Book: МИССИЯ ВЫПОЛНИМА



МИССИЯ ВЫПОЛНИМА
МИССИЯ ВЫПОЛНИМА

Брайан ГАРФИЛД

Избранные произведения

в одном томе

МИССИЯ ВЫПОЛНИМА

ПОЛ БЕНДЖАМИН

(цикл)

Книга I. СМЕРТЕЛЬНОЕ ЖЕЛАНИЕ

Житель Нью-Йорка и служащий аудиторской фирмы Пол Бенджамин никогда не имел оружия. Но однажды банда напала на его дом, и жена с дочерью оказались на больничной койке. Вот тогда Пол задумался о покупке пистолета и о том, что полиция не всегда оказывается на месте преступления вовремя…

Глава 1

Позже он попытался со всей тщательностью вспомнить где именно находился во время нападения на Эстер и Кэрол.

Видимо, это случилось буквально через несколько минут после того, как ланч закончился. Обыкновенная пьянка с клиентурой — Пол как раз только-только начал ощущать эффект нескольких «джибсонов». Слегка покачиваясь они с Сэмом Крейцером вывалились на улицу и на Пятьдесят Пятой заарканили такси. Проезжая по Седьмой Авеню они попали в затор возле верхнего Таймс-сквера и Пол прекрасно помнил, как задыхался от выхлопных газов, которыми его потчевал стоящий рядом автобус. Судя по всему, именно тогда все и случилось: полицейские определили время нападения — два сорок.

Самая середина вялого апатичного дня. Туристы и шлюхи бродят по обочинам в увядших одеждах, зыркая по сторонам пустыми глазищами. На углах мужики в прокопченных футболках продают игрушки и ремни. Обычно вы плюете на осадки, скапливающиеся в ваших легких, потому что не видите их; но автобусные газы привели Пола в состояние полной боевой готовности и он закашлялся, отчего его моментально стала мучить безумная джинная мигрень. Он протер глаза.

Сэм Крейцер закурил.

— Похоже на то, что ты не можешь дышать ничем иным, если это самое не было пропущено сквозь сигаретный фильтр. — Выдохнул струйку дыма на спичку. — Черт, ты только погляди на эту чудовищность!

— Какую?

— Да вот на «Астор Плазу».

Бетон и пластик на месте старого отеля «Астор».

— Встретимся в баре «Астор», — проговорил мяукающим голосом Сэм, и это подстегнуло сосредоточенность Пола.

— Черт бы всех побрал! Политики жалуются на вандализм охвативший общество, а сами разрушают исторические монументы, чтобы строить клетухи для всяких жлобов.

Такси дернулось вперед и проскакало полквартала.

Пол заметил:

— Интересно, как твои дела с домом?

— А никак. Мы потратили весь уик-энд на Вестчестер.

— Может пора двинуться дальше?

— Я не могу каждый день ездить из пригорода обратно. То есть могу, но не хочу, чтобы это было слишком уж далеко. Но сейчас мы начали подумывать о том, чтобы снимать домик где-нибудь в Леонии или Форте Ли. Неважно где, только бы побыстрее убраться из Манхэттена. Давным-давно надо было это сделать. — Сэм похлопал себя по коленке. — И вам с Эстер не мешало бы последовать нашему примеру. Зачем оставаться в зоне военных действий, когда надобность в этом отпала?

— Да мы уже раз пытались, — ответил Пол и отмел возражения и дальнейшие рассусоливания по этому поводу нетерпеливым жестом.

— Ага. Двадцать лет назад. Но, Пол, времена меняются…

Где-то на уровне крыш Сорок Второй улицы слабое, водянистое солнце тщетно пыталось пробиваться сквозь смог — оно казалось слишком хрупким, чтобы жечь глаза.

— Ты все-таки псих, — сказал Сэм. — думаешь, я поверю твоему честному лицу, если ты вдруг начнешь говорить, что до сих пор любишь город? И все-таки мне бы хотелось услышать: почему?

— Если тебе необходимы объяснения, значит ты все равно ни черта ни поймешь.

— У меня был знакомый священник, использующий тот же аргумент для доказательства существования Бога.

— Что же, священнику есть в этом резон, потому что ему как раз доказательства не нужны.

— Да-а. Очень сухо.

Сэм блеснул рояльным набором зубов под тоненькими усиками, которые отрастил во время отпуска и как он сам невзначай признался которые собирался сбрить. Вид у него был такой, будто его только что вздернули на дыбу этот ленивый миннесотец за восемь лет, проведенные с фирмой перенял все нью-йоркские привычки: на ушах нависали пейсы; волосы на затылке модно дыбились; он носил расклешенные пиджаки и модные кричащие галстуки и выучил приемлемые варианты того, как можно без уважительно отзываться об уважаемых людях. При всем при этом он ни за что бы не проканал за ньюйоркца. Из парня никаким чертом было не выбить его деревенского содержания.

Таксист неистово пытался вывернуть налево, чтобы свернуть с Бродвея на Сорок вторую.

— Взгляни на этот кошмар. — Сэм повертел сигаретой в сторону Таймс-сквера, в сторону толп и машин. — Мы больше не имеем значения. Тебе никогда не связаться с нужным человеком только потому, что он обязательно сидит в автомобильной пробке по пути на встречу с тобой. Телефоны можно выкидывать, а почта вообще никуда не годится.

Сэм выбросил руки ладонями вверх — очень он любил выставляться.

— Аварийки врываются на мою улицу со снятыми глушителями, словно танки Шермана, а потом целый час давят пустые пивные банки прямо под моим окном.

Если внезапно пройдет снегопад, уйдет целая неделя на то, чтобы улицу отчистили от снега. Безумие. Остается единственное средство с ним бороться. Пол слегка улыбнулся.

— Хорошо-хорошо, раз уж ты так хочешь, чтобы я тебе подыгрывал… Какой же у нас будет ответ?

— Единственное средство. Преединственное. Упразднить окружающую среду. Вот тогда не останется, что можно было бы загрязнять.

Пол вежливо усмехнулся: шутка этого заслуживала.

Сэм сказал:

— Ты платишь за частную школу для своих детей. За то, чтобы частный детектив охранял твой дом. Платишь все, что можешь ворам и актерам. Ограничиваешь свободу передвижения после захода солнца. И т. д. и т. п. — Сэм посмотрел на Пола с тревогой. — Черт, побери, что я здесь делаю?

— Зарабатываешь на жизнь, — отозвался Пол, растягивая слова. — И цитируешь стандартный катехизис жалоб — как и все остальные в этом мире.

— По крайней мере, я не выношу его на вытянутых руках в крайне правый мир либеральных ценностей.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты просто шизанутый, Пол. Разве не знал? Вы с Эстер попали в настоящее захолустье. При этом пытаетесь что-то там изменять. Взгляни на свои лацканы — видишь эти незаметные дырочки? Что у тебя было нацеплено: значок в поддержку либеральных тюремных реформ или «Голосуйте за Линдсея?»

— Кто-то должен этим заниматься, — буркнул Пол.

Глава 2

Он работал в фирме «Айвз, Грегоон и К°» достаточно долго, чтобы получить небольшой офис на Ленсингтонском Авеню, находящийся па восемнадцатом этаже с дверью из гофрированного стекла на которой было выведено; Пол Р. Бенджамин. Комнатка была маленькая с толстым ковром и кнопочным телефоном. Кондиционер лениво пыхтел. Пол плюхнулся в кресло и проглотил пару аспиринин. Снова злые гномы набили битком его коробку с входящими бумагами, но он не протянул руку сразу же. Пол впитывал комфорт монолитности офиса, находящегося в старом грейбарском здании; в нем чувствовалась уверенность постоянство, солидность.

