Гребнем» именуется.

– Я – Саин, сын Фаразонда, странствующий воитель, сопровождаю друга своего.

Старший угрюмо глянул на нас из-под козырька шлема. Широкими ноздрями короткого бычьего носа раздул густые усы.

– К копью, – коротко рявкнул, и дядьки, дружно опустив копья, недружелюбно уставились на нас поверх щитов.

– Именуемый Тивасом, по слову Блистательного Дома тебя, обезоружив и в железо забив, как изменника, надлежит в Столицу доставить.

На лицо моего духовного лидера смотреть было одно удовольствие. Его мужественная челюсть лежала прямо на дороге, и, пораженный, он даже забыл поднять и поставить на место означенный элемент своего организма. Справедливости ради должен сказать, что дорога, мощенная пластинками хорошо отполированного камня, была очень чисто вымыта.

– Однако как человек, – продолжил, как по писаному, усатый столп словесности, – услуги многие народу Хушшар оказавший, взят под стражу ты не будешь, но в городе сием задержишься, пока по делу твоему решение посланником Совета Отцов сказано не будет. Если же возжелаешь ты гостеприимства нашего бежать, то бит и пленен будешь.

За спиной нашей что-то неприятно заскрипело. Множественно так. Аккуратно скосив глаза, я обнаружил скромно выстроившуюся у нас за спиной шеренгу мужчин с натянутыми луками. Похоже, к нашему приезду приготовились. Я весьма энергично упомянул (про себя, конечно) гостеприимного Фандага. Не забыл покритиковать, признаюсь, нецензурно и себя. Ведь рассказывал мне веселый атаман, что именно аэростаты передают по стране новости. Юмор ситуации заключался в том, что азбука для этих самых передач была разработана товарищем Тивасом. Ну а пересечение границы такой харизматической фигурой, как Великий Маг и Колдун, конечно же, в местные сводки новостей попало. Так что ничего неожиданного в факте столь помпезного приема не было. Удивляло другое. Совершенно иезуитское коварство противостоящих нам злодеев. Хотя проявленный гуманизм слегка успокаивал. Могли ведь предложить и сразу кокнуть. А усатые эти, пожалуй, бы и кокнули.

Только вот граждане Хушшар, похоже, еще не поняли, что полезли играть не в ту лигу. Ладно был бы это какой-нибудь местечковый колдунишка, а тут целый Великий Маг и Колдун, да еще эксперт по дворцовой интриге.

Не дожидаясь, пока старший добубнит заученный текст, Тивас ответил, и голос его вызвал мощное эхо в гулкой темноте прохода.

– Я польщен широтой гостеприимства народа земли Хушшар. Мои заслуги оценены, и в железа меня забьют лишь утром. Как изменника. Меня. Побратима воинов Хушшар. Слезам не хватает места в глазах моих от радости и счастья, ибо пленен я в воротах города, к строительству которого немало усилий приложил. – Тивас легко соскочил с коня. – А тебе, Тамбл Кух, отдельное спасибо. Стыдно всегда мне было о добром вспоминать, а теперь навсегда я забуду, как семейство твое выхаживал, а тебя сквозь перо молоком поил. Забуду, – грустно тряхнул седой гривой Тивас и протянул к нему руки. – На, руки мне свяжи. Под Черного Коня Башню посади. Тогда с тобой точно в расчете буду. Народу земли Хушшар голова моя понадобилась. Ха! Раньше она всем больше нравилась, когда на плечах моих сидела. – И странно, но в голосе явно ерничающего Тиваса пронзительно скользнули нотки искренней грусти. – Воистину говорят, время Бешеной Луны пришло. Уже не надо человеку для горя врага искать, хватит ему и к другу приехать.

Старшему явно было стыдно. Он очень густо покраснел, настолько активно, что угроза инсульта лично мне показалась весьма реальной. Остальным дядькам тоже было явно не по себе. Похоже, здесь Тивас выполнял функции Бэтмена и помочь успел многим.

Главный дядька успокаивающе поднял перед собой руки.

– Ты, Шаусашком, не обижайся и меня зря не кляни. Очередь мне в воротах стоять, потому слово Совета Отцов я до тебя и донес. А слово такое как несут, тебе ведомо. Ты сам знаешь, жизнь моя тебе принадлежит, а Слово – Императору. Жизнь тебе моя нужна – забирай. Скажи только. – Он неторопливо достал из-за спины недлинный широкий меч. – Но против Слова Блистательного Дома пойти я не смогу. Ты сам знаешь, кому и какое слово мы даем. – Он спокойно приставил острие меча к горлу поверх кирасы. – Ну, говори.

Из бедного Тиваса как будто весь воздух выпустили. На него смотреть было жалко. Но совладал он с собой быстро.

– Успокойся, старый друг. Похоже, я не прав сегодня.

Дядька слегка заметно, но облегченно вздохнул и убрал оружие на место.

– А в «Гребень» тебе зачем ехать? Ко мне поезжай.

– Да нет уж. У тебя не отдохнешь. А мне утром с посланником говорить. Ну ладно, проедем мы, коль позволишь. Плата ныне какая?

– Не обижай нас, Шаусашком. Неведомо нам, за что на тебя Блистательный Дом ополчился, но для нас ты свой. А со своих плату брать – харам. Так что езжай, побратим. И со спутника твоего плату не возьмем. Езжай. К утру готов будь.

ГЛАВА 17

Город поразил меня своей чистотой. Как бы повежливее сказать. Пользовались здесь все-таки транспортом, скажем так, на гужевой тяге, и, по идее, дорога полированного мрамора должна была бы быть попятнана продуктами жизнедеятельности. Но блестючий камень был чист.

Народу здесь было много всяческого. Я не говорю о синих Хушшар. От них, в прямом смысле слова, рябило в глазах.

По улицам шли коренастые желтолицые люди с редкими бородками, в накидках из длинношерстых шкур, с короткими секирами на широких проклепанных поясах.

Суроволицые великаны с заплетенными в косицы бородами, привычно одетые в брони из толстых костяных пластин, тащили на плече длиннейшие лабрисы. Этих я узнал – фандо.

Горбоносые, сухощавые, долготелые, в бурых шерстяных накидках, не расстающиеся с внушающими уважение то ли копьями, то ли алебардами. Кто такие – неведомо.

Поджарые, сухопарые, в черных, проклепанных байданах, гундабанды со своими обернутыми вокруг талии мечами. Какие-то коренастые серолицые мужички в вывернутых мехом наружу безрукавках, волочащие по земле здоровенные не по росту мечи.

– Почему так много вооруженных людей? – спросил я у Тиваса.

– Охотники, – пояснил он. – Еще четыре дня, и Хушшар опустят мосты в Степь. Ты сам видел, сколь чудная живность там водится. А ценна она безмерно. Хушшар хорошую плату за проход по мостам берут. А уж в Степи как повезет. Сам видел. Или добычу себе отыщешь, или сам добычей обратишься. Как повезет, – повторил Тивас.

Но больше всего меня поразили магазины, потому что лавками это назвать просто язык не поворачивался. Бутики с сонмом непривычно вежливых продавцов, ненавязчиво зазывающих покупателей. Причем раскручивали по-страшному. Меня в какой-то момент заинтересовала каменная доска с весьма продвинутым мозаичным орнаментом. Стоило мне бросить на нее заинтересованный взгляд, как рядом со мной материализовался из аира профессорской внешности дядечка, выразивший готовность просветить меня по поводу любопытного артефакта. И бодро стал просвещать. В процессе лекции мне всучили набор зубочисток «с потрясающим ароматом утреннего раконга», что-то вроде плоскогубцев – «незаменимое средство при прочистке межпальцевых пространств полуречных ламатеров» и какой-то жуткого вида предмет, на поверку оказавшийся «новомодным изобретением рудокопов подземных для открытия вин, в запечатанных смолою и сургучом бутылях содержащихся», штопор по-нашему. От дальнейшей закупочной истерии меня спасло появление Тиваса, которому тут же втулили «ползуна, для чистки мантий магических необходимого». Вот. А каменная штуковина, привлекшая мой блудливый взор, оказалась столешницей, «что подставкой служить может сему набору кувшинов работы мастеров арейских несравненной».

Подкрепив местную торговлю покупкой предметов в высшей степени необходимых, мы миновали территорию этих бутиков, затем бутиков шмоточных, бутиков оружейных, бутиков продуктовых и попали в район книжных развалов, где за капюшон из магазинов вытаскивать уже приходилось чернолицего ученого. Только мои жалостливые завывания о близости голодной смерти и попытки насильно приложить ухо Тиваса к бурчащему от кулинарной ярости животу смогли оторвать афро-американского изыскателя от настойчивых попыток погрязнуть в прахе тысячелетий.

Выслушав ряд идей: «подожди секунду, я вот-вот», оскорблений: «тупой неуч», попыток подкупа: «а давай, друг мой Саин, приобретем тебе сию любопытнейшую книгу», я все же доставил атлетичного книгочея к вратам искомого заведения, где мы, в общем-то, оказались ведомые отнюдь не моими проводническими талантами, а скорее рукою рока.

* * *

Мне было очень любопытно посмотреть на средневековую ресторацию, но признаюсь, в первый момент я был слегка разочарован.

Приятный белоснежный четырехэтажный особняк с резным растительным орнаментом на стенах. Высокие окна первого этажа ярко освещены, те, что повыше, светятся избирательно. Широко открытые ворота в высоком решетчатом, художественной ковки, заборе. Резная же каменная коновязь.

Стоило въехать в ворота, как к нам подбежала стайка малолеток, клятвенно пообещавшая за соответствующую плату наших коней и из соски покормить, и на ручках понянчить, и колыбельную пропеть. Юные деятели гостиничного бизнеса заверили нас, что комнаты свободные есть, а вещи они наши, конечно же, доставят. После совершения процедуры оплаты группа обслуги уволокла наших верных коней в сторону длинного каменного строения, из которого доносились ароматы, прямо указывающие на его предназначение.

А мы направились к широкой лестнице, украшенной двумя чудовищами, вырезанными из камня с большим тщанием. Лестница упиралась в симпатичную, покрытую сложным орнаментом дверь размером со средней величины крепостные ворота. Тивас свободной рукой толкнул одну из створок, и мы вплыли в зал. Он – величественно опираясь на посох, а я, оседланный Бонькой, который с любопытством крутил во все стороны своей заостренной мордахой.

* * *

Не знаю уж, чего я ожидал, но чего-то явно более экзотичного.

Длинная, вдоль всего помещения, деревянная стойка, бар, наверное, множество столов, несколько дверей, у которых стоят мрачноватые дяденьки, явно кабинеты для людей, которым надо посекретничать, широкая каменная лестница, уходящая на следующий этаж. Помещение ярко освещено многоцветными шарами, висящими в накуренном в меру воздухе на разной высоте. Приятный такой среднеевропейский кабацкий пейзаж. А народу много, но больше у длинной стойки. Явно пришли сюда пропустить стаканчик-другой в своей компании.

– Постой-ка, красавица, – окликнул Тивас пробегавшую с подносом девушку.

– Минутку, достойный, – умчалась она, разгрузила поднос и уже стояла перед нами, беззастенчиво разглядывая меня.

Я инстинктивно приосанился, но вовремя заметил, что взгляд ее больше направлен на мое левое плечо, где непоседливо вертелся Бонька. Она даже было протянула руку погладить его, но он, несклонный к сантиментам, недовольно мявкнул. Девчонка испуганно отдернула руку.

– Слушаю тебя, достойный, – легко присела в ловком книксене, блеснув в глаза нам из смелого декольте белизной поспевшей уже груди, на которой Маг и Колдун совершенно случайно задержал свой отеческий взор.

– Позови хозяина, дитя, – проговорил он, с треском отдирая взгляд.

Ох, понимал я вождя и учителя. Как воспитанные люди на обнаженных женщин смотрят? Не понимаю. Это же какую надо выдержку иметь!

– Не желаешь ли присесть, гость? – поинтересовалась официантка. – И усладить нёбо глотком терпкого вина либо пенистого пива? А тем временем и хозяин подойдет.

– Неси и зови, – выдал директиву Тивас.

Девушка, взметнув юбкой, весьма приличной длины, замечу, но как-то ловко зауженной на весьма стройных бедрах, умчалась стрелой. Ей-богу, именно эта ассоциация пришла на ум, потому что через доли минуты она буквально грохнула о стол поднос, с которого сгрузила два кувшина. Один стеклянный, с зеленовато-солнечным вином, второй, побольше, грубоватый, глиняный, с густой шапкой пивной пены, съезжающей набок. А потом, как фокусник, нашвыряла на стол тарелочек с непристойно тонко нарезанными заедками и умчалась, на прощание дав ценный совет:

– Отведайте.

Отведали. И сыр со слезой, и сыр без слезы, и ветчину, и какие-то тонкие острючие колбаски, и прозрачные лепесточки рыбы, и крупную зеленоватую икорку, и обжигающе соленые корешки, и пряные листики, и малюсеньких подкопченых птичек, таких нежных, что сжевали вместе с костями, и длинные упругие полоски, залитые вроде бы сметаной, и что-то вроде соленого винограда. Кувшины опустели практически мгновенно. Вроде закусили, а в желудке взвыло так яростно, как будто там решили, что глотку перерезали. Очень умно рассчитанный рацион. Есть захотелось так, что от моего голодного взгляда люди за соседними столами стали беспокойно отодвигаться. Я собрался рявкнуть, но к столу уже спешил изящный мужчина, на ресторатора похожий весьма отдаленно, в алом, застегнутом до горла халате, круглой шапочке на голове, переливчатых шароварах и богато расшитых золотом и камнями чувяках на босу ногу.

– Друг мой, Тивас! – пристойно заголосил он, раскидывая руки для объятия. – Я счастлив, я счастлив, – тараторил он, активно расцеловывая Сергея Идонговича в нежные черные щеки. Борода, кстати, у Тиваса не росла. Счастливый человек. А мужчина ликовал. – Велики Боги, что послали тебя под мой кров. Молчи. Не говори ничего. Ты не умеешь есть. Ты, варвар, лишь умеешь насыщаться.

Я впервые видел, что Тивасу не удается вставить ни слова. А он пытался, пытался. Но неудачно. Что, комнаты? Освободите лучшие. Они заняты? Освободителю мои покои. Я буду ночевать на сене, на земле, на голых камнях, на обнаженных клинках я буду спать. Готовьте ванны. Наполняйте бассейны. Растопите бани и позовите лучших массажистов, дабы изгнать утомление из членов моего брата. Приведите лучших красавиц, дабы отдохнули его чресла от груза воздержания. В Степи был мой брат? О, ужас! Несите супы из змей, дабы вернуть гибкость его суставам, высушенным палящим солнцем, супы из птицы, дабы ожил его желудок от кошмара богатырской пищи, сурово печенной в углях. Сюда ставьте крепкие мясные супы, что наполнят его мышцы силой. А отведай суп из рыбы, он разожжет твой аппетит. Вот несут детеныша клыкана с гречевиной, и отведай, брат мой, сего печеного гуся. О, горе мне, ты съел всего лишь половину. А вот окорок. Он начинен орехами ста сортов и только что запечен на мангровых углях. И нежную рыбу, что ловят фандо в своих студеных озерах. Где большая? Всего лишь в мою руку, а не в твою. А эти лупоглазы, запеченные в сметане. Посмотри, как зажарились они. Отведай, их можно есть с костями. А вот и пирожки с сыром. Спасенная тобой Миришхан постаралась. Как, такой гигант как ты, всего пять штучек!? Что с лопату? Ты хочешь сказать, что у моей нежной дочери большие руки? Ай, как ты шутишь. Ха-ха.

Наконец Тивас просто залепил ему рот рукой и сказал, задыхаясь:

– Больше не могу.

Я, честно говоря, не мог ни больше, ни меньше, хотя все было потрясающе вкусно.

Вы знаете, все эти песнопения экзотике, романтизму существования у костра под пологом звездного неба очень понятны и хороши, когда вырываешься на пару дней из суматохи городской жизни. А вот когда это тянется, как в моем случае, вторую неделю... Скажу честно, у меня складывалось ощущение, что аромат дымка лично у меня стал вызывать четкое ощущение ужаса. Не люблю я экзотику. Ну ее, эту романтику. БАМ строить я бы, наверно, не поехал.

Не обращали внимания, что ни в одном героично-фэнтезийном романе не описывается такой неприличный элемент человеческого бытия, как решение вопросов, скажем так, физиологического характера? За городом бывали? С ночевкой? То-то же. А все туда же. Экзотика.

Ладно. Оставим. Это, так сказать, детали.

А потом нас мыли. И уложили спать на чистые простыни. Со мной набивалась пара помывщиц. Но я отбился. Пусть свои хрустящие простыни мнут. А на этих и сам полежу.

ГЛАВА 18

Новый день начался с вежливого стука в дверь. Этот Саин человеком был подозрительным и, наверное, потому, подойдя к двери, я вдруг обнаружил у себя в руке гундабанд. Да, правду сказать, и шел я к ней с некоторой опаской. Хотя чего угрожающего ожидать в столице насквозь дружественных Хушшар, не знал.

А за дверью стоял культурист. Рослый, заросший тугим мясом, что бугрилось пластами сдержанной силы. В широких штанах и безрукавке такой яростной голубизны, что прямо резало глаза. Ни многажды перебитый нос, ни рваный шрам на впалой щеке, ни сурово сжатые губы не делали лицо пугающим, потому что его освещали бесшабашным весельем небольшие, но яркие васильковые глаза, разумно спрятанные под мощными надбровными дугами. Высоту лба разглядеть не удавалось, потому как голова была чисто выбрита. Слегка заостренные уши придавали сходство с радостным таким, синеглазым волком. Гармоничности облика серьезно мешал протез с крюком вместо левой руки и широкая, как копыто, деревяшка, которой упиралась в пол правая нога. Я, признаться, решил, что это почтенный Ярвик, папаша давешних охотников.

– Здрав будь! Ты, видать, Саин будешь? А я – Оки Два Дрючка. Мне Тивас нужен, тот, что вроде как Великий Маг и Колдун. Проводить к посланнику Совета Отцов меня послали. – Когда заговорил, стала видна вязь тонких морщин на бронзово-загорелой коже. Вдруг он тягуче отшатнулся назад, мягко присел. Сказал удивленно: – Удача мне будет. Комоня встретил. Гляди ты, – блеснул в лицо мне васильковым цветом, – и вправду комонь. Твой ли будет? – И, дождавшись утвердительного кивка, продолжил: – А добра к тебе мойра. Таким подарком удружила. – Но предусмотрительно руки протягивать не спешил.

Бонька угрожающе смотрел из-за моей ноги, всем видом своим подчеркивая важность своего бодигардского положения. Раздутый вечером, как шар, от обжорства, детеныш был уже в полной норме. А ведь вчера еще пузцо свое так тщательно набил, что лапы до пола не доставали. Вот что значит молодость. Стоит, из-за сапога пасть разевает.

– Вы входите, – вежливо посторонился я.

– И то правда. Чего на пороге стоять, – обрадовался инвалидированный посланец. Мягко потек вперед, но вдруг встал, блеснул в глаза белозубо. – А не боишься? Вдруг подсыл я лихой?

Улыбкой ответил на улыбку.

– Был бы подсыл, в окно бы полез. А сквозь дом тебя Ацраил бы не пустил. Заговорил бы до смерти.

Улыбка еще шире стала.

– Умен. Наслышан о тебе, Саин, сын Фаразонда.

Не поколебав воздуха, переместился гость в комнату. Милый такой дядька. Сложен, как Илья Муромец, а двигается, как облачко, мало что на протезе. Даже богатый тяжелый шелк почти не шелестит. Знает этот посланник Совета Отцов, кого гонцом отправить. Опасный мужчинка. Правая кисть ороговела от мозолей, а рука до локтя сложной вязью синего браслета спрятана.

– А и вино у тебя доброе стоит, – обрадовался посетитель, ухватив кувшин, и повел расширенными ноздрями, – ай, доброе.

Не отрывая от Боньки взгляда и не пролив ни капли, наполнил два каменных бокала. Ловко уронил на место кувшин. Я испугался, что разобьет, но он, подправив крюком, поставил на место.

– Ну со свиданьицем, – поднял бокал и, подергивая кадыком, всосал его немалую емкость в себя. – Хорошо. Ну знамы будем, – протянул ороговевшую клешню, встряхнул мою кисть так, что пальцы влипли друг в друга. – Ну а Тивас-то где?

– Здесь я, Оки, здесь, не балабонь, – выплыл из внутренних покоев Маг и Колдун.

– О, нашлась пропажа. Ну выпьем да и пошли.

– Постой ты. Поедим сперва.

– Да что ты, братча. Или решил, что у посланца тебя потчевать хуже будут, чем у Ацраила? Ни в жизнь, – балаболил веселый калека, разливая вино. – Ну пей, пей, – сунул бокал в руки Тивасу. И вдруг, как впервые, увидел меч в моей руке. – Ну что ты, Саин? Гундабанд свой прибери, девок попугаешь.

– Каких девок?

– Красивых. Красивые они страх как пугливы. Как углядят таку длину блестящу штуковину у тебя, враз забоятся. А забоятся, уже и не оторвешь их от себя. Девки у нас крепкие. Не всех поди Тивас уездил. И добро кругом. Чей бы жеребец ни был, а жеребята наши. Так ты убирай, убирай. А то хочешь – оставайся здесь. Я тебе еще девок подошлю. Воин ты, говорят, справный, порода от тебя добрая пойдет.

Я, посмеиваясь, убрал гундабанд в ножны, защелкнул на поясе.

Из покоев Тиваса, скромно потупив глазки, прошла одна, другая, третья, четвертая, пятая, шестая.

– Во, конь старый, – хлопнул по плечу Тиваса Оки, – неужто всех покрыл. – И пока тот открывать стал рот, уже успокоил: – Не журись, приплод я приберу. А и добрые коники пойдут. А, черный?

Вдруг резко упал на корточки и чмокнул Боньку в нос. Тот гордо и смело вскарабкался мне на руки.

– Ну одевайся или облачайся там, – затолкал тем временем неуемный Два Дрючка Тиваса обратно в его комнату. Тот лишь успел обернуться ко мне и беспомощно развести руками.

* * *

На улице было уже жарко и, несмотря на ранний час, многолюдно. Мы шли, легко перетекая в толпе и стремясь не задевать других, таких же невыспавшихся или не очень, но щедро увешанных оружием. Народ-воин. И гости – воины. Оки знали многие, и он плыл в толпе, щедро раздавая рукопожатия, хлопки по плечам, рассыпая улыбки, заливая встречных женщин комплиментами. А я... Я глазел по сторонам, не уставая удивляться на богато усыпанные самоцветными панно, украшенными причудливой резьбой, больше похожие на дворцы огромные дома. И в глубине души не понимал, зачем народу-кочевнику, народу-труженику такое великолепие.

– Так ведь город это, – охотно просветил меня Оки. – Один у Хушшар город. Зато какой! Стальная пехота здесь живет.

Стало чуть понятнее. Стальная пехота. Та самая, с которой первый Император начал свой поход.

Так я шел и удивлялся, и удивлялся. Пока вдруг не наткнулся на мрачного верзилу в черном, что уже несколько раз мелькал на периферии взгляда. Он стоял куском мрака среди водоворота ярких красок. В халате, шароварах и ичигах цвета сажи, с торчащей из-за плеча длинной рукоятью меча, ножны которого заканчивались у колена. Он затянутой в перчатку кистью убрал закрывающий низ лица платок, что тяжело мотнулся в прозрачном утреннем воздухе. Лицо типичного злодея. Узкое, как рашпиль, горбоносое, близко посаженные глаза, брезгливо змеящиеся тонкие губы.

– Вор, – ткнул он в мою сторону залитой черной тканью рукой.

Я оторопел и грешным делом подумал, что попался за какие-нибудь пакости товарища Саина. Но мрачный незнакомец имел в виду несколько иное. Протянув руку к Боньке, он сказал:

– Это мой зверь. Моя добыча.

То ли мой звереныш телепат, то ли дядька ему не понравился, но дотоле лениво лежавший у меня на руке и подставлявший пузо для почесываний он темной молнией мелькнул к протянувшейся руке, быстро оттяпал фалангу указательного пальца и попытался ее проглотить, но подавился. Жадоба маленький. Я несильно шлепнул его по спине, и фрагмент чужого организма шлепнулся на мрамор мостовой. Бонька обиженно заверещал и спрятался под мышку. Очень я на этого в черном рассердился. Дитё напугал, зараза.

А обкусанный обвинитель орал, размахивая инвалидированной конечностью и забрызгивая окружающих кровью. Из толпы вывернулся Тивас, поднял отодранный фрагмент и, схватив за руку потерпевшего, приставил на место, что-то шепнул, загадочно крутанул рукой, и фаланга оказалась на месте! Правда, обрезанный как бритвой колпачок ткани, обильно напитанный кровью и желудочным соком Боньки, смачно шлепнулся на мрамор мостовой.

– В чем обвиняешь ты моего спутника, почтенный? – вперил тяжелый взгляд в потерпевшего Тивас.

– Этот человек – вор. Он украл моего зверя, – уже несколько с меньшим апломбом заявил незнакомец. – Я, Сабир Оглан, обвиняю его.

– Сдается мне, врешь ты, Сабир Оглан, – раздался веселый голос Оки. – Ну как есть врешь.

– Кто смеет обвинять меня во лжи, – оскалился тот, хватаясь свежеотремонтированной рукой за рукоять меча.

– Люди зовут меня Оки Два Дрючка, и я говорю, что ты врешь, – нахально улыбнулся ему бойкий инвалид.

– Расступитесь, почтенные, расступитесь. – Семерка широкогрудых усачей в кирасах вспорола толпу и полукругом обступила нас. – Случилось что? – поинтересовался один из них, видимо, старший.

– Случилось, – охотно подтвердил Оки. – Человек сей обвинил моего спутника в покраже вот этого зверька, а руку когда протянул, зверек ему палец возьми да откуси. Ведом мне этот зверь. Хозяина никогда не тронет. И потому говорю, что врет он. Решайте, господа стража.

– Сказал ли тебе человек этот, что ты лжешь? – спросил Сабир Оглана крепыш в богато украшенной кирасе.

– Да, – довольно кивнул тот.

– Чувствуешь ли себя оскорбленным?

– Да. – Настороженность в его глазах сменилась торжеством.

– Желаешь ли с ним биться?

– Да.

Старший обернулся по сторонам.

– Место для боя дайте. А вы по кругу встаньте, – сказал своим. И когда освободилось место, бросил лениво: – Бейтесь!

Узколицый обрадованно ухмыльнулся и взялся за длинную рукоять меча. Я еще удивился, как он собирается доставать его, но синеватая полоса стали выгнулась почти кольцом и с высоким гулом распрямилась, выбив искру из плиты тротуара. Человек в черном широко раскинул руки и яростно проорал:

– Молись своим богам, калека.

На что Оки подпрыгнул и ударил его обеими ногами в грудь. Добрый дядя, а ведь убить мог, если бы своим копытом в лицо заехал. Не захотел, наверное.

Покусанный пролетел пару метров и звонко хлопнулся спиной о мрамор мостовой.

Секунду лежал, неверяще глядя на Два Дрючка, и, одним гибким движением воздев себя на ноги, прыжком сорвал разделяющее их расстояние. Меч взлетел в высоком замахе и рухнул, размазываясь в воздухе. Оки вскользь пропустил клинок по длинному браслету, легко толкнул атакующего в правое плечо и, захватив сгибом руки подбородок противника, с силой грянул его животом оземь. От таких сотрясений даже кованая кираса, наверно, спасает плохо. Хотя пожалел его опять Оки: не отпусти он голову поединщика, до земли бы хладный труп долетел.

Но неугомонный клеветник опять заскреб кистью по мрамору, пытаясь дотянуться до рукояти вылетевшего меча, и Оки это, похоже, не понравилось. Упершись коленом в спину поверженного, а копытом в его блудливую ручонку, он закостенелыми в бесчисленных тренировках корявыми пальцами цапнул его за глазные впадины и, похоже, решил соединить затылок со спиной.

– Если ты признаешь, что не прав, хлопни свободной рукой по мостовой.

Тот нехотя хлопнул, и Оки одним движением оказался на ногах. Узколицый подхватился на ноги, цапнул оружие, меч было дернулся к спине веселого инвалида, но тот крутанулся, и тяжелое копыто с мокрым хрустом влепилось в голову вероломного агрессора. Плеснув кровью, он упал.

Стражники уже вывели из толпы человека, одетого и вооруженного так же, как и поверженный.

– Твое землячество должно пять золотых монет за смену испорченной плиты, – указал старший патруля на глубокую щербину, оставленную мечом, – десять – за желание биться неправедно. Это в управу. А сотню – человеку, которого ваш оболгал как вора. А буде надумает он мстить бесчестно, сядет на кол и сидеть будет, пока не помрет.

Меня впечатлило местное правосудие, но некоторые моменты были непонятны, и я дернул Тиваса за рукав.

– Тивас, а...

– Не зажелавший драться пожалуется страже, те отведут в управу. А уж там решат по Правде. И видоков позовут, и людей, кто в зверях разбирается. Просто все.

Действительно просто.

* * *

Немного времени прошло, и мы подошли к роскошному, но какому-то запущенному дому. Он потрясал белизной мрамора, блеском самоцветных камней, богатой резьбой на полуоткрытых воротах, угрюмыми статуями на столбах и какой-то пустотой. Казалось, что в этом доме никого. Знаете, когда в доме не живут постоянно, в нем духа человеческого не хватает. Вот так и здесь. Красиво, но пусто.

– Вот и пришли, – обрадовался Оки. – Заходите.

В огромном дворе был умело разбит роскошный сад, била вода из множества фонтанов, брызги пеленой висели в воздухе. Среди деревьев бродили кони небесной красоты, неторопливо снимали с веток яркие плоды, мягко хрупали.

– Вауля! – закричал Оки. – Гостей я привел. Где ты?

На ажурный балкон неторопливо вышла высокая девушка с длинной русой косой. Лицо доброе, рязанское такое, веснушчатое. Глухо застегнутое на шее и запястьях широкое платье тяжелого шелка нахально выставляло напоказ очертания высокой крепкой груди, вязко лежало на крутых бедрах длинных ног.

– Где ходил, разбойник старый? – шутливо нахмурилась она. – Раньше солнца встаешь.

– Вот гляди, Тивас, жена моя, Вауля, – довольно оскалился Оки. – Добрючая – сил нет. Сердце мое, кормить будешь нас? Или обратно идти?

– Старый ты, а ума как в дите, – попеняла суровая супруга, едва сдерживая радостную улыбку, что рвалась с коралловых губ при виде непутевого супруга. – К себе гостей веди, а я уж посуечусь пока. А гости уйдут, уж я тебе покажу.

– Ой покажи, родная, который год насмотреться не могу, – согласился Два Дрючка.

Улыбка таки прорвалась. И так красивая была женщина, а теперь совсем расцвела.

– Ох, и дурень ты у меня, – обласкала супруга фиалковым взглядом и резко развернулась к дверям, отчего широкое платье взметнулось. В высоком разрезе мелькнула длинная мускулистая нога приятнейших очертаний. У дверей Вауля оглянулась, стрельнула любящим взглядом в супруга. – Дурень, – повторила и исчезла за хрустальной дверью.

* * *

Стены роскошного холла были со вкусом украшены многочисленными образчиками холодного оружия. Мечи, сабли, топоры, секиры, палицы, шестоперы и еще множество того, называния чему я не знал, висели в гармоничном порядке. Может, хозяева фэншуем увлекаются. В многочисленных нишах стояли чучела, обряженные в доспехи самых разных очертаний. Из-под высокого потолка свисали знамена, штандарты, бунчуки, какие-то полотнища из перьев. В углах громоздились красиво украшенные шесты, увенчанные какими-то угрожающими изображениями. А по всему периметру огромного зала, на высоте в два человеческих роста и на расстоянии не более двух локтей друг от друга, к стене были прикреплены головы. Много голов. Человеческих и не очень. Даже совсем не человеческих. Много.

– Ну что, насмотрелся? – толкнул меня в плечо Оки. – Пойдем. Время коль будет, я тебе тут обо всем расскажу. Ну а если не обо всем, то о многом. А пока пошли ко мне. В глотке пересохло.

Сразу после схватки неуемный инвалид влил в себя кувшин вина, утверждая, что жутко взмок, хотя на бронзовой его коже не было видно ни жемчужинки пота. А теперь вот опять у него глотка пересохла. Патологический тип.

* * *

Помещение, которое, судя по всему, выполняло функции кабинета, было абсолютно под стать владельцу. Немаленькая такая комната, тоже увешаная оружием, но неожиданный застекленный шкаф со множеством томов, занимающий одну стену. Посреди огромный Т-образный стол, заваленный бумагами, несколько шандалов с бородами от оплывших свечей. Творческая, в общем-то, такая личность, судя по обстановке.

Едва переступив порог кабинета, Оки целеустремленно ломанулся к шкафу, распахнул одну из многочисленных дверок, добыл оттуда приличных размеров кувшин, потряс его и огорченно сообщил:

– Кто-то выпил. Уже. Утро ведь. – При этом лицо его стало обиженное-обиженное.

– Кто-то выпил, кто-то выпил, – раздалось от двери, – сам и выпил. – В кабинет вошла Вауля с огромным подносом в руках. – Вы пока подкрепитесь, только не зевайте, а то этот злыдень вина вам ни капли не оставит, – проинструктировала она нас, направляясь в угол комнаты, где стоял небольшой столик, явно не письменного назначения.

– Ой, люблю тебя, Вауля, – радостно пропел Оки, ухватывая с вазы здоровенный синеватый плод, похожий на апельсин. Он тут же ободрал его, небрежно бросая корки на пол. – Глянь, Саин, какая померанка. С моей усадьбы, – и бросил плод мне.

– Тебе там Снежанец клинки новые прислал, – расставляя тарелки по столу, сказала Вауля.

– Где? Где? – засуетился Оки.

– Да там, под картой.

Каллиграфично выписанная карта небрежно отлетела в сторону, открыв нашим взорам два недлинных, изогнутых, с еломанью клинка. Один с глухой чашкой гарды, а второй с каким-то штырьком вместо рукояти.

Оки схватил первым его, и штырек этот всадил прямо в свой железный протез.

– А, каков?! Умеет Снежанец, когда хочет.

Меч действительно завораживал. Красноватый, струйчатый клинок, казалось, расшвыривает искры по всей комнате.

Два Дрючка сделал шаг назад, чтобы лучше разглядеть это чудо под лучами невысокого еще солнца, как вдруг копытом своим наступил на брошенную незадолго корку, покачнулся, взмахнул правой рукой в надежде опереться на что-нибудь, но поймал лишь чашку второго меча. Тивас сделал к нему шаг, чтобы удержать от падения, но инвалид вдруг обрел равновесие и скрестил мечи прямо на красивой мускулистой шее моего духовного лидера.

– И не вздумай пикнуть, – ласково улыбнулся в глаза Тивасу вероломный весельчак.

Я так обалдел, что кусок померанки едва не застрял у меня в горле. Из угла комнаты раздался странно знакомый неприятный скрип. И когда я перевел туда свой изумленный взор, прямо в глаза мне уставилось трехгранное оголовье тяжелой стрелы, лежащей на луке, который растягивали добрые руки нашей гостеприимной хозяйки. Костяшки пальцев правой руки аж побелели от напряжения.

– Что, померанка в горле застряла? – заботливо спросила она.

Я судорожно кивнул.

– Ты головой потряси, она и проскользнет, – с приятной улыбкой на устах проинструктировали меня.

ГЛАВА 19

Мне стало тепло от этого проявления заботы, а еще больше оттого, что голос ее не дрожал от напряжения, значит, стрелу от усталости скоро не отпустит.

– Умел, – вскричал тем временем Оки, – входи. Стреножили.

В зал вошел здоровенный, широкоплечий старикан с костистым, резким, как топором вырубленным лицом.

– Глянь, старче, тот ли он, за кого себя выдает.

– Ученого не учи, выползень.

– А ты не дергайся, братче, – ласково поувещевал Оки Тиваса, – а то ведь голову отсеку, другая не вырастет, хоть ты вроде и Маг.

Старик возложил длинные, изуродованные возрастом пальцы на виски Тиваса, провел ладонью по его лицу, дотронулся до сердца. Отступил на шаг, встряхнул руками, улыбнулся облегченно.

– То побратим наш, – сказал.

– А я сразу понял, – опустил клинки Оки, – но доверять надо, а и проверить не лишне.

– Злыдень ты, Оки, – беззлобно обозвался Тивас. – Другого проверять будешь, при встрече его обнять не забудь.

– А тебя разве не обнял? Да надо тебе оно было. Ты представь, Вауля, – обратился он к жене, – да опусти ты лук, коль Тивас свой, то и этот чужим не будет. Так вот. Захожу к нему, а от него полдюжины красавиц уходит. И нужны были тебе мои объятия?

– Балабол ты, Оки, – перебил его старикан. – Тивас дело говорит. А был бы чужой и дал бы тебе четыре вершка стали под ребра? То-то Вауля плакала бы.

– Ну не дал же. Да и сколько бы плакала. Такую-то красулю долго одну пастись не пустят. Шучу я, милая, – заорал он, потому как милая легко так растянула лук. Стрелу она, кстати, не убрала.

– Хватит всем, дети малые, – осадил их Тивас. – Проверили, теперь посланника зовите. Прохлаждаться мне некогда.

Два Дрючка забросил свой жесткий зад на стол.

– Так я и есть Посланник.

– Ты?!

– Я. А вы идите, идите. Тебе, старый, теперь отлежаться надо. Ну а ты, краса моя, пир готовь. А то вот этот с черным лицом сказал, что у Ацраила кормят лучше.

– Да... – начал было Тивас.

Но Оки пресек сразу.

– Ну или думал.

Едва за ними закрылась дверь, дом ожил, протопали шаги, зазвучали голоса...

Я был поражен. Дворец был полон людей, но не слышно было ни вздоха. У меня потом было много возможностей убедиться в маскировочных талантах народа Хушшар.

– Ну вот так вот, гости дорогие, – протянул Оки. – И что за новый Маг и Колдун в Столице объявился? Настоящий-то вот. Передо мной стоит. Да вы садитесь, садитесь. Стоять-то чего.

Мы уселись.

– А расскажу я тебе, братче Тивас, что у нас тут происходило, пока тебя, дурня темного, по Степи носило. Две дюжины дней тому, как дошел до нас рескрипт Блистательного Дома. А в том рескрипте и сказано, что самозванца, Тивасом себя именуемого, как в земли Хушшар придет, пленить и в железах в Столицу отправить. И о другом самозванце сказано было. О хасангаре именем Рахсдом. Ага, встрепенулся! О нем самом, о Серебряном Лисе. Ну посидел Совет Отцов, подумал. Ничего не скажешь, странный такой рескрипт. Это какой такой дурень тобой или Серебряным Лисом прикинуться надумает. Первые люди Империи. И на тебе – самозванцы. Не поверили Отцы. Хоть и верны мы Слову. Но коль помнишь, ему мы верны, пока Слово-то против пользы Империи не пойдет. А пользу в вашем пленении ну никак Отцы не углядели. Глядели, глядели. Нет пользы. А вот странность есть. Хушшар в земли Империи пускать перестали. Плату требуют. И что там творится, теперь мы не ведаем. Так, слухи несут. Но слухов тех мало, чтоб думу думать. Так, странности. Стража какая-то Внутренняя. Откуда взялась – неведомо.

Ну и стали мы ждать вас, самозванцев. Ну Лиса Серебряного ловить что свет лунный. Может, и увидишь, а не пощупаешь. А ты человек попрямее, попроще ты человек. Тебя и дождались. Тебя и спрашиваю, что там, в Столице, делается?

– Не знаю, Оки.

– Вот и Отцы так подумали. Потому как в Степь ты через нас уйти-то ушел, а вот обратно не было тебя. И хорошо, что не было. Нельзя тебе, Тивас, в Империю. За что-то не любят они там тебя теперь.

Он встал. И прям аж раздулся от важности.

– Слово тебе несу Совета Отцов. Брат ты нам, Тивас. Всегда был и, думается, впредь будешь. Так и живи с нами. Коль захочешь.

Тивас встал. Я тоже, учитывая торжественность ситуации.

– Мою благодарность Совету Отцов скажи. Не забуду николи я чести предложенной. Но мне в Империи быть надлежит. Чую я, недоброе там творится.

– Так сказали Отцы. Сказано мне тебя наскоро до земель Империи доставить, коль пожелаешь. Птицами вас отнесут, а коней по моему письму вам в починке пограничном лучших дадут. А то долго конно до Империи добираться.

У меня на руках заворочался Бонька, успевший доесть померанку и успешно уснуть.

– А к тебе, Саин, у меня Слово мое будет.

– Очень внимательно тебя слушаю.

– Ты дурного не подумай, но оставил бы ты зверька своего у меня. Погоди, погоди. Не торопись. Путешествие вам сложное предстоит, загубишь дите. Он ведь в силу еще не вошел. А ну как под меч попадет? Сам же себе не простишь.

Бонька проснулся и сразу лизнул меня в нос. У меня аж сердце защемило. Сам подумывал, жалко.

– Так он от меня не отходит.

– А ты не бойся. Скажи ему, что друзяка ты мне. Он поймет. Мы его с кобылками молодыми познакомим, он и утешится. А вернешься – всегда твой он. Да другого ведь и не признает. Вольные они. А приплод от него скоро пойдет. Вернешься – побогатеешь уже. – И, увидев мои сомнения, обратился он к Тивасу: – Ну скажи ты ему. Сгубит ведь дитё.

– Это правда хорошее предложение.

– Да согласен я. Только жалко его.

– А пойдем, пойдем, друзяка ты мой дорогой. Ой, дорогой, – подхватил меня под руку этот энтузиаст и поволок к окну, выходящему в сад. Высунул голову и заржал. Хотите верьте, хотите нет. Заржал. И ему очень нежно ответили. – Ну глянь, не красота ли?

Правда, красота, полугодовалая кобылка, во всей своей юной прелести.

– Иди к батьке, Сметанка, донька моя, – и по-хулигански выпрыгнул в окно. И кобылка радостно подлетела к нему, а он хохоча целовал ее точеную головку, чесал подбородок. – Ты глянь, малая, какой кавалер тебе нашелся.

И Бонька повел себя совершенно по-предательски. Увидев это небесное создание, он сразу переместился на широкий подоконник, не отрывая взора, слетел вниз, кувыркнулся и к играющим подскакал уже черным жеребенком. Минуту Сметанка глядела на него, переступая точеными копытцами, а потом побежала в глубь сада. И этот черный предатель за ней.

– Ну вот, говорил же я. Руку подай, – и запрыгнул обратно. – И всем добре. Ну а теперь гулять. Завтра с утра ухватят вас птички, и к полуночи в Северных починках будете. Ну а там... Гулять пока будем.

* * *

Дорогу до этих самых Северных починков я запомнил слабо, потому как спал. Помню еще, как после этой массовой пьянки, которую организовал неугомонный Оки, пир называется, меня в хлам пьяного вывезли за город и усадили в изящный такой вагончик. Эта штуковина была прикреплена к четырем здоровым таким, как транспортный вертолет, крылатым ящерицам, скупо украшенным пучками перьев. Ну хотят их дорогие хозяева птицами называть – пусть. В вагончик нагрузили еды и питья, по плечу меня похлопал Оки, в щеку поцеловала Вауля, какая-то барышня поплакала, уцепившись за шею, все лицо облизал Бонька, я его тоже лизнул в нос, отчего он пришел в возбуждение и сбежал со Сметанкой. Потом я долго прощался с лежащим на соседнем диване Тивасом. Потом до меня дошло, что мы уже летим. Потом я заснул.

Когда проснулся, была уже ночь. У очага сидели трое подростков, как оказалось водителей нашего транспортного средства. Скоро мы приземлились.

И утром мы уже ехали по земле Империи. Весь день проехали без приключений, как вдруг из кустов раздался яростный вопль, сменившийся странным клокотанием. Мы повернули коней.

ГЛАВА 20

Это был не храп, это был рык, рычание, рев и вообще набор каких-то жутко угрожающих звуков. Звуки эти издавало небесное создание двух метров ростом, привольно раскинувшееся на травке.

– Какой экземпляр, – восхищенно протянул Тивас.

Экземпляр прекратил пугать действительность страшными звуками, открыл глаза и воздел себя на ноги. Небесное создание баюкало на левой руке некий гибрид железной палицы и секиры, украшенный в навершии длинным трехгранным клинком. Глаза цвета летнего неба, серьезно замутненного алкоголем летнего неба, смотрели строго, но не враждебно. Мужчина внушал. Кряжистый двухметровый дядька. Пузырящиеся мышцами ноги в ярко-синих блестящих штанах вбиты в какие-то рокерские сапоги с продольными металлическими планками. Рыжая кожаная безрукавка поверх широкой белой рубахи, с роскошными кружевами на шее и на манжетах. Шнуровку распирала здоровенная, покрытая густой белой порослью грудь, на которой легко устоит пивная кружка. А мощную шею венчало украшенное нежными, невесомыми светлыми локонами личико пьяного херувима. Только очень крупного. Крепкий подбородок, румяные щеки, сочные губы, крепкий, короткий нос.

– Кто вы такие? Назовите ваши имена. Или я познакомлю вас с Брунгильдой.

Странное оружие, гуднув, описало в воздухе восьмерку и громко шлепнулось обратно на сгиб левой руки, толщина которой наводила на мысли о медвежьих окороках.

Коней шатнуло назад мощным пивным духом. Судя по запаху, пиво было хорошим. И его было много. Выпито.

– Не вижу причин отказать тебе, о, обладатель странного оружия. Зовут меня Тивас. Я Маг и Колдун, целитель и изыскатель.

– Клирик, значит, – классифицировал его блондин.

– А это мой спутник, странствующий воитель. И имя его Саин, сын Фаразонда.

– Ронер, – произнес владелец секиры непонятное слово. – А кто твой господин?

Но Тивас велеречиво пресек допрос.

– Назовись же теперь ты сам, о, воин, загораживающий дорогу искателю истины и хранителю его покоя. Или есть причины, по которым ты предпочтешь скрыть имя свое?

– Я Унго дор Анненхейм, фавор полусотни околов, ранк аладара Лайхштосса. И повторю вопрос, – возвысил он голос, – кто вы. Почтенные клирики в моей земле не держат под седлом таких зверей и не могут похвастаться таким размахом плеч. Да и спутник твой не похож на простого ронера. Больно уж породист.

Тивас повел носом.

– Я чувствую в воздухе аромат чудесного пива. Не поделишься ли своими запасами с уставшими путниками? Хотя и у нас найдется чем усладить твой вкус. За трапезой ответы легче находятся, чем на дороге. Убери же оружие и насладимся беседой, – и легко спрыгнул с коня.

Или мужчина был доверчив, или вопросы безопасности его не беспокоили вовсе, но идея совместной пьянки пришлась ему явно по сердцу.

Обустройство лагеря вообще-то совсем не праздничная процедура. Особенно если вы не в однодневном походе. Мероприятие это достаточно нудное. Коней надо расседлать, протереть, накрыть, к мордам торбы привязать, водички немного дать. Хорошо хоть наш новый знакомец додумался остановиться у ручья, и проблем с водой не было. Сам он, как я понял, мужчиной был неприхотливым и обустройством ночлега особо не занимался. Попил пивка и задремал на шкуре какого-то зверя.

Потом хворост надо насобирать, костер развести, ужин сварганить. И, как вы понимаете, всем этим пришлось заниматься мне, потому что Тивас ударился в дипломатию. Хотя, пока я занимался лошадками, этот дяденька с опаской подошел, поглядел и отошел. Наконец с хозяйством дела были завершены, и я устало уселся на седло, брошенное у костра. Над костром булькали два котла. Один был обычным походным котлом, в котором тушился подбитый мной заяц, а что готовилось во втором, я не знаю, потому как это был волшебный котелочек Великого Мага, и что там булькало, было известно только товарищу Тивасу. Мои сотрапезники времени зря не теряли. На чистой тряпице были выложены порезанный хлеб, сыр, мясо – это наше; распластанная на крупные ломти рыба угрожающих очертаний, какая-то плетенка, натертая красным порошком, длинная коса сыра и что-то вроде галет – это не наше. Стороны продолжали быть настороженными, но совместное приготовление к пьянке сближает, и настороженность уже сменилась повышенной вежливостью, которая, впрочем, могла смениться как дружескими хлопками по плечам, так и взвихриться веселой рубкой. В общем, шаткая такая ситуация.

Тивас по плечи залез в свою торбу и торжественно извлек здоровенную кожаную флягу, внушающую серьезные надежды своими размерами. Не забыл он и три костяные чаши, покрытые затейливым узором.

Унго легко поднялся и ушел.

– Обиделся, – предположил я.

– Подождем, – ответствовал мой индейцеобразный спутник.

В кустах захрустело, и к костру вырулил наш новый знакомый. В правой руке его была здоровенная глиняная емкость. Напряженные мышцы указывали на полноту сосуда. Он бухнул свою ношу рядом с нашей бутылью и уселся, не выпуская свое странное оружие.

Тивас торжественно разлил вино по чашам. Поднял одну на уровень глаз.

– Выпьем же напиток, который мы пьем лишь с друзьями, и смоем лед недоверия с наших сердец.

Я взял чашу. Наш новый знакомец помедлил, потом тоскливое непонимание в глазах сменилось выражением «была не была, эх», и ухватил емкость своей крепкой короткопалой ладонью.

– Дайте нам, Великие, верных друзей и сильных врагов, – и с этими словами медленно выпил налитое.

– Хорошие слова, – одобрил Тивас и влил в себя свою чашу.

– Пусть дороги наши ведут нас туда, куда надо нам, – присоединился я к собутыльникам.

Выпили.

– Странный напиток, – сообщил Унго. – Сладкий, как мед, легкий, как утренний воздух, нежный, как поцелуй матери, – прислушался к себе. Продолжил: – И прогоняет тоску.

– А ты поэт, о, воин, загораживающий дорогу, – заметил я.

– Плох фавор, не умеющий сказать хвалу своему воину и приятно оскорбить врага, – задумчиво, прислушиваясь к себе, ответил здоровяк. – А тут еще твой напиток веселит, как доброе зимнее пиво, темнолицый клирик. Давай же отведаем его. Хотя странно пить это свежее зимнее пиво здесь, сейчас, в середине лета.

С этими словами он с натугой приподнял свою баклагу, и в чаши полилось, радостно пенясь, густое, тяжелое, темное пиво.

Здоровяк наконец отложил свой убивательный снаряд и взял чашу двумя руками.

– Хороши ваши слова, приятен запах пищи. Да обласкает нёбо вкус этого напитка и обрадует сердце встреча с вами, – и в пару глотков опустошил свою чашу.

Мы не заставили себя ждать. Какое это было пиво! Густое, как какао, горько-сладкое, терпкое, оно шибало в нос, как квас, и оставляло на языке сладкий карамелистый привкус. От удовольствия я закатил глаза. На Тиваса напиток тоже произвел приятное впечатление.

– Вы – люди, – радостно обличил нас счастливый пивовладелец.

– Да, – слегка озадаченно кивнул я головой, – люди.

Поучающе подняв указательный палец над головой, Унго сообщил:

– Духи пиво не пьют. Поначалу я уж подумал, что попал-таки в край Великих Воинов.

– С чего бы это?

– Не бывает таких людей, как вы, – словоохотливо пояснил он. – Клириком назвавшийся черен лицом и сед волосом, ты же лицом бел, как человек, но волосом черен. Ездите вы на жутких комонях, победа над которыми сделает честь любому живущему. Пьете нечеловечески вкусное нечто. И подумал я, что закончился путь мой земной, но непонятно мне было, как, заснув на морозе, попал я в Край Великих Героев, ведь дорога сюда открывается лишь павшим с оружием в руках воинам. – Он перевел дух. – Но пьющий пиво не может быть духом. Так говорят служащие Великим.

Железная у мужчины логика, стальная просто.

Жуть какой мужественный человек. Я бы вряд ли стал пить, да и вообще общаться с кем-либо, вызывающим сомнения в своей телесности.

– Так выпьем же еще, – радостно предложил Унго и тут же наполнил наши чаши опять.

– Да подарят нам Великие хорошие встречи. – С этими словами он опрокинул в себя очередной стаканчик и лучезарно нам улыбнулся.

– И что за дивная страна вокруг нас?

– Страна как страна. А как попал ты сюда, достойный?

– Странная и удивительная это история. Слушайте же. Я был приглашен на праздник по случаю приема в дом одного из моих десятников некоей особы из хорошей семьи. Мы хорошо попраздновали, и я отправился домой, в свою скалу, так как недавно тоже принял в свой дом одну особу, и ночь в ее обществе казалась мне предпочтительнее поздних развлечений неженатой молодежи. Благодарные хозяева навьючили моего окола угощениями. И, выпив прощальный рог освященного пива, я отправился в путь. По дороге я слегка задремал и проснулся от жары. Открыл глаза и нашел себя не среди льдов и сугробов, а посреди лета. Я почувствовал грусть, так как решил, что Великие забрали меня к себе и встреча с означенной особой не состоится уже никогда. Но кроме грусти я почувствовал головную боль. Если много пива пьешь, то иногда болит голова, – важно просветил он нас. – У людей же, ушедших в Край Великих Героев, голова болеть не должна. И я задумался – где же я? Чтобы смягчить боль, я вновь выпил немного пива и заснул. Проснувшись, увидел вас. Так где же мы, клирик? Что это за страна, воин? – Он протянул руку за наполненной Тивасом чашей, и на безымянном пальце правой руки блеснуло золотое с синим кольцо с вязью каких-то значков.

– Что за знаки на твоем кольце? – после очередной чаши вина спросил Тивас.

– Это древний девиз нашего рода. Великодушие.

Тивас многозначительно глянул на меня.

– Укрепи свое мужество, достойный, – начал подготовку Тивас. – Ибо сказанное мной может тяжко уязвить твой рассудок.

– Говори же, темнолицый клирик. Не томи мое сердце. Понятно мне, что не в своей земле я нахожусь. И облик ваш, и возители, и пища странная указывают на это. Где я?

– Не знаю, по чьей вине ты вырвался из своего мира, – информировал нашего нового знакомого Тивас, – но, владея знаниями тонкого мира, думаю, что смогу тебе помочь.

Я слегка напрягся, не предполагая, как наш новый знакомец отреагирует на это заявление. Однако агрессивностей Унго себе не позволил.

– Магия, – лишь проговорил. – А есть ли в этой земле кто-либо, кто сможет вернуть меня на родину?

– Пожалуй, я смогу. Но позже. Сейчас я не в силах. Потому что...

– Ни слова больше. Ты можешь. На все воля Великих. И коль попал я в этот мир и вы первыми встретились на моем пути, прошу вас взять меня в спутники. Ибо неведомы мне обычаи и традиции этой земли, а также рыцарский легус. Об этом отдельно тебя просить я буду, достойный Саин. Прошу, ознакомь меня с правилами, руководствуясь которыми общаются друг с другом люди хорошего происхождения. Ты – воин, и правила эти должны быть тебе знакомы. Но... – Он вдруг замялся. Продолжил задушевно так, явно не хотел обидеть: – В моей земле есть традиция, что поход ведет наиболее родовитый. И лик твой, и осанка, и ловкость в ношении оружия указывают на благородство твоего происхождения. Поэтому прошу – расскажи о своих предках, – коварно захитрил он.

Бедолага. Ему повезло. Он наткнулся в неведомых далях на осетина. А любой мой сородич легко выводит свою родословную ну если не от скифов, то уж от алан точно. Я не буду утомлять вас той качественной лапшой, которой художественно украсил уши доверчивого фавора. И когда он, абсолютно сраженный вольным пересказом «Сказания о Нартах», попросил меня представиться, «если нет обета на тебе, достойный, заставляющего скрывать свое звание», я с удовольствием, но скромно озвучил свои титулы:

– Саин, сын Фаразонда. Доцент. Магистр Ордена Тяжелых Мечей. Кандидат психологических наук. Мастер спорта по дзюдо. Майор резерва. Лауреат школьной олимпиады по истории, – чем поверг собеседника в глубокое умиление фактом общения со столь разносторонней и высокопосаженной персоной.

– Воистину, на все воля Великих. И я благодарю их, что, послав мне испытание пребыванием в чужом мире, одарили они меня встречей со столь родовитым воином. Прошу тебя, достойный Саин, на время пребывания в этом мире взять меня под свою руку и быть моим фавором.

– Это большая честь для меня. Клянусь честью и силой своей защищать тебя от врагов и невзгод мыслимых и немыслимых. И не принуждать к действиям, что противны будут твоей чести. Обещаю подвиги, но не обещаю славы. Обещаю победы духа, но не обещаю целостности телесной, ибо жизнь воина в руках Великих.

Мой экспромт произвел на фавора потрясающее впечатление, и он выразил его в привычном для себя стиле. Наполнил чаши пивом, поднял свою и сообщил, глядя на нас победительно:

– Я не ошибся. – С этими словами он перелил в себя содержимое емкости. – Когда встанет солнце, я покажу свое воинское умение, и вы будьте справедливы в решении, достойный ли вам достался спутник.

Тивас в продолжение нашей высокоученой беседы сидел с, скажем так, приоткрытым ртом. Но вовремя прикрыл его и возгласил:

– Так выпьем же!

Мы выпили все пиво и все вино. Язык не поворачивается называть эти потрясающие напитки столь прозаичными именами. Съели тушеного зайца и что-то вроде густого кулеша из Тивасова волшебного горшочка. Заяц привел отважного фавора в восторг, кулеш наполнил душу грустью, а желудок сытостью, «ибо именно так, могучие сотрапезники мои, готовила это блюдо особа из хорошего дома, приведенная в скалу моим отцом». Холодные закуски также канули в наши организмы, размолотые хорошими крепкими челюстями, и наступило время баиньки. К идее ночных дежурств Унго отнесся с полным непониманием, «ибо где-то в кустах бродит верный окол, и пусть не беспокоятся мои светлые собеседники – ведь мы разделили трапезу, и окол вас, конечно же, не тронет». В кустах действительно кто-то громко хрустел и активно хрумкал. Чем хрумкал, непонятно – сплошные кусты. После своей невероятно информативной речи гордый фавор полусотни околов улегся на свою шкуру и принялся распугивать живность звуками, рядом с которыми рык льва звучал как мартовское мяуканье котов.

Тивас завернулся в свою хламиду и уснул. А я истребовал у его волшебного котелка чаю и врубил процесс мышления. Но, как известно, утро вечера мудренее, а полный желудок не способствует интеллектуальным игрищам. Я заснул.

ГЛАВА 21

Когда утром мы с Тивасом собрали лагерь, наш новый друг поднялся, грациозно совершил несколько флягов и отправился на поиски воды. «Ибо истинный окол должен быть чист и свеж». К моменту, когда мы взнуздали лошадей и гадали, кто же всю ночь хрустел ветками в лесу и, по словам нашего благородного спутника, охранял наш сон, а также на чем собирается ехать наш монументальный друг, он появился мокрый и свежий, с верной Брунгильдой на изгибе руки.

«Какая любопытная традиция, – подумалось мне, – купаться в одежде. Просто бог гигиены...»

С него ручьями текла вода.

– На чем же ты поедешь, друг мой Унго?

– Ах, вы же не видели моего гордого возителя. Я право не так отважен, как вы, друзья мои, стараюсь держаться подальше от жутких комоней и езжу на обычном околе.

У меня в башке произошло некоторое смешение понятий. Неужели наш топороносец ездит на своем подчиненном? Я не преминул поинтересоваться. На что тот изящно махнул Брунгильдой, отчего воздух вокруг него загудел.

– Сотри с лица своего изумление. И мы, и наши возители всегда рядом с аладаром, а потому околы. Этот же всегда со мной, и звать его Хайгард. Он отличный воин и хороший товарищ. Сейчас я представлю вас, – повернулся к лесу, сунул что-то в рот. Издав на редкость мелодичный, невероятно нежный звук и обернувшись к нам, сообщил: – Он любит прекрасное.

Неостановимое хрумканье прекратилось, сменилось громким треском, и на поляну, послужившую нам ночлегом, вымчался любитель прекрасного. Честно говоря, вначале я принял это за броневик времен Второй мировой. Такой же ребристый, стремительный, преисполненный яростной мощи. Иссиня-черный кабан, вместо двух клыков – четыре, рыло в роговой броне, два ряда поперечных, два ряда продольных роговых же гребней, страшные мускулистые ноги изящно завершают страшненькие когти. Что же у них там за кони, если эта жуткая скотинка считается смирным другом человека. Да, мелочь, конечно, но в холке этот красавец имел пару с лишним метров. Я понял почему наш спутник не озаботился необходимостью выставить ночной дозор. Оглядел нас этот зверь недоверчиво и сунулся фейсом в руки Унго.

– Будь же учтив, мой верный соратник, – слегка хлопнул его по репе фавор, – и познакомься прежде с нашими спутниками и союзниками. Они добрые люди. Какие воины – не знаю. Мы будем сопровождать их.

Зверюга подошла и сунулась нам в руки по очереди. При этом доброжелательно хрюкнула. Но на коней покосилась с большой опаской.

Мне в голову пришла одна мысль, и я решил ее немедленно проверить.

– Почтенный Хайгард, хочу представить тебе своего спутника. Это Тивас. Он маг и колдун. Великий. А это его конь. Не комонь. Конь. Его зовут Айдрах. Он не опасен для друзей. А ты наш друг. Я – Саин, сын Фаразонда. Это мой конь, его звать Хартаг. Он тоже твой друг.

Хайгард доброжелательно, но не очень доверчиво хрюкнул. Похоже, зверюга была разумной.

– Он признал вас, друзья мои, – обрадовался Унго и провозгласил: – А теперь я подготовлюсь к дороге, – и достал из-за второго гребня какой-то сверток.

Встряхнул – и на его плечах засверкал тяжелый чешуйчатый доспех с высоким хаубеком. Извлек оттуда же шлем с забралом почему-то в форме лошадиной головы с лошадиной же гривой. Взгромоздился в седло. Повесил Брунгильду на специальные крючья на поясе, добыл из очередного закутка своего скакуна шикарную обоюдостороннюю алебарду, похожую на глефу, с клинками, как у лунного меча, но в пару раз длиннее и тяжелей, и вздел ее над головой.

– Я готов.

Услышав эти слова, коняжка повела себя странно. Торчащие ребра первого гребня с хрустом отошли назад, и Унго оказался практически в непробиваемой башне. С таким танком путешествовать было, конечно же, спокойнее.

Потом мы решили порадовать друг друга талантами. С нашей стороны выдвинут был я, наверное как челевек, регулярно занимающийся спортом. День мой обычно начинался с джигитовки... Мой нынешний организм был весьма послушен, однако вся эта вольтижировка... Теперь я знаю, что на самом деле это плохое слово. Мало того что от езды верхом задница моя стала крепче кулаков, и связки и мышцы мои стали гораздо гибче и эластичнее, и только благодаря этому мне удавалось проделывать все эти каскадерские штучки. Я был вынужден перепрыгивать через коня. На полном скаку. Пролазить у него под брюхом. На полном скаку. Уверяю вас, зрелище проносящихся рядом с организмом тщательно подкованных копыт бодрит. Весьма. Я научился доставать с земли платок. Естественно, не слезая с седла. В самый первый раз, в процессе осуществления этого маневра, я так и застрял в загадочной позиции, в которой и пребывал, пока мой гуру не вздел меня за шиворот в седло. Удалось мне научиться и прикидываться мертвым. Это когда, судорожно держась носком ноги за перехлестнутое стремя, ты изящно волочишь руками по земле. Опрометчиво проделав первый раз это упражнение, не надев перчаток, я сделал ряд малоприятных открытий. Очень обдираются кисти рук. Занозы и колючки удаляются долго.

Затем, помню, Тивасу взбрело в голову научить меня размахивать выданным мне бастардом, сидя на коне. На полном скаку. На земле вообще-то я был неплох. Но как поется в известной песне, «мы преодолеем». Мы преодолели. Так что теперь я лихо рубил лозу, не сходя с седла. От отсекания конечностей и какого-нибудь еще членовредительства меня спасали только навыки, заложенные в мой новый организм.

Потом наступило время поражения целей на значительном расстоянии. В свое время добрый Тивас потоптал мое высокое мнение обо мне же любимом как о специалисте в области метания колюще-режущих предметов. И теперь каждое утро этот садист развешивал небольшие такие чурбачки на веревочках и раскачивал их, а ваш покорный слуга должен был их поразить. На полном скаку. Сей факт меня потрясает буквально до смерти, но смех ситуации заключается в том, что в какой-то момент я стал в них попадать.

Для кавалерийской рубки больше подходили два гибких клинка, изящно спрятанных в широком поясе на моей мощной талии. С ними Тивас тоже рекомендовал не стесняться. Я и не стеснялся. С ними в общем-то было полегче. Все-таки генетически привычное оружие. Гурда, она и в Африке гурда. Еще на заре туманной юности дед со товарищи с умилением наблюдали, как их достойный потомок жизнерадостно размахивал шашкой, и с годами этот потомок, то бишь я, изрядно преуспел в этом достойном умении. Во всяком случае, мне так казалось.

Так что утром следующего за ознакомительной пьянкой дня ваш покорный слуга активно поражал воображение нашего топороносного знакомца означенными выше трюками. Ему очень понравилось. Особо его умилил фокус, выполнение которого меня ежеразно приводило в душевный и телесный трепет. Заключался этот фокус в следующем. Надо воткнуть бастард в мишень. Она небольшая, с ладонь размером, размещается на дереве на высоте примерно трех с половиной метров. Сложность заключается лишь в том, что ветви дерева Тивас путем своих магических экзерсисов заставляет активно двигаться. И упражнение, как вы понимаете, надо проделать... Правильно. На полном скаку. В прыжке. Меч бросать нельзя. Как утверждает вождь и учитель, это единственный метод поражения неоднократно упомянутых вагигов. Однако после единственной встречи с реальным представителем этого загадочного племени методика эта вызывала у меня серьезнейшие сомнения. Но спорить с наставником не стоило, умение всякое может пригодится.

Выдернув из жесткого тела лесного великана меч, я вдел его в ножны и, взгромоздив свое измученное тело в седло, подъехал к благодарным зрителям. Тивас смотрел на меня по-доброму. Как дедушка Ленин.

– А каково умение, бытующее на твоей родине, Унго?

– Вы хотите, чтобы я показал вам свое смертоносное умение? Я рад, – и свеженанятый легким пинком бросил Хайгарда вперед.

В пару секунд преодолел небольшой луг и врезался в стену деревьев. Как Унго выдернул из креплений свою алебарду, я не видел, но видел, как с шумом и грохотом стали валиться пообок деревья почти с телеграфный столб толщиной, срезанные чисто, как лоза для рубки. Описав небольшой круг и выполнив план по лесозаготовке среднего леспромхоза, Унго вбросил алебарду в крепления и одним прыжком оказался на земле с Брунгильдой в руках. Несколько флягов, и он уже опять у деревьев взвился в воздух, и средней толщины деревце начало заваливаться, срубленное одним страшным ударом, а Унго заметался, как смазанная жиром молния, среди ветвей падающего дерева, в неимоверных прыжках отсекая одну ветвь за другой. На стволе осталось две или три ветви, когда дерево таки упало наземь, а наш героический фавор уже стоял в нескольких шагах. Секиру он держал параллельно земле. Громкий щелчок – и верхняя ее часть вместе со страшными полукружьями лезвий, разматывая тонкую цепь, устремилась к одинокому дереву метрах в восьми от бенефетанта и с громким чмоком прошибла его насквозь. Резкая волна по цепи – и дерево с грустным треском раскалывается, а секира с визгом рубит жестчайший кустарник, продираться сквозь который пожелать можно только врагу. Пролетая между двух молодых деревьев, каким-то странным образом почти перерубает оба так, что они остаются висеть только на тонюсеньких лоскутьях коры, походя разваливает крепкий пень и, содрав старое гнездо с дерева, успокаивается в руках у счастливого обладателя чудной игрушки.

– Охренеть, – высказал я общее мнение.

В китайских фильмах я видел кудесников, демонстрирующих искусство гибкого копья, но там был такой маленький остренький наконечничек, а наш кунфуист, пожалуй, особо не напрягаясь, и тяжеловооруженного воина развалит.

Тивас кашлянул.

– А как это называется?

– Смертоносное умение, – удивленно глянул на него Унго. – Нас учат этому с раннего детства.

– А Брунгильда?

– У каждого дома свои секреты, скрытые от чужих, но теперь достойный Саин – мой фавор. И знать он должен мое умение. С помощью наших звенящих сестер мы легко взбираемся на кручи и на стены. За то особо ценимы аладаром. Люди нашего дома берут крепости. Нет нам равных и в их обороне.

– А как же... – И я указал на алебарду.

– Это умение любого окола. Мало кто устоит против фаланги роардов. Однако, когда строй рассеян, врагов надо убить как можно больше.

– Слабо представляю себе воинство, могущее удержать атаку даже полусотни таких как вы, Унго.

Унго слегка смутился.

– Есть враги, что могут выстоять.

Мне совсем не захотелось знакомиться с этими врагами.

– Большая честь противостоять околу на роарде, еще большая – победить его, – воздев палец над головой, выдал очередной афоризм Унго. – Однако умелый окол хорош и без оружия. – И закрепив Брунгильду в зажиме на спине Хайгарда, он отошел от нас на пару шагов.

Резко хлопнул и превратился в вихрь ударов, атак и уходов. В его движениях не было змеиной гибкости кунфуеров, жесткого напора каратеков, медвежьей жесткости русбоя. Это могло напомнить летающих тэквандистов, если не было бы столько артистично. Унго изредка отталкивался от земли, все остальное время проводя в воздухе. Дяденька в полтора центнера весом, без какой-либо закономерности размахивающий конечностями, мог бы показаться комичным, если бы не стонущий под страшными ударами воздух, если бы не неуловимые смазанные движения, завершаемые жесткой фиксацией, если бы не непредсказуемые продолжения атак, если бы не лихие удары из абсолютно невероятных положений в не менее невероятных направлениях.

Дыхание воздушного акробата почти не сбилось, когда он в пару флягов оказался рядом с нами.

– Окол должен уметь биться и на расстоянии. – И с этими словами достал из очередной складки на своем транспортном средстве небольшой арбалет.

Изящной игрушкой смотрелся тот в мощных ручищах товарища фавора до тех пор, пока, резко защелкав, не выпустил с десяток коротких толстых стрелок, почти по оперение засевших в древесине нестарого дерева метрах в сорока от нас почти идеальной линией.

Опасный у нас был спутник. Весьма опасный.

Да собственно, и ситуевина у нас была такая. Не будешь опасным – сам дурак. Как говорят в американской морской пехоте: «Будешь выглядеть как пища – тебя съедят». Друг же наш если и выглядел как пища, то уж весьма-таки экзотичная. Что-нибудь, но обязательно в глотке застрянет.

– Это тоже умение каждого окола? – позволил себе проявить любопытство Тивас.

– Жаль, но не каждого. Оружие это весьма дорогое. Зовется голкас. Ваш соратник получил его из рук самого аладара. Как один из лучших. У обычных околов оно стреляет лишь раз. Затем требует перезарядки. И не все владеют им столь умело, – без лишней скромности закончил Унго. – Иначе никто бы не смог противостоять воинам аладара, – с легкой грустью добавил он.

«Да, не все так просто у вас, дружище», – подумалось мне.

Порадовали мы друг друга нашими талантами, собрались и поехали навстречу свершениям.

Ближе к полудню равнина сморщилась холмами, и ехать нам пришлось уже с большей опаской, кто ж его знает, что там за следующим взгорком.

Нашего нового спутника интересовало совершенно все. «Что здесь произрастает?», «Сколь многочисленны селяне?», «Плодородны ли земли?», «Сколь много селяне отдают владеющим оружием за защиту от недобрых людей и злой нечисти?», «Оружны ли селяне и владеют ли знанием о военном строе?» На все эти вопросы он получал подробнейшие ответы от нашего чернокожего информатория. Насколько я понял, существовала здесь любопытнейшая социальная организация, чего-то схожего в истории моей родной реальности не имевшая. Что-то совершенно идеальное. Идеальные крестьяне, идеальные лендлорды, даже разбойники и те вполне идеальны. Героические отцы-утописты могут отдыхать. Их модели бытия рядом с тем, что здесь расписывает добрый дядя Тивас, просто бандитский Гарлем какой-то. Все довольны и всем хорошо. Я так напрочь не могу понять, как в этом мире, похожем на наидобрейший компьютерный квест, мог появиться какой-то парнокопытный гад, который умудрился затеять всю эту бучу. Пока еще у меня не было возможности пообщаться с аборигенами, владеющими свежей информацией, но то, что я слышал от Тиваса, а ему мне пока нет никаких оснований не доверять, говорило за то, что это действительно чрезвычайно выверенный, жестко, возможно даже искусственно, сбалансированный социум. В макросоциологии я, честно говоря, слабоват, но неприличное количество фантазийных произведений, прочитанных вашим покорным слугой, заставляют сделать грустноватый вывод. В каждом идеальном или хотя бы стремящемся к идеалу обществе может найтись индивидуум или группа таковых, которым не нравится существующее положение вещей. Так, скорее всего, получилось и здесь. Слишком мало информации для того, чтобы делать какие бы то ни было выводы.

Кто это мог сделать? Кто-то, кто может отвечать целому ряду требований. Это должен быть человек достаточно могущественный, настолько, чтобы до момента захвата власти располагать возможностью укрыть от взоров благодарных зрителей множество статистов.

– Обрати свое высокое внимание, достойный Саин, на странных людей, преграждающих нам путь.

Я отвлекся от горнего и обнаружил, что мы действительно стоим и не с вульгарной целью отдохновения, а потому как дальше нас не пускают. Поперек дороги стояли восемь верховых с легкой небритостью на физиономиях. В кажущихся несерьезными кольчугах они тем не менее агрессивно направляли на нас предметы, классифицированные мной как копья, прикрывали свои грудные клетки железными щитами и недобро поблескивали на нас глазками из-под кольчужных же капюшонов, всячески демонстрируя неодобрительное отношение к нашему присутствию. Я был озадачен. Эти ребята не подходили абсолютно ни под одну категорию лиц, о которых мне говорил наш духовный лидер.

Как было указано выше – это мир символов. И цифры восемь в иерархии символов не было. Разбойники перемещались тройками. Вооружены луками и короткими мечами. Рыцарские разъезды – один лидер, тяжеловооруженный кавалер, и четыре латника. Великие бродячие воины странствовали исключительно в одиночку, в связи со вздорностью характера, бились только пешими и коней использовали лишь в качестве средства передвижения. Рудокопам здесь так вообще делать нечего. А перед нами стояли вояки, которых здесь быть просто не могло. Какие-то лихие хевсурские парни. Почему хевсурские? Не знаю. Наверное, какие-то ассоциации с грузинскими историческими фильмами. Шикарные, доложу я вам, были боевички.

Но вот реальная ситуация была угрожающей. Я глянул на великого чернокожего вождя и поежился – лик его был недобрым. Его, видно, встреча тоже не зарадовала.

Тивас тронул шенкелями коня, и тот сделал несколько шагов в сторону стоящей клином восьмерки.

– Я Тивас, Великий...

– Бей их! – рявкнул передний и с места бросил коня в галоп.

Я, в общем-то, и читал, и слышал от старших, что кавалерийский бой – это нечто молниеносное, но не предполагал, что настолько. Впоследствии я недобрыми словами вспоминал автора статьи, утверждавшего, что предки наши были и телом послабее, и реакция у них значительно помедленнее.