Тельма позвонила и впустила в кабинет Билла Данди. Пол даже не приподнялся, чтобы пожать ему руку: они никогда этого не делали.

— Жарко, — буркнул Данди вместо приветствия.

Он был рыхлым и сияющим; его волосы были аккуратно зачесаны на розовую лысину. Достаточно округл, чтобы не выдавать присутствие костей в строении своего тела. Поначалу Пол принимал его за этакого тугодума-бухгалтера, но оказалось, что нарочитое жлобство — всего лишь военная хитрость, под которым скрывается довольно едкое чувство юмора. Теперь-то это было хорошо заметно. Данди выглядел полностью, даже чересчур удовлетворенным.

— Иду на войну.

— Супротив финансовых инспекторов?

— Нет, компьютеров. Смотри, что я принес — может заинтересуешься. Тогда я и тебя завербую.

Данди кинул на стол книгу и Пол перевернул ее, чтобы прочитать название: «Настольная книга партизан, ненавидящих компьютеры».

— Прочти и передай товарищу, — сказал Данди. — Я только что начал кампанию, Оплатив утром счет «Кон Эд». Проставил сумму на два цента меньше чем на чеке и пробил две лишние дырочки в перфокарте, И приказал Марджори с этого времени приклеивать марки несколько сбоку — это выбивает все эти магнитные сканеры.

Данди уселся в кожаное кресло, стоящее на углу письменного стола. Посмотрев на Ист-Ривер, он хотел было что-то сказать по поводу смога, но не стал — Данди был настоящим ньюйоркцем и в отличии от Сэма Крейцера не любил говорить о городе. Вместо этого он произнес:

— Ты сейчас занят?

— Нет, только что вошел.

— А, правильно, ты же кушал вместе с их величествами из Аризоны. И как прошло?

— Чувствую, придется ждать проверки.

— Я знал, что послать нужно именно тебя. Ты мягко подкапываешься, пока Сэм смешит и развлекает.

— Но я даже не уверен в том, что захочу принять новую должность. Объединение подобное этому наверное будет чертовски хлопотным предприятием. Помнишь Брэдшоу?

— Из-за него Мэл Грегсон получил свой первый инсульт. Такое не забывается. Кстати сказать буквально на следующий день я наткнулся в Гарвардском клубе на Брэдшоу-младшего. — Данди с грустью покачал головой. — От поколения к поколению порода ухудшается. В этом уже не было той настоящей жилки. Ты помнишь старика Брэдшоу?

— Нет, это было еще до меня?

— Да быть не может! Неужто ты настолько молод? Да ты одного со мной возраста. Старик помер всего двадцать лет назад.

— Я имел в виду до того как пришел в фирму. Тогда я работал в центре города.

Данди нахмурился, словно говоря «ах-да-прости-забыл-какая-глупость-с-моей-стороны».

— Просто, знаешь, у меня все время такое впечатление, что ты, Пол, здесь всегда сидел. Не знаю можно или нет назвать это комплиментом. Так вот о Брэдшоу — представляешь, в чем смех? Ему уже сорок пять, а для всех он все равно Брэдшоу-младший. Так вот схватил меня за пуговицу и стал рассказывать о том, как заработал на понижении десять тысяч долларов. При этом делал всякие мудрые замечания типа: «Только дурни держат акции, когда те понижаются в цене». Представляешь… Никакого класса, в этих, которые родились через поколение. Старик, тот был совсем другое дело. Ты наверное слыхал, что о нем рассказывают?

— Кое-что…

— Один из крутейших. Начинал еще в Хьюстоне с использования старых кирпичей из разрушенных зданий.

— Я этого не знал.

— Этого почти никто не знает. Похоже все думают, что лет эдак в семнадцать он воткнул тросточку в песок и из дырки забил нефтяной фонтан. Нет. Начальный капитал он создал своими руками, а уж затем купил свое право быть в нефтяном бизнесе. И этот прекрасно знал, для чего предназначены деньги.

— Неужто?

— Первый год, когда нанял нас, чтобы подсчитывать оборот, он записал семь девиц на один-единственный ваучер и объявил, что потратил на них четыре тысячи долларов. Потом он признался мне с глазу на глаз, что еще занизил сумму. — Данди в восхищении покачал головой. — Помню как-то раз он заплатил три тысячи манекенщице из престижного агентства Ньюмена-Маркуса только зато, чтобы она головой постояла под нефтяным фонтаном. У меня на стенке до сих пор висит вырезанная из газеты фотография.

— Последний из настоящих любителей пожить.

— Ты и половины не знаешь, да и не узнаешь никогда. Потому что он разумеется держал свору высокооплачиваемых пресс-агентов, чтобы те никогда не упоминали его имени в газетах — правда только в последние годы жизни — но не сбавлял оборотов. Он любил разукрашивать Нью-Йорк как никто другой — гулял четыре-пять ночей подряд, закатываясь в разные варьете и ночные клубы и проносясь по ним словно циклон. Вообще никогда не спал. Танцевал на столах в ресторанах, В своей квартире держал двух-трех шлюх по вызову, чтобы когда приспичит не надо было поднимать телефонную трубку. И это когда ему стукнуло шестьдесят!..

Данди смутно улыбнулся.

— Конечно же, он был жестоким сукиным сыном и с его северной стороны росла моховая борода, но и очарования в нем было хоть отбавляй. Состоял членом «Метрополитена», «объединенной Лиги» и в совете директоров у него сидели уважаемые люди — сплошь тузы. И черт побери, у мужика был свой стиль. Таких теперь днем с огнем не сыщешь.

— А может и не надо искать, — произнес Пол холодно.

— Нет надо. Сегодня люди как цифры — все стоят в одном ряду. Если не будет таких вот Брэдшоу, тогда и жить незачем, можно сразу сдаться на милость компьютерам. Пухлый палец постучал по книге, лежащей на столе Пола, — Прочти и передай товарищу. Уверен, что присоединишься к нашему союзу.

На этом ежедневный анекдот дня закончился. Данди прокашлялся и совершенно деловым голосом объявил:

— А теперь об Айре Немзермане. Этот паскудник снова принялся за свое.

— Боже.

Данди вытащил из кармана несколько листков сложенных напополам и швырнул их поверх анти-компьютерного мануала.

— Прочти и изойти кровью.

Пол быстро проглядел листки. Айра Немзерман вылез из глубинки наверх сам, ему никто не помогал. Он научился считать миллионы, но если цифры не были отмечены знаком доллара, он обычно складывал их так, будто считал на пальцах рук и ног — и обычно неправильно. Обычно Немзерман сам печатал два листка — резюме доходов и издержки за последний квартал — и сейчас кто-то — судя по всему Данди — обвел красным два результата: общий блок покупок акций на шестнадцатое января и продажу того же блока девятнадцатого июля.

Пол помотал головой.

— Не могу поверить. Просто не могу поверить…

— Он же ребенок. Ты знаешь.

— Грязный маленький богатей. И ведь это не впервые!..

— Мне кажется, Пол, лучше тебе ему позвонить.

— Я бы с большим удовольствием свернул ему шею.

— Прежде чем ты это сделаешь, вспомни о гонорарах, которые он нам платит. Данди поднялся, собираясь уходить, — И не забудь прочитать книгу.

Когда он вышел, Пол взялся за телефон и нажал кнопку интеркома.

— Тельма, не могли бы вы соединить меня с Айрой Немзерманом?