Действительность оказалась несколько иной. Пока человек будущего, мощный телом и молниеносный в реакциях, столбом сидел на своем скакуне, события разворачивались следующим образом. Левый крайний нападающий Унго решительным образом продемонстрировал превосходство своего транспортного средства и личного боевого искусства. За доли секунды добряк Хайгард набрал бешеную скорость, снес и буквально размазал по покрывающему дорогу булыжнику среднего из противников, головы двум другим снес вообразивший себя вертолетным винтом Унго. Как выяснилось, некоторым минусом этого потрясающего боевого тандема оказался большой радиус разворота, и, вздымая клубы пыли, древний танк умчался вперед.

Тивас, человек, как видно, имеющий опыт такого рода встреч, шарахнул навершием своего посоха предводителя по голове, отчего тот мгновенно изменил планы по нашему немедленному побиванию и поник в седле. Другого наш гуру выпихал с коня, да так ловко, что тот шлепнулся наземь и затих симпатичной такой блестящей кучкой. Третьему отношение Тиваса к его соратникам абсолютно не понравилось, и он закружил вокруг нашего духовного лидера с явным желанием ткнуть его своей пикой, но наш центральный нападающий был решительно против и норовил треснуть агрессора по его буйной головушке. Так они и кружили.

Наибольшую радость нападавшим доставил ваш покорный слуга. Узрев печальную участь большинства своих собратьев и, очевидно, расценив мою остолбенелость как некую тайную методу сокрушения конных супостатов, злодеи решили расправиться со мной показательно. Пришпорив коней, они направились ко мне с явным намерением оспорить мою концепцию конного боя. Зрелище, должен я вам доложить, потрясающее. Прямо на тебя несется двухголовое существо, в моем случае два, при этом прет перед собой здоровенное острое лезвие. Я сделал два мудрых дела. Во-первых, защелкнул забрало шлема и вытянул свой мощный меч. Злодеи ударили почти одновременно. Я был как скала. Первое копье сломалось о мой мощный торс и звездануло сломанной половиной по голове. Зато второе не сломалось. Этот двойной удар поднял меня из седла, и человек другого мира гордо воспарил. Парил я недолго и сильно хлопнулся той частью спины, где она теряет свое благородное название, о твердую поверхность дороги. Меня несколько раз перевернуло. В процессе кувыркания я понял, что очень тепло отношусь к огнистым змеям. Поняв это, я в очередной раз кувыркнулся и хлопнулся лицом вперед. Я был раздражен почетной встречей и решил отмстить сим хазарам. Меч занял свое место за спиной. Я вдруг понял, что не для таких встреч обнажается подобное оружие. Двое, свергнувших меня с коня, уже возвращались. Один, отбросив бесполезный обломок копья, раскручивал блестящий клинок, готовя его для рокового для меня удара. Его вырвала из седла встреча лбом с рукоятью метательного ножа. Второй, вознамерившись повторить удар копьем, вдруг почувствовал, что копье повело не туда, острие вошло в землю. Следуя законам физики, дальше он передвигался уже без коня и шумно повторил мой подвиг столкновения с поверхностью дороги, но не так эффектно и удачно, как я, потому как не встал.

Рядом раздалось бодрое цоканье.

– Изящно и убедительно, друг мой, – раздался голос Унго, – повторюсь, изящно и убедительно. Вы – великий воин. Как умело вы дали возможность этим юным воинам показать свое мастерство и как изящно подчеркнули свое превосходство зрелого воина. Да. Мне надо поучиться у вас. Такая решительная победа. Без пролития крови. Почти не применяя оружия. И оба соискателя живы. Да, друг мой, в вашем случае стыдно говорить о мастерстве. Это – искусство.

– Да и вы, друг мой, были весьма убедительны.

– Не надо, не успокаивайте меня, – поднял руку Унго, на румяном лице которого не было ни следа раскаяния, – мы рассердились, не сдержали гнева оттого, что эти смелые воины, – кивнул он в сторону кровавых ошметок, – даже не произнесли слов вызова. Бросились предательски. Как разбойники. У нас не любят разбойников.

– У нас тоже.

– Мы обычно надеваем им на ногу колодку и оставляем вне скалы. Конечно, даем оружие. Нет, не такое, – он хлопнул по Брунгильде, – и не такое, – качнул своей чудовищной гвефой. – Меч или топор. Если день и ночь он остается живым, то значит, он прощен нашими богами.

– И что же, вы отпускаете такого?

– Он прощен богами, но не людьми. С него надлежит снять колодку, и он может биться с любым околом. Но на моей памяти еще никто не бился.

– Отчего же?

– Видите ли, друг мой, в наших краях чудесная охота. Но охотиться на белого волка с колодкой на ноге сложновато, вы не находите, почтенный Саин? – И он коварно подмигнул мне.

– Вставай, вставай. Хватит прикидываться, – ткнул он глефой копьеносца.

Тот с трудом вздел себя на колени, задумчиво помотал головой. Изумленно оглядел себя, меня, достойного Унго на Хайгарде и гордо упал в обморок.

«Сотрясение мозга», – про себя констатировал я и отправился проверить первого поверженного. Нож угодил туда, куда я и метил. Прямо в середину лба торцом рукояти. Кольца кольчужного капюшона слегка вдавились в месте удара в кость, рассекши кожу, но голова, похоже, была цела. Крепкая такая голова. Нож я прибрал.

Подъехал Тивас. Скинул лежащего поперек седла предводителя окольчуженных. Без пиетета скинул. А я его без пиетета воздел на ноги.

– Кто тебя послал?

Забрало я не поднял. Забрало, как я уже указывал, специфичное. Да еще плюс эффект резонанса. Мужчинка решил сомлеть.

– Смотри сюда, – бичом щелкнул голос Тиваса. – Знаешь, кто я?

Мужчинка потупил глазки. Пришлось его встряхнуть.

– Я знаю, кто вы, – угрюмо ответствовал наш визави, глянув на Тиваса.

– И чей же ты такой шустрый? – умилился тот.

– Да уж не твой.

– Ты, похоже, плохо знаешь, кто я. Не хочешь говорить – молчи.

И величественно так простер руку. Что вы думаете, он шутил? Ничуть не бывало. Кроме нечленораздельного мычания, изо рта злодея звуков более не исходило. Он схватился за горло. В глазах плескался ужас. Мужчинка оказался опять близок к обмороку. Я, честно говоря, был лучшего мнения о средневековых душегубах. А тут институт благородных девиц какой-то, право слово.

– Хочешь говорить – говори, – пожал плечами Тивас.

– Лагмара Рыжего, – выпалил тот.

– И что ж это за зверь такой?

– Господин сотник.

– Чудесно. И чего же он сотник?

– Сотник Внутренней Стражи.

– Прелесть какая. И что это такое?

– Внутренняя Стража есть оплот борьбы со смутьянами, бродягами и мошенниками.

Тивас явно наслаждался разворачивающейся ситуацией.

– Как звать тебя?

– Дагобер.

– И кто же ты будешь, Дагобер?

– Я харсог, Хозяин своего меча, – приободрился допрашиваемый.

– Никогда не слышал о харсогах, – удивился Тивас. – Откуда ты?

– Мы живем в горах Алатара.

– Бред какой-то, – поморщился седой наш вождь. – Не знаю таких гор. А как попал сюда?

– Арфаны купили наши мечи, – с мрачноватой гордостью сообщил пленник.

– А на нас зачем напал?

– Господин сотник приказал всех, кто со степи ехать будет, бить.

– И многих ты, помет говяжий, побил?

Солдат удачи грустно опустил голову. Мы оказались не первой бедой на его пути. Сегодня утром он вышел со своим десятком сменить предыдущий патруль. Но из десятка им навстречу выехали всего двое. Оказалось, что в процессе патрулирования их десяток надумал установить личность некоего лорда, который осуществлял конную прогулку с парой бодигардов. Воодушевленные своим численным превосходством сотрудники Внутренней Стражи решили похамить. Лендлорд возмутился, и те двое, что встретились нашему пленнику, спаслись лишь благодаря резвости своих скакунов. Отважный Дагобер повел объединенный отряд на место схватки, но, к счастью своему, недоброго лендлорда не застал. А обнаружил лишь тела своих сослуживцев. А когда они стали предавать тела земле, предварительно освободив от всего лишнего, к месту боя подъехали еще два каких-то нахала. Один побольше, второй поменьше, и в циничной, надо полагать, форме стали выяснять дорогу в ближайший населенный пункт. Когда же находящиеся в глубокой грусти сотрудники Дагобера потребовали от них оплатить искомые сведения, проезжающие повели себя совершенно невежливо.

Тот, что побольше, вышиб из седел троих длинной железной палкой, да так успешно, что их тоже пришлось предавать земле, а тот, что поменьше, всадил еще одному стрелу в глаз, отчего тот и скончался. Погрозив пальчиком воинам Внутренней Стражи, проезжающие проехали, а расстроенный Дагобер со товарищи отправился к месту патрулирования и обнаружил там нас. С чего в его тупую голову пришла мысль, что мы можем оказаться добычей, я не знаю. Чем завершились его меркантильные поползновения? Очередной бедой.

– Друг мой Саин, обрати внимание на то, что делают эти дети грязи, – с высоты своего скакуна обратился ко мне Унго.

Недобитые дети грязи ловили лошадей.

– Да пусть убираются.

– Они не собираются убираться. Они собираются напасть на нас.

Злодеи оказались отнюдь не трусами. Взгромоздившись на лошадей, они всерьез собирались попытать счастья вторично.

Хайгард развернулся прыжком.

– Сейчас... – начал было Унго.

Из-за поворота на роскошном гнедом коне появился всадник. Ему было весело, и весельем своим он щедро делился с окружающими путем громкого распевания чего-то очень жизнерадостного. Подыгрывал себе любимец муз на каком-то инструменте, сделанном в виде треугольного лучка со струнами, из которого ему неизвестным науке способом удавалось извлекать достаточно мелодичные и весьма бодрящие жизнерадостные звуки. Увидев нас всех, он остановился, и хотя песнь орать перестал, но продолжил услаждение нашего слуха своим музицированием.

На сгибе правой руки его уютно устроилось длиннейшее копье, судя по блеску целиком металлическое с очень живописными лохмотьями по всему древку. Из-под левой руки торчала рукоять нетолстой дубины, обмотанной в несколько слоев кожей. Левое плечо украшала длинная рукоять меча, а из-за правого выглядывали солидные такие стрелы с большой, наверное, палец толщиной. Длинный, ниже колен, шишковатый доспех, длинный острый шлем с поднятой личиной чудом удерживался на затылке.

Широкоплечий мужчина, свитый из длинных мышц. Приятное лицо. Крепкий, торчлявый подбородок, улыбчивые губы, ровный, с легкой горбинкой нос, лениво-сытые карие глаза, тонкие соболиные, больше приличествующие девушке, нежели мужчине, брови.

Рядом встал заводной конь, поверх тюков лежал немаленький стальной щит.

Злодеи, увидев весельчака, совершенно явно сникли, но топорщиться копьями не перестали. Допрашиваемый побледнел еще больше. Визитер же рассматривал развернувшуюся картинку с большим интересом.

– Это он, – выдохнул Дагобер. – Тот богатырь с копьем.

Абсолютно игнорируя сбившихся в кучу местных полицистов, всадник безбоязненно направился к нам. Хайгард с хряском закрыл своего хозяина в боевой башне.

– Ходите невредимыми, люди, – приветствовал нас музыкант. – Эти неудачные дети своих матерей и вам преградили дорогу?

– Не очень успешно, как видишь, – указал я рукой на следы буйства товарища Унго.

– Не я ли говорил тебе не останавливать людей? – поинтересовался копьевозец у плененного нами. Тот угрюмо качнул головой. – Не я ли говорил тебе, что закончишь ты свой жизненный путь не оплаканный внуками? – вопросил он вторично. Дагобер заскромничал и промолчал. – Не говорил ли тебе я, что смерть ты примешь от моей руки, если будешь брать плату с людей, проезжающих этой землей? – возвысил он голос.

Повисла пауза. Я не хотел, чтобы конный бард изничтожал наш источник информации, но и драться с этим парнем у меня особого желания не было.

– Тебя наказали боги, – сообщил нашему пленнику незнакомец. – Ты спешен, обезоружен, пленен. И жизнь твоя принадлежит победившим тебя, – заклеймил он окончательно местного сотрудника ГАИ. Затем обратился к нам: – Эти странные люди потребовали плату за проезд. Я не хотел бить их, немного поучил копьем, но они оказались дурными воинами и умерли, упав на землю. Не стоит садиться на коня, если не умеешь падать с него. А еще одного мой побратим убил, пробив его голову стрелой. Тот оскорбил его. Плохие воины. Мы видели начало вашего боя с того кургана и поспешили сюда. Но помощь наша не понадобилась. Таким достойным людям эти вороны не помеха. Я видел твою атаку, воин, – обратился он к Унго, – ты полил мое сердце медом. Какой удар скакуном, какие чистые удары клинками. Прими мое восхищение, – приложил он ладонь к сердцу.

Польщенный Унго поклонился в ответ.

– Если ты отставишь свое варварское копье, я готов биться с тобой, – вдруг заговорил Дагобер.

– Ты не можешь биться со мной, – пояснил ему наш визави, – ты – пленник, и нить твоей жизни в руках у этих достойных. Они побили вас, смеясь.

– Я отпускаю тебя, – сказал вдруг Тивас пленнику. Тот недоверчиво посмотрел на него. – Да, отпускаю. Не буду накладывать на тебя заклятия. Но дам совет. Бери своих воинов и уезжай. Лорд не простит твоему Лагмару нападения на себя. Ты видел, как бьются лорды?

– Видел.

– Уходи. – И повернулся к нашему новому знакомцу: – Я – Тивас. Люди этой земли зовут меня Магом и Колдуном, но я целитель и изыскатель. Благодарю тебя за желание помочь нам.

– Я – Хамыц. Я – воин. Я – певец. Со мной мой побратим. Имя его Баргул. Он человек Шань. Он великий стрелок. Сейчас он смотрит на тех недостойных поверх своей белооперенной стрелы.

– И на нас тоже? – поинтересовался я.

– И на вас тоже, – не стер улыбки с лица Хамыц.

– Я – Саин, сын Фаразонда. Я люблю ехать верхом и смотреть на земли, что открываются мне.

– Я – Унго, – загрохотало сверху, – фавор... – Тут Унго в очередной раз перебили.

– Я вызываю тебя, – раздалось вдруг.

Мы повернули головы и увидели Дагобера уже верхом на гарцующей лошади и обвешанного воинскими аксессуарами.

– Извини, достойный Унго, – приложил длиннопалую ладонь к сердцу Хамыц. – Я дал слово этому человеку. Я вернусь быстро.

Скинул ремень заводного коня, поднял гнедого на дыбы, тот развернулся на месте и прыжком сорвался в галоп.

– Он самоуверен, этот воин, – задумчиво гуднул товарищ фавор.

– Сейчас увидим, насколько обоснованно, – сказал я, а сам подумал о том, что означенный Баргул из укрытия пока так и не появился.

Хамыц отъехал метров на пятьдесят и развернул коня.

– Ты просил, чтобы я бился без Высокой Сестры. Хорошо, – и вбил торцом копье в землю. – Я готов.

Предусмотрительный Дагобер вооружился как положено. Прикрыв грудь щитом, наставил копье и послал коня вперед. А Хамыц тем временем обнажил меч. Обнажение длилось долго и когда закончилось, в руках его оказался длиннейший клинок ярко-синей стали. Он крутанул его. Раз. Другой. Дагобер промчался уже две трети расстояния, когда гнедой Хамыца, опять прыжком, бросился в атаку. Синий меч выписывал какие-то малопонятные фигуры, укрывая нашего певуна со всех сторон. Они встретились. Дагобер ударил. Дважды яростно блеснул меч, и копье превратилось в коротенький обрубок, четко срезанный как спереди, так и сзади. Злодей отшвырнул бесполезный обломок, но вместо того чтобы развернуться, пришпорил коня и погнал его туда, где стояла Высокая Сестра Хамыца. Тот как раз развернулся, люто гикнул, гнедой распластался в полете. Но злоумышленник уже достиг цели. Вырвал копье из земли и чуть не грохнулся с коня, перекособоченный жуткой тяжестью. Он выронил копье, и Высокая Сестра рассерженно зазвенела о камни. Но мститель был уже рядом. Дагобер успел выхватить клинок. Однако Хамыц уже ударил. Такие удары не отбиваются. Когда вас так бьют, единственное средство спастись – это быть как можно дальше от того места, где вас так бьют.

Конь присел от страшного удара и, шатаясь, выпрямился, а то, что было Дагобером, соскользнуло двумя кусками мяса по обе стороны седла, тоже почти разрубленного надвое. Хамыц как-то странно взмахнул мечом, с него полетели красные капли, с размаху сунул его в ножны и, наклонившись, подхватил Высокую Сестру.

Деятельные соратники Дагобера решили выйти из ступора и атаковали сокрушителя их военного лидера, но их порыв был пресечен самым решительным способом. Какие-то белые росчерки сверкнули в воздухе, и четверо атакующих почти одновременно вылетели из седел. Во мне окрепла уверенность, что Баргул один, как минимум, в двух лицах, но из-за деревьев показался невысокий крепкий конек, на котором как влитой сидел коренастый паренек в кожаном доспехе и римском шлеме, заляпанном, очевидно, в целях маскировки неизвестно чем.

– А вот и Брат мой, Баргул, – информировал нас подскакавший Хамыц.

Молодой, лет двадцати, паренек, свежая физиономия то ли смуглая, то ли немытая, веселые щелочки глаз, улыбка во все зубы. Не слезая с коня, собрал стрелы и подъехал к нам. Приложил руку к груди.

– Пусть ровной будет ваша дорога, достойные.

Баргул повернулся к лесу, пронзительно свистнул, и из-за деревьев, весело постукивая о землю копытами, вышла шестерка коней. Впереди бодро топотал конек-горбунок, маленький, коренастый, злющий, а за ним на поводу уныло покачивались остальные, придавливаемые тяжелым грузом.

– Не купцы ли вы, отважный Хамыц? – спросил Тивас.

Тот в ответ с удовольствием захохотал.

– Ай, правду ты сказал, чернолицый, ай, правду, – хлопнул себя ручищей по колену. – Купцы мы и есть. Только, бывает, золотом платим, а бывает, и сталью. Как случается, так и платим.

«Ну вот, – подумал я, – теперь и разбойников встретили, только опять каких-то неправильных».

– Зачем так грустно смотришь на меня, достойный Унго. Не разбитчик я, не думай. В балце мы с моим побратимом были. Теперь домой возвращаемся. Подарки везем. Вот брата моего женить хотим. А у них традиция есть – за жену подарок большой отдавать надо. К румам ездили, хорошую добычу взяли. Недавно коней хороших без седоков встретили. Вот с собой ведем. Будет Бейболат доволен. Отдаст за Баргула одну из дочерей своих. А, побратим?

Лучник белозубо улыбнулся.

– Плохо мы говорим, – вдруг решил Хамыц. – Неправильно. В одном бою с одним врагом бились, а чашу вина за это еще не подняли. – Он привстал в стременах, огляделся. Повернулся к нам: – Близко совсем место хорошее я вижу. Пойдем лучше там поговорим. Эй, брат мой младший, – возгласом оторвал он Баргула от лицезрения поверженных. – Осталось ли то черное вино, что у румов мы взяли?

Тот кошкой извернулся в седле, коленями повернул коня, подъехал к одному из гужевых, что-то отвязал и перебросил через луку приятно раздутый бурдюк из здоровенного козла. Подъехал к нам, молча перебросил его на круп коня Хамыца.

– Немногословен мой брат, – одобрил он действия побратима. – Осмотрись здесь пока. Что полезное будет – собери.

Я, честно говоря, ожидал критических замечаний со стороны рыцарственного Унго. Но тот неожиданно одобрил действия мародеров.

– Не стоит бросать оружие на порчу, а коней на поживу зверью лесному. Разумнее это все собрать и поменять с тем, кому все это нужно, на золото ли или на нечто, нам необходимое. Ибо если брать мы будем все силой оружия, то поселяне могут попытаться нас извести.

Я, едва не открыв рот, смотрел на этого идеолога мародерства и постепенно понимал его правоту. До меня медленно доходило, какая пропасть лежит между нашими моделями мировосприятия.

Унго, о чем-то поразмыслив, непринужденно спросил у Тиваса:

– Ответь мне, достойный клирик, а в цене ли здесь кожа человечья, ибо воин сей, стрелы столь ловко мечущий, почти не повредил шкуры вражьи, и если спрос на них имеется...

Но Тивас не дал продолжить.

– Нет, не в цене в этих землях такой товар. И изделия из такой кожи здесь не в ходу.

– Благодарю, – ответствовал Унго и обратился ко мне: – Дозволит ли мне достойный аладар помочь этому воину, ибо не надлежит мне присутствовать при беседе вождей.

Я многозначительно качнул головой. Тивас тоже решил не участвовать в процедуре выдвижения меня в лидеры. Это официально. А на самом деле он, похоже, просто решил спихнуть на меня обустройство лагеря.

– А я дозорным буду, пока друзья наши трофеи соберут, – принял он на себя тяжелую обязанность.

* * *

– Хорошее место, – оценил Хамыц укромную полянку, посреди которой весело бурлил родник, который неведомый умелец не поленился обложить камнем. Любил, наверное, руками мастерить, потому и оставил на невысокой широкой стенке сплетенный из бересты ковшик. – Как думаешь?

– Хорошее, – не смог не согласиться я, разглядев чуть дальше в тени деревьев сложенный из окатышей очаг. Похоже, нередко здесь люди останавливаются. – Давай туда.

Скоро кони наши, заботливо укрытые попонами, уютно хрумкали зерном в привязанных к мордам торбах. На костре бурлила крупа, щедро удобренная окороком, в углях запекался мутантный рогатый заяц, ну а на расстеленной тряпице горками высился нарезанный сыр, завернутое в душистые листья мясо.

– Куда путь держишь, отважный? – спросил я, когда мы наконец закончили хлопоты.

– Ха, – грустновато ухмыльнулся певец. – Раньше домой ехал. Сейчас куда ехать, не знаю. А сам ты из этих краев будешь?

– Да нет.

– Странное со мной случилось. Такое странное, что без вина даже рассказывать не хочется. – Он легко распутал сыромятный ремешок, укутывавший горловину бурдюка. Звонко ударила пенящаяся струя в чаши.

Терпкий аромат давно перебродившего винограда повис в воздухе.

– Пусть красивыми будут наши дороги, – провозгласил он.

– Пусть встречи наши радуют нас, – присоединился я.

Он белозубо улыбнулся и выпил. Интеллигентно так выпил, не пролил вина. Я тоже не отстал. Очень густое терпкое вино, со вкусом перетертой лозы. Такое до сих пор любят в Греции.

– У тебя хорошие воины, – похвалил он меня, не отвечая пока на вопрос.

– Хорошие, – согласился я. – И твой побратим хорош, – потом взял одну лепешку, разломил ее и, нескромно посыпав солью, протянул половину Хамыцу.

– Да будет кров твой богатым, – поблагодарил он.

Секунду помедлил. И взял протянутый хлеб. Задумчиво посмотрел на меня. Бурлящее веселье в глазах вдруг потеплело, и он вонзил свои белые зубы в пышную вкуснятину. Неторопливо подвигал тяжелой челюстью.

– В твоей земле тоже не принято делить хлеб с человеком, с которым собираешься биться? – спросил.

– Да.

– У тебя хорошие воины, – повторил. – И вождь их умелый воин.

– Я давно не видел такого удара, – польстил я в свою очередь, почти не уходя от истины. – Такие воины, как ты с побратимом, многого стоят.

– Мне понравилось, как вышиб ты их из седел.

Наш обмен любезностями прервал топот Хайгарда.

– Фавор мой, – с высоты загривка пророкотал голос Унго, – хорошую добычу принесла нам встреча с этими недостойными. Наш клирик правильно сказал. Наемники это. Были. Принесли они нам кольчуг добрых немало. Хотя некоторые починки требуют. – С этими словами он гулко спрыгнул со своего возителя. И довольно воздел руку. – А потом наемники ценности с собой возили, но не нужны они им теперь. И вот гляди, – потряс он увязанными на ремень флягами, – и вина нам оставили на тризну свою.

Затем взгляд его упал на бурдюк рядом с Хамыцем.

– Но поскольку сегодня делим мы трапезу с этими достойными, дозволь выставить мне зимнего пива, фавор мой.

– Конечно.

– Пива ты сказал, именуемый Унго?

– Пива.

– Большей радости не мог ты мне доставить, достойный.

* * *

Напиток привел Хамыца в восторг, и он рассыпался в благодарностях.

– Весьма умелый стрелок твой побратим, достойный Хамыц. А твой удар порадовал мое сердце, – в ответ отвесил ему комплимент Унго.

Какое-то время они упражнялись в славословиях друг другу, пока их не прервало появление Тиваса и Баргула, возглавлявших уже целый караван.

– Унго, ты не мог бы отрядить Хайгарда в дозор?

– Сие и не нужно, он сам знает свои обязанности, да и к комоням он уже привык. В моих землях, достойный, – просветил он Хамыца, – те звери, на которых вы ездите, весьма опасны и порой охотятся на сородичей Хайгарда. Но вы столь отважны, что ездите на этих чудовищах.

От этого заявления даже на чересчур бесстрастной физиономии Баргула ярко пропечаталось весьма заметное удивление. А Хамыц и вовсе лицо руками прикрыл, но не удивление он прятал. Его широкие плечи сотрясались и явно не от рыданий.

– Сколь различны люди. Я ведь тоже поразился мужеству человека, оседлавшего существо столь свирепого вида. Так выпьем же за радость встречи, что подарили мне небожители.

Выпили.

– Так как же земля эта прозывается? Ибо неизвестно нам, где мы. В поход мы ходили с царем нашим Сидамоном. Хорошо сходили. После большого пира царь наш войско распустил. И поехали мы с братом домой. День ехали, второй ехали. На вторую ночь странный сон нас сморил. Не много воин, спящий в походе, в дом свой привезти может. Если голову свою привезет – и то праздник.

А утром брат мой ударил стрелой зверя. Вот этого, – указал он на тушку рогатого зайца, что запекался на углях. – Неведом мне такой зверь. Потому и спросили у людей, что встретились нам, куда попали мы. И хотя богато одеты они были, но неучтивы. Остальное известно вам. – Он замолчал. – Так скажите же, где мы?

Я предоставил объясняться Тивасу. Не зря ведь его учили на ксенобиолога. Пусть практикуется.

* * *

Не так уж и долго мы засиделись в ту ночь. Шок даже для столь крепких натур был силен.

Зато утром я истребовал у подчиненного Унго его постельную шкурку. Побросал в котел куски копченого мяса и поставил его вариться, а сам уселся на шкуру, постаравшись придать своему лицу возвышенное выражение.

Все, в общем-то, с удивлением наблюдали за моими телодвижениями, но по разным причинам. Унго не задавал вопросов из чувства дисциплины. Тивас опять что-то читал, а Хамыц с Баргулом, уединившись, что-то очень живо обсуждали.

Они закончили беседу, подошли. Хамыц достал кинжал, подцепил из котла кусок мяса, смачно отодрал от него кусок, проглотил, вытер жир с подбородка. И, поставив ногу на шкуру, сказал:

– Я иду с тобой. Ты вождь мой до тех пор, пока не скажешь, что не нужен я тебе.

Дитя степей даже не воспользовался кинжалом, цапнул кость рукой.

Вот так вот нас пятеро стало.

ГЛАВА 22

Не люблю я лес. Меня страшат эти странно живые древесные гиганты, что давят своими развесистыми кронами все, что под ними. Меня бесит их ненависть к человеку. Обоснованная, надо сказать, ненависть. Они норовят то ударить жесткой веткой, то подсунуть под ногу корявый корень, то залепить по макушке желудем. Мстят. Мстят за тысячелетия убийств людям. Этим мерзким, мягким чудовищам. Мелким и упорным в своей злости. Последовательным в уничтожении.

А дерева мстят. Даже убитые, мертвые мстят. Заваливая бревнами в домах, удушая своим дымом, превращаясь в древко оружия, убивают.

Но иногда забывают о своей ненависти и лечат. Как глупых, злых, но своих маленьких.

Я не люблю лес. Я люблю деревья.

Но в тот лес, в который мы попали, не влюбиться было невозможно. Живой, не такой как дома. Радостный, наполненный зеленым полумраком, который пробивают салатно-золотые полотна солнечного цвета. Без загнившего от кислотных дождей подлеска, с мягким, пружинящим под ногой перегноем. Праздничный, странный такой лес.

Когда нам открылась эта уходящая за горизонт стена деревьев, Тивас попросил сделать привал.

– Послушайте сюда. Там в лесу нас встретят воины Лесной Лиги. С нас возьмут плату за проезд.

– Опять! – взбешенной башней взлетел Хамыц.

– Сядь, – жестко лязгнуло, и до меня дошло, что лязгнул я.

Певун послушно опустился на корточки.

– Так вот, с нас возьмут плату. Это право даровано Зеленой Лиге Императором. Брать станут так, что будет похоже на нападение. Надо стерпеть. Бить Лигу нам сейчас нельзя.

Баргул дисциплинированно поднял руку. Это я его научил, а умный мальчик запомнил.

– Скажи, – позволил я.

– А пошутить можно?

Я вопросительно глянул на Тиваса. Он, в свою очередь, очень внимательно посмотрел в бесстрастную физиономию нашего Вильгельма Телля.

– Пошутить можно. Но не до смерти. Нам лишний враг ни к чему. Нам союзники нужны.

– Они по трое ходят, – поделился я почерпнутыми у Тиваса знаниями.

Мой отряд гордым наклонением буйных голов дал понять, что вопросов больше нет.

И вот теперь мы ехали по лесной дороге. Похоже было, что деревья не вырубили. Нет. Они расступились, усыпав длинную прогалину мягким ковром листьев. Не скажу, что мне было спокойно. Мандраж присутствовал, хотя я и весь был облит непроницаемым доспехом, а с плеч моих скалилась физиомордия огнистого змея.

Но было так спокойно, мило и уютно, что неожиданно пришли какие-то добрые, хорошие воспоминания.

Мои благостные размышления прервал негромкий удар, и конь вдруг испуганно затанцевал. Я, все еще очарованный прелестью леса, задумчиво похлопал его по шее, успокаивая. И вдруг разглядел вбитую в травяной ковер длинную стрелу с зеленым оперением.

– Остановитесь, идущие дорогами Империи, – раздался звонкий голос.

Я, помня наставления Тиваса, хотел было ответить вежливо, но вдруг спросил весьма надменно:

– Где ты, скрывшийся в листве? Или страшно тебе выйти на дорогу?

Моя провокация увенчалась успехом. В кроне дерева мелькнуло, в землю ударило, и в нескольких шагах от меня поднялся с корточек спрыгнувший с совершенно неприличной высоты рослый, изящный человек, затянутый в глухой зеленый комбинезон.

В прорези зеленой маски весело блестели глаза цвета весенней травы. В руках человек держал длинный лук в тон туалету. Растянутый. Матовый оголовок уверенно смотрел мне в лицо. Или в морду огнистого змея, если хотите.

– Па-па-па, отважный Саин к нам пожаловал, – приглушенно донеслось из-под маски. – Что, понравилось Лиге платить? Мы не против.

Алой волной ударила в голову ярость, и я качнул вперед коня.

– Да мы никак сердимся?

Зря он так. Да и я зря.

Послушный конь уже сжался для прыжка, когда из густой листвы свистнуло, и у правого копыта люто задрожала от злости зеленоперая стрела, а вторая, полоснув острым наконечником по груди, заставила подняться на дыбы испуганное животное. А меня по лбу звонко щелкнуло. Предупредили.

– Уахха, – раздалось за спиной.

Воздух наполнился гулом. Совладав с конем, я задрал голову. Над нашими головами, медленно размахивая лохмотьями бахромы, плыла Высокая Сестра. Это взлетала она медленно. Достигнув высшей точки траектории, она зависла и кудлатой молнией метнулась вниз. Земля содрогнулась, когда ее длинное, почти в локоть, жало глубоко врезалось в мягкое тело лесной дороги меньше чем в ладони от ступни человека с луком. Он так и замер с задранной к закрепленному за спиной колчану рукой.

Совладал он с собой быстро. Мазнуло, и уже вторая стрела уставилась мне в лицо. А глаза были сердитые. Неправильно, похоже, мы играли.

– А куда делись твои спутники, Саин? Ох, недоброе делаешь. Дорого платить за дорогу придется. Хоть и гостил ты в Лесных Твердынях, а шуток таких Зеленая Лига не прощает. Вдесятеро заплатишь.

– Рескрипт Блистательного Дома «О правах и вольностях, Зеленой Лиге дарованных» в параграфе седьмом главы двадцатой говорит: «А буде успешно противостоять кто будет братии лесной и умением своим оную превзойдет, да шествует далее не возбранно, с чем патруль обойденный фирман свой проезжим дать обязан». – Такая вот чеканная формулировка донеслась из-под капюшона, которым закамуфлировался Тивас.

– А что это за легист у нас тут выискался? – Наконечник перенацелился. – Ты уж, друг ученый, капюшон тогда отбрось. Не стоит человеку столь мудрому лицо свое прятать.

Вдруг слева громко затрещало.

– Держи, держи меня, образина, – раздалось с высоты.

– Самый старший, беда совсем, – радостно затарахтел вслед Баргул. – Человек с дерева упал. Я его поймать успел. Только не удержу долго. Тяжелый он.

– Крепче держи! – прервали сообщение.

– Держу, держу, не ори. Брату своему скажу, чтобы стрелу не спустил, а то убьешься, если с такой высоты упадешь. Я все равно за дерево спрятался.

Не от слабости сейчас дрожали руки преградившего нам дорогу стрелка. От ярости. Много внутренней силы надо было ему, чтобы стрелу не спустить. Не нас он боялся. Такой стрельнет, и пока стрела в воздухе будет, еще пару ей вслед пустит. Умелы, говорят, стрелки Зеленой Лиги. А он и вправду умел.

– Не шевелись, воин, ибо нить жизни твоей на острие моего меча, – раздался баритон Хамыца откуда-то справа и сверху.

Мгновенно развернулся зеленый, мутной молнией мелькнула стрела, а другая уже опять смотрела мне в лицо. Я с ужасом ожидал смачного шлепка подавшейся плоти, грохота, с которым тяжелое тело обрушится, ломая ветви. Но было тихо.

– Не дергайся – уроню, – раздалось слева. – Эй, зеленый. Мой брат две стрелы руками ловит. Ты зачем в него только одну пустил?

В прищуренных глазах лучника мелькнуло изумление.

А справа было тихо.

В землю звучно забухало. Сбоку выдвинулся Унго.

– Не испытывай судьбу, воин. Опусти оружие, – посоветовал он.

Не стоило, наверное, так нервировать парня. Он эти три стрелы выпустил так быстро, что никто сосчитать не успел. Очень быстро и очень метко.

Стрела, выпущенная в Хамыца, опять бесшумно канула в зелень листвы, вторая, предназначенная Унго, отлетела от костяного гребня Хайгарда, которым тот выстрелил как кнопочным ножом. Мне стрелок метил, похоже, в забрало. Я наклонил голову, и стрела, бессильно тюкнув меня в темя, умчалась в закат. А дальше он стрельнуть не сумел. Ловкий нож, вереща рассерженной стрекозой, срубил верхушку лука, и тот, внезапно разогнувшись, заехал стрелку по правому локтю, отчего он очень громко и, похоже, нецензурно заорал.

Ох, не зря меня гонял Тивас. Не зря.

Прыжком сорвался с места Хайгард, с гулом прорвала воздух чудовищная алебарда Унго. Я уже прикрыл глаза, ожидая увидеть фонтан крови, но страшное лезвие почти нежно опустилось на плечо стрелка.

– Ты пленен, – рявкнул Унго.

Зеленый разжал пальцы, и стрела упала на землю.

– Совсем старший, мы победили, а?

– Да.

– Тогда я этого обратно втащу. Маленький, а тяжелый такой.

* * *

Скоро все трое воинов Зеленой Лиги стояли посреди дороги. Оружие их было сложено в безопасном отдалении.

– Маски снимите, – потребовал Тивас.

Все трое яростно замотали головами.

– Параграф четвертый... – начал было он.

– Ладно.

Детки, совсем детки. Самое смешное – тот, что на дороге стоял, девчонкой оказался.

Тивас скинул капюшон. С укоризной осмотрел гверильясов.

– Зачетный выход?

Тройка угрюмо склонила головы.

– Выдача фирмана год учебы аннулирует?

Головы провисли ниже.

– Ладно. Мы добрые. Дорога ваша?

– На два дня.

– Проводите нас по лесу. А дальше мы сами. День-то какой?

– Первый. Вы у нас четвертый караван.

– Уложитесь.

* * *

Зеленые канули в лес, как в воду.

Говорил уже, странный такой лес. Праздничный. Как храм православный. Только вот...

– Самый старший, – подъехал сбоку Баргул. – Спросить хочу.

– Спрашивай.

– В лесу совсем зверя нет. Почему?

– Не знаю.

Он укоризненно глянул на меня. Как так. Самый старший – и не знаю. Размышления такие авторитета руководству не прибавляют.

– По сторонам лучше смотри. Голову не забивай.

– Понял, самый старший. А лук достать можно?

Я оглянулся. Зеленых было не видно.

– Под плащ спрячь.

Ощущение чужого взгляда появилось.

Из стены кустов вынырнула старшая.

– Эй, Саин, не чувствуешь ничего?

– А ты?

– В лесу есть кто-то. Чужой. Страшный. Зверье попряталось.

– Поглядывай.

Резко дернулся подбородок, откинулись волосы, и сквозь их пушистые пряди мелькнуло заостренное, нечеловеческое ухо. Мамочка, эльфы! Эта их форма ушей даже Великому Никитину оскомину набила. А тут на тебе. Девчонка, поймав взгляд, быстро набросила капюшон.