Минут через десять раздался звонок.

— Соединяю с мистером Немзерманом.

— Молодчина.

— Бенджамин?

— Мистер Немзерман, — произнес Пол устало.

— Где вы находитесь?

Голос звучал, словно бетонные блоки спускали вниз по водосточному желобу.

— В душевой спортивного зала. Чем могу?

— Разговаривать можете?

— Еще бы, У меня секретов нет — слушайте все. Вам это прекрасно известно, ведь вы мой финансист.

Пол закрыл глаза и потер виски.

— Мистер Немзерман, тут передо мной лежат ваши квартальные листки.

— Это хорошо. На сей раз я постарался. Все аккуратно и тщательно выписано. Слушайте, Бенджамин, я черт побери делаю за вас три четверти работы, так что пора бы вам понизить ставки за свои услуги.

— Очень смешно, мистер Немзерман, потому что я как раз думал о том, что по идее надо бы их удвоить.

— Ха.

— У вас неприятности.

— Нет, вы только послушайте. Он мне говорит, что у меня проблемы! Слушайте, у меня сейчас столько неприятностей, что если сегодня что-нибудь произойдет, то я смогу заняться этим не раньше чем дней через десять. Потому что «Доу Джонс» понизился сегодня на восемь пунктов, а обменный индекс на тридцать шесть центов…

— Мистер Немзерман, вы стараетесь предъявить иск на основные доходы с акций «Коннистон Индастриз», правильно?

— И что?

— Вы купили их шестнадцатого января и придержали до девятнадцатого июня и продали с прибылью в четыреста сорок две тысячи долларов.

— Ну, так я и написал в бумаге…

— Верно, сэр. Так написано в бумаге, как вы выражаетесь. Скажите, а в датах ошибки быть не может? Может быть, вы писали июнь, а подразумевали июль?

— А зачем, черт побери, мне дожидаться июля, когда повышение пошло аж в июне?

— Мистер Немзерман, с шестнадцатого января по девятнадцатое июня — ровно пять месяцев и три дня.

— Пять мес… ах ты дьявол!

Пол закатил глаза к потолку.

— Вот именно. Вы за декларировали общую сумму доходов и налоги будут составлять чуть больше ста десяти тысяч, но по-настоящему это не заработанный доход, потому что вы не продержали ценные бумаги, положенные шесть месяцев минимального срока. Поэтому общая сумма налога будет на двести тысяч больше той, на которую вы рассчитывали.

— Господь X. Бог!

На мгновение воцарилась тишина, было непонятно что делают на другом конце провода: думают или молятся. А потом Немзерман сказал:

— И что я должен с этим делать?

— Заплатить.

— Фигня. Лучше сесть.

— Я думаю, это будет легко устроить.

— Ладно, Бенджамин, прекратите. Вы же умненький мальчик, так что скажите поскорее, что я должен сделать.

— Вам прекрасно известны все уловки. По крайней мере, не хуже чем мне.

— К чертям. У кого есть время, чтобы изучать эту ерундистику. — У мужика общий годовой доход составлял около миллиона, а он до сих пор не умудрился прочитать Свод Законов о Доходах. Пол покачал головой. Немзерман зарычал: — Что вы предлагаете?



— Ну, что же, во-первых, есть стандартные варианты. Например, до безумия взвинтить расходы — на какое-то время они отстанут. Тридцать пять тысяч можете убрать за счет женитьбы.

— Об этом можете забыть.

— Можно создать несколько товариществ — двадцать шесть процентов налога. Это может дать вам возможность снова заплатить лишь основную часть, на которую вы и рассчитывайся. Конечно уже поздновато, но если хорошенько встряхнуться — все еще можно успеть.

— Да ну?

— Или создать фонд. Можете создать собственный фонд и передать ему в дар деньги, а затем одолжить их обратно, но уже одолжить у Фонда.

— Как мне это провернуть?

— СЗД форма десять-двадцать три. Заполните ее и присылаете с просьбой освободить вас от налога из-за статуса благотворительной организации. Если вам удастся изобразить фонд благотворительной, религиозной или общеобразовательной организации — вы выиграли.

— Чего вы тогда дожидаетесь, хотелось бы мне знать? А ну-ка быстренько состряпайте мне фонд.

— Пусть, мистер Немзерман, лучше этим займется ваш поверенный в делах.

— А. Верно, хорошо, Бенджамин. Спасибо. Я сейчас же этим займусь. Черт побери, они же настоящие бандиты, эти ребята из федерального управления налоговой инспекции. Слушайте, насколько же они заблевали эту нашу бедную страну.

— Может быть, вы познакомитесь с сочувствующим вам компьютером…

— Хм. — Немзерман не вдаваясь в вежливости, повесил трубку и Пол с любопытством и неверием откинулся в кресле. Через секунду он издал отрывистый лай, долженствующий обозначать веселый смех. Потом зацепил пальцы обеих рук на затылке и лениво откинул голову назад.

Смог слегка отнесло с реки и Пол увидел как грузовое судно пробивается вверх по течению вспенивая винтами воду. Энергостанция давала столько дыма, что Квинс был почти не виден.

Головная боль прошла, он почувствовал себя лучше. Ему было сорок семь; несколько полноват, но в хорошей форме. Все, что для этого нужно несколько хороших шуток, да несколько приятелей типа Сэма Крейцера и Билла Данди, да еще такой клиент как Немзерман вот и все требования.

Он протянул руку к стопке бумаг в ящике входящих документов.

Интерком зажужжал.

— Мистер Бенджамин, на проводе ваш зять, мистер Тоби. — В голосе Тельмы прозвучало беспокойство. — Он говорит, что дело очень срочное.

Пол нажал зажегшую кнопку на телефоне; удивленный больше чем встревоженный.

— Привет, Джек.

— Па, я… произошло…

— Голос Джека Тоби звучал с металлическими нотками: чувства держались под особым контролем.

— Что такое?

— Я не могу… А черт, не выходит. Слушай, на них напали. Прямо в засраной квартире. Я уже еду…

— Джек, о чем, черт побери ты говоришь?

— Они… Прости, па. Я стараюсь все объяснить. Мне только что позвонили. Кэрол и ма… Кто-то вломился в квартиру и избил их до… я не знаю почему, за что. Их отвезли в травмпункт при больнице Рузвельта — ты знаешь, где это?

— На Западной Пятьдесят девятой?

— Да. Мне кажется… кажется ма совсем плоха. Кэрол попросила полицейских позвонить мне.

Полицейских. Пол заморгал и до боли в пальцах сжал трубку.

— Но что произошло? Как они? Ты позвонил доктору Розену?

— Пытался. Но его нет сейчас в городе.

— Боже мой. Но что произошло?

— Да не знаю я! Еду туда. По телефону коп был крайне сдержан.

— Но что…

— Слушай, па, лучше не тратить зря время. Встретимся там.

— Хорошо.

Он положил трубку и тупо уставился на покрытую пятнышками тыльную сторону руки.

Глава 3

Он без труда отыскал отделение травматологии и увидел Джека напряженно сидящего с одним поднятым плечом и ломающего пальцы. Он посмотрел на Пола не узнавая его.

— Извини. Такси застряло в пробке. Ты здесь наверное долго. — Он чувствовал себя обязанным извиниться хотя бы за что-нибудь.

Джек сказал:

— Вот теперь ты тоже можешь сесть. Нас все равно дальше не пустят.