– Погляжу уж.

Надо же, страшный кто-то в лесу. Мы сами страшные.

– Тивас, говорят, в лесу кто-то страшный ходит.

– Я и сам чую. Странно. На нечисть похоже. А день вроде ясный. Не время им. Они ведь ночные.

Успокоил, называется. Или я что-то не понял, или нам в лесу ночевать. Только вот ночи злыдни дожидаться не стали.

Меня целым деревом шарахнули. Потом очень гордился. Справа что-то резко щелкнуло. Я гордо повернул голову и увидел белый круг. Он быстро так приближался. Стали четко видны следы топора на торце бревна. Ну вот это я, пожалуй, разглядел до того, как комель этой штуковины вынес меня из седла. Я воспарил. Ненадолго. Тот, кто делал эту ловушку, оказался талантливым инженером и баллистиком-самоучкой. Потому что, получив означенное ускорение, я ловко и смело вылетел из седла и врезался в одно из могучих деревьев. Красивых таких. По дереву я скользил метра три и неграциозно грохнулся о землю. Мне повезло, потому как занял великий стратег Саин место предводителя. Из него сознание и вышибли.

Остальным бревен не досталось. Видно, засадники приготовить только один сюрприз успели. И посыпались на наш отважный отряд без артподготовки. Зря.

Меня, как было уже сказано, из развлечения исключили сразу. Обоснованно посчитали убитым. По идее, я бы должен быть насквозь пробит этим милым колом, но одежка сберегла, и за первыми минутами боя мне удалось понаблюдать лишь со стороны.

Напали на нас странные такие симпатяги. Мускулистые обезьяны с волчьими головами. Туалеты их напоминали одежки садомазохистов. Кожаные трусы со множеством пересекающихся помочей. Оружия на этих агрессивных приматах было много. Размахивали они им деятельно. И было их много. Волнами из леса хлынули. На смерть свою хлынули.

Загудела, раскручиваясь, алебарда Унго. В воздух взлетели лапы, сжимающие оружие жутких очертаний. Головы. Оскаленные такие. Разочарованный рык взлетел к небу, и его тут же перекрыл рев сердитого фавора. Лохматой смертью замелькала Высокая Сестра Хамыца. И эти два неуязвимых великана, как корабли, двинулись по морю красношерстых. Убивая. И если алебарда Унго разрубала, то копье выставляло окровавленное острие из спины агрессора и тут же отлетало обратно, чтобы на противоходе расплескать голову или проломить грудную клетку.

Баргула сначала захлестнула красная волна, но вдруг из кучи вылетел один примат, потом другой, и вот уже низкорослый степняк поднялся в свой небольшой рост и завертелся в страшном танце смерти. Секира порхала, вроде слегка цепляя врагов, но то один, то другой, исторгнув фонтан зеленоватой крови, с визгом, смертным визгом отлетал от легкого с виду касания. Многие и не поднялись. Понял я, почему Баргул обвязывал свой щит по ободу толстым ремнем. Сейчас ремня не было, и острые края секли плоть нападавших не хуже секиры.

Тивас проявлял чудеса ловкости. Не знаю, в ком застрял его посох, но тонкие клинки блистали молниями, успевая рассечь, проколоть или отбить жутенькое оружие злыдней.

На меня таки решили обратить внимание, потому что, обманув ожидания партизан, я поднялся. Ох, и больно было. В боку противно хлюпало, немузыкально похрустывали ребра. Я охнул и согнулся. За что был немедленно вознагражден. Какая-то тварь с энтузиазмом шарахнула меня по плечу топором. Как я ей врезал. Красивый такой боковой. Прямо по волчьей его башке. Кость неожиданно легко поддалась, и я запачкал перчатку. Хотел ее вытереть, но на меня напрыгнул еще один поклонник. Он с ходу решил прокусить мне голову. Шлем не подвел. Я обхватил волкоглавца за спину и сдавил. На голову плеснуло, и супротивник мой шлепнулся из моих объятий на землю, но на прощание попытался куснуть за ногу. С удовольствием наступил ему на голову. Она грустно хрустнула.

– Эй, собаки, – заорал я, абсолютно забыв о резонансных талантах шлема.

Бой на мгновение прекратился. Волкоглавы оглянулись на меня. И столько злости было в этих зеленоватых глазах!

Вы знаете, у меня есть одна непонятная способность. Я очень чувствую, как ко мне относятся. Если хорошо, то я такого человека очень люблю. А вот если нет... Я ненавижу такого так страшно, что, говорят, некоторым становилось плохо. По-настоящему плохо. Давление, головная боль. То-сё.

Вот и сейчас, когда я почувствовал направленную на меня ненависть, со мной что-то произошло. Какая-то волна ударила мне в голову, подсветив все красным. Последнее, что я сделал сознательно, это хлопнул по пряжке, отпуская на волю гундабанды и, уподобившись Юрию Гагарину, проорал: «Поехали!»

* * *

Очнулся я оттого, что в лицо какой-то добрый человек выплеснул половину моря. Шлем валялся рядом, по одежке богато сбегали серебристые ручейки воды. Жутко болело все тело. Ощущение было такое, как будто меня колотили все жестянщики мира.

На меня очень серьезно смотрели все мои соратники вкупе с тройкой партизан в зеленом.

– Я где? – сорвался с моих губ закономерный вопрос.

– Ты – здесь, – не менее мудро ответил Хамыц, не отрывая от моей физиономии пристального взгляда.

– Это Потерянный колодец, – просветила всех главная партизанка.

С трудом воздел я себя на ноги. Все болело. Жрать хотелось так, что готов был покусать камни этого самого Потерянного колодца.

– Есть хочу, – озвучил сокровенные мысли.

Передо мной быстро вывалили кучу провианта. На какое-то время чувство осознания действительности меня покинуло. Я не ел. Я набивался. Когда последний кусок заторчал изо рта, остановился. Стыдно стало.

– А где эти?

– На тебя, вождь, снизошла Священная Ярость Богов, – торжественно просветил меня Хамыц. – Ты, брат мой, убил всех.

– Как всех?

– Воистину, фавор мой, всех, – вступил Унго. – Ты сначала убил всех, что напали на нас, потом тех, что напали на воинов Зеленой Лиги. Потом гонялся по лесу за уцелевшими.

– Никто от тебя не ушел, – поднял голову Тивас. Лицо его было не черным. Посерело. – Я слышал о таком. Но видеть довелось впервые. Не стоит тебе смотреть на дело своих рук. Зверью лесному поживы надолго хватит.

– Хоть и умелые мы воины, фавор мой, но столь яростны и многочисленны были зверолюди эти, что трудно сказать, чьей бы оказалась победа, кабы Ярость Богов, о которой упомянул соратник Хамыц, на вас не снизошла. – Унго вдруг твердо взглянул мне в лицо. – Не обрушилась.

Сначала, когда рухнуло на вас это бревно, подумалось мне, что служба моя уже закончилась. А когда из леса хлынули сонмища этих красношерстых бестий, решил было, что попаду вскоре в Край Великих Героев. Но вы поднялись в гневе и ярости и обрушились на врагов. И столь страшен был ваш натиск, что раздались они и бежать устрашенные бросились. Но в этот день пощада была вам чужда. Во множестве поразили вы их, а те, кто спасение в лесу попытались найти, лишь смерть от вашего клинка там встретили. Видел я на привалах, как машете вы своими парными мечами, но не думал, что страшны они столь в настоящем бою.

И долго вы еще, фавор мой, по пуще бегали, покусителей отыскивая, хотя кричали мы, что не осталось пищи для мечей ваших. А потом грянулись оземь, напугав нас вторично. Однако почтенный клирик, что бойцом себя умелым показал, успокоил нас, сказав, что это всего лишь утомление. Горжусь я весьма, что в гоарде вашем служу, – патетично завершил эпическую песню о моей героичности Унго.

– Я сложу о том песню, – серьезно сказал Хамыц. Очень серьезно.

– Это подождет, – пресек я всплеск творческого энтузиазма.

С большим трудом воздел себя на ноги. Болела каждая косточка, каждая клеточка измученного тела.

Со мной, похоже, свершился приступ берсеркерства. Так что я еще и эпизодический буйнопомешанный.

– Твой конь, самый старший, – подвел мне транспортное средство Баргул.

Кряхтя взобрался в седло. Окинул взглядом свое войско. Массы с трепетом во взоре ждали мудрых указаний.

– Поехали.

* * *

В течение ближайшего часа лес нам неожиданностей больше не дарил. Со мной поравнялся Тивас. Я с трудом повернул к нему голову.

– Ты бы полечил меня что ли, Сергей Идонгович.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Да. Уже можно.

И боль прошла. Как не бывало.

– Что со мной было?

Он внимательно, изучающе так, посмотрел на меня.

– Старайся избегать такого.

– Какого?

– Подобных вспышек. Я едва успел тебя спасти. Ты крепок. Но чуть не растворил свою суть в этом приступе ярости.

– Ты хоть просвети, как это контролировать.

– Не знаю.

Час от часу не легче. Не знает. А я знаю?!

– Что за звери напали на нас?

И опять.

– Не знаю.

– Да что ты заладил. Ты ведь Великий, так сказать, Маг и Колдун.

– Но предполагаю.

– Излагай.

Я как-то незаметно для себя усвоил императивно-панибратскую манеру общения. Хотя в целом человек вежливый.

– У меня складывается впечатление, что не только вас из-за пределов этого мира принесло. Но и нечисть всякую. Лесные о них тоже никогда не слышали. А ведь это их лес.

Час от часу не легче.

* * *

Еще через часок мы достаточно радушно простились с воинами Зеленой Лиги. На память они одарили нас удобными такими метательными ножами, за что были поощрены хозяйственным Баргулом длинными кинжалами из нашего каравана трофеев. Вот же коварный азиат. Кинжалы-то мы с вояк Внутренней Стражи сняли. Интриган инстинктивный.

ГЛАВА 23

Почти стемнело, когда подъехали к городу. Конечно, мой современник назвал бы это скопище домов скорее селом. Но это только у жителей нашей страны в подсознании живет здоровый такой комплекс гигантомании. Не помню, где я это читал, но в моей родной Эсэсэсэрщине статус города мог получить лишь населенный пункт с пятнадцатитысячным населением.

Мои умопостроения пресек Тивас, сообщивший, что это Залхат, город.

Не похоже было, чтобы жители его чувствовали себя в полной безопасности. Во всяком случае, крепкая каменная стена выглядела достаточно капитально, а у широко раскрытых ворот маячило с полдюжины крепких мужичков в подпоясанных белых мантиях. На широких поясах у каждого висел небольшой шиповатый железный щит и аккуратная секирка с изогнутой рукоятью. Стоя здесь, они, наверное, немало диковин повидали, и обличье наше их не смутило. С караваном груженых лошадей мы напоминали скорее купцов, и после непродолжительного торга Баргула со старшим караула нас впустили за ворота.

Это был чистенький городок с мощеными улицами. В Европе таких множество. По сию пору.

Подчиняясь указаниям Тиваса, мы подъехали к солидному строению, над воротами которого красовалось вырезанное из дерева название – «Сладкозвучная».

– К нам ли, почтенные? – вежливо осведомился красноносый дядька из-за кованых ворот.

– Да к вам, похоже, – отозвался я.

– Ну так и заезжайте, – неторопливо обрадовался он, распахивая двери.

Оставив лошадей на попечение Баргула, который как-то незаметно прибрал к рукам руководство хозяйственной деятельностью нашего отряда, мы чинно взошли на основательное массивное деревянное крыльцо.

Дверь нам навстречу услужливо распахнулась. Умный хозяин навесил ее так, чтобы открывалась наружу. Нечего всяким-яким ногами резную красоту пинать. В проеме показались два широких дядьки, несущие на плечах третьего. Вначале подумалось, что мужчинка напился. Однако сопутствующего в таких случаях аромата в воздухе не обнаруживалось. Но вот пробитая во многих местах одежда указывала, что мужчинку поколотили изрядно. Совсем, похоже, недавно приличная сиреневая куртка и зеленые шаровары были превращены буквально в лохмотья. Меня аж передернуло, когда представил, во что превращена этими ударами шкура потерпевшего. С длинных темно русых волос еще скатывалась вода, которой бедолагу, похоже, приводили в себя.

Скорбную процессию завершала молоденькая девушка с длинным изогнутым мечом в руках.

– И часто у вас так? – полюбопытствовал я у мортусов.

Но те проигнорировали мое любопытство и целеустремленно дотащили потерпевшего до телеги, устеленной сеном, присели, подхватили бедолагу под колени и дружно закинули на импровизированное ложе.

– Обычно не часто, добрый воитель, – вдруг сообщили мне откуда-то снизу. Это вооруженная юная барышня, присев в неком подобии книксена, просветила меня темного. – Седьмицу назад в корчме батюшки остановился воитель странствующий. Теперь он каждому, кто с ним биться пожелает, заклад в полсотни золотых предлагает. Охотников хватает. А воитель ловкий. Уж которого уделывает. Вот чемпиона – кавалера Конт Гамлета – отлупил. Добро батюшка двух магов погостить пригласил. А то бы добром не кончилось. Больно уж лют воитель-то.

Я с удивлением уставился на это чудо Средневековья, столь кратко и емко давшее анализ местной военно-политической обстановки.

– Кто там гостей у порога держит? – гулко прокатилось из-за дверей.

А потом появился владелец мощного голоса и, похоже, этого гостеприимного заведения. Причем появлялся он фрагментами. Сначала из полумрака помещения на яркий солнечный свет показался белоснежный фартук, драпирующий могучее чрево, затем выплыла могучая выпуклая грудная клетка, на которой легко устояла бы пивная кружка. Из распахнутого ворота торчала толстенная, хорошо подернутая честно заработанным жиром шея, которую венчала круглая физиономия, опушенная короткой густой бородой. Кормилец прищурил с полутьмы веселые карие глаза, блеснул кипенно-белыми зубами, открывая сочные алые губы.

– Милости прошу, гости дорогие, – широко махнул он рукой.

Мощно запахло свежим хлебом, жареным мясом и тяжелым пивом. Даже сплюнуть захотелось, чтобы не захлебнуться. А хозяин быстро шарил по нам глазами, пытаясь понять, кто главный. Платить-то кто будет?

Я хотел было дружески улыбнуться симпатичному толстяку, но внезапно челюсть моя выперла вперед тараном, грудные мышцы раздулись, придавая мне тупо-величественную позу.

– Ты на пороге держать нас собрался?

Толстяк аж сдулся от моей грубости. Широкую улыбку сменила дежурная гримаса, и, со скрипом склонив мощную шею, он вторично махнул широкой рукой в сторону зала. Я мысленно дал себе пинка, но, задрав подбородок в потолок, прошествовал в корчму.

– Ай, хозяин дорогой, – заспасал ситуацию Хамыц, – корми нас быстрее, а то дверь твою красивую покусаю. Да скажи, куда мне Высокую Сестру поставить. Только лучше хорошее место покажи, а то она вредная, упадет – ногу кому-нибудь отдавит.

– Найдем, все найдем, добрый яр. А кормить так будем, о дверях вмиг позабудешь.

Мы прошли по широкому залу, уставленному массивными столами и скамейками, такими массивными, что и сдвинешь не сразу, не то что поднимешь. А через дверь напротив входили высокие крепкие мужчины и женщины, рассаживались, требовали вина, пива, живо обсуждали перипетии прошедшего боя. Зацепив нас взглядом, уже не отпускали, смотрели настороженно. Чужими мы здесь казались среди этих празднично одетых людей.

Широкие, рослые, оскалившиеся железом и сталью. Хорошо шлем свой я в переметной суме оставил. На меня смотрели с опаской, раздували мышцы, стараясь казаться больше. Защитить женщин от странного чужака в черной коже. И тут же на лицах проступало облегчение, когда на них падал прожектор улыбки Хамыца, обхватившего необъятные плечи хозяина. Опять напрягались, глядя на шишковатую фигуру Унго с чудовищной Брунгильдой в руках. И совсем мрачнели, рассмотрев высокого Тиваса, задрапированного в черный плащ с наброшенным капюшоном.

Я бы, пожалуй, тоже напрягся, когда в кабаке такая компания появилась бы.

– Вот подставка для оружия вашего. А вот и стол, пожалте. Эй, Ерема и Гиря, а ну тащите, что надо!

И потащили кашу с мясом, птицу жареную, мясо ломтями.

Мой желудок чуть ребра не прокусил, так все одуряющее пахло.

Вовремя, ох, вовремя каплей ртути влетел Баргул. Без него бы начали. Сил терпеть не было.

– А пиво? – в унисон проорали Хамыц с Унго. И, прогибая мощную столешницу, шмякнулась тяжелая глиняная корчага.

Виду я не подавал, но внутри рычало. Разодрал птицу, по рукам потек сок, и если давно когда-то я пресек бы это безобразие путем вытирания салфеткой, то теперь ловил языком сладкие брызги сока, пока они не успели скатиться. Продолжался процесс насыщения достаточно долго. Но совсем не так долго, как мне бы хотелось.

* * *

– Знаешь, Саин, у тебя неприятности, – с мерзкой улыбочкой проговорил Тивас.

Я обернулся.

К столу вихляющей походкой подходил пижон. Алый, шитый золотом камзол, пышное жабо, широкие, по колено шаровары, украшенные роскошными до середины голеней кружевами, башмаки в золоте и камнях. Черные, с проседью волосы, надменный подбородок, презрительно оттопыренная нижняя губа, немалый хрящеватый нос, узкие губы, жесткий прищур блеклых зеленых глаз. На широком, богатом поясе в простых ножнах – длинный узкий меч с замысловатой гардой. На рукоятях покоятся длиннопалые кисти. Из-под кружевных манжетов поблескивают камни перстней. Остановился за шаг до стола, слегка склонил голову.

– Мое почтение, мудрейший, хотел бы представиться твоим спутникам, дабы знать и приветствовать могли мы друг друга. Я – Граик Ан, Магистр Ордена Прямых Клинков. Не разрешите ли присоединиться к вам?

Он лишь собрался обернуться, а хозяин уже тащил тяжелое резное кресло.

Граик уселся в кресло. С достоинством принял бокал вина.

– Рад встрече с тобой, мудрейший, и с твоими спутниками, – и с этими словами перелил в себя содержание емкости. Затем продолжил: – Ты путешествуешь в очень живописной компании, мудрейший. Я много странствовал, но нигде и никогда не видел людей, похожих на твоих спутников. У них необычное и непривычное для наших краев оружие, требующее скорее силы и свирепости, нежели ловкости и изящества. Мне кажется, мудрейший, или они в настоящих доспехах? Великие, какая дикость. Неужели они думают, что доспехи могут спасти робкого от клинка?

– Извини, Тивас, ты не мог бы объяснить, почему этот гусь сидит за нашим столом, пьет наше вино и говорит про нас при этом гадости? Он что, твой неудавшийся брат-близнец? – подал я голос.

– Мудрейший, – на лице у щеголя появилось выражение деланного удивления, – ты путешествуешь в обществе этого? – Он презрительно махнул в мою сторону кружевным манжетом. – Ты все еще таскаешь с собой свой ужасный меч, о, Попиратель Канонов? Ты все еще прячешь свое тело в доспехи, о Великий Предсказатель Великих Бед? Ты все еще ждешь прихода Сумасшедшей Луны?

– Она уже пришла, Граик, – негромко произнес Тивас.

Я абсолютно ничего не понимал в этом глубокомысленном разговоре, кроме того что означенный Граик меня активно недолюбливает. Его же несло.

– Это из-за твоих кликушеств отважные лорды по твоим книгам стали изучать какой-то правильный бой. Это из-за тебя великое искусство поединков задыхается от недостатка неофитов, которые, соблазнившись достатком и покоем, уходят в замки лордов, а не благородно путешествуют, совершенствуя свое умение, – все повышал голос незнакомец, постепенно входя в обличительный раж.

– Дозволено ли мне будет сказать, Саин?

– Говори, Хамыц.

– Младший брат наш, Баргул, говорит: «Если старший Саин не снисходит до этого человека, Баргул хочет воткнуть ему в голову секиру».

От такого заявления оратор слегка прибалдел.

– Это что, вызов? Ты, Саин, всегда любил прятаться за других – полил он опять меня презрением, – если это вызов...

– Это не вызов, – встрял я. – Эти люди – мои друзья. Ты грубишь им. Я не знаю, за что ты невзлюбил меня, но сказанного тобой хватит, чтобы язык твой и ты существовали раздельно. Я хочу драться с тобой. – Эти слова прозвучали уже в тишине. Шум в корчме стих. Все смотрели на нас.

Из-за стойки вышел хозяин, тщетно пытаясь придать добродушному щекастому лицу суровое выражение.

– Наш круг – для вас. Прошу сюда.

– Постойте, – поднялся Тивас. Сейчас он смотрелся страшновато. Черная хламида, черная рожа, шапка седых волос, посох.

– Каков заклад?

– Да-да, достойные, каков заклад? Ведь не смерти вы взаимно желаете? – возопил корчмарь. – Тогда не здесь. Все обчество будет против. Пожалте тогда к нашему лорду в замок. До него четыре дня пути. А лорд наш – великий любитель поединков. Порой сам ездит степных бить, – полушепотом, как о чем-то недостойном, добавил он.

Я смотрел на Граика и ждал, чего же он зажелает. Смерти его я не хотел, но сам напросился... Он сильно рассердил меня.

– Заклад – рабский ошейник, – наконец разжал побелевшие губы Граик.

– Да станет проигравший рабом победителя, – шумно провозгласил Тивас. Или мне показалось, или чересчур торопливо провозгласил. Что-то не упоминал добрый дядя Тивас об институте рабства в этих благословенных землях.

– Зело не любят друг друга господа воители, – забывшись, грустно вздохнул корчмарь и тут же напустил на лицо серьезную мину. – Прошу до круга, господа воители, господа гости и господа селяне, – торжественно провозгласил он.

Граик встал, резко отодвинув кресло, и первым пошел за корчмарем, спиной демонстрируя неприязнь и презрение. Никогда не мог понять, как можно этой частью тела что-то выражать. Но у благородного воителя получалось.

– Этот воин кажется мне достойным противником, но сдается мне, он чем-то весьма опечален, – поделился своими наблюдениями Унго.

– Наш брат сегодня приобретет раба, – хохотнул Хамыц. – Хорошо, что ты не пробил ему голову, – и хлопнул по плечу Баргула, – а то бы мы не потешились зрелищем боя.

– Тивас, я хотел бы у тебя кое-что узнать, – подхватил я под локоть нашего духовного лидера. Мы слегка отстали от болельщиков.

– Ну и за что он меня так не любит, мудрейший?

– Он тебя ненавидит.

– За что, хотелось бы знать?

– Он был лучшим в своей школе и победил тебя. Тебя долго не было. Затем ты привез новую методу боя и победил его. Он изобрел новый клинок, но ты превзошел его. Он придумал новую заточку клинка, ты оделся в доспех. Ты все время обходишь его.

– И за это он меня так ненавидит? – ошарашенно вопросил я. – В смысле, у нас спор только технологического характера? Тивас, ты уверен в том, что говоришь все или опять что-то не договариваешь?

– Когда вы бились в последний раз, у него ничего не было в заклад.

– Ну и?

– Он поставил свою дочь.

– И проиграл?

– И проиграл.

– И куда же я дел ребенка?

– Я не знаю.

– Ты, мой чернолицый брат, меня за какие грехи в этого пресмыкающегося засунул? Как можно от отца ребенка отрывать?

– Он будет стараться тебя убить.

– Вряд ли, – внезапно успокоился я. – Должен же он узнать, где его дитё. Парадокс.

– Вспомнишь.

– Буду стараться. Папочка.

Круг на самом деле оказался стадионом. Нет, скорее баскетбольной площадкой с трибунами для зрителей.

Крытая такая площадка диаметром метров с десять. Трибуны постепенно заполняли благодарные зрители.

К нам опять подошел наш активный недоброжелатель. Он был очень доволен.

– Ты вызвал меня, Саин. Посему я выбираю оружие для себя и для тебя.

Я вопросительно скосил глаза на Тиваса. Тот слегка кивнул головой. Я тоже важно кивнул.

– Моим оружием будет меч и даго. Ты же можешь биться любым оружием из своего, как известно мне, богатого арсенала, кроме своего чудовища, – презрительно повел он подбородком на мой большой меч. – И как известно тебе, Саин, прозываемый Синим, – продолжил язвить он, – в подобных поединках нельзя использовать метательное оружие, до которого ты большой охотник.

Активно потоптав меня, он повернулся на каблуках.

– Хочу предъявить тебе, мудрейший, и тебе, достойный содержатель круга, свое оружие. – С этими словами он достал свои клинки. Меч протянул Тивасу, а дагу – корчмарю.

После недолгого осмотра мы услышали:

– Я, Тивас, Великий Маг и Колдун, говорю. Это – чистая сталь, без заговора и колдовства, без яда и проклятия. Оружие сие – таллийский меч. Пусть верен будет он руке хозяина своего, – сообщил духовный лидер аудитории, на что та ответила доброжелательными возгласами.

– Я, Бындур, староста сего села, говорю. Это чистая сталь, без заговора и колдовства, без яда и проклятия. Оружие сие именуется даго. Пусть верно оно будет руке хозяина своего.

– Покажи теперь свое оружие, Саин, – сказал Тивас.

Передо мной встала весьма серьезная проблема. Я не хочу убивать своего противника. А у него, похоже, диаметрально противоположные планы. Я достал клинки из сапог. Прямые, ровные клинки с односторонней заточкой, небольшая гарда, тяжелые навершия рукоятей. Это – убивать. Не годится. Отдал Унго.

Гибкие гундабандские клинки в поясе. У противника, человека, владеющего этим оружием, мало шансов остаться в живых. Я владею. Не годится. Отдал Унго.

Метательные ножи, дюжина. Запрещены правилами поединка. Сдал Унго.

То, что надо. Клинки под пелериной. Модернизированный дзюттэ. Толстый, в палец, обух. Лезвие шириной в два пальца. Односторонняя заточка. Со стороны обуха, параллельно клинку, длинный лепесткообразный ус. Косо обрубленное острие. Идеальное оружие для захватов клинков и переломов оных. Это пойдет. Протягиваю оружие Тивасу и корчмарю, который с удивлением смотрит на невиданное в этих краях оружие.

Легкое дежа вю о честной стали. Но...

– Как зовутся сии мечи, неведомо мне. А посему хочу спросить мудрейшего – достойно ли биться подобным оружием? – спросил содержатель круга у афро-американского чернолицего эксперта. Тот с деланным интересом уставился на плод Саиновой инженерной мысли.

– Эдикт Блистательного Дома «О поединках на белом оружии промеж людей, нелюдей, а также промеж людей и нелюдей» запрещает лишь метательное и мечущее оружие, иных же ограничений не предусматривает. Меч, как тебе известно, достойный Бындур, бросить может каждый, но меч оружием метательным не назовешь, сии же мечи, хоть и короче привычных нашему глазу, могут быть признаны закону противоречащими, лишь если владелец, названный мной эдикт нарушая, использует их как метательное оружие. Мечущими эти мечи назвать не могу, потому как механизмов, для метания необходимых, не нахожу. Словами своими подтверждаю, что оружие это честное. Как использовать их будет владелец – на то мы лишь на ристалище посмотреть можем. Похожи они на анийские мечи для захвата клинков и ломания оных. Но лишь похожи. – И с этими словами передал мне оружие.

– Ты богат на всякие подлые выдумки, Саин, – почти выхаркнул мое имя Граик. – Но в этот раз не помогут тебе твои пакости. Готовься примерить рабский ошейник. – И с этими словами он отправился на свою сторону игрового поля.

Как я понял, к подобного рода поединкам здесь относились весьма серьезно. На отдельной скамье сидели два мага: один – поджарый и широкоплечий, в голубой хламиде, что указывало на его принадлежность к Ордену Синего Неба, специалист по погоде и гарант неиспользования в нашем отдельно взятом поединке разного рода членовредительских гадостей магического характера. Второй – почтенный белобородый старикан, высокий и хрупкий, как былинка, был в зеленом. Орден Матери Земли, корпорация, нет, даже, скорее, Академия целителей. По словам Тиваса, весьма понимающие знатоки человеческого тела, достигшие таких высот целительства, какая и не снилась врачам из моей реальности. Увидев Тиваса, оба уважительно встали и с большим пиететом поклонились, причем на лицах их не было и намека на недовольство присутствием высокого начальства. Абсолютно иная форма взаимоотношений. Младший даже обрадовался, старший же был привычно доброжелателен, что больше присуще взрослости.

Остальные скамьи, а их было немало, были заняты приглашенными Бындуром зрителями. Весьма внимательными зрителями. Никто не прихватил с собой выпить-закусить, все целенаправленно рассматривали меня и моего оппонента.

– Кто поможет воителям в минуты отдыха? – раздался голос Бындура.

Ко мне секундантом вызвался Унго, к Граику подошел доброволец из зрителей, высокий крепкий парень. Судя по прихватисто висящим на спине парным топорам, тоже не новичок в ратных развлекухах.

– Господа гости, господа воители, господа селяне! В кругу бьются воители Саин, по прозвищу Синий, Магистр Ордена Больших Мечей и Граик Ан Ак’грах, хасаг из Лори, Магистр Ордена Прямых Клинков. Заклад – свобода. Саин бьется двумя полумечами. Граик – орденским клинком и даго. После начала боя путь в ристалище для иных, кроме поединщиков, закрыт. Вмешавшийся в бой по Эдикту Блистательного Дома «О поединках на белом оружии промеж людей, нелюдей, а также промеж людей и нелюдей» да будет отдан подземным рудокопам в работы на десять лет, изгнан в Степь, за земли Хушшар на тот же срок или отдан в работы Морскому Дому на тот же срок по его собственному выбору. Утерявший оружие в бою забрать его может лишь своей силой без помощи извне. Буде кто из поединщиков начнет пользоваться магией, признан он будет побежденным. Поединок продолжится до нанесения ран или множества их, не дающих продолжить бой, или до приведения одного из поединщиков в такое состояние, что биться он не сможет. Лишение оружия состоянием таковым не считается. Или если кто признает себя побежденным. Поединок начнется, когда стороны к бою готовы будут, по команде «Сходитесь».

Я посмотрел по сторонам и удивился. На лицах зрителей было выражение почтительной скуки. Похоже, что слова эти были ими слышаны неоднократно. Видно, частенько бились в этом кругу. Ну никак не соответствовало все это тому, что рассказывал нам чернолицый вождь и учитель. Никак. И оружие они носили уверенно. Не мешает оно им ни ходить, ни сидеть. Я вот к своему железу, несмотря на не свою память, всю дорогу привыкал. Все время где-нибудь за что-нибудь да зацепишься. А этим хоть бы что. К нему относятся не как к элементу туалета, а как к части тела. Даже местные дамы носят на поясе внушающие уважение широкие кинжалы, правда богато украшенные, но кинжалы.

Пока я глазел по сторонам, мой соперник обнажился по пояс. Жилистое мускулистое тело, два небольших шрама, жертва пижонства, надо полагать. В баню ходить не надо – жира нет. Он взял в руки оружие.

– Я готов.

Мне пришлось последовать его примеру, и я сообщил о своей готовности.

Граик, не обращая на меня внимания, сделал несколько телодвижений. Клинки размазывались в воздухе. И пружинисто-кошачьей походкой пошел вдоль ограждения.

– Он опасный противник, – порадовал меня Унго.

– Да и мы, фавор, чай не ботфортом консоме хлебаем. Только лаптем. Для экзотики.

– Какое странное имя, – восхитился фавор. – Экзотика.

Но наш диалог прервал жизнерадостный вопль Бындура:

– Сходитесь.

Ну и пойдем, помолясь.

Тивас

Они были очень разными и очень похожими. Мощный телом Саин и гибкий, тягучий враг его. Почти одного роста, одинаково мягкие, обманчиво медлительные движения. Готовые взорваться. Мне сильно повезло с этим парнем. Он был лучше. Тот, другой Саин никогда бы не отказался от права меча. А против этого чудовищного клинка у Граика просто не было никаких шансов. Я видел, как порхает в руках Саина его бастард. Классической методе прямых клинков противостояло нечто новое. Неизвестное искусство боя. Парень не переставал меня удивлять. Для поединка он выбрал оружие, годное для того, чтобы обезоружить. Он сам слегка модифицировал дзюттэ. Меня не покидало ощущение, что Саин приготовил Граику очередную неожиданность.

Граик, конечно, собирался биться в своей излюбленной басконской манере. Сошлись. Без приветствия встали в позицию. И Граик, не мудрствуя лукаво, атаковал глубоким выпадом. Взметнулись неуклюжие клинки и, расшвыряв шпагу и даго, замерли. Граик отошел и атаковал вновь. Вновь. Вновь. Сильный и быстрый, он атаковал снова и снова, проявляя чудеса гибкости и ловкости, рубил с разворота, атаковал в прыжке, обрушивая на Саина каскад отточенных до совершенства ударов, которые проваливались в никуда. Не делающий никаких эффектных движений, так любимых бродячими воителями, Саин перемещался почти лениво, но кургузые клинки оказывались всегда на пути мечей, овеянных славой, и пару раз мне показалось, что сверкали они чересчур близко от тела магистра Ордена прямых клинков. В два кошачьих шага Саин разорвал дистанцию, Граик попытался достать его в глубоком выпаде. И почти достал. Саин, сбившись с ритма, неловко взмахнул правым мечом и попал им в ловушку даги, мелькнула шпага, и, дабы не потерять кисть руки, Саин выпустил меч. Тот пару раз крутанулся в воздухе и снулой рыбой шлепнулся на песок арены.

– Что, страшно? – радостно проскрежетал Граик. И добавил, как плюнул: – Пес.

Мудрость старой русской пословицы о ехании на рать и с рати очевидна, но не все эту крылатую фразу знают. Граик не знал и потому стал хвалиться, не дождавшись окончательного результата. Звон благородной стали прервал какой-то немузыкальный лязг. Саин как-то странно развернулся, и верный клинок господина магистра вырвался из его мощной десницы и, мелькнув в воздухе, рукоятью влип в ладонь Саина, который, воспользовавшись замешательством удивленного внезапной потерей Граика, пнул последнего ногой в грудь. Причем так ловко, что тот воспарил в воздух, пролетел пару метров и крепко хлопнулся оземь той частью тела, где спина теряет свое благородное название и именуется уже по-другому. Когда же возмущенный апологет прямых клинков решил вскочить и высказать свое возмущение, в этом благородном намерении ему помешал его же собственный клинок, упертый в межключичную впадину.

– Сдавайся, – сказал Саин. И удивленный Граик выпустил рукоять даго.

– Ты опять победил, – изумленно проговорил он.

– Вставай, – протянул ему руку Саин. – Теперь ты служишь у меня.

Тот оттолкнул руку и вскочил.

– Никогда. Ты слышишь. Никогда я не буду служить тебе. – Разъяренный, с горящим взором и раздутыми ноздрями, он производил впечатление. – Я лучше убью себя.

– Ну и дурак. Нам еще дочь твою искать. А такой строптивый раб, как ты... Нет уж. Увольте. Поступай ко мне на службу. Мне нужны хорошие воины.

– Я хочу знать, для чего, – задрал подбородок Граик.

– Спасать мир, – скромно сообщил Саин.

Магистр посмотрел на него, как на глубоко психически нездорового человека, вдохнул воздух для яростной, судя по всему, отповеди. Выдохнул. Сдулся.

– Я согласен.

* * *

Публика на трибунах была в восторге. Поединок получился весьма-таки зрелищный, и благодарные зрители щедро сыпали серебро в здоровенную серебряную же чашу. По традиции эта чаша доставалась победителю. Но по той же традиции некая, как правило большая, часть денежек уходила на угощение благодарных зрителей, ибо щедрость воителя не должна быть меньше его доблести.

В процессе облачения и рассовывания по местам многочисленных душегубских приспособлений я наслаждался комментариями своих благородных спутников.

– Прекрасно. Какая поэзия боя, – мелодично восхищался Унго.

– Наш брат полил мое сердце медом, – выпевал, вторя ему баритоном, Хамыц.

– Наш старший – великий воин, – резюмировал Баргул.

Когда процедура хлопанья по плечам и выдерживания ребросокрушительных объятий была завершена, к нам таки протиснулся корчмарь и, прижимая к мощной груди не менее лопатистые ладошки, начал приглашать победителя и, конечно же, его достойных спутников поднять и осушить бокал вина, выслушать многочисленные здравницы и вообще провести время в обществе ценителей клинковой забавы. Все, конечно же, за счет наших гостеприимных хозяев. Ибо это был такой бой, такой бой! Поминутно кланяясь, он ловко подпихивал нас своим немалым животом к вратам вверенного ему храма чревоугодия.

– Не соблаговолит ли господин наниматель представить меня членам своего гоарда? – раздался голос. Голос принадлежал магистру Ордена прямых клинков Граику.

Тот, как всегда, был великолепен.

– Этот воин поедет с нами, – сообщил я.

Спецназ промолчал. Гласом народа выступил, как всегда, велеречивый Унго.

– Он был груб с нами. И не принес извинений. Я не желал бы путешествовать со столь несдержанным и неучтивым человеком.

– Твоя речь полна благородства, достойный воин. Прошу принять мои извинения, – склонился в куртуазнейшем поклоне Граик.

– Он хорошо бьется. Такой воин в походе не может быть лишним, – высказался Хамыц. – Он смел. Не побоялся бросить нам всем вызов.

Баргул промолчал. Очень выразительно промолчал, поглаживая секиру.

– Я принимаю твои извинения, – высокомерно махнул кудрями Унго. – Вот моя рука.

– И пойдемте попьем. Пить же охота, – обхватил их за плечи Хамыц и повлек в кружал.

В зале было дымно и шумно. Порок табакокурения был здесь известен, и местные жители предавались ему со всем пылом своей средневековой души. Наше появление вызвало понятное оживление, и какое-то время мы купались в лучах славы. Однако наш хозяин, судя по всему не первый раз попадавший в подобные ситуации, отважно бросился своим могучим чревом на толпу обожателей и пробил нам таки проход к тому самому столу, из-за которого нас выволок мстительный Граик. Не переставая приседать и кланяться, наш добрый корчмарь рассадил нас всех в резные кресла, которые заменили обычные скамьи, и гордо выпрямился.

– Турнирный кубок! – гулко пророкотал его голос.

В дверях появились двое дюжих мужичков, торжественно тащивших ту самую серебряную емкость, в которую благодарные зрители ссыпали материальное выражение своего восхищения. Серебра было с горкой, хотя емкость напоминала не кубок, а солидную такую кастрюлю на ножке. Корчмарь принял этот предмет и, с некоторым усилием удерживая его в руках, заговорил:

– Прими же нашу благодарность, достойный Саин, – и с этими словами опрокинул означенный кубок на стол. Одно слово – корчмарь. С деньгами обращаться умеет. Монеты приятной горкой улеглись на стол, и ни одна при этом не скатилась на пол. Их было много.

– Вина! – воздел он кубок над головой.

От стойки к нему уже спешили две очаровательные девчушки. С немалым напряжением притащили они нескромных размеров оплетенную бутыль с залитым сургучом горлышком и с трудом водрузили ее на стол.

– О! Аргосское! – удивленно пробормотал Граик. – А мне его даже не предложили.

– Да. Аргосское, господин мой Граик, – загордился хозяин.

Он вытащил из-под своего белоснежного фартука устрашающих размеров тесак и аккуратненько отбил сургуч. Одна из барышень подала ему здоровенный блестящий штопор, и толстяк сопя начал вкручивать его в пробку. Напрягся. Из-под жира на шее прорезались чудовищные мышцы. Выдернул. По залу поплыл потрясающий аромат. Толстяк взял в обе руки кубок.

– Лейте!

Пенящаяся струя со звоном ударила в серебро. Аромат стал одуряющим. Пахло медом и коньяком, виноградом и полынью, первой весенней грозой и тихим осенним утром. Запах словами вообще сложно передать, а уж этот...

– Я поднимаю этот кубок за тебя, достойный Саин, победителя в этом поединке. За тебя, достойный Граик, с честью принявший поражение. За мудрейшего Тиваса, великого лекаря и исцелителя. За вас, могучие воины. За вас, честные селяне. За вас, дорогие гости нашей деревни. За господина нашего лорда Шарм’Ат. – И после небольшой паузы, с невероятным почтением: – За Блистательный Дом. – И после паузы: – За Императора.

Все в зале встали. А толстяк начал пить. Грешным делом я подумал, что он собирается сам опростать эту немалую емкость, но через некоторую толику времени корчмарь остановился, с сожалением посмотрел на бокальчик и со словами «Эх, стар я стал!» передал мне кубок.

– Благодарность моя не знает границ, – важно ответил я и приник к емкости.

Пить пришлось долго и много, но тяжела доля народного любимца. Зал замер и, когда стаканчик перевернулся, демонстрируя пустоту, взорвался восторженными воплями. Кубок грохнул о стол. Ребро ладони моей со звоном влетело в груду серебра и разделило ее на две неравные части, большая из которых двинулась в сторону толстяка. Герой дня приложил правую руку к сердцу.

– Прошу всех быть моими гостями. Вина всем!

Толстяк довольно кивнул головой. И по залу разбежались аккуратные девчушки с подносами, уставленными полными кружками.

– Ужель, достойный кормилец наш, всех ты будешь в сей день поить аргосским? – ехидно поинтересовался Граик.

– Увы мне, достойный воитель, но сего чудесного напитка хватит лишь нам. – И с этими словами почтенный корчмарь впихнул свою обширную талию в последнее из кресел, стоявших у стола.

– Хватит ли нам? – с сомнением хмыкнул магистр прямых клинков.

Сидящие за столом расхохотались. Кажется, лед отчуждения затрещал.

Пить здесь умели и к делу этому относились с большой серьезностью. Не один раз наполнились кубки и не один раз опустошились, когда наш достойный хозяин встал и поднял руку, украшенную вновь полной кружкой. Шум в зале постепенно затих.

– Теперь, когда гости усладили нёба и чрева свои, не желают ли они усладить и слух свой? – Его добродушное лицо украсила лукавая усмешка. – Ведь недаром эта корчма зовется «Сладкозвучная».

Массы радостным ревом подтвердили, что желают. На свободное от столов место вынесли лавку, на которую изящно вспорхнули две юные барышни лет тринадцати, очень похожие друг на дружку. Ясные голубые глаза, вздернутые носики, тугие щечки с ямочками от улыбок на пухлых губах.

– Доченьки мои. Солнышки светлые, – с трезвой слезой в голосе проговорил корчмарь.

И действительно. Девчушки являли собой значительно улучшенный вариант нашего достойного собутыльника.

Барышни поерзали, наконец уселись, оправили на коленках чистенькие фартучки и запели. Звонкие детские голоса взлетели к закопченному своду корчмы, заполнили ее целиком, пихнулись в залежи обыденности в душах присутствующих, распихали их и сделали эти самые души лучше, добрее. К словам я в общем-то и не прислушивался, какие-то цветочки, птички... А голоса толкались в душу; и сложности, и трудности отходили, прогоняемые этими чистыми звуками. И вдруг рисунок песни изменился. Запел Хамыц. Запел без слов. И его широкий голос подхватил нежные голоса девчушек, оберегая и поддерживая. В груди лопнуло что-то давно набухшее, и я с удивлением почувствовал, что лицо мое мокро от слез. Внутри стало чисто и звонко. Я огляделся и увидел, что лица людей стали чище, засветились изнутри. И вдруг льющуюся мелодию украсил еще какой-то звук – это Унго подхватил сложный ритм мелодии, отбивая его перстнем по стальному полукружью Высокой Сестры. Песня вдруг взлетела и на самом верху прервалась. Тишина была такая!!! Как жужжат мухи, слышно не было. Они тоже молчали. А потом тишина лопнула. Ревом и криками. Народ повскакивал, заорал здравницы, поднимая кубки. Гомон перекрыли голос Хамыца и грохот победного кубка об стол.

– Вина мне налейте. За них пить буду.

И когда вино сравнялось с краями, поднял кубок перед грудью. Сказал:

– Счастья вам много. И не твои лишь это солнышки, – обратился к корчмарю. – Всем светите, – и приник к чаше. Зал затих. А он пил и пил. Пил и пил. Зал замер. Отпустил чашу. Выдохнул. Перевернул огромный кубок, и ни капли не упало на стол.

– Пусть столько горя будет в вашей жизни, сколько сейчас вина в этом кубке.

– Наши гости не только великие воины, но и великие певуны. А эта доблесть не ниже воинской. А и выше, – встал наш хозяин. – Малуша, а подай нам еще аргосского, – проревел он.

– И если мне кто-либо скажет о скупости корчмарей, – с неделанным изумлением проговорил Граик, – то расскажу я ему о том, что видят мои глаза. Два кувшина аргосского. В дар. Царская щедрость.

К Хамыцу бочком подобрался Баргул и что-то сунул ему в руку.

– Мой младший брат умен не по годам, – негромко проговорил тот, упрятав это что-то в своей длиннопалой ладони.

– Позволит ли нам достойный хозяин одарить этих славных певуний? Дар скромен, но для юных дев, думается мне, приятен.

– Отчего же не позволить? – удивился Бындур.

Хамыц подошел к лавке с барышнями и присел на корточки. Даже в таком положении он был повыше обеих.

– Закройте глаза, маленькие сестрички, и наклоните свои головы.

Те, слегка жеманясь, выполнили требуемое, и Хамыц быстро надел что-то скрытое в его ладонях на шеи обеим. Юные девы открыли глаза. Одновременно. Глянули друг на дружку. Одновременно. Взвизгнули. Одновременно. Определенно сегодняшний вечер был чрезвычайно богат событиями, и вспоминать его будут долго. Потому как зал хотя и не взвизгнул, но тем не менее удивленно замер. Ибо на нежных шейках малышек красовались тончайшей работы потрясающие ожерелья. Народ загомонил, подбираясь поближе, чтобы рассмотреть это чудо. Прекрасно ограненные камни играли, расшвыривая блески по залу, и даже на этом расстоянии было видно, что это – Камни. Возможно, две бутыли аргосского – весьма широкий жест. Но такие камни... Дар, достойный если не Блистательного Дома, то лорда. Вот уж действительно царский подарок.

– И если кто покусится на дар наш, клянусь всей кровью своей и своего рода, найду и страшно покараю покусителя. – Вставший во весь рост Хамыц обвел зал взором, нахмурив свои соболиные брови. И добавил: – Страшно.

В этот момент наш красавец выглядел не угрожающе. Страшно. Народ начал тихонько рассаживаться, негромко обсуждая очередное событие этого богатого вечера, а гарцующие от нетерпения барышни бросали на папашу жалостливые взгляды. Ведь надо же рассмотреть подарок, покрутиться перед зеркалом, поохать и навизжаться всласть. Естественно, добрый папаша вошел в положение своих любимиц и, подпустив строгости во взор, кивнул. Вихрем сорвались с места певуньи, взмахнув юбками, двумя стрелами протопали башмачками по корчме и исчезли за резной деревянной дверью.

– Богатый дар, – встал с места Бындур, – не знаю, как отблагодарить тебя, гость.

– Ты отблагодарил нас всех, достойный хозяин, подарив миру такое чудо. Но прости нескромность мою: есть ли хозяйка в твоем доме, мать детей твоих?

– Есть, – с подозрением глянул на гостя Бындур. – А что за дело тебе до нее?

– В моей земле не должно дарить замужней. Прими же дар для нее ты.

С этими словами Хамыц подошел к столу и сунул руку в свой немалый дорожный мешок. Что-то звякнуло, и в руках его оказался широкий серебряный пояс, богато украшенный жемчугом.

– Возьми, – протянул его Бындуру.

Тот ошеломленно принял богатый подарок.

– Не так богат я, как чужестранные гости мои, – раздумчиво проговорил он. – Но скажу, – возвысился его голос, – никто и никогда в этом доме не возьмет плату за стол и ночлег ни с тебя, чужеземец, ни с друзей твоих, и если будешь ты в землях этих и не посетишь дома этого, и не отведаешь пищи моей, и не усладишь нёбо винами погреба моего, то заболит сердце мое от грусти.

Внезапно поднялся Граик с кубком в руках.

– День сей событиями богат. Но более богат он щедростью невиданной и великодушием благородным. Так сдвинем же кубки, прославляя людей, богатых сердцем, – и вино, пенясь, хлынуло в добрые глотки присутствующих.

– Благородный Хамыц, ты своими подарками спугнул сладкоголосых и теперь хочешь, чтобы вечер мы провели, предаваясь грусти. А не споешь теперь сам?

– Такие люди кругом. Как не спеть. Такое вино во мне. Как не спеть. – Хамыц приобнял бутыль с аргосским. – Такое вино передо мной. Как не спеть, – захохотал он, демонстрируя окружающим свои крепкие, ярко-белые и, похоже, весьма острые зубы.

А Баргул уже добыл его странный музыкальный инструмент из переметной сумки. Хамыц занял место у камина. И запел. Это была другая песня. В ней был грохот срывающейся в атаку кавалерии, лютый посвист клинков, яростный визг стрел, пробивающих тело воздуха. Страшный треск ломаемых щитов и стон отлетающей души. Это было страшно и завораживающе. Это было талантливо. Эта песня рвала душу и ярила сердце. Эта песня звала в бой и рыдала, как мать, оплакивающая сына. И выжимала слезы радости.

То, что творилось в зале, иначе как безумием назвать было нельзя. Все, абсолютно все готовы были немедленно двинуться в бой. Руки судорожно нащупывали рукояти мечей, глаза сурово отыскивали затаившегося врага.

Наконец Хамыц умолк, отбросил со лба взмокшие волосы, обвел зал затуманенным взором и широко улыбнулся.

– Эй, люди! Мне вина дадут?

Народ попер к новой звезде с воздетыми кубками. Каждый хотел выпить с этим кудесником. А он и пил со всеми, и не пьянел, и пел, и снова пел. И ему подпевали. И неумелые голоса не мешали умельцу, но странным образом украшали каждую новую песню.

Народ подвис. Про меня, героя и победителя, все забыли, веселым ревом и топотом стимулируя Хамыца на распевание новых и новых героически произведений.

Кто-то слегка тронул меня за руку, я повернул голову и наткнулся на весьма пытливый взор своего недавнего недоброжелателя, а ныне сподвижника Граика.

– Кто ты? – без обиняков взял быка за рога магистр.

– Саин, сын Фаразонда, – дежурно представился я.

Он поморщился.

– Оставь. Саина я знаю без малого три десятка лет.

Значит, во время их знакомства я был еще нежным дошкольником. Очень радостно – здесь живут дольше.

– Ты не Саин. Кто угодно, но не Саин. Ты похож на него как две капли воды, но ты не Саин.

– И почему, интересно, ты так решил, благородный Граик?

– Саин никогда бы не оставил меня в живых при таком закладе. Саин никогда бы не протянул мне руки. Саин никогда бы не отказался от права биться своим мечом. – Он замолчал. – Я ведь умышленно оскорбил тебя. После того, как Саин выиграл мою дочь, – его лицо исказила гримаса боли, – у меня пропала цель жизни. А этот сукин сын не соглашался говорить, куда он ее дел. Мой вызов – жест отчаяния. Я знал, что не смогу противостоять этому чудовищу. – Глазами он указал на мой меч, лежащий на столешнице. – И надеялся лишь на чудо. Взяв в рабство Саина, я смог бы заставить его разговориться. И вдруг ты согласился биться без меча. Я был ошеломлен. Затем в бою... – Он помолчал. – Саин бьется по-другому. Его стихия – атака. Прямая и жесткая. Он наращивает темп до тех пор, пока противник не отстанет от него в скорости. Ты же бился иначе. Изощреннее. Ты заставил меня атаковать и поверить, что ты слабее. До сих пор не понимаю, как ты меня превзошел, – задумчиво покачал он головой. – Я еще нигде не встречался с такой манерой боя. Обещай мне фехтовать со мной.

– Обещаю.

– И потом, после поражения, Саин не преминул бы уязвить меня. А ты позвал в свой гоард. Меня, проигравшего. – Он опять замолчал. – И эта твоя фраза о том, что надо искать мою дочь. Ты правда не знаешь, где она? – пытливо глянул он в мои ясные очи.

– Нет, не знаю. К сожалению.

– Я верю тебе. Какая она стала?

– Давно это случилось?

– Минуло уже шесть лет.

Он налил нам вина.

– Тивас сказал, что ты изменился после болезни. Да ниспошлют Великие такую болезнь, ведь людей станет больше, – и с этими словами выпил.

– Мы найдем твою дочь, – тостировал я.

А в зале бурлило веселье. Хамыц распевал какую-то жизнерадостную танцевальную мелодию, и гости заведения, расхватав достаточно пристойно одетых дам, отплясывали что-то похожее на эстонскую польку. Стены тряслись.

ГЛАВА 24

Дверь распахнулась, и в зал уверенно вошел человек, жуть как похожий на героя моего детства Д’Артаньяна, но уже в годах, наверное маршальского возраста. Жесткое лицо, торчащие усы, траченная сединой длинная густая шевелюра, уверенный, слегка надменный, но доброжелательный взор. В отличие от героя моих детских сновидений, этот был в полном доспехе. Шлем на вытянутых руках тащил за ним мальчишка в легкой кольчуге. Придерживая левой рукой длинный неширокий меч, местный Д’Артаньян прошел в середину зала, четко вбивая в пол высокие каблуки кавалерийских сапог. Развернулся. Мальчишка с крайне серьезной миной пристроился рядом с ним. Вслед за ними, позвякивая доспехами, в корчму вошли восемь латников и трое остролицых молодцов в зеленом, с длинными луками в руках.

Танцы прекратились, и массы с ожиданием уставились на вновь прибывших. Причем если на Д’Артаньяна, мальчишку и латников народ смотрел доброжелательно, то трое в зеленом вызывали, скажем так, противоречивые чувства.

– Кавалер Андрий, – прошелестело по залу.

Граик встал, и я тоже поднялся, положив руки на пояс, поближе к рукоятям гундабандов.

– Я принес вам Слово Лорда нашего Шарм’Ат, – звучным голосом заговорил Д’Артаньян. – Жители земли этой, люди и нелюди. Беда пришла к нам. Недостойные, лживо именем Блистательного Дома прикрываясь, творят разор и беззаконие в земле этой. Возведя крепость в селе Валхот и иных селах, на перекрестье путей торговых стоящих, мешают людям торговым и вольным свободно по земле этой ходить и требуют за сие плату. Властью, данной мне Наследием Моим и Словом Блистательного Дома, решил я крепости срыть, а лжецов подлых пленить и на суд Блистательного Дома представить. Посему зову под меч свой вассалов своих, иных, оружие носящих, что в земле этой пребывают, и селян верных. Идти всем к Ненужному Долу, где ждать вас со своим гоардом стану в двенадцатый день Плодового Месяца. Сказано в Высоком Доме Шарм’Ат в первый день Плодового Месяца.

Как раз на следующий день после скандала с соратниками покойного Дагобера. Рассердили идиоты лорда.

– От себя скажу. Всех, кто под меч Лорда встанет, кормить и поить кавалеры будут за свои деньги. А посему, добрый Бындур, накорми и напои меня и моих людей, второй день мы в пути. А вы, добрые селяне и проезжающие, не глядите недобро на Братию Зеленую. Под мечом Лорда они. Захотите – после свары посчитаетесь.

– Прошу к этому столу, благородный кавалер. – Отерев с лица пот от веселой пляски, к новому гостью подошел корчмарь. – Здесь и люди добрые сидят, и вот по поводу роскошного боя аргосское уже в кубках играет. И для людей ваших место найдется. Займись, Малуша, душа моя. И разбойничков ваших покормят, не сомневайтесь.

Подошедший к столу Д’Артаньян весело глянул на нас.

– А, узнаю. Враги-соперники и за одним столом. Славно. И почтенный целитель наш здесь. – Тивас уже спешил к столу, с явным сожалением оторвавшись от миловидной большеглазой селянки с потрясающими формами.

– Приветствую тебя, славный Андрий, – с достоинством качнул черными кудрями Граик.

Похоже, я был знаком с этим колоритным дядечкой и посему склонил голову в приятственном поклоне, всем видом своим демонстрируя радость от долгожданной встречи, и был удостоен вежливым, но весьма прохладным ответным поклоном.

Тиваса здесь, похоже, любили все. Так, кавалер Андрий заключил его в костодробительное объятие, а мальчишка со шлемом в руках разве что не повилял хвостиком. Наших спутников в очередной раз представили, причем если Баргул просто приложил правую ладонь к сердцу, то Унго, почуяв родственную душу, выдал краткий, но велеречивый спич на тему счастья, которое высыпала на него судьба, послав встречу со столь достойным воином. Кавалер слегка прибалдел и стал на него поглядывать, как на принца в изгнании. Не знаю, не знаю, но бывают ли принцы в изгнании столь краснощеки и крутоплечи – сомневаюсь. Как следует из доступных мне источников – сказок для деток и фантазийных произведений для взрослых – существа эти должны быть значительно аскетичнее в щеках и подавлять окружающих печалью во взоре. Наш же доблестный фавор требованиям этим отвечал ну очень слегка. А может, во мне говорит зависть небелая, потому как кавалер Андрий на меня поглядывал весьма скептично. И ему я, похоже, насолил в прошлой жизни.

Суперстар Хамыц завел опять что-то воодушевляющее, и посетители заведения старательно подвывали ему своими невероятно мелодичными голосами, причем некоторые из них невзначай так опирались на своих партнерш, вроде как демонстрируя немедленную готовность защитить их от неведомых супостатов, но в то же время расположив свои конечности на наиболее выдающихся частях тела защищаемых. Впрочем, те были очень даже «за». Кто его знает, как завтра карта ляжет. Война вроде началась. С такого мордобоя ведь запросто можно не вернуться.

Тем временем кавалер Андрий недрогнувшей рукой принял солидный кубок аргосского, не жеманясь, перелил его в свою благородную утробу и взгромоздил себя в пустующее кресло.

– Ты, Фабио, тоже присядь, – кивнул он мальчишке, на что тот истерично замотал головой. – Я говорю – сядь, – звякнул металлом его бархатный голос. Мальчишка поспешно сел на заботливо придвинутую ему скамеечку, но шлема из рук не выпустил.

– Правнук, – объяснил кавалер человеку понимающему, каковым, по его разумению, являлся наш доблестный фавор. – Взял его оруженосцем, дабы с малолетства привыкал к служению. Он же все тщится мою особу от неведомой опасности оборонить.

– Это мудро, – важно кивнул Унго, – ибо в праздности не может родиться достойный воин. Что же касается опасности, то здесь ее нет, благородный Фабио, но, похоже, в будущем у тебя будет возможность проявить родовую доблесть. Сейчас же присоединись к нам и подкрепи свои силы пищей, ибо истинный воин должен копить силы в недолгие минуты покоя, чтобы, не щадя, тратить их по зову своего сюзерена в годину испытаний.

Мастерство, его, действительно, не пропьешь. Как, впрочем, и воспитание.

А стол наш в очередной раз заполнялся разнообразной, весьма аппетитной снедью. Чего тут только не было. И сизо-розовая ветчина. И белый сыр. И готовые лопнуть помидоры. И колючие пупырчатые огурцы. И напластанная, истекающая соком копченая рыба. И пышный каравай хлеба. И круги колбас, шкворчащих на сковороде. И комья густой сметаны в глиняной миске. И перед каждым хлопнули по гусю в золотой корочке, воспетому Никитиным. И толстенные ломти тушеного мяса, густо посыпанного зеленью. В общем, как стол не обвалился – я не знаю.

Впрочем, столу помогли и очень скоро. Лопнули под острыми ножами помидоры, весело захрустели огурцы, ветчина слегка раззадорила здоровые аппетиты в здоровых телах, рыба напомнила жажде, что она существует, взвились облачка горячего пара над разорванными гусями, затрещали кости на крепких зубах, куда-то вдруг делось мясо, безжалостно были уничтожены отряды колбас, и мои сотрапезники стали отваливаться от стола, скромно отдуваясь. Остатки трапезы убрали, и началось самое вкусное в застолье – беседа.

Тивас добыл из складок своего одеяния чудовищное сооружение, которое он по простоте душевной именовал трубкой. Предметом этим можно было неплохо наварить какому-нибудь вражине по голове. Вбил в нее жменю табака, тщательно утрамбовал его и раскурил, окутав нас всех клубами дыма. В целях маскировки, надо полагать.

Кавалер Андрий также раскурил нечто менее величественное и откинулся в кресле, демонстрируя сытость и готовность к куртуазной беседе.

– Так просветите же меня, друг мой Андрий, что произошло за время моего отсутствия. Что за Внутренняя Стража? Отчего бесчинствуют на дорогах? Здесь, на землях благородного Шарм’Ат. За спиной отважных воинов Хушшар. От кого сторожиться здесь?

– Вас не было, почитай, два месяца, наш почтенный целитель, и за время это многое изменилось в землях Блистательного Дома. Вскоре после вашего отъезда в сердце Империи, в Столице, был раскрыт заговор. Заговор. – Андрий задумчиво покрутил длинный ус. – Очень странный заговор. Как следовало из писем, скрепленных печатью Блистательного Дома, в нем были замешаны все те, на ком держалась Империя, люди, верой и правдой служившие отцу нынешней Императрицы. И ныне много ваших знакомцев потеряли головы, много заточено в крепостях, многие сосланы. Серебряный Лис бежал, – предваряя вопрос Тиваса, сказал Андрий. – И следующий рескрипт Императрицы был о введении Внутренней Стражи, которой надлежит внутреннюю крамолу изыскивать и выжигать, а также блюсти порядок на дорогах. И в помощь лордам были отправлены сотни этой самой Внутренней Стражи. И в земли Шарм’Ат были посланы. И странно посланы, доложу я вам. Вы, – Андрий явно заволновался, – Великий Маг и Колдун, и ведомо вам больше, чем мне, но послушайте же, что было. Рано утром у ворот замка появился гонец с рескриптом о посылке в земли наши четырех сотен Внутренней Стражи для помощи в изничтожении внутренней крамолы и учреждении четырех кремней для проживания указанных сотен. И поименованы были села, в коих надлежало их поставить. Не по сердцу мне была диспозиция, ибо прикрывали эти кремни Замок Шарм’Ат от земель Сухой Головы, с одной стороны, и от Синего Хребта, в коем проживают подземные рудокопы, с другой, и я прямо сказал об этом своему господину. И, несмотря на свои седины и заслуги, выслушал гневную отповедь и в наказание за сомнения мой лорд послал именно меня выбирать место для постройки одного из кремней. И расходы на его постройку мой лорд также возложил на меня. Но, – тут Андрий сделал паузу и оглядел нас пронзительным взором, – когда я со своим гоардом поехал на указанное мне место, там уже стоял кремень. И в нем уже стояла сотня Внутренней Стражи. Когда же я расспросил местных жителей, откуда взялось сие строение, то выслушал странный рассказ. Почти сразу после заката на месте этого, не к ночи будет упомянут, кремня, сильно задымило. У нас в Приграничье все наслышаны о злокозненности степных магов, и поэтому старшины городка ударили аларм. Дымило так долго, что успели собраться отряды и даже построили ряды. Дымило же странно. Дым не распространялся, а становился все гуще и тяжелее. Жители наши не опрометчивы и хотя оборужены изрядно и умением воинским владеют, в облако дымное вступать не спешили. Каково же было их удивление, когда рассеялся дым, и они увидели готовый, сложенный из серого гранита, каковой в наших землях не водится, четырехбашенный кремень. И с подъемным мостом, и с запорной решеткой, и, самое изумительное, со рвом, полным водой. Мост опустили, решетка поднялась, из ворот кремня выехал воин и предъявил старшине рескрипт Императрицы с печатью об установлении в их городе поста Внутренней Стражи для искоренения внутренней крамолы и установления порядка на дорогах. Что такое внутренняя крамола, горожане не знали, от кого их под мечом лорда защищать, не поняли, но печать Имперской Канцелярии старшина видел не раз, а потому повел свое войско по домам и, выставив крепкую стражу, отпустил своих воинов спать. И по приезде мы его застали как раз за составлением подробного письменного отчета. Добрый старшина сам собирался отвезти свое эпистолярное произведение, но мы избавили его от этого труда и поспешили в Замок Шарм’Ат, даже не вступая в сношения с обитателями кремня.

Я принес известие первым, и господин лорд наш Шарм’Ат, скажем так, был удивлен моим рассказом, который вскоре подтвердили и остальные посланники.

А вечером того же дня лорд принимал четверых сотников Внутренней Стражи. Те прибыли с выражением почтения к нему, Властителю Земель Шарм’Ат. Прием был как всегда великолепен, но лорд казался задумчивым, ибо за все время его правления никогда Блистательный Дом не высказывал озабоченности состоянием дел в доверенной его заботам Земле и не присылал на постоянную дислокацию столь сильный отряд.

Вначале вновь прибывшие вели себя достойно, они лишь поставили сторожу на дорогах и стали собирать плату с проезжающих, а также записывать их имена. Наши жители, непривычные к такому обращению, стали объезжать сторожи. И тогда сотники начали патрулирование, именем Блистательного Дома взимая виру с несогласных ездить по дорогам. А затем и вовсе запретили ездить вне дорог. А это вызвало уже недовольство, ибо земли наши обширны, мощеных же дорог немного, и частенько гораздо легче проехать напрямую. Господин наш лорд Шарм’Ат призвал к себе сотников, но на зов явился лишь один. Лагмар Рыжий. Сурово указал наш лорд на произвол, чинимый его воинами, и потребовал прекратить безобразия на дорогах. Но дерзко ответил сотник, сославшись на приказ Блистательного Дома, и предъявил рескрипт к прочтению. Господин лорд наш Шарм’Ат добр душой, но и гневлив преизрядно. Едва спасли мы дерзкого, но намяли бока и вышвырнули из Замка. Когда лорд ознакомился с рескриптом, гневу его не было предела, ибо сие послание было у подчиненного ему сотника, а самому Властителю Земли этой донесено не было. В тот же день отправил господин наш письмо в Блистательный Дом с просьбой разрешить его спор с присланным воинством, и в тот же день герольды прокричали перед кремнями о сием деянии господина нашего. И огласили требование лорда Шарм’Ат прекратить мешать путешествовать жителям и гостям земли нашей. Путешествовать вне коронных дорог. – Кавалер Андрий остановился, чтобы перевести дух, и, сделав преизрядный глоток из бокала, продолжил: – И на какое-то время притихла Внутренняя Стража. Жители наши успокоились. Да и какие злоумышленники могут попасть в коронные земли, миновав частые кордоны воинов Сухой Головы? Да никакие! Но через три недели воины Внутренней Стражи остановили моего внука с гоардом, едущего в земли Хушшар, и потребовали следовать, сдав оружие, в кремень как нарушителей рескрипта Императрицы. – Кавалер Андрий разволновался и привел свои нервы в порядок очередным кубком. Усмехнулся: – Воины нашего рода верны слову, данному господину нашему лорду Шарм’Ат, а он верен Блистательному Дому, и лишь по приказу лорда воин может сдать оружие имперцам. Мой внук знает закон. И указал командиру десятка на его незнание. Тот же, неразумный, скомандовал атаку и был оставлен в живых лишь для того, чтобы обсказать о совершенной ошибке своему сотнику. Но тот прислал гонца в Замок Шарм’Ат с требованием арестовать моего внука и в железах, – поднял кривоватый указательный палец кавалер Андрий, – передать во Внутреннюю Стражу. Господин наш лорд Шарм’Ат долго смеялся над глупым требованием, а потом посоветовал ему самому поехать в земли Сухой Головы и арестовать там побратима воинов Хушшар. Ведь ты знаешь, великодушный Тивас, что все воины Дома Шарм’Ат с пяти до пятнадцати лет воспитываются в семьях жителей Сухой Головы. И с гордостью могу сказать, что не было на моей памяти случая, чтобы кто-либо оказался недостойным получить браслет с изображением Сухой Головы.

Андрий опять потянулся к своему бокалу.

– Прости мое незнание, но что означает этот браслет? – заинтересованно спросил ценитель и любитель разнообразных рыцарских ритуалов фавор Унго.

– А означает это, достойный собеседник мой, – удивленно глянул на него отхлебнувший в очередной раз кавалер Андрий, – что получивший сей браслет достоин быть воином Сухой Головы, а поскольку испытания весьма сложны и опасны, носящий такой браслет – побратим всем порубежникам. Воистину, из дальних стран приехал ты к нам, достойный фавор, если не знаешь такого.

А дальше случилось странное. Внутренняя Стража увеличила пошлину на дорогах, но лишь для воинов Сухой Головы. И стала она равняться цене двух боевых коней.

Тивас от изумления аж поперхнулся своим дымом. Все неаборигены вопросительно уставились на него. Он вынул трубу изо рта, трубкой это сооружение просто язык не поворачивается назвать, откашлялся и просветил нас темных:

– В начале осени все достигшие восемнадцатилетия воины Сухой Головы едут в Столицу. Воины Хушшар лично дают клятву верности Главе Блистательного Дома. А тот, в свою очередь, эту клятву принимает. У каждого. Лично. Потому так и крепко Порубежье, что Хушшар верны лично Императору. Не Блистательному Дому, как Лорды и коронные полки, а лично его Главе. И препятствовать этому ритуалу... Это странно. Ах, да. Цена двух боевых коней, тем более коней Хушшар – это очень много. Раз в пять больше, чем собрал за бой Саин.

Мы дружно охнули.

– Прости, что перебил, достойный Андрий.

– Из сколь дальних стран вы прибыли, чужеземцы? – задумчиво протянул кавалер Андрий. – Неудивительно, что изумленные Хушшар прислали гонца к господину нашему, своему верному союзнику и соратнику с приглашением на Совет Отцов. И неудивительно, что господин наш лорд Шарм’Ат принял это приглашение и отправился в земли Сухой Головы лишь с двумя из своего гоарда, как того и требует традиция. Удивительно то, что лишь десяток Внутренней Стражи попытался воспрепятствовать этому. Господин наш лорд Шарм’Ат, как я упоминал, добр и оставил жизни двоим, дабы те сообщили о случившемся. Сам же проследовал на Совет Отцов. Вернувшись оттуда, он разослал нас собирать жителей земли своей под свой меч.

– С прискорбием должен сообщить тебе, почтенный кавалер Андрий, что те двое, которых пощадил достойный лорд, так и не сообщили о случившемся.

– Почему же? Да и откуда тебе это известно?

– Те двое и еще десяток пали жертвой своей неучтивости, – информировал Андрия Хамыц.

– Как так? – недоуменно поднял бородку кавалер. – Они умелые воины.

Черное лицо Тиваса залучилось невероятной скромностью.

– Троих изничтожил достойный фавор. – И Унго застенчиво потупил глазки.

– Троих воспитывал до смерти своим копьем наш певец. – Хамыц с готовностью продемонстрировал свои прекрасные зубы. – А одного надвое развалил мечом. – Улыбка стала значительно шире. – Десятника по имени Дагобер.

– Остальных перебил стрелами этот скромный, молчаливый юноша. – И Тивас величественно махнул рукой в сторону смущенно нахохлившегося Баргула.

– Великолепно, просто великолепно. Какая решительная победа! – довольно промурлыкал Андрий. И тут на его высокое чело присела темная тучка. – Почтенный Тивас, достойный бард, простите мое недоверие, но надвое – это как? Они ведь окольчужены. И кольчуги их хороши.

– А вот так – надвое, – радостно хмыкнул Тивас. – Отсюда, – чубуком от трубки он указал на свою макушку, – и до седла. Седло, кстати, он тоже разрубил.

– Невероятно, – удивленно протянул кавалер. – Но для этого нужна сила вагига. Да и меч их работы. Не то чтобы я не верю, но мечтал бы я увидеть такое своими глазами.

– А почему не показать, – гибко поднялся Хамыц. – Брат мой Баргул, не сохранились ли в наших переметных сумках кольчуги этих недостойных? И захвати кусок шелка. Хочу нашим сестричкам еще по платочку подарить.

Тот молча вышел, чтобы через пару минут вернуться.

– Ту, которую мой старший, Хамыц, разрубил, я брать не стал. И те, что фавор попортил, тоже. А остальные подобрал. Добыча, – пояснил он.

– Добрый Бындур, нет ли в твоем хозяйстве чурбана, который стоит разрубить? – пророкотал Хамыц.

– Найдем.

И скоро двое давешних крепышей втащили в зал кусок бревна высотой с рослого человека, а толщиной – в, скажем так, крепкого. Баргул натянул кольчугу на чурбан, с сожалением качнул головой, даром де добро переводите.

Хамыц сжал в левой руке кусок шелка, встряхнул кистью правой и закатил речь:

– В моей земле, когда мужчина достигает двадцати лет, он может просить у старших доверить ему боевой меч. Его подвергают испытанию. Он должен показать верность своего глаза, силу своей руки и восхвалить мастерство отца клинка. Я сделаю так.

И с этими словами высоко подбросил платок. Меч синей молнией вырвался из ножен и разрубил надвое лежащий на блюде перед кавалером окорок. Следом крутанулся над головой Хамыца и надвое развалил обтянутый кольчугой чурбан, метнулся снизу, коснулся уже падающего шелкового платка и влетел в ножны, а Хамыц, хлопнувшись на колено, поймал над полом уже два платка.

– Никогда бы не поверил, – медленно проговорил Граик, – что такое возможно. И таким мечом.

– Впервые вижу вас столь удивленным, почтенный магистр, – приторможенно съязвил кавалер.

– А я вас.

– Неудивительно. Если бы я сам не видел этого – сказал бы, что сие невозможно. Но какое мастерство! – И Андрий опасливо осмотрел чисто разрубленный окорок. На блюде же не было даже намека на царапину. Тут в нем возобладал военный чиновник. – Почтенный Хамыц, не скажете ли, где делают такие клинки?

– Ах, оставьте, кавалер. Вы лучше скажите, где учат так ими владеть?

Хамыц выставил вперед ладонями руки.

– Все скажу. Все, – лукаво улыбнулся. – Только выпить дайте.

Но выпить ему не дали.

ГЛАВА 25

Капитальная, сколоченная из толстых досок, украшенная затейливой резьбой дверь громко шарахнула о стену, распахнутая молодецким пинком. Постояла с минуту и, лишенная петель, рухнула. И в открывшийся проем полезла другая дверь. Здоровенный, почти в рост человека, окованный железными полосами щит. Над щитом топорщился развесистыми рогами шлем, из-под которого люто смотрели на окружающую действительность два ярко-синих глаза. Обладатель всего этого роскошного антуража сделал три шага вперед и явил себя изумленным взглядам присутствующих. Непристойного, огромного роста человек столь героических параметров, что огрохеренный щит не смог укрыть полностью всю эту груду мышц. Ни тяжеленных грубокованных наплечников, ни чудовищного пластинчатого доспеха, ни туго обтянутой кольчугой, распираемой изнутри мускулюсом руки, небрежно помахивающей обоюдострой секирой великанских размеров. За спиной скандального посетителя просочились в дверь и развернули строй по обе его стороны еще девятеро крепышей, не таких, впрочем, авантажных, но вполне убедительных, в серых, до колен, кольчугах, с кольчужными же капюшонами, с треугольными кавалерийскими щитами и длинными прямыми мечами в верхних конечностях. Щитоносный предводитель нечленораздельно проревел что-то на тему:

– Всем встать.

Тележное колесо с многочисленными свечами, используемое вместо люстры, аж закачалось, пораженное мощью голосовых связок. Эхо пугливо спряталось под потолком.