На скамьях, выдвигающихся из стены, сидели люди с легкими травмами и болезнями, видимыми на глаз. В комнате стоял запах и гул — гул от приглушенных воплей боли, но именно запаха Пол не выносил. Персонал в грязно-белой одежде постоянно влетал и вылетал из зала. С открытого пандуса с воем убралась пустая «скорая». Здесь находилось человек двадцать, большинство из них сидело, несколько носились туда-сюда, и единственная женщина слепо держала руку маленького мальчика — никто из них не обращал на других внимания. Боль переживалась в одиночку, ею нельзя было делиться с другими.

Возле Джека сидел полицейский. Пол пристроился по другую руку. Джек пробормотал:

— Офицер был настолько любезен, что решил остаться и посмотреть нельзя ли будет чем-нибудь помочь. Это мой тесть.

Коп протянул руку. У него было каменное черное лицо.

— Джо Чарльз.

— Пол Бенджамин. Объясните мне, пожалуйста, что же в конце концов произошло?

— Я уже говорил мистеру Тоби, что мы не хотели задавать миссис Тоби слишком много вопросов, ей сейчас это может только повредить.

— А что с моей женой? — Пол спросил это совсем тихо, на самом же деле ему хотелось заорать. Но в комнате, забитой до отказа больными все говорили приглушенными голосами.

Человек сидел, прижимая покалеченную руку к животу, и кровь стекала ему на колени. Пол с трудом оторвался от созерцания этого жуткого зрелища.

Коп в это время говорил:

— Мы не знаем. Когда ее повезли в операционную, она была еще жива.

Она была еще жива — скрытые намеки, присутствующие в словах полицейского, задали ритм пульсирующей в висках Пола боли.

Молодой человек в белом зашел в комнату; рядом с ним шла медсестра. Он наклонился к женщине с маленьким мальчиком. Та взяла сынишку за руку и вслед за врачом и сестрой вышла из зала. Мужчина с поврежденной рукой наблюдал за ними, пока они не скрылись из вида. Кровь впитывалась ему в брюки. Коп сказал:

— Прошу меня извинить, — встал и пошел к человеку, вынимая из кармана носовой платок.

Пол посмотрел на своего зятя. Лицо Джека посерело. Похоже, настроения разговаривать у него не было, поэтому Полу пришлось начать первому:

— Что он сказал тебе?

— Не очень много. — Пол был слишком шокирован, чтобы его можно было так просто игнорировать. Он попробовал еще раз.

— Ты говорил с Кэрол?

— Да. Она не сказала ничего такого, что могло бы хоть что-нибудь прояснить. Она в шоке.

— А… Эстер?

Джек покачал головой.

— Выглядела она скверно.

— Да скажи же хоть что-нибудь, ради бога!

— Их обеих избили.

— Кто? За что? — Пол наклонился и схватил Джека за кисть. — Ты же адвокат. Постарайся соображать как законник. Отвечай, как свидетель, хорошо? Вот теперь рассказывай.

Чтобы прояснить мысли, Джек помотал головой.

— Я просто ничего не знаю, па. Их было двое, может быть больше. Они каким-то образом забрались к вам на квартиру. Не знаю сами ли они вломились, или Кэрол, а может ма их впустили, не знаю… Не знаю, чего они хотели. Не знаю, что сделали или почему, кроме того, что они напали на их обеих. Нет, их не хотели насиловать, только не насиловать. Не это. Они просто — избили, исколошматили их…

— Просто кулаками?

— Наверное, правда крови нигде не было заметно. Мне кажется, если бы использовались ножи или еще какие-нибудь предметы, по идее должна была бы быть кровь, разве не так?

— Как вызвал полицию? Ты?

— Нет. Кэрол. А уже полицейские позвонили мне.

— Когда это случилось?

— Не знаю. — Джек взглянул на часы и отсутствующим видом поддернул манжету. — Судя по всему, пару назад.

Пол еще сильнее сжал кисть Джека.

— Что с Эстер? Что значит все еще жива?

Подбородок Джека нырнул вниз; он уставился на свои ботинки.

— Па, они свернули ей шею, словно старой тряпичной кукле…

Вышла сестра и дотронулась до руки полицейского.

— Что вы тут делаете?

— Стараюсь остановить бедняге кровь.

— Это не артериальное кровотечение, офицер. К тому же пусть лучше покровоточит, чем накладывать на рану непростерилизованный платок.

— Мисс, я достаточно насмотрелся как люди получали шок от потери крови. И теперь знаю, как просто гибнут люди. Поэтому я просто пытаюсь помочь — вот и все.

— Тогда, большое вам спасибо и на сегодня помощи достаточно, — сестра взяла раненого за руку и вывела из комнаты. Мужчина через плечо смотрел на копа, но выражение его лица так и не изменилось.

Полицейский снова сел на скамью. Джек спросил:

— А с этим что случилось?

— Сидел в баре. Кто-то разбил бутылку и вскрыл парню руку. Просто так — он даже не знал этого человека. В эти жаркие дни все немного шизуют. Но мне кажется, что вы и сами про это знаете. — Похоже, коп чувствовал личную ответственность за все, происходящее в этом мире и постоянно за это извинялся. Пол прекрасно понял, как он себя чувствовал. Словно все это и твоя личная вина, которую необходимо заглаживать.

Пол сказал:

— Расскажите мне о происшедшем.

Полицейский ответил:

— Да я и сам толком не знаю, что именно произошло. Попозже позвоните в полицейский участок, хорошо? Дать вам номер?

— Если не трудно. — Пол вынул ручку и отыскал в кармане обрывок бумаги счет за ланч от Америкен Экспресс. Коп диктовал, а он принялся писать на обратной стороне:

— Двадцатый участок. Семь-девять-девять, четыреста, четыре. Находится на углу, напротив вашего дома, уж не знаю замечали ли вы его когда-нибудь. Сто пятьдесят Западная Шестьдесят восьмая, это такой короткий квартал между Бродвеем и Амстердамом.

— Кого спросить?

— Я не знаю, кто будет расследовать ваше дело. Наверное кто-нибудь из инспекторов-лейтенантов.

— А кто ваш начальник?

Коп очень тонко усмехнулся.

— Капитан Де Шилдс. Но он обязательно отправит вас к следователю.

— Скажите прямо; вы не хотите мне рассказывать всего, что знаете?

— Не так уж много я знаю, потому что не первым попал на место преступления. Похоже, что какие-то мужчины вошли в дом самовольно: швейцар их не видел. Может быть, наркоманы — так обычно и оказывается. Хотели что-нибудь стащить.

— Каким образом они проникли в нашу квартиру?

— Боюсь, этого я не знаю. Если дверь не была заперта на два замка, то они могли просто открыть ее пластиковой карточкой. А может быть, они просто постучались, и ваша жена впустила их. Боры так всегда — постучат и ждут, проверяют, есть ли кто дома. Если никто не подходит, они вламываются. Если же отвечают, обычно извиняются, что мол, попали не на тот этаж и уходят.

— Но эти не ушли.

— Нет, сэр, боюсь, что не ушли.

— Ответы копа были безличны, словно он отвечал на вопросы свидетельствуя перед судом, но в голосе звучало сопереживание.

Пол сказал:

— Им удалось уйти. — Утверждение, не вопрос.

— Да, сэр. Когда я уходил, один из патрульных все еще обыскивал дом, но, боюсь, он никого не найдет. Вполне возможно, кто-нибудь мог их заметить в здании или на вашем этаже. Может быть, кто-нибудь ехал с ними в лифте. Скоро в дом прибудут следователи, они станут расспрашивать всех и каждого: не видели ли они кого-нибудь подозрительного. Вполне возможно появятся описания. В любом случае, как только вашей дочери станет немного лучше, она расскажет нам все, что знает.