Излишней популярностью у аборигенов, как мне показалось, вновь прибывший не пользовался. Скорее, наоборот. Никто не поднял свою почтенную поясницу, однако по помещению тихой волной прокатился негромкий шорох. Весьма характерный, тот самый, который издают клинки, покидая хорошо смазанные ножны. Пипл явно готовился к мордобою с применением колющих и режущих предметов.

В зал, отодвинув местного викинга, буквально влетел огнегривый, высокий и мощнотелый персонаж. Он тоже был в серой кольчуге Внутренней Стражи, однако, в отличие от подтанцовки, не держал оружия в руках. Оно покоилось в ножнах на широком поясе. Длинный неширокий меч и тяжелый кинжал.

Уместив ладони на рукоятях, огнегривый обвел всех в высшей степени вызывающим взглядом и глубоким, звучным голосом заорал:

– Именем Блистательного Дома!

Напугав нас таким образом, он заткнулся, сунул руки за ворот кольчуги и извлек оттуда украшение, представляющее собой крупный, в пол-ладони, яростно-голубой камень в обрамлении каких-то завиточков белого металла. Красота эта люто блестела и висела на этакой затейливой, белой же, цепи. От фигуры оратора явственно дохнуло властностью и правом повелевать. Некоторые встали.

Но тих был наш бивак угрюмый. Недовольный произведенным эффектом выступающий возопил вновь:

– Именем Блистательного Дома! Лорд Шарм’Ат обвиняется в крамоле против Блистательного Дома. Все повеления указанного лорда объявляются незаконными. Гоард указанного лорда надлежит лишить оружия и власти и содержать под стражей до выяснения. Дознание доверить Внутренней Страже. Жителям Земли Шарм’Ат оружие сдать в кремни Внутренней Стражи. Кто противоречить будет этому слову, да будет лишен свободы, а буде окажет сопротивление – и жизни.

За стилистику не отвечаю, но общий смысл передаю. У кавалера Андрия бодро отвалилась челюсть. А оратор продолжал голосить:

– Кто же выполнит повеление лорда Шарм’Ат, да будет признан мятежным и да будет предан смерти как мятежник.

Жители Земли Шарм’Ат, обалдевшие от новостей, постепенно вставали, скромно убирая ножички и смущенно потупив глазки.

– По слову Блистательного Дома. Человека, именующего себя Тивас, как замыслившего против короны, и спутников его, буде такие найдутся, надлежит пленить, взять под стражу и в железе доставить в Столицу для дознания.

– Саин, а попадешь ли ты в камень на груди этого болтуна? – негромко поинтересовался наш чернокожий интриган.

В общем-то, скандала было не избежать, так как путешествовать в железах я не испытывал ни малейшего желания. Сходные мысли читались и на лицах моих благородных спутников. Местные жители совершенно явно находились под каким-то психогенным воздействием и уже поглядывали на нас без симпатии. Даже добрейший Бындур смотрел на нас осуждающе. Возможно, что законопослушные селяне и не смогли бы задержать нас, но резня аборигенов никак не входила в мои планы.

Оратор продолжал рассказывать, кого еще надо пленить, лишить оружия и власти, препроводить в Столицу для дознания, озвучивая все новые и новые запреты. Воодушевленный вниманием аудитории, он увлекся и поэтому мой подлый бросок вульгарно зевнул. Мне явно был антипатичен этот огнегривый полицай, и посему нож, расколов камень, врезал ему прямо в солнечное сплетение. Кольчуга сдержала удар, но дыхание сбилось и оратор замолк, судорожно пытаясь пихнуть воздух диафрагмой хоть в какую-нибудь сторону.

Селяне зароптали. Я с перепугу поволок из-за спины свои разоружительные ножички и тут увидел, что кавалер Андрий подобрал свою упавшую было челюсть и воздел себя на ноги. Надменно вперив в пространство свою опавшую было эспаньолку, он яростно сверкнул глазами, ткнул обличающий перст в сторону потерпевшего и торжествующе каркнул:

– Самозванец!

Нестойкие селяне, почуяв вождя, подоставали припрятанное оружие и, опрокидывая столы, двинулись было вперед, желая проучить покусителя и потоптателя, но тихонько стоявший по сию пору викинг вдруг проявил неожиданную прыть. Легко зашвырнув за спину поверженного оратора, он закрылся своим воротоподобным щитом и прохрипел что-то на тему:

– Буду бить.

Растерявшиеся было кольчужники сомкнули щиты и, выставив клинки, щекотнули нескольких бездоспешных аборигенов. Первая кровь пролилась, и месные благоразумно раздались в стороны перед кольчужниками, уступив инициативу шеренге латников кавалера. А за спинами их уже заскрипели натягиваемыми тетивами трое в зеленом.

– Стойте, – рявкнул Андрий. – Корчма не место для боя.

Вышел из-за стола и встал между противниками.

– Я – кавалер Андрий. Хочу говорить с твоим командиром.

Но командир не мог говорить. Его, пардон, рвало. Но блевал злыдень с умом, постепенно приближаясь к распахнутой двери.

– Достойный Бындур, есть ли еще выходы из твоего заведения? – спросил я.

– Как же нет, – удивился тот, – и выход на ристалище, и выход на задний двор.

– Веди нас к выходу на задний двор.

Что-то мне подсказывало, что наш огнегривый приятель рассчитывал не только на свой психотропный амулет и приготовил нам еще какую-нибудь гадость.

– За мной.

Мы вышли из зала незамеченными. Увлеченные противостоянием скандалисты абсолютно не обратили внимания на наш аглицкий уход.

Дверь на задний двор оказалась не только запертой, но и охранялась давешними двумя здоровяками, вооруженными какими-то рубящими сооружениями весьма злодейского вида.

Я выволок из-за спины один из коротких мечей, откинул засов и по какому-то наитию решил покинуть этот гостеприимный кров нетрадиционным путем. Вместо того чтобы просто выйти, я прыгнул руками вперед, кувыркнулся и, развернувшись, встал. Как выяснилось, поступил я разумно, потому что там, где должна была быть моя голова, совершенно случайно пролетал меч одного из двух серых кольчужников, стоящих по обе стороны от дверей. Второй только стал ко мне поворачиваться, когда я впечатал его ударом обеих ног в стенку. Того, кто пытался укоротить меня на голову, неведомая сила втащила внутрь, мягко шлепнула и выбросила, только вместо лица у него была какая-то бесформенная масса. Из дверей тягуче выпрыгнул Хамыц.

– Ты и Граик – к дверям на ристалище. Бындур, проводи. Вы двое, – здоровяки дружно кивнули, – держите дверь.

– А эти?

– Если живы – свяжите.

– Унго, Баргул, со мной. К главному входу.

Я очень надеялся на стрелковые таланты своих друзей, так как не знал, сколько полицаев у этого самого главного входа.

Мы успели вовремя.

Перед входом гарцевали полтора десятка верховых с факелами в руках. В дверях появилась фигура отблевавшегося огнегривого.

– Бей их, – заорал он в корчму и шустро скатился с крыльца.

– Корчму поджечь! Чужих бей.

– А баб?

– Всех.

Взметнулись руки с факелами. И тут защелкала тетива лука. Когда я читал о том, что лучник должен держать в воздухе семь стрел, то, признаться, не верил. Но так быстро и из пистолета не всякий выстрелит. А нашего Баргула можно смело заносить в книгу Гиннесса. Пока я сбил ножами двоих, он ополовинил строй противников, сунул лук в сагайдак и закрутил в руке свою несерьезного вида секиру.

– Подеремся, – белозубо усмехнулся.

Как выяснилось, Унго оставил стрелялку на своем транспортном средстве, однако решил не ударять в грязь лицом и продемонстрировать тайные таланты своей Брунгильды. Зашелестела разматываемая цепь, и один из врагов вылетел из седла с пробитой насквозь головой, странной птицей мелькнуло оголовье секиры, и еще один схватился за распахнутую глотку, а другой так и не понял, куда делась его буйная голова. С громким щелчком Брунгильда восстановила свою целостность, и против нас осталось всего четверо. Самая быстрая реакция оказалась, конечно же, у командира. Огнегривый взлетел в седло.

– Убейте их, – заорал он, указывая в нашу сторону.

А в корчме вовсю ворочалась драка.

ГЛАВА 26

Вначале все шло очень мирно. Кавалер Андрий чеканным голосом цитировал законоуложения, в соответствии с которыми бойцам невидимого фронта надлежало сложить оружие и выдать властям самозванца, незаконно воспользовавшегося Знаком Блистательного Дома, так как знак, полученный законно, неразрушим. Викинг порыкивал, удивленно внимая звукам членораздельной речи. Но приказ непосредственного руководителя пробудил его низменные инстинкты, и он решил развалить благородного кавалера надвое. И быть бы кавалеру Андрию павшим героем, если бы Тивас предательски не метнул в череп этому рогатому кошмару вульгарную табуретку. Табуретка сбила наступательный порыв великана, но ненадолго. Однако этого времени кавалеру Андрию хватило, чтобы укрыться за стальной стеной своих воинов. Приняв из рук оруженосца шлем, он скомандовал атаку.

Гулко щелкнули тетивы луков, и трое серых вылетели из строя с пробитыми головами. Латники двинули вперед. Трое налетели на викинга и мерно зазвенели мечами, не давая ему прийти на помощь остальным. Двое, во главе с Андрием, ударили слева, а последняя тройка навалилась на правый фланг. Сталь зазвенела о сталь, отыскивая сладкую плоть. Разница в подготовке сказалась сразу. Серые, может, и были неплохими вояками, но против гоарда Андрия, натасканного с младых ногтей, так сказать, с конца копья вскормленных, с какой-то другой дряни вспоенных, оказались абсолютно несостоятельными. Латники первой же атакой буквально смели героическую полицию, залив окрестности кровищей. Один лишь викинг остался на ногах, с невероятной для своей комплекции резвостью отражая сыплющиеся на него удары. Трое атаковавших его не были новичками в ратных развлечениях и явно владели навыками коллективного боя против одного, однако ничего не могли с ним поделать. Щит оказывался именно там, где надо, секира весело попархивала, отбивая жалящие клинки. Великан не был даже ранен. Увидев, что остался один, гигант легко разорвал дистанцию и впервые выдал что-то членораздельное.

– Беги, господин. Я задержу их.

И атаковал. Один латник получил весьма конкретный удар щитом и отлетел, гремя доспехами. Второго секира вроде бы легонько зацепила между шлемом и наплечником, и он рухнул наземь, зажимая руками пурпурную струю. Третий согнулся и упал, сбитый молодецким пинком в подвздошье, а секира на противоходе громко бамцнула четвертого по шлему. Тот не выдержал, раскололся. Латники шарахнулись назад, сбили щиты. Заскрипели натягиваемые луки.

– Не стрелять! – Голос Андрия остановил готовые сорваться стрелы. – Фабио, мою боевую пару.

И вышел сквозь строй, держа в обеих руках странное оружие. Длинный изогнутый клинок на длинной же, в локоть, рукояти. С левой руки его свисал небольшой шипастый кистень на нетолстой цепи. На полторы головы был ниже Андрий и значительно субтильнее, однако великан медлил. Но напал. Стремительно и мощно. Щит должен был опрокинуть кавалера, а секира срубить влет, но страшно ударил в щит странный меч и развалил верхнюю полосу оковки, а кистень вроде бы несильно звякнул по лезвию секиры, но яростный свист стали сменился разочарованным гулом, и секира немузыкально шлепнула по щиту своего владельца, меч высверкнул, обрушился на шлем великана, отлетел, принял удар секиры, и уже кистень щелкнул по шлему, и ошеломленный викинг отшатнулся, закрывая дверной проем. Глаза его яростно блеснули.

– Беги, господин.

И вновь бросился вперед. Какое-то время вообще невозможно было разобрать, так стремительно летала секира, отбрасывал и метался меч, равномерно тюкал кистень. Когда они разошлись, было видно, что обоим досталось. У Андрия был снесен плюмаж со шлема, на доспехах появилось несколько вмятин, с ноги текло. Великану досталось больше. Один рог на шлеме был сломан, да и сам шлем выглядел так, будто по нему влупили стальным градом, щит был изрублен и держался на честном слове, под правой рукой кольчуга висела лохмотьями. Из-под нее обильно текло. Самого великана заметно пошатывало. Но из дверей он уходить не собирался. И тут вмешался человек с абсолютно иной энергетикой мышления.

– Андрий, пригнись!

Тот послушно шлепнулся на колено, и через него в развевающихся черных одеждах, этакий Черный Плащ местного значения, пролетел Тивас, оперся на свой многофункциональный посох и двумя ногами выстрелил в щит викинга. Тот, и так ошеломленный, причем многократно, не удержался на ногах, упал и покатился по ступеням крыльца. Мгновенно вскинулся, как кот, отшвырнул не выдержавший столь непочтительного обращения щит, оглянулся, заорал:

– Господин!

И швырнул куда-то в темноту свою секиру. Достал из-за спины два топора и попер обратно в дверь.

Саин

Опять конные. Но теперь я уже знал, что делать. Меч привычно скользнул в руку. Всадник налетал, активно размахивая над головой мечом, и пал жертвой заблуждения, что конный всегда прав, рубанув по моей симпатичной голове. Я принял его удар и, слегка переступив ногами, достал его в бок. Меч дважды дернулся в руке, первый раз рассекая кольчугу, а второй – разрубив позвоночник. Конь проскакал еще несколько шагов, и наездник мешком свалился наземь. Моя возмущенная душа требовала мести, и я, птицей взлетев в седло одного из бесхозных коней, направился к этому рыжему гаду, чтобы в конном поединке высказать свою точку зрения о его, в высшей степени неджентльменском, поведении, но он решил избегнуть объяснений, скрывшись с места происшествия. Пришлось поспешить за ним. Краем глаза успел заметить, как из дверей корчмы выкатился викинг в абсолютно растрепанном состоянии, с раздолбанным щитом и уже однорогий. Я почти настиг беглеца, как вдруг из темноты вылетело что-то вроде телеграфного столба, шарахнуло меня в бок и вынесло из седла. Я в очередной раз грохнулся наземь. Нет, конные схватки – это явно не моя стихия. Упал я больно, но терпимо. Встал, нащупал штуковину, которая вынесла меня из седла, и установил, что это неприличных размеров секира. Кажется, я догадываюсь, чьих это рук дело, подумалось мне, и я направился к владельцу этого предмета с намерением поступить с ним некрасиво. А вдали раздавался топот коня, уносящего на своей сильной спине чрезвычайно антипатичного мне огнегривого. Когда же я добрался до предполагаемого владельца секиры, то перед ним уже стоял доблестный фавор и велеречиво предлагал ему подраться.

Баргул

Баргул легким полуоборотом ушел от свистнувшего клинка, всадник помчался мимо.

– Ты плохой воин, – констатировал наш тинейджер и бросил секиру в петлю на ремне. – Я убью тебя, не коснувшись.

– Ща сам сдохнешь, – развернул коня оппонент. Ему надоело гоняться за этим юрким мальчишкой. – Держи, – заорал он, выводя меч из восьмерки.

Как клещами его схватило за руку, повело, дернуло, небо поменялось местами с землей пару раз. Он был опытным воином и не раз падал с коня. Но удовольствия это никогда не доставляло. Не порадовало и сейчас.

– Ах ты, тварь, – возмутился он.

Мальчишка сидел на его коне, в его седле.

– Я сказал, что убью тебя не коснувшись, – прокричал он. – Смотри.

Наклонился к уху коня и завизжал, одновременно разрывая ему губы уздой. Конь испугался, поднялся на дыбы, и кованое копыто с размаху ударило прямо под капюшон. Вояка отлетел на пару шагов, упал, конечности пару раз дернулись, и он умер. Баргул сдержал слово.

Унго

– Защищайся, кавалер, – проорал серый и пустил коня наметом.

– Не премину, – пробормотал Унго, наблюдая за приближающимся всадником. – Но право, это даже скучно, – и, приняв удар на Брунгильду, ответным ударом разрубил всаднику бок, отсек ногу и вывалил требуху коню.

Дитя жестокого мира, он был чужд идеям «Гринпис», но не чужд милосердию и вторым ударом добил несчастное животное.

Унго посмотрел, как издевается над серым юный Баргул, как расправился со своим противником Саин, и бросился в погоню за рыжим. Его высокое внимание привлек шум в корчме, и он направился посмотреть на события, происходящие внутри, но не успел. Из дверей с грохотом выкатился давешний грубоголосый великан и шумно пересчитал ступени. Вскочил, отбросил пришедший в негодность щит, огляделся, выяснил, что его любимому господину грозит нешуточная опасность в лице настигающего Саина, швырнул секиру и вышиб указанную опасность из седла. Проделал он все это так стремительно, что достойный фавор не успел ему помешать. Теперь же этот великан стоял, сжимая в ручищах два топора, и угрюмо поблескивал глазами сквозь щель забрала на вываливающих из дверей корчмы Андрия с Тивасом в сопровождении возбужденного местного бомонда. Из-за угла показались Хамыц, Граик и Бындур. Хамыц немедленно заорал.

– Унго, их там четверо было. Граик всех поубивал. Даже меч мне вытащить не дал. – Тут он заметил викинга: – Ха! Этот зачем еще живой? – и поволок меч из ножен.

Великан затравленно оглянулся, но топоры не опустил. Сделал шаг в единственно свободную от почитателей сторону, однако оттуда в круг света вступил Саин с крайне недовольной раскорябанной физиономией. В руках он нес потрясающих размеров секиру.

– Твоя херня? – поинтересовался он и швырнул означенный предмет под ноги викингу.

Секира жалобно зазвенела. Саин поднял руку, и его бастард, красновато блеснув в свете факелов, уставился в сторону викинга. Тот изумленно глянул на Саина, сунул топоры за спину, поднял секиру, бережно провел рукой по лезвию.

– Благодарен, – рыкнул.

– Э! Делать что будем? Давай убьем этого и пойдем вино пить. Или с собой возьмем, пусть тоже вино пьет. Вон он большой какой. Эй! Вино будешь пить? – блеснул зубами Хамыц.

– Этот человек побил моих людей. Пусть бьется со мной! – непримиримо заявил Андрий.

– А меня с коня сшиб. Я из-за него рыжего достать не смог, – пожаловался Саин.

– Так негоже, достойные друзья мои. Пусть этот человек бьется с тем, кого выберет, – предложил Унго. – Ведь он хорошо бился, почтенный кавалер?

– Даже слишком, – подтвердил тот.

– С тобой биться хочу, – рыкнул викинг, указывая секирой на Унго.

– Почту за честь, – церемонно поклонился фавор.

И прозвучала вечная фраза:

– Дайте место для боя.

– Но так же нельзя, достойные, – вмешался Бындур. – Ведь есть ристалище. Зачем же благородный бой приравнивать к банальной драке.

– Здесь другой случай, – возразил Андрий. – Это продолжение битвы, которая еще не отшумела, и я против того, чтобы воспринимать спор этих воинов как соревнование. Это бой. Кровавый бой.

– Да раздайтесь же в стороны. Светло еще, пусть здесь дерутся, – поставил точку в споре Хамыц.

Хотя наш фавор был меньше почти на голову своего соперника, да и в комплекции серьезно уступал, легким противником он не выглядел. Облитый броней, в своем лошадячем гривастом шлеме, он очень и очень впечатлял. Брунгильда легко порхала в руках, а мягкая поступь делала его похожим на гигантского кота, правда с лошадиной головой, вставшего на задние лапы. Хотя я редко видел котов, грациозно перемещающихся на задних конечностях.

Однорогий дядька одним прыжком преодолел разделяющее их пространство и атаковал сразу, казалось, со всех сторон. Его чудовищная секира с гулом рассекала воздух, и вначале показалось, что она везде, и доблестный фавор вот-вот рухнет наземь, порубленный в заготовку для гуляша. Однако яростный напор наткнулся на абсолютно спокойную, выверенную оборону. Однорогий взревел от бешенства, секира заблистала еще быстрее, обрушивая тяжелые, ревущие удары на все сектора обороны нашего друга, но везде на пути этой скандальной дамы оказывалась не менее скандальная Брунгильда и не давала ей добраться до драгоценного организма своего господина. Саин недоумевал. Он знал таланты своего соратника и видел, что он не использует даже пятой их части, по существу, играясь с однорогим. Наконец блистание секиры замедлилось, а Брунгильда продолжала так же изящно порхать, заставляя уже викинга задумываться о целостности его организма. Трехгранное лезвие уже дважды с лязгом толкалось в грубокованый панцирь, заставляя его владельца отступать. Никогда не думал, что бой на секирах – столь увлекательное зрелище.

Внезапно Унго тупо открылся. Викинг решил одним ударом закончить затянувшуюся схватку. Секира молнией метнулась к плечу нашего друга, но ни плеча, ни друга в этом месте уже не оказалось. Сделав изящный пируэт, он оказался за спиной своего соперника, Брунгильда описала короткую дугу и плашмя звонко тюкнула по многострадальному шлему однорогого. Тот от подобного хамства замер, а потом неуверенно, но громко шлепнулся наземь. Земля вздрогнула. Зрителям финал понравился, о чем они громко сообщили радостными воплями.

– Это хорошо, Тивас, что ты привел к нам этих воинов. Просто прекрасно. Великан вывел из строя трех моих латников. Да и сам я, честно говоря, не знаю, справился бы с ним, если бы не твоя помощь. А этот воин, похоже, игрался с ним. Ты уверен, достойный Унго, что он убит? – спросил он, подходя к победителю, который даже не запыхался после боя.

Тот удивленно глянул на кавалера.

– А он не убит. И не желал я смерти этому достойному воину. Он хорошо бьется секирой. И я буду порой биться с ним. Ведь должен я знать, как бьются в этой земле на секирах. Некоторые атаки были мне неизвестны.

– Но он наш враг. Он бился с нами.

– Убив его, я не узнаю, сможет ли он стать другом или останется врагом. Убив человека, мы многое теряем. Мне не хочется убивать его. И необходимости в этом нет.

– Но он побил моих людей, – рассвирепел Андрий.

– Значит, им надо больше учиться искусству боя, – невозмутимо ответствовал Унго.

– Не ярись, Андрий, – подошел Тивас. – Двое твоих уже на ногах. А другим придется воспользоваться гостеприимством почтенного Бындура. Мыкыта уже через месяц замашет клинком, а у Гната еще с полгода будет звенеть в ушах. У кого ты покупаешь оружие? Шлем на нем был не очень хороший.

– Так они живы, – явно обрадовался кавалер, – но как? Я сам видел, как он развалил едва не надвое Мыкыту и как полетели осколки башки Гната.

– Ты забыл, кто я?

– Благодарю, благодарю. – Кавалер порывисто схватил Тиваса за руку. – Они мне как дети, – вдруг засмущался он. Странное, доложу я вам, было зрелище.

– Достойный Тивас, – встрял Унго, – я прошу тебя осмотреть и этого воина. – Он указал на оглушенного викинга. – Мне кажется, он ранен. – Под однорогого натекла приличная лужа крови. – И, значит, победа моя была недостойной, – серьезно огорчился Унго.

– Недостойной! Этот человек разметал половину моего отряда, едва не отправил к предкам меня. Вы же даже убивать его не захотели. Вы невероятный воин. Я горд, что сражался с вами, достойный фавор, плечом к плечу.

– Пойдемте же в корчму, государи мои, – выкатился откуда-то Бындур. – Аргосского у меня уже нет, но я найду чем порадовать таких людей, как вы.

ГЛАВА 27

Мы опять сидели за тем же столом, и опять перед нами стояли наполненные вином кубки, но атмосфера покоя и надежности пропала. Хотя раненых и убитых уволокли, тяжелый дух щедро пролитой крови еще не выветрился. Изрубленные и изломанные лавки и столы уже утаскивали, но стены надолго сохранят следы мечей.

И все же многочисленные сотрудники товарища Бындура проявляли огромную активность, и помещение медленно, но верно начинало приобретать свой прежний медово-аппетитный облик.

Селяне, возмущенные наглостью вломившихся и воодушевленные речью кавалера Андрия, частично отправились вооружаться по домам (оказывается, здесь есть система поочередной мобилизации), а частично, под руководством Баргула, занимались освобождением бойцов Внутренней Стражи от ненужного им теперь снаряжения и последующим погребением этих жертв политических разборок.

Все сидящие за столом были приятно возбуждены. Как известно, у победителей нечасто случается депрессия. Один лишь Бындур уныло поглядывал на разнесенную корчму, очевидно, подсчитывая убытки.

– Не тревожься, друг мой, – положив руку на плечо безутешному кормильцу, проговорил Андрий. – Я возмещу твои расходы.

Лицо Бындура сразу разгладилось и приняло обычное доброжелательное выражение.

– Я, ваша милость, не об убытках думаю, а о крови, что пролилась здесь сегодня. В этих стенах никогда не случалось такого. – Он помолчал. – Тяжкие времена грядут. Тяжкие.

– Не грусти. Сейчас придет наш Тивас и изгонит дух крови из твоего, богами любимого, дома. Да и вряд ли эта кровь сможет зло принести. Пали ведь воины, не колдуны.

– Нет, Хамыц, я не о том. Долго, очень долго люди нашей земли бились друг с другом лишь на ристалищах. И редко до пролития крови. Никому и в голову не могло прийти биться вот так. – Он помолчал, подыскивая слово. – Беззаконно. Эти, – мотнул он подбородком в пространство, – чужие, совсем чужие. Ворваться вооруженными в дом, где дают пищу... – Он беспомощно развел руками. – Не понимаю.

Хамыц с жалостью посмотрел на него.

– Хорошая у вас земля. Плохо будет, если изменится. А чтобы не изменилась, надо погань эту поубить, и все. Ваш этот лорд людей собирает, чтобы этих чужих бить. Ха! И нелюдей собирает. Все вместе пойдем и побьем их. Говоришь, обычай ваш не уважают? Жить захотят и вызнают все обычаи, и уважать их будут, и детям своим, если доживут до них, скажут. В моей земле пословица есть. В чьей арбе едешь, того песню и пой. Хочешь свою петь – пешком иди.

Все заулыбались, вдохновленные предложенным разрешением проблемы. Действительно, что может быть проще.

Кавалер Андрий поднял кубок.

– Рад я, что столь достойные воины и мыслители решили примкнуть к воинству господина нашего лорда Шарм’Ат. Удивления достойны ваши умения. Вы впятером нанесли врагам ущерб наибольший. За вас пью, – и увлеченно задергал кадыком, проталкивая в организм ароматную жидкость.

В корчму вошел один из латников и навытяжку остановился у нашего стола.

– Прими этот кубок, Олекса, – встретил его кавалер.

Латник аккуратно перелил в себя содержимое емкости, степенно вытер длинные вислые усы, сдал кубок и замер, преданно глядя на начальство.

– Говори, – величественно дозволил кавалер.

– Серых бито воинами Зеленой Лиги трое, в голову стрелами, до отнятия жизни. Гоард на мечи взял шестерых – до отнятия жизни. – Андрий удовлетворенно кивнул головой.

А Олекса тем временем продолжал:

– Один бит магистром Саином безоружно, но до утра не протянет, ибо целитель Тивас говорит, что у него вся требуха в кашу разбита. Двое биты им же ножами в горло до отнятия жизни. Один распорот мечом. Надвое, до отнятия жизни.

Лицо Андрия слегка вытянулось.

– Четверо заколоты магистром Граиком до отнятия жизни.

Олекса слегка перевел дух.

– Четверо биты кавалером Унго секирой до отнятия жизни. Семеро биты стрелами в глаз, до отнятия жизни, кавалером Баргулом, и один стоптан его же конем до отнятия жизни. Один бит в лицо кулаком кавалером Хамыцем. Целитель Тивас говорит, что жить будет. Пока он ему кости расправляет. Молодецкий удар.

Лицо кавалера Андрия серьезно вытянулось.

– Один же бит тобою, твоя крепкость, и кавалером Унго. Целитель Тивас говорит – будет жить. Тебе же, кавалер Унго, он говорит, что если хочешь пленить кого, так больше не бей, ибо на редкость крепкая голова у этого воина. Иная сломалась бы. В гоарде бито четверо. Мыкита ранен тяжко и лежать будет месяц. От Гната пользы с полгода не будет. К родне слать надо. Пусть залечивают голову его буйную. А голова та крепка, как у давешнего с рогами на шлеме. Звездан и Зверко хоть сейчас готовы биться. Селян нетяжко бито семеро. Четверо тяжко. Но все жить будут при хорошем уходе. Двое биты до отнятия жизни. Зря селяне поперед латников полезли. Зря.

– Победа. Тяжкая, но победа. Три десятка врагов выбито подчистую. Примите мою благодарность, воины. Кабы не вы – гореть бы нам всем. Братским кострищем бы стала нам «Сладкозвучная корчма». – Кавалер встал, слегка поклонился, сел.

– Плененных в погреб. Найдется погреб, Бындур?

– Найдется. Хотя давно в том погребе никто не ночевал.

– Давно твою родовую корчму никто пожечь не хотел, – резковато бросил Андрий. – Говорить с ними утром будем.

От дверей подошел Тивас, вытирая руки расшитым полотенцем. Уселся, взял со стола кубок, отхлебнул.

– Вы, дражайшие, когда бьете, наперед хоть немного думайте. Один Хамыц додумался, что нам информация нужна. Одного спас, а другим мои знания не понадобятся. От рогатого пользы вообще никакой. Рычит только и требует немедленно принять его на службу. Сказал мне лишь откуда он родом, но к стыду своему я ничего не знаю о его земле. – Наш гуру многозначительно посмотрел мне в глаза.

Человек, знающий все или почти все об этом мире, не знает такой малости, как местонахождение географического пункта. Из этого можно делать очень далеко идущие выводы. Похоже, мы таки зацепились краешком за странную паутинку, которая так тревожила нашего духовного лидера. Но тут ход моих дедуктивных размышлений прервал какой-то шум у дверей.

К столу подошел остролицый предводитель зеленых. Он аккуратно положил перед нами семь хорошо мне знакомых белооперенных стрел.

– Я, мастер Зеленой Лиги Ингвар, хочу спросить у тебя, кавалер Андрий, видел ли ты имперский фирман или фирман Зеленой Лиги у этого человека? – и вперил свой весьма обвинительный перст в белозубо улыбающегося Баргула, который скромненько так стоял, разве что ножкой не делал, вежливо положа левую рученьку на сагайдак, а правой застенчиво этак почесывал свои шикарные, давно не стриженные лохмы, в опасной близости от колчана, полного белооперенных стрел. За спиной его стояла пара ребяток в защитной робингудовской форме с длиннейшими луками в руках, причем стрелы на луки были наложены. И луки, и стрелы, и даже перья на них были зеленого, совершенно махновского цвета.

Мне даже стало очень гордо за молчаливую слаженность нашего коллектива. Унго слегка довернул лежащую на столе Брунгильду, и ее хищное, трехгранное жало недобро блеснуло в сторону одного из конвоиров. А меланхоличный красавец Граик надумал пообрезать ногти своей дагой. Хамыц, тот вообще с места не сдвинулся, но я знал, как мало времени ему надо, чтобы этот самый Ингвар вдруг расстался бы со своей буйной головой, полной разных там недоброжелательностей.

– Нет.

– Тогда почему отрок сей, нарушая рескрипт Блистательного Дома, пользуется оружием, дарованным лишь Зеленой Лиге и четырем лишь семьям Хушшар? – Голос обвинителя зазвенел возмущением монополиста. – Как мастер Зеленой Лиги я требую у тебя, кавалер Андрий, как у представителя лорда Шарм’Ат взятия сего отрока под стражу до предания суду Зеленой Лиги.

Андрий оторопел.

– Не горячись, достойный мастер, – раздался спокойный голос Тиваса. – Ведомо ли тебе, что отрок этот – чужеземец и законов земли нашей не ведает?

– Нет, но...

– Ведомо ли тебе, что оружие применено для защиты добрых подданных Блистательного Дома?

– Ведомо, – неохотно согласился Ингвар.

– Ведомо ли тебе, что для защиты подданных могут привлекаться чужеземцы с тем оружием, которым владеют?

– Ведомо.

– Хорошо ли владеет чужеземец поименованным оружием?

– Превосходно, твоя милость.

У лесного гангстера не было никаких шансов на победу в логических экзерсисах с коварным Тивасом.

– А можешь ли ты, как мастер Зеленой Лиги, подтвердить свои слова, дав ему ученический фирман?

Мастер Ингвар был в явном замешательстве.

– Могу.

– А о чем же тогда спорить? Я уверен, что с твоей рекомендацией лорд Шарм’Ат обязательно возьмет этого чужеземца на службу для защиты подданных. Верно?

– Верно.

– Ну так не будем спорить. У нас и без того был сложный день. Лучше насладись пищей и вином, что уже подготовили для тебя и твоих спутников помощники нашего доброго хозяина.

И Ингвар, отлично понимающий, что ему задурили голову, но не понимающий как, со своими соратниками отправился питаться. Но взорами они нас наградили недоброжелательными.

ГЛАВА 28

Проснувшись, я ощутил, что слегка побаливает голова. Неудивительно. После столь солидных возлияний. Но слегка. А вот тело переполняла приятная легкость. И ему было уютно на хрустящих простынях. Признаюсь. Отвык. Почти месяц походной жизни с легкими перерывами. Экзотика поднадоела.

Одеяло взлетело, отброшенное. Уже вставая, я ухватил рукоять меча, и он загудел, раскручиваемый в восьмистороннем замахе, засвистел в выпадах и защитах, рассекая солнечные лучи, падающие из окна, взвихривая блестящие пылинки. Теперь он уже не был чужим. Напротив, казался продолжением руки, и продолжение это летало, не задевая мебели, легко проносясь сквозь прозрачное тело воздуха. Мелькало. И не задевало хода мыслей. Не мешало. Порхало, разгоняя по телу кровь, будя мышцы, отгоняя сонную одурь. Ну не умею я сразу переходить от сна к бодрствованию, как зверь. Потому как не зверь. Человек. А это, как известно, звучит гордо.

Организм развернулся в изящном пируэте, и меч привычно нырнул в уютную щель ножен. Красота.

Хотя на табурете стояли бадья и кувшин с водой, водные процедуры я решил принять во дворе, так как пораженное цивилизацией сознание не желало понимать, как можно одновременно поливать из кувшина и умываться. Вдев себя в брюки, вбив конечности в сапоги и обозначив талию поясом, я отправился во двор, где застал потрясающую картину.

Утро, как я уже отмечал, было солнечное, приятное такое утро. Павших убрали. Кровь замыли. У колодца, весело повизгивая, давешние молоденькие певуньи поливали из ведер Хамыца. Он ржал. По кудлатой светлой шерсти текла вода, застревая в многочисленных впадинках мощных мышц, обегая бугорки. Он встряхивался, как волк, и брызги, алмазами блестя на солнце, неслись в разные стороны, попадая и на поливальщиц, отчего те дружно и радостно начинали восторженно визжать.

А рядом на крепкой скамье, сколоченной из толстых плах, сидели Унго и его давешний противник. Оба обнажены до пояса и насквозь мокрые. Причем если это приводило в восторг Унго, то на его визави, похоже, эта мокрость, с позволения сказать, столь положительного впечатления не оказала. Он сидел нахмуренной глыбой (интересно, как глыбы хмурятся?) и с явным неудовольствием пытался выжать свои густые волосы. Размеры и мускулюс мужчины просто поражали. Унго, на полголовы превышающий меня ростом и раздутый мышцами, как душка Арнольд, казался рядом с ним тонким, звонким и прозрачным, как юный гимназист рядом со зрелым молотобойцем.

– Истинный воин, друг мой, должен быть чист, – ухватил я ухом кусок речи, пропагандирующей полезность гигиены. – И благоуханен.

Гигант вдруг встал и вытянулся по стойке «смирно».

– А я, господин мой, себя никому нюхать не дам, – после чего сел.

Я, честно говоря, обалдел. А Унго, увидев меня, невероятно обрадовался, как будто расстались мы с ним неделю назад.

– Друг мой, – заорал он, вскакивая и заключая меня в объятия, – вы встали.

Почему я не должен был проснуться, было непонятно, но на всякий случай подтвердил.

– И проснулся.

– Я вот сегодня обзавелся наконец оруженосцем. Подойдите, Эдгар.

Великан подошел и угрюмо посмотрел на меня своими кабаньими глазками, без всякого воодушевления.

– Разрешите представить. Эдгар хорт Улфас. Весьма достойный и умелый воин.

А также выпивоха, каких мало. Вчера, когда Тивас сообщил, что раны этого чудовища не угрожают его жизни, Хамыц приволок его за стол и, справедливо нейтрализовав наши заявления тезисом о том, что раз мы не намереваемся убивать его, а купить такое вряд ли кто согласится, то почему бы и не выпить со столь достойным врагом. Убедил. И выпили. Вы даже представить не можете, как много в это помещается. После третьей или четвертой кастрюли, выпитой великаном, он вдруг стыдливо потупил глазки и, покопавшись за поясом, достал мешок с кулак размером и протянул Бындуру.

– На вот. Тебе. За дверь.

Когда кормилец наш развязал мешок, то мягкий бледный блеск не дал усомниться в его содержимом. Покопавшись с другой стороны, он извлек две каменные бутылочки и поставил перед Андрием.

– Твоим воинам. Матушка сделала. Капля на чашку молока. Выздоровеют. Крепкие воины.

Потом Унго задвинул длинный тост о благородстве, после реализации которого гигант стал приставать к своему победителю, чтобы тот взял его в воины и выученики, особо напирая на то, что господин его бежал, а его бросил и подмогу не привел. А Унго хороший, потому что, во-первых, победил, а во-вторых, лекаря прислал. И как Унго ни упирался, он все гудел, и гудел, и норовил упасть на колено. Вчера я эту комедию не досмотрел. Спать ушел.

Видать, додавил Унго коротышка.

– И подумалось мне, достойный друг мой, негоже столь именитому воину, как я, – прервал течение моих мыслей Унго, – путешествовать без оруженосца. А воин сей умел, и польза от него вашему отряду будет немалая в бою. А то что неотесан сей муж, то не беда. Возьму на себя труд воспитания.

– Возьмем его, Саин, – поддержал подошедший Хамыц, вытираясь цветастым полотенцем, – знатный воин, и выпить не дурак, – звонко хлопнул его по плечу. Тот с неудовольствием посмотрел на певца. – А раны на таком скоро заживут.

– Раны не мешают мне. Тебя и сейчас побью.

Хамыц радостно рассмеялся.

– Видишь, здоровый совсем. Что, драться хочешь?

– Драться не хочу. Бороться будем.

– Ха, а бороться ты умеешь? – и опять хлопнул.

Великан было набычился. Обернулся.

– Дозволь, господин?

– Воинские упражнения развивают тело. Конечно, дозволяю, – отозвался Унго.

Гигант радостно попер на Хамыца, широко расставив руки. Вот-де сейчас поймаю, похрустишь костями. А тот и уклоняться не стал. Резко присел и крутанул нижнюю подсечку. Научился. Получилось. Эдгар тяжко хлопнулся на задницу. Земля дрогнула. Меня слегка подбросило. Шустро взлетел на ноги великан и попер медведем на обидчика. Радостно заревел, когда левая вроде бы схватила голую мокрую руку. Юлой крутанулся Хамыц, и незадачливый противник его взлетел в броске через всю спину, мелькнули в воздухе мощные ноги и гулко хлопнулись о землю. А быстрый певец шлепнулся рядом с ним, ударил ногами по груди и по горлу, выбивая дыхание, выгнулся, беря на излом чудовищную руку. Не учил я его такому.

– Больно, – взревел от неожиданных ощущений гигант.

Хамыц вздел себя на ноги, кувыркнувшись через спину.

– А похвалялся: побью, побью, – и блеснул хищными зубами.

Эдгар, покряхтывая, встал, покрутил рукой, удивленно глянул на Хамыца.

– Как это ты меня? – по дуге провел взглядом от Хамыца к месту, где только что лежал. – А?

Тот захохотал.

– Старший возьмет к нам – научу.

А на шее его уже висели певуньи, радостными визгами отмечающие победу.

– Возьми меня, господин, – прогудел Эдгар. – Унге служить буду. Тебе. Возьми.

– Эдгар. Ну кто так просит? И не Унге. А Унго.

Гигант хлопнулся на колено.

– Возьми.

– Чем клянешься?

– Кровью и землей поклянусь.

– Возьми его, Саин, – раздался негромкий голос Тиваса. – Пригодится.

– Ладно. Беру.

Гигант поднялся.

– Спасибо, господин, – сказал. И вдруг улыбнулся. Страшноват, скажу честно, был наш новый спутник, но его улыбка... Другое совсем лицо его стало. Хорошее.

– И если ты уже наразвлекался, Саин, то прошу зайти тебя в корчму. Староста сего богоспасаемого села и кавалер Андрий на совет меня и тебя зовут.

* * *

Вскоре освеженный двумя ведрами воды, выплеснутыми на меня певуньями (отблеск славы Хамыца лежал и на мне), одетый и щедро украшенный своим арсеналом, я сидел за столом, где уже собрались местные власти. Возглавил сборище мятежников, конечно же, кавалер Андрий. Присутствовал наш кормилец Бындур, крепкий дядька лет пятидесяти с вечноукраинским именем Тарас и пузатый длинноусый старик, с трудом втиснувший себя в кольчугу, которую, похоже, скроили из трех. Отзывался он на неожиданное для этих мест имя Витольд.

– Вы слышали слово господина нашего, лорда Шарм’Ат. Слушаю теперь вас.

Тот, что Тарас, не по-взрослому легко поднялся, встал по стойке «смирно» и открыл было рот для доклада.

– Садитесь, старый соратник, – пресек попытку проявления чинопочитания кавалер. – Мы ныне в квесте, в походе.

Тарас нехотя сел. Очень уж хотелось показать, что есть, так сказать, еще порох в пороховницах.

– В селе нашем три сотни и дюжина домов. Под селом двадцать один хутор. Каждый хутор выставит по одному бойцу в Белую Пехоту, оружного и с припасом. Крикун к ним уже послан. Из села в Белую Пехоту может уйти восемь десятков, оружных и с припасом.

– Не торопись, Тарас. Полевое войско лишь собираем. Возьмем четыре. Мало ли что.

– Что, Хушшар уже рубежи не блюдут?

– Блюсти-то блюдут. Да вот только время нынче больно смутное. Пусть лучше в селе крепкая сила будет.

– Есть в селе сила, кавалер, – гулко вмешался в беседу пузан в кольчуге. – Четырнадцать ветеранов в селе сием землю от щедрот лорда держат. Не оставим мы его в тяжелую годину. А парубки мои? Пять десятков. Кавалерию не удержат, а вот против степных устоят легко. Оружны, доспешны, благодаря заботам лорда. А если Степь, то ведь все на бой выйдут.

– Благодарю тебя, отважный Витольд. И за порыв твой и за парубков, тобой воспитанных. Только нет необходимости всех в огонь бросать. Нет. Лорд под меч зовет. С серыми бы и гоард справился. Но неправильно это. На Землю напали. Пусть и Земля за себя постоит.

Похвастался кавалер. Как есть похвастался. Если, конечно, в этом самом гоарде не одни Ильи Муромцы собрались. Хотя, может быть, смутивший меня термин трактуется и расширительно. Но все-таки.

– Я жду от вашего села четыре десятка тяжко оружных пеших воинов. В большем пока потребности нет, – продолжил Андрий. – И в других селах есть кого взять. Понимаю я. Все хотят долг свой перед Землей исполнить. Но забывать не надо, что и послушание есть долга исполнение. Все. Четыре десятка возьму, – сурово обвел всех взглядом.

Удивительно. Сколько я ни читал о Средневековье, везде руководство населенных пунктов без всякого энтузиазма относилось к идее руководства о необходимости выделения живой силы. Здесь же староста насильно совершенно пытается побольше народу на войну сбагрить. Но с вопросами своими к этим долинным швейцарцам я приставать не стал. Побьют еще.

– А ты, Витольд, тоже без дела не останешься. Кроме парубков своих и стеновое войско в оборот возьми. А то вчера, стыдно сказать, голой стали застеснялись. Пусть уж пообвыкнут.

– Так в доспехе те были, а наши бездоспешны. Вот и смутились, – взвился Бындур.

– Воин на то и воин, чтобы быстро думать, как врага сразить, – поучительно сообщил кавалер. – Столы бы опрокинули и укрылись за ними. А так неразумно напали и потери понесли. Так что давай, Витольд, не стесняйся. Сними с них жирок. А ты, Тарас, гляди. Урок каждодневный сократи. Как с припасом у тебя?

– Добро с припасом. Хватит.

– На слово верю. Но коль промашку в чем дашь, не осуди – война.

– Обижаешь, кавалер.

– Учу.

Меня вдруг легонько тронули за плечо. Я обернулся. Перед нами стояла одна из певуний и теребила фартук.

– Дяденька Саин, вас там дяденька Хамыц кличут. Они с Лесными задрались. Рассудить просят.

– Что случилось, друг мой? – недовольно осведомился кавалер.

– Похоже, мои люди в чем-то не сошлись во мнениях с вашими лучниками. Берет меня беспокойство за безопасность этих стрелков. Не разрешите ли удалиться на некоторое время?

– Конечно, идите, не хватало нам еще раздоров в своей среде. Если нужно – смело зовите моих латников. – Он осекся, вспомнив, что задравшиеся уничтожили большую часть врагов во вчерашней схватке, и величественным кивком позволил мне удалиться.

* * *

Во дворе царила добрая такая, напряженная до предела, деструктивная, можно сказать, атмосфера.

Двое зеленых стояли над своими луками, задрав головы в зенит, потому что в межключичные впадины им упирались меч и дага Граика, а третий истерично переводил наложенную стрелу с Хамыца на Унго, с Унго на Эдгара, с Эдгара на Граика и при этом заполошенно орал: «Бросай оружие, я убью его». Причем, кого именно он собирался убивать, было совершенно непонятно до того самого момента, пока в дверях не появился отважный Магистр Ордена Тяжелых Клинков. Появление на театре военных действий нового действующего лица так негативно сказалось на и без того взбудораженной психике лучника, что он таки спустил стрелу. Хотите отгадать в кого? Отгадали. Возьмите с полки пирожок. Смертоносный снаряд со свистом пронзил воздух. Тюкнул в грудь и, пораженный талантами местного кевлара, упал наземь.

Глыбистой молнией метнулся к нему Эдгар и, ухватив за горло, поднял очень высоко над землей, желая, очевидно, заглянуть ему в глаза. Внезапно вознесенный лучник попытался высказать свое неприятие подобным обращением путем размахивания кинжалом, извлеченным из поясных ножен, однако рассерженный гигант сжал руки, кинжал выпал, а лицо приподнятого стало стремительно синеть, явно намекая на недостаток кислорода в легких.

– Стоять, – люто заорал я.

Эдгар быстро отпустил лучника и спрятал руки за спину, всем своим видом демонстрируя, что к происшедшему он не имеет никакого отношения. Отпущенный шлепнулся на землю, перевернулся кверху задом и стал кашлять, массируя горло.

– Что здесь происходит? Граик, уберите оружие, ведь это наши союзники.

Оружие на мгновение растворилось в воздухе, дабы обнаружиться в ножнах. С ледяной, абсолютно аристократической улыбкой на породистом лице Граик предостерег инстинктивное движение зеленых к брошенным лукам, кратко молвив: «Не советую». Дага, мутным кольцом блеснувшая вокруг кисти, подкрепила сказанное.

Сверкнув в мою сторону ослепительнейшей из своих улыбок (всех его улыбок я не знал, но уж больно эта была ослепительная), Граик приветствовал меня учтивым наклоном головы.

– Сочту за честь принять на себя труд доклада, достойный предводитель наш, – выдал магистр. – Я вышел на утреннюю прогулку, дабы размять члены путем упражнения с оружием, увидев из окна, как резвятся мои соратники. Спустившись, я застал странную картину. Эти достойные, – кивок подбородком в сторону зеленых, – весьма неучтиво выясняли у наших друзей, где им найти рекомого Баргулом, наставив для вящего убеждения на них свое оружие. Спутники ваши не были готовы к подобной беседе, ибо полагали себя среди друзей. Я счел своим долгом вмешаться. Наш певец же обратился с просьбой к одной из дочерей хозяина позвать вас. Однако ваше появление вызвало несколько иной эффект, чем ожидалось. Вы, надеюсь, не пострадали, друг мой?

– Да нет вроде. Достойный Ингвар, ведь накануне мы решили, что сегодня наш друг пройдет испытание, и вы решите, достоин ли он своего оружия. Что заставило вас так скоро изменить намерения? Успокойте меня. Надеюсь, ничего дурного вы не имели в виду. Иначе... – Я многозначительно посмотрел на троицу полуобнаженных великанов. Глядели они на зеленых нехорошо.

– Не думай о дурном, достойный магистр. Но разве неведомо тебе, что воины Зеленой Лиги Земли Шарм’Ат вопрошают о соискателе с оружием в руках и с яростью во взоре?

– Каюсь, не знал.

– Весьма то странно, Саин, ибо не раз бывал ты в Лесных Твердынях. Хотя прости, ведь достойный Тивас говорил, что был ты болен.

– Не стоит. Так говоришь, грядет испытание? Интересно будет посмотреть.

– Но где же ваш спутник? – спросил Ингвар уже спокойно, беспретензионно.

Во двор вприпрыжку вбежал тот, из-за которого прелесть утра едва не украшена была кровопролитием.

– Старший мой, я договорился с кузнецом. Он берет кольчуги, что мы раздобыли. Деньги хорошие дает, – затараторил он. Унюхал напряженность в воздухе. – Э! Не случилось ли чего? Не обидел ли кто? – по-кошачьи, по широкому кругу, стал он приближаться к зеленым.

– Хорошо все, младший брат мой. Не поняли чуть-чуть друг друга.

– Э, Баргул, – обратил я на себя внимание юного предпринимателя. – А много ли дает кузнец?

– По сотне серебром. Я узнавал. Хорошая цена. Совсем старший, а эти что опять хотят? Убьем их, а?

Вот такой пылкий друг степей.

– Нельзя их убивать. Друзья они. Понял?

– Как не понял, совсем старший. Друзья, – индифферентно согласился Баргул.

– Сейчас испытывать будут, как ты из лука стреляешь.

– Зачем?

– Обычай такой. Покажешь, что хорошо стреляешь, они тебе бумагу дадут, что вправе ты луком в земле этой пользоваться.

– Зачем?

– Обычай такой. Понял? – прикрикнул я.

К узкоглазому бизнесмену порой приходилось применять меры императивного характера.

– Понял все, совсем старший. Куда стрелять надо?

– Они скажут.

Зеленые нерешительно поглядывали на лежащие в траве луки.

– Берите, берите. Ведь недоразумение, надеюсь, исчерпано.

Воины с удовольствием вооружились.

– Первая ступень, – сказал Ингвар недодавленному.

Тот привязал на стрелу кусок бечевки с закрепленным на ней кольцом и, быстрым движением вскинув лук, метнул ее в стену сарая, отстоящую от него шагов на тридцать. Та, кратко свистнув, воткнулась. Кольцо заплясало на бечевке.

– Останови кольцо, – насмешливо бросил он Баргулу, увесисто глянув на нас.

Руки нашего младшенького размазались в воздухе. Раздался двойной удар, и в стене сарая обнаружились еще две стрелы. Одна прямо под первой, а вторая чуть ниже. На ней ярко блестело колечко. Ветер развевал срезанную нить.

– Ха, – удивленно выдохнул предводитель зеленых. Потрясенно глянул на меня. – Четвертая ступень. Удивлен. Отличный выстрел.

– Куда еще стрелять? – полюбопытствовал Баргул.

– Не надо больше. У меня шестая ступень. Чтобы носить лук в Земле Шарм’Ат, достаточно первой.

Он присел, достал из поясного кармана кусок бумаги, вписал туда что-то какой-то палочкой, припечатал перстнем на левом мизинце. Отдал Баргулу.

– Повторюсь. Удивлен. Не ожидал я в столь младом человеке умелого стрелка встретить.

Баргул с недоумением разглядывал выданный документ. Я подошел, посмотрел. Красивая картинка. Лес, луки, стрелы, недлинный текст.

– Я тоже такую бумажку хочу, – вдруг сообщил подошедший Хамыц.

– Владеешь ли и ты благородным умением, богатырь? – удивился Ингвар.

– Младший, лук мой принеси, – командировал Хамыц Баргула. Ответил: – Почему не владею?

А получивший лицензию юноша уже притащил ту самую дубину, что вечно возил у седла Хамыц. Я все понять не мог, зачем ему стрелы. Честно говоря, думал дротики. При мне ни разу он не метал их. Да и зачем, если один Баргул нас провиантом как целый зверосовхоз снабжал.

Хамыц размотал кожу, что вечно прятала дубину, и нашим взорам предстало чудовищное, многослойное сооружение толщиной с запястье мужчины. Упер в землю, наклонился, на мгновение вспухли бешеной силой мышцы. Разогнулся уже с луком в руках. Дернул толстую, с мизинец женщины, тетиву, та отозвалась сытым гулом.

– На этом фандыре я тоже играю.

– Мой брат старший полон неожиданностей, а, совсем старший? – лукаво подмигнул мне Баргул.

– Да уж, – согласился я.

За все время нашего совместного путешествия ни разу не подумал я, что эта дубина – лук.

– Куда стрелять? – обратился Хамыц к Ингвару.

Тот с трудом оторвал взгляд от оружия в его руках. Их простые длинные луки из одной доски выглядели рядом с этим, дважды выгнутым чудовищем, ну скажем так, несерьезно.

– Куда стрелять? – повторил вопрос Хамыц.

– Какова сила твоего лука, богатырь? – пришел в себя предводитель зеленых.

– На сто шагов он пробивает лошадь в костяной попоне.

– Это доспех?

– Да.

– Не знаю даже я. Ты выбери уж сам, чем нас ты удивишь. А я фирман тебе уж дам, коль лук ты сей могучий растянуть сумеешь.

– Если я собью вот ту вот ветку, хороший будет выстрел? – показал он на толстую ветвь дерева, стоящего в сотне шагов от нас.

– Пока не верю я, что это возможно.

– А ты поверь. Стрелу, – протянул он руку, и Баргул подал стрелу. Толстая, почти в большой палец толщиной, с широким, бритвенно-острым полумесяцем наконечника, она вызывала не меньшее удивление, чем лук.

Хамыц слитным движением вскинул оружие и метнул стрелу. Она гулко провыла в воздухе, срубила ветку и глубоко вошла в тело соседнего дерева.

Ингвар удивленно покачал головой.

– Не видывал подобного оружия. Такая ведь стрела и голову сорвет.

– Не раз срывала, – белозубо улыбнулись ему в ответ.

– Эдгар, мой голькас. Я тоже желаю иметь подобный документ, – вступил в беседу Унго.

Я не стал досматривать, ушел в корчму. Только скоро и оттуда ушел. Кавалер Андрий и Тивас бодро расписывали диспозицию и порядок перемещения. Не знал бы, что в войске нашем от силы шесть десятков, поверил бы, что вести они намереваются армию многотысячную.

И я пошел гулять. Вчера, в связи с поздним временем прибытия, населенный пункт осмотреть я не успел, что было непростительно, ведь это был первый городок, что встретился мне в Империи.

Как-то раз я был в Германии. Уже после объединения. И один мой бывший коллега, основательно к тому времени разбогатевший немецкий комсомолец, ведомый чувством ответного гостеприимства, решил показать мне не городскую, а деревенскую Германию. Скажу вам честно, хотя регулярно и появлялись какие-то яркие элементы современности, у меня сложилось мнение, что попал я в сказку братьев Гримм. И сейчас у меня ощущение складывалось схожее. Уютные, чистенькие, мощеные улицы. Игрушечно-аккуратные дома. Доброжелательные улыбчивые люди. И непременная стайка детишек, собравшихся поглазеть на странствующего воителя. Порядок, размеренность. Ощущение покоя. Мне жуть как понравилось. Где-то я выпил кружку пива, где-то съел какую-то родню сосиски, купил в лавке сладостей и наугощал группу малолетних поклонников. Посидел на лавочке с несколькими степенными дядьками, наслышанными о вчерашнем бое, скромно поплескался в лучах славы.

И когда, нагулявшись, шел на место постоя, понял, что буду драться за этих людей, за их чистые улочки, аккуратные домики, смешливых детишек, посиделки под трубочку, пиво и сосиски. За покойность их жизни. Жестоко буду драться. Насмерть.

ГЛАВА 29

А гостеприимное заведение, давшее нам кров, совершенно изменилось. Теперь большой палисадник, или, не знаю, как это называется, так скажем, парковка для транспортных средств, играл роль плаца, на котором в пирамиды были составлены копья и щиты, а их владельцы, сидя в тенечке, потягивали прохладительные напитки из больших деревянных и керамических кружек.

На крыльце появился кавалер Андрий.

– Стройся! – разнеслось над импровизированным плацем.

Быстро, но без суеты, люди построились. Абсолютно не были эти бравые, рослые ребята похожи на тех забитых землепашцев, каких нам рисовала наша родная история.

Годы без войн, экологически чистая пища, надо полагать, сказались.

В длинных, по колено, кожаных доспехах, с нашитыми, как рыбья чешуя, металлическими пластинами, покрытые белыми мантиями, с короткими секирами и небольшими щитами у пояса, с круглыми шлемами с наносьем и щечками, удерживаемыми на согнутой левой руке, резервисты смотрелись не в пример более внушительно, чем современные мне «партизаны».

– Достойный Саин, вы и ваши спутники приняты в войско господина нашего лорда Шарм’Ат по просьбе Великого Мага и Колдуна, рекомого Тивас, на правах Вольного отряда без имени. Прошу вас занять место в строю на левом фланге. Магистра отныне велю называть яр как предводителя вольных воинов.

Повинуясь легкому кивку Тиваса, стоящего за спиной кавалера, я пошел на указанное мне место, по дороге ломая голову, в каком порядке мне строить свое разновеликое воинство. Ко мне подошли мои спутники, и Унго, узрев тень сомнений на моем высоком челе, негромко начал советовать.

– Предводителю, друг мой, надлежит стоять в строю рядом со своим отрядом. Затем воинов надлежит расположить по росту, невзирая на род его и заслуги. Посему пусть первым станет Эдгар как самый высокорослый, затем достойный Хамыц, потом стану я, затем магистр Граик, а строй же завершит наш юный Баргул.

Я ничего не имел против предложенного порядка построения, и мы несколько украсили белый однотонный строй.

– Вы, яр Саин, и ваши люди включены в конную часть отряда, и в походе вам надлежит двигаться рядом с предводителем, во главе.

– Отважный Ингвар, ты и твои люди пришли как верные Слову. – Трое в зеленом образовали еще более короткую шеренгу. – А посему, подчиняясь мне, вы можете идти рядом с отрядом так, как говорит вам ваша воинская традиция.

– Дозволь говорить, кавалер.

– Говори.

– Разреши идти нам чуть впереди отряда. Пообок дороги.

Складывалось ощущение, что разыгрывается какой-то странный ритуал.

– Разрешаю и от этого дня доверяю, как верному союзнику. Теперь же, добрые воители, я позволяю вам перед походом вкусить радостей мирной жизни. Ибо, кто знает, когда еще придется вновь поднять кубок доброго вина в кругу друзей. Обнять подругу, приласкать детей. Прихотлива судьба воинская. Однако, – возвысил он голос, – не пристало грустить тем, кто идет на защиту земли родной. – И после короткой паузы: – Слава лорду Шарм’Ат!

– Слава! – дружным ревом отозвался строй.

– Слава Земле Шарм’Ат!

– Слава!

* * *

Утром мы выступили. Провожать нас собралось, похоже, все население городка, включая кошек, собак и иную домашнюю живность. Хамыца, горько рыдая, провожали целых три приятной внешности молодые женщины, а маленькие певуньи тоже со слезами на глазах насовали «братику» целый мешок вкусностей, я уже не говорю о том, что Бындур обеспечил нас продуктами с таким тщанием, как будто мы собирались на Северный полюс. Деньги взять отказался наотрез.

Граик церемонно раскланялся с дамой, отличающейся от местных жителей аристократичностью профиля.

Стройная шатенка, та самая, с радующими глаз формами, с трудом оторвалась от Тиваса.

Даже Баргулу вслед долго махала пошмыгивающая носом девчушка с соломенными волосами.

Да, в общем-то всем из нашего отряда досталась толика женских слез.

Я вот так просто уснул, разнеженный чистыми простынями. А Унго сразу сообщил, что дамы местные ему по сердцу, но обмануть достойную женщину из приличной семьи недостойно окола. Эдгар какое-то время крепился, но тоже был уведен некоей местной валькирией.

* * *

В общем, вскоре и городок, и слезы остались позади. Люди подтянулись, ухватили ритм, пошли. Мы неторопливо рысили впереди, за нами длинным походным шагом пылила пехота. Причем в полной амуниции. На шести телегах, тянущихся за строем, как следовало из разъяснений кавалера Андрия, везли провиант и все необходимое для обустройства лагеря. А вот личный припас и все, что необходимо для боя, воин должен нести на себе. «Ибо служба лорду своему есть честь великая, хотя и тяжкая».

Очень понравился мне метод формирования армии, растолкованный словоохотливым кавалером. Профессионалы войны здесь, конечно, присутствовали. Наследственные профессионалы. У нас это называется дворянство. Каждый лорд содержит гоард Большой и Малый. Малый – это вот то самое коронное войско, что постоянно находится в замке. Дружина, так сказать. Высококвалифицированные специалисты, как я понял из разъяснений кавалера. Большой же гоард состоит из кавалеров, каждый из которых держит землю от лорда и обязан содержать до сотни доспешных кавалеристов, в зависимости от размеров выделенного участка. Но содержать менее десятка как-то не принято. Неприлично. А поскольку кавалеров в Большом гоарде никак не может быть меньше пяти десятков, то сами можете представить, каких размеров профессиональное войско может выставить лорд. Вопрос с пехотой здесь решен вообще оригинально. Военнообязанными являются все жители земли. Вот так, ни больше ни меньше. Дух населения чрезвычайно высок. Весь комплект вооружения, который в кредит выдается лордом, хранится в каждой семье. Все, подчеркиваю, поголовно все, боеспособное население раз в неделю проходит однодневное воинское обучение. Кроме этих пяти раз в месяц, проводятся воинские сборы, естественно, кроме периодов интенсивного ведения сельского хозяйства, то есть во время посева и жатвы. Летом, осенью, зимой и весной все проходят двухнедельные сборы. Для мужчин, обзаведшихся годовалым, первым, имеется в виду, ребенком, обязательна полугодичная служба. Мужчины, достигшие тридцати лет, один год служат в Белой пехоте. До системы призывов здесь додумались. До льгот семьям военнослужащих – тоже.

– А потому Земля Шарм’Ат сильна и многолюдна, и всякий раз, когда приходил к нам враг, не только числом брали мы его, но и умением воинским.

Потому-то так обмяты на плечах крестьянских парней были их доспехи, что успели напиться они пота от учения, и не были эти крепкие молодые люди похожи на людей, впервые взявших в руки оружие.

Швейцария.

А обучением занимались ветераны, по окончании службы щедро наделяемые землей, а развитию воинских умений – странствующие воители.

Очень приятная такая система. Я бы, например, поостерегся нападать на страну с таким милитаризованным населением.

* * *

А через несколько километров в отряд влилось еще два десятка молчаливых молодцов в зеленом, так что стрелков у нас прибавилось. Ближе к обеду кавалер Андрий вдруг скомандовал остановиться. Я было подумал – на привал, но действительность оказалась гораздо более грустной.

Кавалер Андрий радостно скомандовал.

– Учения!

И начались учения. Пехота совершала сложные перестроения, ощетиниваясь копьями то в одну, то в другую сторону, сворачивала и разворачивала строй, сбивала строй на бегу, с разворота, выставляла стену щитов для отражения атаки, наставив копья. Очень, очень впечатляло.

Кавалерия неслась в атаку то цепью, то лавой, то сбивала жесткий клин, бросаясь в копейный удар.

Лучники поражали воображение дальностью и точностью стрельбы.

Как быстро понял кавалер Андрий, в том бою, к ведению которого он привык, нам места не было, и он, решив не портить себе настроения, ограничился просмотром наших воинских талантов.

При этом ни о какой отработке взаимодействия между родами, скажем так, войск, и речи не было. У кавалера была отличная пехота, прекрасная кавалерия, непревзойденные лучники, но почему-то все это было задействовано в полном отрыве друг от друга.

Когда я спросил о причинах столь странного, на мой взгляд, явления, он посмотрел на меня как на человека глубоко психически нездорового. Затем сообщил, что пехота – войско оборонительное, кавалерия – наступательное, а лучники – те вообще вспомогательное. Задача пехоты – удерживать конницу степных, кавалерия лупит ее во встречном бою, а лучники выбивают стрелков противника. Вот такая вот дуэль. Вопрос о том, что делать, если у противника тоже есть пехота, привел его в неподдельное изумление. И тут до меня дошло. Многоумный кавалер Андрий просто не сталкивался с такой ситуацией, потому что у Степных не было пехоты, и идея о том, что пехота может биться с пехотой, вообще не приходила ему в голову. И старый воин немедленно подтвердил мою догадку, сообщив, что для подобных сражений готовятся воины иных Земель Империи. Тех самых, что граничат с народами, предпочитающими биться в пешем порядке. Однако и там взаимодействие пехоты и конницы абсолютно номинально, потому как перед этими родами войск стоят абсолютно разные задачи. Совершенно феодальная система боя, в которой пехоте отводится второстепенная роль. История моего мира знает множество примеров достаточно кровавого опровержения приведенной точки зрения. Но вот с точки зрения большой политики все объяснялось совершенно просто. Центральному руководству совершенно не надо, чтобы у местной власти имелись универсальные подразделения. Очень неглупо. Принцип «разделяй и властвуй», причем возведенный в традицию.

Я решил грубо не ломать убеждения кавалера и действовать, так сказать, поступательно.

– Почтенный Андрий, позвольте предложить вам пари.

– С удовольствием приму, если вы разъясните мне суть нашего спора.

– Как вы думаете, кто победит в прямом столкновении, если будут биться полтора десятка копейщиков вкупе с двумя дюжинами лучников против трех десятков тех же копейщиков?

– Ставлю два к одному, что первым грозит неминуемое поражение. Они ведь не смогут собрать строй, да и он будет значительно короче, ведь воины Лесного Братства не признают доспехов. В столкновении с окольчуженными копейщиками у них просто нет шансов. Нет, я даже не могу с вами спорить, ибо это будет нечестно.

– А вы рискните.

– Вы настаиваете?

– Да.

– Ну впрочем, почему бы лишний раз не убедиться. Извольте. И воинам будет неплохой урок. А как же мы выявим победителя?

– Легко. Пусть попачкают копья в золе. По пятнам на одежде и на лицах мы и определим, кому сегодня улыбнется воинская удача.

– Щедры вы на выдумки, яр Саин, – покачал головой. – Признаюсь, читал некоторые из ваших трудов. И не скажу, что со всем согласен. Но целиком свое мнение скажу я после нашего шуточного боя.

– И что же вас останавливает сейчас?

– После, после, – смеясь, дал шпоры коню кавалер.

Я подъехал к Ингвару, с каменным лицом наблюдавшему за стрельбой подчиненных. На мое приветствие он суховато кивнул.

Когда я рассказал ему о своей задумке, он сначала посмотрел на меня так же, как прежде Андрий. Но когда до него были доведены детали мероприятия, недоверие стало покидать его взгляд, и в конце концов он очень заинтересовался. Да, похоже, и идея натянуть, совсем слегка, нос кавалеру, казалась ему приятной.

– Но у нас только боевые стрелы, яр Саин.

– Так возьмите в обозе заготовки, повяжите на них мешочки с золой. На таком расстоянии особых сложностей для стрельбы не будет.

– Ха. Так они и без оперения пойдут.

– Вот именно.

Ингвар быстро собрал своих и стал им что-то бурно объяснять. Ясно, что за что-то.

Ко мне подъехал кавалер Андрий. За ним дружно топали полтора десятка копейщиков.

– Вот, прошу, достойный яр, ваши воины. Надеюсь, получаса для объяснения диспозиции вам хватит.

– Благодарю, кавалер.

Вздыбив коня, престарелый Д’Артаньян ускакал.

– Кто старший?

И ко мне подошел крепкий мужчина лет сорока.

– Гилбер ак Сала, магистр, прости, яр, к твоим услугам.

К нам как раз подошел Ингвар, и я стал посвящать командиров в тонкости своего плана. Командирам понравилось.

К назначенному времени подошел кавалер. Рядом с ним, весело горланя в ожидании веселой потасовки, бодро шагал прямоугольник пехотинцев в полной амуниции, только вместо копий над их головами колыхались свеженарубленные палки, измазанные пеплом.

– Вы готовы, достойный яр?

– Готовы. Но довели ли вы до своих людей условия?

– Конечно. Но не премину повторить.

Он повернулся в седле к радостным земледельцам, которые наконец на вполне законных основаниях планировали посчитаться с зелеными. Ну представьте себе ощущения толпы камазистов, которым разрешили «честно» поразобраться с сотрудниками организации со странной аббревиатурой ГИБДД. Представили? А теперь представьте гигабайты счастья, излучаемые означенными водителями большегрузных автомобилей. Теперь, наверное, ясно, какая атмосфера детской радости царила над строем Белой пехоты.

Я построил своих копейщиков равнобедренным треугольником, расположив острие в сторону противника. Делается это просто. Ставишь одного, за ним двух трех, ну и так далее. За ними поставил прямоугольником полтора десятка лучников, а по три тройки расположил пообок строя.

Я смотрел на веселящихся вчерашних землепашцев и никак не мог понять. Они что, не понимают, что сейчас в них будут стрелять? Они не осознавали этого. Да и кавалер Андрий не осознавал. Как можно стрелять в людей, не чужих? Те, по ту сторону границы, не люди, нет, в них можно, а вот в своих нетушки. Нельзя.

Мне на секунду стало страшно, какого зверя я выпускаю, приводя людей к мысли, что в своих стрелять тоже можно.

Но мои душевные страдания вдруг пресек голос кавалера Андрия. Совершенно в духе Александра Дюма он прокричал:

– Мы имеем честь атаковать вас! Вперед! – И жесткий белый квадрат, не торопясь, двинулся в нашу сторону.

– Бей, – заорал я.

Лучники отбросили палки, изображавшие копья, и подняли луки. До наших потешных врагов было метров сорок, когда они метнули стрелы. Слитный гул взлетел над полем. Еще. Еще.

Я не располагаю статистическими данными о той силе, с которой бьет длинный английский лук, а Лесное Братство явно пользовалось неким аналогом этого страшного в своей простоте оружия. Но похоже, сотню килограмм эта сила составляла, не меньше. Потому что первый ряд опрокинуло, как кегли, затем второй. Стрелы еще гудели в воздухе, когда я скомандовал атаку.

Треугольник с разгона ударил в растрепанный строй противника и разнес его одним ударом. Следом валили зеленые, уже сменившие луки на свои палки, и с удовольствием тыкали ими в изумленных противников.

Камазистам не повезло.

Кавалер Андрий наблюдал за картиной разгрома с изящно отваленной челюстью.

– Вы проиграли, кавалер, – порадовал я его.

– Невероятно, – протянул он. – Полное поражение. Но этого не может быть, и вообще это нечестно. Вы использовали луки вместо того, чтобы биться копьями.

– Но ведь они лучники, а не копейщики. А вы что думали, что я великолепных лучников, абсолютно не умеющих биться на копьях, столкну с вашими умельцами? – Наступило время изумляться мне.

– Да, в общем-то, – замялся вдруг кавалер, – да. Послушайте, Саин, и много ли у вас таких придумок?

– Немало, – загордился я своим набранным из военных мемуаров полководческим опытом.

– А не знакомы ли вы лично с лордом Шарм’Ат? – От волнения кавалер забыл добавить непременное «господином нашим». – Он, знаете ли, тоже горазд на различные выдумки.

– К сожалению, нет.

– Непременно должен буду вас представить. Непременно. – Задумчиво помолчал. – А ведь знаете, я читал вашу книгу «Об умении правильной войны».

Я, оказывается, еще и военный теоретик.

– Так вот, считал я все ваши мудрствования ненужными и, более того, вредными. За что теперь приношу извинения, – внимательно посмотрел на свой уже построившийся отряд, изляпанный следами золы. – А знаете, господин наш лорд Шарм’Ат хвалил эту книгу. И только репутация ваша, столь шумная и скандальная, мешала.

Рабы предрассудков.

– Так вы покажете нам еще что-либо из ваших штучек? – отвлекся он от сословных рассуждений.

– Конечно. Почему нет? А во время обеда подумайте, кавалер, что останется от пехоты, если в заключение ее атакует еще десяток верховых.

– Непременно задумаюсь.

* * *

Все-таки полезнейшая вещь – разумная милитаризация общества. Пока продолжались учения, а затем взопревшие резервисты омывали трудовой пот, ездовые с обоза уже сотворили некое подобие кулеша и, расстелив на земле длинные полотнища, уже ожидали оголодавших.

Воины были мудро рассажены вперемешку, и среди белых мантий весело зеленели камуфляжные кафтаны лесных воинов.

Естественно, основной темой застольной беседы была недавняя схватка. Победившие активно гордились, насмешками своими нагоняя грусть на лица побежденных.

– Слава яру Саину, – вдруг провозгласил Ингвар, поднимая вверх приятных размеров оплетенную фляжку. – Да длятся дни его на славу Лесного Братства.

Тостом и намерением своим он то ли неосознанно, то ли специально вносил некоторый элемент разлада в союзный отряд. Пресекать надо было.

– В атаку на стрелков не шагом, бегом идти надо. Прямого боя с копейной пехотой стрелки не выдержат. Если без прикрытия.

– Еще как выдержим, – возмутился предводитель лесных.

– На себя посмотри. – Тот опустил голову на зеленый кафтан, стянутый на крепкой груди кожаной тесьмой. – А теперь на него. – Ингвар глянул на копейщика и понятливо усмехнулся. – Доспех на нем. Шлем. Щит вон, как дверь. Ты на расстоянии для него опасен. А если между вами длина двух копий, то бабка надвое сказала. А одного – смерть тебе.

Лица побитых стали постепенно разглаживаться.

– Не в разделении ваша сила – в единстве. Пехота из щитов стену выстроит, в два ряда копья наставит, а вы поверх голов бейте. На длину копья-то не промахнетесь.

Тут даже белые заулыбались. Недолюбливали они зеленых, это конечно, но таланты их признавали.

– А вдруг упрется враг – выбейте в строю дыру в несколько рядов вглубь. Пехота в ту дыру ударит. А победа общей будет. И не станете хвалиться «мы, Белая Пехота» или «мы, Зеленая Лига». Хвалиться будете «мы, Земли Шарм’Ат воины».

Народ постепенно стягивался в круг.

– Ты покажи нам это, а, магистр яр Саин. Научи.

– Непременно научите, яр Саин, – вмешался незаметно подошедший кавалер. Впрочем, как незаметно? В походе все с одной скатерти едят. Просто со спины подошел. – До Ненужного Дола еще три дня пути. А учения в походе надлежит каждый день производить.

* * *

А вечером дошли мы еще до одного городка, где были нам весьма рады. С утра отряд пополнился еще четырьмя десятками копейщиков и четырьмя вояками постарше, с другим вооружением. Держались они слегка особняком. В глухих шлемах с острыми забралами, в длинных плетеных кольчугах, с двумя кривыми мечами за спинами. Отличались они. Отличались. Профи.

– Дрозды, – проговорил один из копейщиков.

И кавалер Андрий с этими говорил поуважительнее.

А днем опять учения. Много я знал, оказывается. И все на пользу шло.