Пол покачал головой:

— Им не найти этих животных. Так?

— Иногда мы их ловим.

Пол воинственно посмотрел на дверь, ведущую в коридор. Черт побери, когда же ему хоть что-нибудь объяснят по-человечески? Его стала постепенно наполнять неуправляемая злоба, но о мести он пока не думал.

Коп нескладно пробормотал:

— Они делают все от них зависящее. — Пол не понял, кого именно он имеет в виду врачей или следователей.

Послышались громкие стоны. Наверное, один из дюжины раненых, сидящих в комнате. Полу захотелось вскочить и с боем пробиться к двери, но он не знал, куда надо идти, после того, как он ее минует, И кто-нибудь вполне мог вышвырнуть его оттуда.

От тухлой вони тошнило. Можно было спятить. Через какое-то время — он не считал минут — коп неуклюже поднялся на ноги, позвякивая своими тяжелыми причиндалами, свисающими с пояса как грузила с лески. Толстая ручка револьвера остановилась у Пола перед глазами. Он сказал:

— Знаете, я не могу больше ждать. Мне нужно соединиться со своим напарником. Но если я смогу быть чем-нибудь полезным, позвоните в участок и попросите к телефону меня — Джо Чарльз, так меня зовут. Мне действительно хотелось бы вам чем-нибудь помочь.

Пол перевел взгляд с рукоятки револьвера на суровое молодое лицо полицейского. Джек привстал, чтобы пожать копу руку.

— Вы были чертовски милы.

Время тянулось бесконечно, а они сидели и ждали, пока выйдет Полномочный Представитель и сообщит им что-нибудь. Джек бездумно предложил тестю сигарету; Пол, никогда не куривший в жизни, покачал головой. Джек прикурил свежую от окурка старой. Пол взглянул на объявление «Не курить», но ничего не сказал.

На противоположной скамье женщина мучилась страшными болями, это было заметно, даже на расстоянии, но упорно вязала, что-то желтое: мужские носки? детский свитер? Лицо ее было белым от напряжения. Каким бы ни было ее заболевание, она с честью старалась выйти из тяжелого положения. Пол почувствовал себя подглядывающим в замочную скважину и отвернулся.

Джек пробормотал:

— Знаешь, ведь это могли быть дети. Просто дети.

— Что это ты вдруг?

— Таких ежедневно приводят в юридические консультации. Они просто безмозглые, ни о чем не задумываются — вся беда в этом. Просто глотают в медкабинете десяток любых, какие под руку подвернутся таблеток, и начинают палить во все, что движется.

— И ты думаешь, именно такие ворвались к нам? Отторчавшиеся?

— Па, это устаревшая фраза, теперь так не говорят. Может быть они кайфовали на скоростях, или искали смазки на вмазку. То есть либо они уже накачались наркотиками, либо не могли их достать — в любом случае такое объяснение подходит.

— Да какая разница? — сумрачно произнес Пол.

— Просто это единственное разумное объяснение этому происшествию.

— Да?

— Единственное разумное объяснение.

— Мы всегда должны все объяснить, не так ли?

— Но когда происходит нечто подобное, надо же узнать мотивы поступков, двигавших этими людьми.

— Что бы мне действительно хотелось узнать, — сказал Пол зло, — так это можно ли подобные вещи предотвратить?

— Как это?

— Да не знаю я, черт побери! Наверное, есть способ убрать этих животных с улицы, прежде чем они натворят делов. С нашей совершенной технологией должен отыскиваться способ психологического тестирования. Выискать самых опасных и подвергнуть лечению.

— Па, на улицам бродят несколько сотен тысяч наркоманов — да кто станет их лечить, когда мы выговариваем себе право семьдесят процентов национального бюджета пустить на убийство всего остального мира?

Вы сидите в зловещем приемном покое и говорите набившую оскомину банальности, этим всегда заканчиваются подобные разговоры. Но больше ни у зятя, ни у тестя не осталось сил на переживание и они быстро погрузились в страшное молчание.

В подобном месте страшишься смотреть по сторонам — страшишься смотреть на что-либо. Глаза Пола перескакивали с двери обратно на его сложенные руки и назад к дверям.

Джек поднялся и принялся бродить туда-сюда. Его колотило от сидения. Несколько человек настороженно наблюдали за ним. Время от времени появлялись врачи и медсестры, заговаривали с ранеными уводили их с собой. Прибыла «скорая» из которой с носилками выскочили санитары и понеслись по коридору. Наверное, и Эстер с Кэрол привезли таким манером, подумал Джек. Теория, судя по всему, была такова: если ты способен добраться до сюда на своих двоих, значит можешь еще часиков шесть подождать. Пол почувствовал, как верхняя губа задралась вверх; он совладал с лицом, увидев очередную медсестру, но оказалось, что она снова не по их души.

Джек со стоном сел на место и снова засмолил. Пол вокруг его ступней был покрыт раздавленными окурками.

— Боже. Я больше не вынесу. Бедняжка Кэрол — Господи. — Быстрый косой взгляд на Пола. — И ма. Что за вонючий…

Пол поставил локти на колени и поместил голову между рук, чувствуя, что она весит не меньше тонны.

Джек произнес:

— Могли бы по крайней мере поговорить с ним. Черт побери, сколько будет стоить их драгоценное время, если мы попросим послать сюда кого-нибудь и сообщить как гам дела?

Пол пошевелился.

— А ты уверен, что они знают о том, что мы сидим здесь?

— Я когда приехал, сразу же поговорил с врачом. Так что знают.

— Значит у него куча всяких дел кроме нашего.

— Тогда он мог бы послать хоть кого-нибудь!

Это прозвучало совсем по-детски, и Джек это сразу понял и затих. Пол откинулся назад, оперся о стену и стал наблюдать за дымом, поднимающимся от кончика сигареты.

— На что похож этот твой врач?



— Совсем молоденький. Наверное практику проходит!

— Жаль, что доктора Розена нет с нами.

— А их никогда не бывает в нужную минуту. Сукин сын наверное сейчас в гольф играет где-нибудь в путневском округе.

— По такой-то жаре?

Джек только яростно отмахнулся сигаретой; больше у него ответов не было.

Пол очень долго привыкал к своему зятю, да еще и сейчас чувствовал себя с ним не в своей тарелке. Джек прибыл из Нью-Мексико и рассматривал город как вызов реформатору. Ко всему подходил со строгими мерками и никогда не шутил. Почему я должен думать об этом именно сейчас? Разве можно вообще что-либо принимать всерьез?.. А может просто сейчас необходим объект для выплескивания накопившейся злобы, а Джек оказался под рукой…

Кэрол вынула Джека из рукава: побег с возлюбленным, замужество и — свершившийся факт, против которого не попрешь. Эстер всегда придавала большое значение церемониям, поэтому ее горе по этому поводу лишь подогрела неприязнь Пола к молодому человеку. Нужды в побеге не было никакой, никто не собирался вставать на пути их брака, но у молодых были свои идейки по этому поводу — они клялись, что таким образом сберегли Полу и Эстер кучу денег связанную с приемом в честь свадьбы. На самом же деле им казалось, что побег будет выглядеть романтично. Поэтому они поженились без друзей и родственников — а что в этом может быть романтичного? Венчал их мировой судья. Н-да…

Первые три года Кэрол работала секретаршей, чтобы они могли жить в доме без лифта на Дыкман-стрит, и чтобы Джек спокойно закончил юрфак в Колумбийском университете. Для Эстер с Полом это были тяжелые времена, потому что они никак не могли уразуметь насколько требуется их помощь. У молодоженов проявилось юношеское стремление к. независимости и поэтому они принимали все вещи с бесстыдной неохотой, словно бы делая одолжение. А может быть они так себя и чувствовали. Но Пол двадцать три года самоотверженно занимался своим единственным ребенком, поэтому ему нелегко было поверить в то, что можно наслаждаться жизнью в берлоге, находившейся на улице с кошмарным названием Дыкман-стрит, откуда никому не под силу вывести полчища тараканов. К счастью, когда Джек сдал экзамены и получил работу в юрконсультации, молодые переехали в Вест-Виллидж, поближе к его офису; квартирка находилась у самой железной дороги, но по крайней мере казалось несколько более приветливой.