Отряд рос и рос. Подтянулись еще стрелки. Присоединились подземные рудокопы.

Одним вечером заночевали мы в яблочном саду. Утром, когда проснулись, оказалось, что на горушке мы стоим. А перед нами раскинулась широкая межгорная равнина, посреди которой стоял строй воинов.

– Вот он, Ненужный Дол, яр Саин. И вот оно, воинство господина нашего лорда Шарм’Ат, – просветил меня кавалер, но договорить не успел.

На южном оконечье широкого ущелья показались всадники.

* * *

Толстая ткань шатра не могла сдержать слитный звук грохочущих барабанов. Высокий, широкоплечий мужчина в ниспадающем густо-алом плаще снял с подставки шлем с личиной дьявольских очертаний и выверенным движением надел его. Ребристые закрученные рога, идущие от глазниц забрала, добавили роста и без того внушительной фигуре.

– Дозволено ли будет войти? – донесся тяжелый голос из-за плотного войлока шатра.

Мужчина по-волчьи повернулся всем телом.

– Войди, – рокотнуло под шлемом.

Откинув полог, вошел мощнотелый кривоногий крепыш. Широкий плащ скрывает подробности фигуры, умелой ловкой повадкой похож на хозяина. Так же прячет лицо за забралом похожего шлема. Только личина не блещет бликами полированного серебра. Отбросив плащ, вошедший встал на одно колено.

– Дозволь доложить, дрангхистар.

Увенчанная рогами блестящая личина согласно кивнула.

– Праздник сего дня грядет небывалый. За столы сядут шестнадцать клунгов. Ни одна из Стен не принимала такого множества воителей. А потому и угощение ныне будет редкое.

Он сделал паузу.

– На стол подадут шесть берсов, битых в день последней Атаки, и полторы дюжины пестрых, плененных тогда же.

– Порадовал ты меня. Надолго запомнят этот день. А слаще то, что вождь Осадных Берсов зван мной на ныний праздник. Так вкусит же он плоти брата своего, а пестрые предатели да набьют утробы свои плотью тех, что стояли с ними в одном строю. Не им одним лишь хвастать своим гостеприимством.

– Да, дрангхистар, славная была победа.

– Серебро готово?

– Да. Шесть возов. – Голос дрогнул.

– Да покроются берсы язвами за свою жадность. Шесть возов серебра за год перемирия.

– На них давят шерстоноги.

Высокий помрачнел.

– Славлю Великих, что меж нами и ими стоят берсы и предавшиеся им. Довелось мне биться с шерстоногами. – Он нервно потер бок. Там под сморщенной шрамами кожей не хватало двух ребер, вырванных ударом страшной секиры. – Но пора. Негоже позже гостей на пир выходить. Веди. Сегодня ты хозяин, Авдарг.

Коренастый отбросил закрывающий вход полог, и дрангхистар вышел к воинам.

Мрачноватое, но впечатляющее зрелище открылось его глазам. Освещенные огромными светильниками вздымались, попирая небо, камни Стены, благословенного дара предков, у подножия которых за заваленными едой, заставленными кувшинами столами сидела гордость Восьми Застенных Семей – воины Неуязвимых Клунгов.

«Уже купленных», – противно шевельнулась гаденькая мысль, тут же задавленная. За год службы ему отвалили шестнадцать возов серебра, за шесть из которых на год куплено перемирие у берсов. А те бы не уступили, если бы не потерпели поражение у Галисауан, вырванное воинами тех самых клунгов, что пировали сейчас у подножия циклопической стены. Воспоминание сладкой волной прошлось по сердцу.

А воители вставали, увидев вождя.

Вставали кряжистые великаны из пеших сотен, непоседливые гибкие конные копейщики, яростные самобойщицы.

– Дрангхистар, – ревело над столами.

А он купался в лучах славы. Долгие годы его проклинали матери за жестокость и за павших в боях детей, а он, заковавший себя в броню безразличия, натаскивал и натаскивал вчерашних ремесленников и хлеборобов, когда на них навалились пришедшие неведомо откуда берсы, разметавшие своими страшными палицами немногие дружины баронов. Он раз за разом бросал в атаку свои отряды, выковывая тактику боя с этими жуткими бестиями. И выковал. Выковал.

Не сопляки сидели за столами. Умелые воины. Почти у каждого на голове шлем из крепчайшей башки берса. И стало грустно, как вспомнил, из скольких голов его павших соратников четвероногие воители выточили победные чаши.

– Велик Рингальд, – катилось над столами.

Да, он велик. Некогда обычный сотенный, он встал во главе первых отрядов и бился, бился. Бился, когда не было надежды на спасение, бился, теряя друзей и родню в страшных боях с неукротимыми берсами, которым весьма понравились тела павших врагов, бился, выводя остатки людей за эти спасительные, найденные совершенно случайно Стены. Бился, чтобы за этими Стенами началась нормальная жизнь. Бился, проигрывая один бой за другим, бился, давая возможность закрепиться. И наконец – победа.

Нет, берсы не были сломлены. Месяца не прошло, как попытались они проверить остроту клинков клунгов. Проверили. Самобои стреножили врагов, длинные копья конницы разорвали их жесткий строй, а потом прошла пехота, добивая.

И сейчас в огромных ямах доспевали берсы и их пестрые союзники, дабы послужить угощением на праздничном пиру. Клунги тоже научились есть мясо поверженных.

А неделю назад берсы прислали послов. Просить о перемирии. И требовать серебро. Без которого и они против шерстоногов бессильны. Как глуп он был тогда, понадеявшись на то, что враги его врага окажутся друзьями. Еле ноги унес. Нечисть клятая.

Раньше берсы серебро не требовали. Брали. Невзирая на хозяев. Тех или просто били, или на выкорм забирали. Теперь требуют. А как бы не требовали, ведь отказать можно. Можно. Только нужно ли? Договорились. Дадим берсам серебра. Пусть шерстоногов бьют.

Мысли Рингальда прервал оглушительный скрип расходящихся створок ворот. Давно они не открывались. Ныне можно. В двух башнях, меж которых громоздятся створки ворот, столько самобоев с серебряными оголовками, что и на десяток больших лебедей берсов хватит.

Наше время ныне.

Приветственные крики смолкли, сменяемые вязкой, осязаемой тишиной. По освещенному кострами, горящими в огромных котлах, проходу между гигантской стеной и накрытыми столами, не торопясь, шагом, шел малый лебедь – полдюжины берсов, построенных коротким равным клином. А за жестким строем идущих тяжелым скоком, проминающих утоптанную до каменной твердости землю страшным весом, четырехруких кентавров, мерно печатая шаг, неостановимым валом катил малый кабан пестрых.

Не доезжая до помоста десятка шагов, берсы разом встали. Тяжкий гул родили короткие алебарды пестрых, ударив в землю.

– Привет тебе, достойный враг, – рокотнул передний берс.

Алое тело гигантского коня, на котором усажен играющий чудовищными мышцами торс великана. Две верхние руки, перевитые удавами жил, на весу держат черное древко копья, увенчанное рассыпающим блики света бриллиантом наконечника. Бахрома блистающих плетей укутывает стройное тело оружия почти до середины.

Свободные руки гиганта то настороженно покоятся на оголовье солнцеобразной секиры, висящей на широком ремне, переброшенном через плечо, то теребят рассыпающую блестки кисть, украшающую черную рукоять меча, который нежно прижимается к атласной шерсти играющего силой бока.

Почти человечье невозмутимое лицо. Почти человечье. Только два больших ребристых рога, идущих от висков. Неподвижно могучее тело. Лишь длинная плеть хвоста, украшенная обоюдоострым клинком, небыстро похлестывающая по бокам, выдает волнение.

Пятка копья тяжко бьет в землю.

– Я принял твое приглашение, достойный враг, – багрово блеснули глаза берса.

– Перемирие – достойный повод для встречи. Займи же место рядом со мной и да насладим мы наши сердца беседой, как раньше радовали их битвой.

Рингальд неторопливо опустился в кресло. Огромное, неподъемное, украшенное поверху головами берсов.

Гость, не оглядываясь, протянул копье одному из сопровождавших и неожиданно легко для столь массивного существа опустился на приготовленный для него помост.

За столом царило гробовое молчание. И если бы взор мог убить, берс пал бы, пронзенный тысячами ударов.

Рингальд поднял большую чашу с вином, украшенную рогами берсера, гончего пса берсов. Он готовил речь, обдумывал ее, но сейчас, в момент торжества, слова разбежались, вытесненные радостью, что разрывала сейчас сердце и давила горло так, что казалось, оно сейчас лопнет. Но он вождь. Он – дрангхистар. И он смог. Над застольем загремел его голос, слышанный воинами в сотнях боев.

– За ваше достоинство! За ваше мужество! За вас! Люди! – выкрикнул последнее слово.

И застолье загремело доспехами, зазвенело чашами. И у многих чаши были из голов берсеров, оплетенных серебром, немало воины выточили и из голов пестрых.

– За вас, достойные враги, – прокатился рев берса.

В воздетой руке его блестел кубок, умело выточенный из человеческого черепа с жемчугом вместо зубов и зелеными камнями на месте глаз. Все знали, из чьей головы сделал чашу вождь берсов. Несчастливый король Харуцон.

Но как умели унизить берсы. Многому научился он у них, а вот этому никак. Никогда он не забудет, как, разгромив людей, враги пригласили их на пир. И подали на стол запеченных вождей побежденных. И он ел. И соратники его ели.

А берс нарочито медленно допил и сказал, держа кубок обеими руками:

– Я дарю тебе этот кубок. За долгие годы войны я узнал вас, люди. И думаю, дар этот будет тебе дорог.

С уважением принял кубок Рингальд. Отдал стоящему у плеча Авдаргу.

– Не отстану от тебя в щедрости, враг. Прими же и ты мой дар.

И совершил невероятное. После прихода Сумасшедшей Луны, что привела с собой берсов, никто из людей не открывал своего лица при ее зеленоватом свете. Но он дрангхистар. И недрогнувшая рука расстегнула застежку шлема. Яростная личина, прокованная серебром, сменилась оливковокожим лицом, лобастым по-волчьи, с крепкой челюстью, со сжатыми в узкую полоску губами, прицеливающимися сероватыми глазами под битой сединой копной зеленоватых волос.

– Ты знаешь, из чьей головы сделан этот шлем.

– Ты многому у нас научился, Рингальд, – задумчиво глядя на серебряную личину шлема, сказал берс. – Но я благодарен. Возьми это, – сказал уже одному из сопровождающих. – Ты, правда, многому научился. И я решил сейчас. Мы даем вам год перемирия. За вашу доблесть и шесть возов серебра. Но мы можем дать еще десяток больших чаек пестрых.

Рингальд онемел от такого предложения. От его щедрости. Чайки пестрых были не хуже пехоты клунгов. Если не лучше. А отправлять столько своих в никуда, даже за серебро!?

– Я согласен.

– Перемирие будет крепким. Нам вместе придется биться с шерстоногами.

– От наших земель до них далеко.

– Они не заставят ждать.

Лагмар. Сотенный

Приятные мысли крутились в голове.

– Надменный дурак Шарм’Ат. Он позвал своих в Ненужную Долину. Мы не егошние, но тоже идем в эту долину. Сотням даже не понадобится доставать мечи из ножен. Плетьми разгоним. Войско. Ха! Войско. Его гоард. Пятнадцать десятков. И смех да и только. Ополчение. Селяне. Здесь все таскают на поясе оружие. А кто хоть раз видел, как они бьются? Танцуют. Нет, сорви нож, вбей под ребра обидчику. Никогда. Похаятся из-за чего-нибудь и к судье бегут. А тот если не помирит, то позволит встать в круг. Но до первой крови. Ха! В мужчине много крови. Еще и думать за несколько капель. Грязь земельная. Плетьми погоним. Как местные шарахнулись в корчме. Голой стали испугались. Твари. Жаль мало воинов в корчму взял. Да кто ж знал, что эти звери так рубятся! Верь теперь этим в черном. Маг и боец. А там еще трое. И кавалер этот хренов с гоардом. Грустно получилось. Но хороши, хороши. Собаки. Три десятка почти выбили. А! Мужчина рождается, чтобы умереть. Павшим уже хорошо. Пируют, сладких девок ласкают.

При мысли о девках приятно зашевелилось у седла.

– А девки и здесь хорошие. Грязь эту вырежем, всех себе заберем. Все наши будут. Куда им одним. В Столице хотели покуражиться. Да и покуражились бы. Собаки-улаганы не дали. Змеи рогатые. А бьются как! Один пяти моих стоит. Да и пяти ли? Те, что побольше и помощнее, вообще вмешиваться не стали. Мелких своих послали. Ух. Крысы. Озлились. Ну завалили пару баб, ну согрели.

Перед глазами встали расчлененные тела былых соратников. И лихие воины, висящие на дереве с вывернутыми шеями. Передернуло.

– Ничто. Сочтемся и с вами. Дайте срок. Как тот, черный, говорил? Это ваше стадо. Подождите. Их не резать, стричь надо. Стричь. Ха! Мужиков порежем, а баб пострижем. Ха! Хорошо.

Настроение вернулось. И стало еще лучше, когда взгляд упал на длинную змею закованной в сталь конницы.

– Семь сотен. Нет в земле Шарм’Ат силы, равной этой. Арфаны хитры. Разожгли свои костры и в ночь перебросили еще воинов. Так что и в крепостях не безлюдно. Добычу ведь стеречь надо. И на лорда этого теперь хватит.

Лагмар представил, как тащит гордеца за конем на аркане, и на сердце потеплело.

– Как там арфаны говорили? Мастер открытых засад. Дурные совсем. Как засада открытой может быть? Да какой бы он мастер ни был, не устоять ему. А засаду хотя бы здесь надо было ставить. В расхолмье. Но кто такую силу остановит?

Лагмару понравились долины. В его родных горах засаду устроить было легче. Там и десяток порой сотню держать сможет. Если хорошее место выберет. А здесь нет таких мест.

Навстречу скакали верховые. К нему скакали. Докладывать будут. Новое слово нравилось. Ему вообще новые слова нравились. Хотя раньше не понимал. Куда докладывать? Чего докладывать? Если всего хватает.

– Стоят, старший, – не доехав, заорал один из всадников.

– Много?

– На взгляд, сотен пять.

– Конные?

– Да нет, старший. Пешие, – захохотал хмельной от скачки всадник. А может, не только от скачки? А? Вино перед боем хорошо. Кровь веселит. Хотя что лучше ожидания схватки кровь развеселит? Только сама схватка. – Конных мало совсем, десятков пять. За пешими прячутся. А пешие, не поверишь, старший. Бескольчужные. – Верховой шумно высморкался, сплюнул. – Совсем, собаки, обленились. Думают, наверное, что мы тоже до первой крови биться будем. – И заржал, довольный своим остроумием.

– Гайда, глянем. – И Лагмар шлепнул по крупу коня плетью.

Недолгая скачка, и, взлетев на увал, он увидел вражеский строй. Жиденький. В четыре линии.

И правда, бескольчужные. Как биться собираются? Видно, и правда плетьми погоним. Ха! Мастер засад.

Строй стоял посреди долины, прикрытый с флангов пологими холмами, заросшими густым кустарником. Кусты не нравились Лагмару. Хотя верховых они бы не скрыли, но пеших – легко. А за строем в беспорядке стояли какие-то крытые телеги. А уже за ними – небольшой квадрат верховых, над которым развевался штандарт лорда.

«Дурной строй какой-то, – подумал Лагмар. Телеги мешали конным прийти на помощь пехоте. – Где же этот лорд еще десять десятков спрятал?»

Но больше на поле никого видно не было.

«Не в траве же они спрятались», – шевельнулась смешливая мысль. И уже вслух. Громко. – Сотенных ко мне, – через плечо кинул веселому усачу, первому увидевшему врага. – Здесь стоять буду.

Тот согласно кивнул, развернул коня, и вскоре на увал взлетел огромный воин со штандартом. Как грело сердце. Его штандарт. Там, дома, в родных горах, собрать сотню было трудно, очень трудно. Но собравший получал право нести знак. А он, получивший под свою руку аж семь сотен, должен был иметь такой знак, какого не имел никто. На мощной поперечине, укрепленной на не менее мощном древке, чего только не было. Его украшали косматые хвосты, человечий череп, пара каких-то рогатых черепов, венчал всю эту красоту здоровенный золотистый дракон. По задумке художника дракон во время скачки должен был угрожающе свистеть, но он лишь дребезжал. Но тоже достаточно угрожающе. Впрочем, Лагмару бунчук нравился. А чужое мнение его интересовало слабо. Очень самодостаточным человеком был этот Лагмар.

Со звоном и лязгом на увал взлетело семь сотенных. Битые жизнью и людьми суровые усачи, щедро украшенные с ног до головы разнообразным оружием.

– Смотрите, – указал Лагмар.

Те угрюмо уставились на врагов.

– Ха, их мало, – прохрипел широкий, как сарай, Бери-бей, закованный в стальные доспехи, с любимой булавой на правом запястье.

– Немного, – согласно кивнул Лагмар. – Стоят плохо. Обойти не сможем. Но и не надо. Вы пятеро ударите им в лоб. Пленные нам не нужны. Убейте всех. Лорда приведете сюда. Вы двое стойте здесь. – Те недовольно заворчали. – Не рычите, дети волчицы, выбьем этих, и вся земля Шарм’Ат будет нашей добычей. Хватит всем. Все. Я сказал.

Сотенные развернули коней, и через какое-то время оставшихся на увале стала обтекать река верховых. Привычно пахло лошадиным потом, кисловато несло попревшей кожей. Однако эти запахи не могли раздражать. Они возбуждали.

Верховые прошли на рысях. Остановились. День был ясный. Видимость прекрасная. В воздух взлетела орущая булава Бери-бея, завертелась в воздухе, громко завывая, и прежде чем она опустилась в его руку, сотни стронулись.

Кавалер Горацио конт Флери. Командующий пешей ратью

– А он не дурак, – сказал Горацио седоусому воину в широком синем балахоне.

– Не думаю, что это имеет значение, – ответил тот. – То, что оставил пару сотен, не поможет. Он проиграл, атаковав в лоб.

– Да, не степной.

– Хочет одним ударом разбить строй. Тем лучше.

Кавалерия с грохотом надвигалась. До строя оставалось две сотни шагов, полторы...

Кавалер Горацио повернул голову к стоящему рядом воину с флейтой в руках.

– Давай.

Тот поднес флейту к губам. Нежный звонкий звук раздался над полем.

Слитное движение прошло по строю. Первые два ряда опустились на колено, стряхивая с рук круглые щиты и секиры. Поднялись, выстроив жесткую линию из длинных, в рост человека, щитов и выставив навстречу налетающей кавалерии жесткую щетину длинных копий. Солнце колко разбросало лучи по узким обоюдоострым булатным наконечникам. Второй ряд придвинулся к первому, положил копья на плечи стоящих впереди, и еще одна щетинка глянула навстречу врагу. Третий ряд отошел, и из-под их ног, скидывая травяные накидки, поднялся ряд доспешных воинов с устрашающего вида кривыми мечами в руках. Третий ряд бросился вперед, и люди, разбившись по восемь, дружно наклонились, подхватили что-то и с натугой стали переть вперед. Перед строем копейщиков из густой травы поднялись крестообразные опоры, на которых возлежали толстенные бревна с широкими поперечинами, усаженные заостренными кольями.

– Раз, – загнул палец седоусый.

Верховые не смогли сдержать коней, чересчур маленьким было расстояние, и с разгона налетели на неожиданное препятствие. Дикий лошадиный визг, вопли умирающих людей взлетели до небес.

– Не поверишь, побратим, – обратился седоусый к кавалеру. – Бьюсь сколько живу. Но каждый раз лошадей жалко. Слышишь, как плачут?

При этом лицо его было совершенно бесстрастно, глаза спокойно осматривали разворачивающуюся перед ним трагедию.

– Да уж, – кивнул головой его собеседник, не отводя взгляда от поля боя. – Давай.

И длинная нота разлилась над бьющимися. За строем копейщиков и кольчужников, отбросив травяные накидки, поднялась еще одна линия людей. Одетые в одноцветную зеленую одежду, они одним движением подняли длинные луки, раздался слитный гул множества спускаемых тетив, и десятки стрел устремились в узкие коридоры между страшными сооружениями, сея смерть.

– Два, – загнул второй палец седоусый. – Хорошо пристрелялись.

– Было время, – согласно кивнул головой Горацио.

А стрелы летели почти в упор, вышибая из седел всадников.

Кавалерия, сбитая с налета, теряет две трети своей эффективности. Она страшна таранным ударом, рассыпающим строй, и рубкой вдогон. Теперь же... Просто много верховых людей. Впрочем, уже не так много, как прежде.

Большая группа всадников, ведомая широким воином в стальном доспехе, попыталась обогнуть строй справа, но кони становились на дыбы, падали, роняя всадников. Рухнул наземь и конь широкого, но тот, извернувшись с неожиданной для его комплекции ловкостью, встал на ноги и медведем попер на своих людей. Отталкивая. Отталкивая.

– Граники? – спросил седоусый.

– Они.

– Три, – загнул он третий палец.

– Я же говорил тебе, что они оковывают копыто только по краю, а ты не верил.

– Теперь верю.

Разъяренные всадники, прикрывая друг друга щитами, люто рубили страшные бороны, унесшие столько жизней. Отступать они не собирались. Поубиты родные, близкие, знакомые. Надо кровь взять. И оглядывая поле, харсо порой понимал, что валяются только свои, а до тех, что стоят, еще и не добрались. И яростнее стучали топоры, рассекая неподатливое дерево.

– Если у них найдется хоть одна светлая голова – они отступят, – проговорил седоусый.

– Ты прав, – ответил Горацио. – Давай, – кивнул флейтисту.

Нежный звук разлился над полем. Лучники развернулись и легкой рысью скрылись между телег. В глубине строя раздались удары железа в железо, и кровожадные бревна рухнули, открывая дорогу.

Многие не сразу поняли, что случилось. Утих колючий дождь, вырвавший из седел столько соратников, рухнули бревна, и верховые с визгом кинулись рубить пеших. Но те были решительно против. Как поршни, задвигались длинные копья, и то один, то другой харсо, роняя клинок, валился наземь. Невозможно пробить такой строй. Для этого нужно забыть о себе любимом и раздвинуть копья. И забывали. И бросались. И раздвигали. Но густо торчали копья. Но точно они били. И коней бросали было. Но хитры пешие. Пугают коней блестящие жала. Удары в храп пугают. А копья длинные и торчат густо.

И страх стал вползать в лютые сердца харсо. Нашими все поле покрыто, а эти как стояли, так и стоят. Не пора ли бежать отсюда, пока сами целы.

Бери-бей. Сотенный

В десятках, сотнях боев и стычек побывал Бери-бей, но такое видел впервые. Его воины, умелые и жестокие, гибли один за другим, но не могли взять жизни ни одного из врагов. Жалкие трусы окружили себя какими-то странными штуковинами, метали стрелы, и ряды воинов таяли. Таяли. Он потерял коня в странной траве, которая пробила копыто его верного соратника. Почти десяток коней попортили. Псы. Его несколько раз крепко приложило стрелой, спас лишь верный доспех, а троюродный брат Умар, не пожелавший сменить дедовскую кольчугу, вылетел из седла, пробитый этим дурацким оперенным дротиком, таким смешным на вид. А он, страшный Бери-бей, еще ни разу за этот день не усладил свой слух хрустом костей под ударом палицы. Ему удалось поймать коня, потерявшего всадника, и он бросился на ненавистный строй вместе со всеми, когда перестали бить стрелы. Но копье, проклятое копье пробило шею коня. Тот, изумленный страшной болью, встал на дыбы, и неукротимый Бери-бей грянулся оземь всем телом. Позор. Харсо был разъярен. Взбросив себя на ноги, он швырнул свое тяжелое тело навстречу жадным копейным жалам, забравшим так много жизней в этот страшный день. И жала радостно потянулись к нему. Он отшвырнул одно копье щитом, два других разнес страшным круговым движением булавы и, оттолкнув уже безопасные деревяшки, грянул щитом в щит обезоруженного копейщика. Тот пошатнулся, и сразу булава рухнула на шлем, вминая его вместе с головой в плечи. Бери-бей радостно заревел и стал щедрой рукой раздавать удары. Не везло тем, кого они доставали. И в эту брешь, поддерживая своего сотенного, вломились харсо, горящие желанием отомстить.

Кавалер Горацио конт Флери

– Не боишься, побратим? – поинтересовался седоусый. – А то я съезжу.

– У меня Дрозды в третьей линии.

– А в четвертой?

– Топоры.

– Ну тогда ладно.

Лагмар. Сотенный

Лагмар был в бешенстве. Теперь до него дошло, что означает «мастер открытых засад». В чистом поле спрятать две сотни воинов. Да какое там две сотни! Он все спрятал. И гребенки эти дурацкие, и доспехи своих воинов, и самих воинов, и это трижды проклятое проклятие любого воителя – лучников. И мастерство своих пешцов спрятал.

Лагмар в ярости ударил кулаком по луке седла. Конь затанцевал от незаслуженной плюхи. Боль отрезвила сотенного. Он не знал, что делать. Он видел, как упрямо и бессильно бросаются его воины на эту проклятую стену из щитов. И не знал, что делать.

– Пусть отходят, – бросил Лагмар бунчужному.

– Нельзя отходить, – каркнуло рядом.

Лагмар удивленно обернулся на осмелившегося возразить. Конечно, Мараг. Змея старая.

Высокий.

Сухой.

Одноглазый.

Бритоголовый.

Длинноусый старик.

Прадедова кольчуга с откинутым капюшоном. Малый щит на левой руке. Плеть с шипастым шаром на правом запястье. Древний палаш у пояса. Клювастое лицо, черты которого жестки, как скалы.

– Нельзя отходить. Я бился с такими. Наши отходить станут, те в спину ударят. Спешенных выбьют всех. И конным достанется. С сотню потеряем. Те, – указал плетью на конный квадрат под штандартом, – вдогон пойдут. По разу ударят – полсотни нету. Ударить на них надо. Пока с нами биться будут, наши отскочат. А потом и мы отскочим. Хорошо, если сотни четыре уведем. Наших уже едва три осталось. Хорошо бьются нижние.

«Ах, змей старый. Так он уже на мое место метит. Меня судить вздумал, пес?!»

Рука Лагмара лапнула рукоять меча, и тут он увидел летящий ему в голову шипастый шарик.

И страшная боль взорвала череп.

Сквозь красный туман он видел, как правая ладонь старика разжимается, оставляя плеть, и хватает палаш. Длинная полоса стали с визгом полетела из ножен, и больше Лагмар ничего не видел. Стало темно. Вот так.

Мараг. Сотенный

Мараг вывернул кисть и зачем-то развалил на две половинки взлетевшую в воздух удивленно моргающую глазами голову Лагмара. Сплюнул на упавшие половинки. Ухватил покачнувшееся в седле обезглавленное тело за роскошный красный плащ. Вытер клинок. Спихнул труп под ноги коней. Глянул на второго сотенного. Молодого богатыря, закованного в стальные латы. Тот с удовольствием посмотрел на труп Лагмара. Плюнул.

– Меня слушать будешь – вместе пойдем. Не хочешь – наших братьев сам вытащу.

– Буду слушать, – согласно склонил голову великан. Снял шлем. Черные маслянистые волосы рассыпались по плечам. – Ты старший.

– Ты сказал. Сюда слушай. Возьми своих пять десятков. Впереди поставь в таком же железе, как и ты. Ударь слева.

– Там наши бьются. Через них идти – разгон потеряю.

Мараг удивленно глянул на молодого.

– Ха. Большой и умный. Хорошо. Закричишь им «На вас иду» – поймут. Рассыпятся. Ты этих нижних сильно ударь. За строй их зацепись. Тогда я тебе еще пять твоих десятков пошлю. Сильней еще ударь. Нижние на вас навалятся, наши отскочить успеют.

– А твоя сотня? – ревниво спросил молодой. Не хотелось класть своих воинов. Совсем не хотелось.

– Я и тебя, и тех вытаскивать буду. Пугать их буду. Для них что важно? Строй сохранить.

В это время частый стук в щиты сменился воплем яростной рубки. Неистовый Бери-бей вломился в строй нижних.

– Спеши. Боги капризны, мы можем еще выиграть эту битву. Стой! Как звать тебя?

– Магхар.

– Иди.

Тот пришпорил коня. Пошел.

– Вижу, у вас тут изменения, – раздался вежливый голос.

Мараг кошкой извернулся в седле. Не любил старый воин, когда к нему подходили вот так. Неслышно. Ни конь копытом не тюкнул, ни уздечка не звякнула, а на увале очутились шестеро в накидках глубокого черного цвета. Арфаны. Колдуны. Так их и так. Наниматели. Договор о верности Мараг не собирался нарушать, но и любить этих змеино-коварных не хотел.

– Похоже, Лагмар Рыжий смещен, – проговорил один из них, с интересом разглядывая половинки черепа недавнего предводителя. – Хотелось бы знать, за что?

– Дурак. Вот за что. Гляди туда, арфан. Видишь? Этот дурак без разведки бросил наших на врагов. Теперь мы оторваться от них не можем. Оторвемся – ударят в спину. А потом вообще бежать хотел. За то и сдох.

– А ты, значит, взял, так сказать, командование на себя?

– Ничего я не брал. Просто старшим над всеми ставить надо не того, у кого самый нежный язык, а того, кто лучше воевать умеет.

– Ну что ж. Мудро. Оставим же наш спор. Ты мне лучше вот что скажи. Тебе подмога нужна? Чтобы с этими справиться? – Он небрежно махнул в сторону упрямого пешего строя. – Или сам обойдешься? – и с любопытством уставился на старого вояку.

На лице того толику времени отражалась некоторая внутренняя борьба.

– Давай свою подмогу.

– Иди, выручай своих. А подкрепление я тебе гарантирую.

Мараг не понял слов, но понял смысл. Люди еще будут.

А дяденьки в черном послезали с коней и начали расставлять какие-то странные светильники.

Бери-бей. Сотенный

Уже несколько копейщиков пали от его мощной руки, и близко было до того, чтобы он пробил строй, и идущие за ним воины вгрызлись бы в спины всем нижним, как вдруг что-то изменилось. Перед Бери-беем очутился среднего роста, очень широкоплечий мужичок в длинной кольчуге с коваными оплечьями. Голову его укрывал глухой клювастый шлем. И гудящая палица не вбила его в землю, а как-то странно застеснялась и, едва не вырвавшись из руки, чуть не въехала хозяину по ноге. И сразу два широких, кривых меча заколотили по доспеху, по щиту и шлему так часто, что Бери-бей сделал полшага назад. Рядом с кольчужником появился еще один и накинулся на кого-то сбоку. Вбитый с таким трудом клин встал. Бери-бей с удивлением понял, что он уже не атакует, а лишь подставляет под удары щит и палицу, а клинки, разбрасывая их все чаще и чаще, опасно скрежещут по доспехам. Как будто почувствовав его замешательство, из-за плеча скользнула длинная гадюка палаша и влезла в стальную вязь кривых клинков, сбивая ритм. Бери-бей вскинул палицу и успел увидеть, как из-за головы кольчужника вылетел небольшой шар на длинной цепи. Вы никогда не сидели в железной бочке, когда по ней колотят палками? В голове грянуло! Удар несерьезного с виду оружия швырнул сотенного наземь и, уперевшись отягощенными оружием руками, он вдруг почувствовал, как стонет земля. Бери-бей знал этот стон. Так плачет земля, когда ее избивают копыта тяжелой кавалерии. Полуоглушенное сознание услужливо подсунуло картинки поля, вспаханного страшными ударами копыт. Харсо опять атакуют! Как раз там, где геройствовал Бери-бей. Надо было убираться с пути страшного таранного удара. Быстро убираться. От ужаса сознание включилось. Хотя в голове громко звенело, Бери-бей вскинул себя на ноги и поймал узким забралом кривой клинок кольчужника, уже летевший к прорехе, до этого пробитой в кольчуге воина, прикрывавшего своего оглушенного сотенного. Бери-бей взвыл от яростной боли, разрывающей голову, ослеп на один глаз, но вторым уже в смертном тумане успел увидеть палаш юнака, с размаху перерубивший шею убившего его кольчужника.

Вечный гамбит. Один нашин, другой вашин.

Магхар. Сотенный

Когда Магхар сказал, что будет слушаться, он не кривил душой. Он хотел победить. Но видел, что для этого его отваги и воинского умения не хватает. Поэтому он будет слушаться и учиться у старшего.

Он вывел свою полусотню на рубеж атаки и закрутил над головой палицу. Это было не просто оружие. Это было оружие предводителя. Свободно закрепленная челюсть снежного кота с хитро выбитыми зубами давала возможность издавать самые разные звуки.

Воины Семьи Серебряных Тополей безуспешно кидались на проклятый строй, теряя своих, одного за другим, когда за спиной своей воины вдруг услышали яростный визг раскручиваемой в атаке палицы сотенного. Палица выла о том, что сейчас в атаку пойдет сотня Семьи Железных Дубов. И пойдет прямо на них. Тополя не отступили бы от упрямого строя, даже погибнув все до единого. Позор. Но атака со спины была для них полной неожиданностью. И они сделали именно то, на что рассчитывал хитроумный Мараг. Не желая гибнуть под таранным ударом, они бросились в сторону. В левую сторону. Обнажая фланг своих соседей и открывая строй нижних.

Кавалер Горацио конт Флери

– Что они делают? Собираются ударить по своим? – удивленно спросил кавалер.

– Похоже, ты скоро победишь, – ответил седоусый.

Безуспешно атакующие левый фланг харсо, как будто испугавшись противного визжащего звука, зародившегося где-то посреди поля, бросились в сторону. И освободили место для атаки, в которую сорвались несколько десятков тяжеловооруженных конников.

Магхар. Сотенный

Тяжелая пехота, стоящая в крепком строю, легко устоит перед бешеным напором легкой кавалерии. Без особого труда отшвырнет налет средней. Выдержит ярую атаку конных стрелков.

Но сможет ли сдержать таранный удар тяжелой конницы? Раз на раз не приходится. Бывает, что и сдержит, отшвырнет или затянет в длинный, нудный бой, подставляя под удар своих верховых, а бывает, что не выдерживает, строй рассыпается, и уже ничто не может спасти ошеломленных пешцов от длинных мечей озверевших от сопротивления верховых.

Ударившие в строй пять десятков не были тяжелой кавалерией в полном смысле этого слова. Но они не боялись боя, а их юный начальник хотел, до бешеного зубовного скрежета хотел, отличиться. И когда длинные, окованные для большей крепости, рожна вбили свои острия в грудь его верного скакуна и тот дико заржал от яростной боли, умирая, Магхар и волей, и силой, и отвагой своей швырнул-таки погибающего друга вперед и, вскочив в седле, бросил свое огромное, закованное в сталь тело уже не на копья. На головы упрямых врагов. И люто махнул палицей, с хрустом встав кому-то на грудь, но не успел увидеть, попал ли в кого, как ему сопливо всхрапнул в шею жеребец. В следующий момент его сшибло с ног, и он успел лишь возблагодарить богов о том, что пожадничал, когда раздавали оружие, и выпросил полный доспех, как по нему с грохотом затанцевали подкованные копыта.

Мараг. Сотенный

Мараг видел с увала, как атака кованых десятков Магхара почти увенчалась успехом. Клин воинов вошел уже на длину кобылы в строй низинных, и строй пятился, пятился. Почти рассыпался. Но стоял. Надо было чуть-чуть подтолкнуть. Наступил тот самый момент в битве, когда выигрывает тот полководец, у которого есть что швырнуть на весы судьбы.

У Марага было. Полторы сотни было. И он швырнул.

– Гайда, гайда, – заклекотал старый хищник, и конные сорвались с места. Почти все. Лишь тупой великан с бунчуком обезглавленного Лагмара остался. И сам этот болван фрагментами валялся в траве. Крови не было. Жирная земля жадно впитала ее всю. Без остатка.

И странные люди в черном выставляли тяжелые чаши светильников, тщательно измеряя углы между линиями, на которых те стояли.

Старший арфан досадливо посмотрел вслед уходящей в атаку коннице. И с отвращением сплюнул.

Кавалер Горацио конт Флери

– Пошли-таки, – удовлетворенно сказал кавалер.

– Пошли, – подтвердил седоусый.

Конница врага неслась туда, куда и ожидалось. За несколько десятков шагов до кипящей мясорубки драки небольшая группка всадников натянула поводья, а остальные, десяток за десятком, рухнули в бой, подпереть клин, вбитый в левый фланг. Туда же лезли спасшиеся из-под копыт своей конницы, бежавшие вроде воины. Там уже творилась полная неразбериха. Конные и пешие смешались. Рубились насмерть уже три линии строя. Лишь последний ряд, те самые в белых рубахах, стояли, покачивая хищными клювами топоров.

– Играй. Слева сарай горит.

И впервые с начала боя флейта зазвенела встревоженно. С правого фланга, резко развернувшись, сорвалась с места шеренга Топоров и бросилась к левому.

А наступавшие харсо строй таки продавили. Уже четвертый ряд закружил над головами топоры. Подпертая с тыла конница промяла строй и почти ворвалась в тыл, но, не успев набрать разгон, столкнулась с Топорами. Жуткий вой разнесся над полем. Верховые люто махали клинками, но пешцы, не страшась смерти, лезли под коней, рубили их точеные ноги, секли ребра конным, и трудно было сказать, кто кого превозможет.

– Играй. Сильно горит.

И уже целый ряд клювошлемных кольчужников волной нахлынул на конных и заткнул их телами прорыв.

Кавалер, не отрываясь, смотрел на левый фланг. Дыру заткнули и люто резались, восстанавливая строй.

– Как думаешь? Пора? – спросил он у седоусого.

Тот неторопливо кивнул головой:

– Пора.

Кавалер повернулся к флейтисту. Усмехнулся:

– Играй. Где ты, где ты, друг любезный?

Мараг. Соте