Джек работал с пылом молодого человека своего поколения. Его стремления носили более сострадательный чем меркантильный характер. Богатство ему не грозило, но о Кэрол он вполне мог нормально заботиться; вполне возможно, что через определенное время они бы купили домик на Лонг-Айленде и завели детей. В конце концов Пол со всем примирился, примирился с присутствием Джека — потому что ничего другого не оставалось, потому что Кэрол казалось вполне довольной, и потому что он начал понимать, что слава Богу, что она не спуталась с каким-нибудь волосатиком-радикалом, или не вписалась в какую-нибудь психанутую коммуну, Темперамента на это у нее бы вполне хватило: она была умна, стремительна, целеустремленна, нетерпелива, к тому же в свое время она посвящала все свободное время движению «анти-истэблишмент». Наверное в колледже за два года студенческой активистской жизни она перепробовала различные наркотики, но сама не признавалась, а Пол спрашивать не рисковал. Она была сообразительна, но слаба, и могла позволить последнему, кто с ней говорил, убедить себя в чем угодно — ей было легче отдаться, чем что-либо объяснить. И наверное Джек Тоби оказывал на нее то постоянное, но не подавляющее влияние, которое ей было необходимо. Глупо было искать что-то еще, когда нормальная жизнь сама плыла в руки.

Джек носил очки в тяжелой черной оправе: они смешно сидели на его клювообразном носе. Он был темен и лохмат, а одевался с кошмарной небрежностью — по большей части его можно было видеть в том самом пиджаке, который сидел на нем сейчас — ворсистом твидовом цвета сигаретного пепла. Поцарапанные коричневые ботинки и мягкий приспущенный галстук; рубашка с расстегнутым воротничком. Пол видел Джека на работе и только тогда, в зале суда узрел чадо в деловом костюме; Кэрол потом объяснила, что Джек согласился одеться подобающим образом и сделать уступку внешнему виду только потому, что прекрасно знал отношение судей к неряшливо одетым адвокатам и их пристрастность к людям, нанимающим молодых адвокатов.

Жирный молодой человек появился в дверях, и узнав его, Джек подобрался. Доктор тоже заметил его и двинулся вперед.

— С вашей женой все будет в порядке, — обратился он к Джеку.

Пол медленно поднялся и Джек проговорил:

— Доктор, а что с моей тещей? — голосом, предопределявшим ответ.

Пол прочистил горло.

— Можно ее увидеть?

Голова врача крутанулась вбок.

— Вы мистер Бенджамин? Прошу меня извинить, но этого я не знаю. — Извинение было совсем неискренним. Врач выглядел каким-то поникшим, заметеленным, Голос его скрипел, усталость выпарила последние оставшиеся чувства. Похоже, ему было необходимо подзарядиться эмоциями.

— Я не могу… — Круглое молодое лицо врача внезапно обвисло. — Миссис Бенджамин мертва. Мне очень жаль.

Глава 4

На похоронах он все еще находился в тяжелой прострации, темной недоигранной фуге.

День был выбран неудачно. Жара рассеялась, перевернутый пласт куда-то подевался; день выдался солнечный, мягкий, успокаивающий. Обычно похороны ассоциировались у Пола с проливным дождем, поэтому мягкая грусть лишь усилила впечатление нереальности произошедшего трагедийного случая.

Тем первым вечером — Эстер умерла во вторник — его накачали наркотиками и Пол смутно припоминал поездку в такси на квартиру Джека. Зять уступил ему кровать и проснувшись утром, Пол обнаружил его в гостиной на кушетке: курящего с чашечкой кофе — Джек вообще не спал.

Из наркотического сна Пол выпал в реальность и почувствовал себя ни то, ни се: ни отдохнувшим, ни готовым к действиям. Незнакомая обстановка лишь подчеркивала ощущение экзистенциального сюрреализма: словно за полчаса до этого он родился, но родился взрослым и в мире чужеродном, мире незначительных, но остроумных поделок. Пол ничего не позабыл, но когда увидел сидящего Джека и начал разговор, то ему показалось, будто они актеры, разыгрывающие изо дня в день одну и ту же бесконечную сценку так, что слова уже давным-давно потеряли всякий смысл.

Следователи прислали поверенного, дабы получить подпись Джека на канцелярской форме для вскрытия, на что Джек сразу же сказал, будто это безжалостный абсурд, потому что насильственные преступления со смертельным исходом автоматически снимаются с обследования. Медицинский эксперт объявил, что тело выдадут в четверг: в какую похоронную контору его направить?

Тривиальность. Механические детали, Решения, которые необходимо принять. Состоится ли религиозное отпевание? Если нет, как тогда проводить похоронную церемонию?

Эстер не была набожной; Пол также. Их религиозность определялась индифферентными еврейскими семьями, которые были целесообразно незаинтересованным в процессе, Даже политические симпатии и благотворительные интересы лежали вне сектантской сферы: супруги не поддерживали ни сионизм, ни Храм-Бнай Брита.

Но все-таки в конце концов Джек позвонил кому-то и узнал имя одного раввина.

Это было сделано, потому что таким образом решалось множество проблем, и потому что Эстер всегда любила церемонии.

— Это то немногое, что мы можем сделать, — как-то не очень понятно произнес Джек — что еще можно было сделать для нее? — и Пол неохотно, но все-таки согласился, потому что объективных причин для возражения не было, а энергии для споров не осталось. Сохраняется капелька здравого рассудка лишь потому, что приходится принимать множество идиотских решений. Где должно состояться погребение? Где отпевание? Кто будет приглашен? В конце концов Пол понял, что распорядитель лично позаботился практически обо всем, а остальное отпало за ненадобностью: ближайшие друзья звонили выражая соболезнования, а под конец Пол сообщал им, что церемония состоится в пятницу в два тридцать, давал адрес похоронного бюро и тупо слушал повторы сожалений.

И все же количество пришедших его удивило. Раввин, который вообще не знал Эстер быстро оттарабанил положенное с простенького помоста в покойницкой. Наконец все вышли на стоянку Амстердам-Авеню, где произошло отлично организованное действо по розыску мест в лимузинах и порядка в котором должен был следовать траурный кортеж. На пути к своим машинам Сэм Крейцер и Билл Данди остановились возле Пола, чтобы притронуться к его руке и пробормотать положенные в данном случае слова. Было еще несколько сослуживцев и даже — к удивлению Пола — клиент — Джордж Эн, китайский исполнительный вице-президент «Амеркона», с которым они с Сэмом Крейцером завтракали во вторник.

Пришли две пары, живущие в одном с Бенджаминами доме, а также куча кузенов, племянниц и племянников из Манхэттена и Квинс, невестка Эстер из Сиракуз, представляющая брата Эстер — Майрона, находящегося на дипломатическом посту в Малайзии и поэтому не приехавшего. Но который тем не менее прислал самый грандиозный из живых букетов.

Пол обнаружил, что стоит возле могилы, каталогизируя пришедших, словно ставя хорошие оценки тем, кто решился прийти.

Окошко в гробу было закрыто. Пол не видел жену с того времени, как во вторник утром вышел из квартиры; она в то время бродила с пылесосом из комнаты в комнату. У него напрочь отсутствовало всякое желание обозревать ее останки, и поэтому он страдал от объяснений «покойницкого профессора», объяснявшего почему следует поступить именно таким образом. Оказывается, нападавшие очень сильно повредили лицевые мускулы, но кроме этого постарались патологоанатомы, тоже порезавшие тело прямо скажем основательно, и хотя и была возможность похоронщикам сложить все, что оставалось во вполне приличную кучку, все же это было хлопотно, да и дорого. Когда они уходили, Пола поразила резкость с которой Джек отозвался о «пластической хирургии над мертвыми» — этот тон не был похож на обычный тон зятя, он выдавал напряжение, в котором тот находился. Всю прошедшую неделю он был крайне восприимчив к поведению окружающих — наблюдал за реакциями людей на происшедшие события, не отдавая отчета в своих реакциях. Как будто настоящая реакция должна была еще наступить; он существовал в эмоциональном хиатусе, ожидая взрыва чувств или громовых рыданий — неважно чего. Он бы не удивился, если бы вспыхнул как бенгальский огонь.

Джек стоял рядом с Кэрол, держа ее за руку. Девочка застыла, протестуя против происходящего. Как и отец, она еще не свыклась с неизбежностью, но в отличие от него спряталась в непрошибаемую скорлупу. Ее глаза выражали ничем не прикрытое возмущение. Как жутко она выглядит, думал Пол; она стояла поникнув, словно воронка от бомбы, лицо залепляла волна упавших тяжело-влажных волос. Обычно мужчины на нее заглядывались, но теперь же Кэрол выглядела старой, недоступной, фурией: сирота да и только.

Это конечно результат применения наркотиков; ее пичкали успокаивающим первые три дня без передышки, потому что как только переставали давать лекарства, она сразу же скручивалась подобно часовой пружине и стойло притронуться к напряженному телу, как оно гальванически подергивалось. Вчера, например, Пол взял дочь за руку, попытался установить какой-нибудь контакт: ладонь оказалась ледяной и Кэрол тут же выдернула ее, сжав губы, и отвернулась. Она не пребывала в полном шоке — говорила голосом, которому не доставало ее обычной экспрессивности — но Пол все равно страшно за нее переживал. Джек согласился, что если через пару дней не наступит улучшение, ее следовало показать сведущему психиатру. Но быть может после похорон, она начнет приходить в себя.

Гроб опустился в могилу, веревки вытащены, раввин прекратил говорильню, люди стали расходиться. Несколько человек подошли к Полу и Кэрол, другие же — те, которые не выносили вида чужого несчастья — быстро уходили, стараясь не показать, что спешат удалиться.

Генри Айвз, старший партнер фирмы остановился, чтобы сказать:

— Разумеется, вы можете не появляться на работе, пока не почувствуете себя способным продолжать. Скажите, Пол, что мы можем для вас сделать?

Бенджамин покачал головой и произнес полагающиеся благодарности, и посмотрел вслед ковыляющему старику с лысиной и полагающимися старческими пятнами. С его стороны было очень любезно появиться здесь, хотя подобные напоминания о бренности земной жизни были со всем ни к чему: Айвзу семьдесят три.

Джек сказал:

— Мы тоже можем отправляться.

Пол взглянул на гроб в могиле.

— Похоже на то.

— Ты уверен, что не хочешь побыть у нас еще несколько дней?

— Уверен. Вам здесь и так негде спать. К тому же в переполненной квартире, когда все на нервах… — откликнулся Пол.

Он почувствовал каким облегчением для Джека стала его несговорчивость.

— И все-таки, останься хоть на вечер. Что-нибудь сообразим на ужин.

Под этими лампами ссадины на лице Кэрол, замазанные косметикой, стали отчетливо видны. Она села на кушетку, скрестила ноги и наклонилась вперед, будто ее мучила страшная боль в животе.

— Сейчас-сейчас, что-нибудь приготовлю.

— Не волнуйся дорогая, я сам все сделаю.

— Нет. — Сказала как отрезала. — Я сама.

— Хорошо. Только успокойся. — Джек сел с ней рядом и обнял за плечи. Она не пошевелилась.

— Может позвонить доктору Розену? — спросил Пол.

Услышав это, Кэрол посмотрела отцу прямо в глаза.

— Я в полном порядке. — Она вскочила и вышла из комнаты, тяжело ступая на пятки. Пол услышал, как на кухне что-то разбилось.

— Отлично, — пробормотал Джек. — Главное вывести ее из системы, — Он осмотрелся. — Я удивлен, что здесь не слишком большой бардак. И что нас не ограбили.

— Что? Почему?

— Потому что налетчики всегда читают сообщения о похоронах. Таким образом они узнают, что дома никого нет.

— Ограбление? Днем?

— Большинство налетов совершается в дневное время. Именно тогда людей обычно не бывает дома. Молодчики, напавшие на ма и Кэрол тоже действовали днем.

Пол снял черный пиджак и уселся на диван в одной Рубашке.

— Она еще что-нибудь вспомнила? Например, как они выглядели?

— Не знаю. Она не хочет об этом говорить, а я не имею желания давить. Она вспомнит все, конечно вспомнит — амнезии у нее нет. Сейчас она сознательно подавляет все, что связано с этим кошмаром в сознании. И это естественно.

— Да, конечно. Но ведь полиции нужны зацепки, чтобы продолжить расследование.

— Сегодня утром я разговаривал по телефону с лейтенантом Бриггсом. В понедельник утром мы отвезем Кэрол в участок, чтобы она просмотрела их альбомы: может быть кого-нибудь узнает.

— Она вообще хоть что-нибудь говорит?

— Прошлой ночью кое-что сказала. Это когда лейтенант пришел в больницу. Я был ему благодарен за то, что он очень мягко все выпытывал. И вытянул из Кэрол то, чего я бы никогда не добился. Настоящий профессионал — побольше бы таких.

— Что именно она сказала?

— Что нападающих было трое. То есть троих она видела. Молодые, возможно даже подростки. Сказала, что они — почти все время смеялись. Как истерики.

— Наркотики?

— Похоже на то. Даже наверняка. Либо наркоманы, либо абсолютно психически ненормальные, но это вряд ли, потому что тогда их давным-давно уже отвезли куда следует, а не оставили бы шляться по улицам.

— Кэрол сказала, как именно они попали в квартиру?

— Лейтенант выпытал. Я понял так, что Кэрол и ма только что вернулись из супермаркета. Поднялись в квартиру, и через несколько минут кто-то постучал в дверь и сказал, что это посыльный из магазина. И когда дверь открыли, на пороге стоял пацан с большим бумажным пакетом. Ма решила, что это прислали бакалею, поэтому и впустила парня. Как только он вошел в квартиру, как кинул пакет на пол — полицейские обследовали его на предмет отпечатков пальцев, но на бумаге они не очень, хороши, получились только смазанные. В общем, парень вытащил нож, и тут же за его спиной появилось двое дружков. Один из них схватил Кэрол, а двое остальных стали избивать ма, стараясь узнать, где она хранит деньги.

— Она никогда не хранила в квартире больших сумм.

— В сумочке оказалось три или четыре доллара — позже она собиралась сходить в банк. А у Кэрол одиннадцать долларов и два жетона на метро: Мы здорово экономили в последнее время — купили эту мебель и платежка оказалась несколько большей, чем предполагали.

— Итак, — произнес Пол медленно, — когда эти мерзавцы поняли, что поживиться нечем, они пришли в исступление, так, что ли?

— Видимо так. Торчали они судя по всему на амфетаминах, по крайней мере так все выглядит. Иногда хихикали, и почти все время смеялись. Кэрол сказала, что это было хуже всего — непрекращающийся смех. Мне кажется, причина — почему они не избили так же сильно как ма, состоит в том, что когда Кэрол увидела, что делают с ма, то не выдержала и выключилась. Видишь ли, она не помнит, что дальше происходило. Когда Кэрол очнулась, грабители уже ушли, У нее хватило сил добраться до телефона и вызвать полицию.

Пол стукнул кулаком по колену.

— Они взяли портативный телевизор и еще кое-что. Как думаешь, может, кто-нибудь видел, как они вытаскивали эти вещи из дома?

— Видимо никто. Судя по всему, эти трое шатались возле супермаркета и заметили, что ма с Кэрол выходят без покупок. Значит, им должны были все доставить на дом. Тогда вся троица пошла за ними до дома. Ты помнишь, как швейцар встречает всех, называя по имени? Поэтому они без труда узнали то, что им нужно: швейцар прокричал: «Добрый день, миссис Бенджамин!», а возле звонка написан и номер квартиры. Таким образом узнав фамилию и номер квартиры, лейтенант Бриггс решил, что они отправились в заброшенный дом на Семьдесят первой улице, находящийся на полпути к тупику. Не трудно забраться в заколоченный дом и из него залезть в задний двор вашего дома — по подвалу. И затем им оставалось лишь вломиться в ваш подвал. Этот путь похоже используется сейчас постоянно. На твоем месте я бы поговорил с управляющим, чтобы на окошки подвала навесили железные ставни, или по крайней мере поставили решетки.

— Это называется запирать сарай, после того как увели лошадь.

— Не думаю, что это последний такой случай, па. В той кастрюле, в которой все мы потихоньку варимся, подобные вещи происходят каждые несколько минут.

Пол едва заметно кивнул.

— Просто в это трудно поверить. Вот что я никак не могу уяснить — как могло произойти столь бесчеловечное безобразное богомерзкое преступление?..

— Знаешь, па, не думаю, что оно было умышленным. Мне кажется, человек не станет убивать другого собственными руками, если не озлоблен до предела или не накачан наркотиками до состояния, когда уже не может отвечать за свои поступки. Убьет, но не голыми руками…

И тогда Пол почувствовал: мгновенный, сильнейший удар ослепляющей ярости. И процедил сквозь зубы:

— Значит, ты так их защищаешь?

— Что?

— Таковы постулаты твоей защиты? они не отвечали за свои действия. — Он зло передразнил голос Джека: — Ваша честь, они не понимали, что…

— Па, минутку, минутку…

— …делали. Мне плевать на то, как ты это дерьмо называешь, но для меня это обыкновенное хладнокровное убийство и если ты думаешь…

— Я не думаю, — холодно отреагировал Джек. — Я знаю. Разумеется, это было убийство.

— Не смеши меня. Я видел тебя в суде, видел как ты пытался выставить своих маленьких паскудных клиентов невинными жертвами. Не хочу…

— А теперь выслушай меня, па. Кто бы не избил ма и Кэрол — эти люди виновны в преднамеренном убийстве. Это закон — закон о тяжких преступлениях. Любая смерть, явившаяся следствием нанесения особо тяжких увечий, констатируется как преднамеренное убийство, даже если смерть наступила случайно и не была задумана, что в нашем случае не имеет значения. Эти люди совершили особо тяжкое преступление — нападение, с намерением совершить ограбление — и виновны в преднамеренном убийстве, виновны дьявол их раздери. Боже мой, да неужели ты считаешь, что я стану с этим спорить? Серьезно считаешь, что…

— Да, серьезно считаю! — прошипел Пол со злобной яростью и задохнулся. — Неужели, ты думаешь, что твои голубиные адвокатские извороты смогут все объяснить? Неужели считаешь, что эти скоты заслужили твоих сложнейших объяснений не менее сложных законов?

— Тогда, что ты предлагаешь? — Голос Джека был холоден, спокоен, взвешен. — Поймать их и подвесить на ближайшем фонаре, так что ли?

— Этого они как раз и заслужили. Да на них надо устраивать охоту как на бешеных псов и отстреливать при появлении в зоне выстрела. Их надо…

— Ты просто себя накручиваешь, па. Это никого еще до добра не доводило. Я чувствую то же, что и ты, понимаю, через что тебе приходится проходить. Но их — этих сволочей — даже еще не поймали, а ты уже волнуешься оттого, что какой-нибудь умненький адвокатишка сможет добиться для них смягчения приговора. Зачем сгущать краски ненужными домыслами? Этих парней не поймали, и если полиции будет известно столько же, сколько сейчас, то их никогда не поймают. Зачем расстраиваться из-за превратностей правосудия, которое еще не появилось в поле зрения?

— Да затем, что я видел, как все происходит на самом деле! Даже если полиция их схватит, они вывернутся и выйдут из участка через заднюю дверь — обратно, на улицы. И в большей степени это происходит из-за таких спокойных засранцев типа тебя! Неужели ты никогда не задумывался над тем, что делаешь?

— Задумывался. — Джек повернул голову в сторону кухни. — Может быть, на какое-то время прервем нашу содержательную беседу?

— Из чего же вы ребята сделаны? Да на твоем месте я два дня назад подал бы заявление об увольнении и перевелся бы в контору окружного прокурора. Как тебя хватает на то, чтобы возвращаться в свой офис и продолжать защищать этих маленьких вонючих чудовищ?

— Все не так просто и тебе это отлично известно.

— Неужели? — спросил Пол. — Может быть это и есть наша главная промашка? В том, что мы сидим покачивая головами и с горечью объявляем всему миру, что все видите ли не так просто? Черт, да может быть на самом деле все именно просто, а у нас просто духу не хватает это признать?

— А тебе значит хочется нацепить пояс с шестизарядными револьверами как в вестерне, отыскать и пристрелить их на месте, так я понимаю?

— На данный момент, — отозвался Пол, — именно этого мне больше всего хочется. И я не уверен на сто процентов, что это неверный путь.

— Я неплохо слышу, так что орать не обязательно.

— Извини, — фыркнул Пол.

Джек сидел в своем помятом черном костюме; волосы его стояли дыбом, а глаза отражали горечь, которую Пол понял и прочувствовал.

Пол чересчур долго всматривался в лицо Джека, и поэтому тот не выдержал и подошел к бару.

— Хочешь выпить?

— Одну можно пропустить.

— Могу поспорить, ты думал, что не предложу. — Слишком короткой была его улыбка. Он открыл дверцы бара и налил два полстакана виски. Ни добавок, ни льда. Один стакан Джек протянул Полу, подошел и снова сел на кушетку.

— Прошу прощения за покровительственный тон. Похоже, я старался тебя утешить — не успокоить, нет, просто столько отчаяния вокруг, оно в самом воздухе, которым мы дышим, что мне самому хотелось успокоиться. Это нормально?

— Разумеется. Прости, что взорвался. — Но сейчас они говорили друг с другом, словно осторожные незнакомцы. И Пол не знал стало ли лучше после «объяснения».

Джек задумчиво произнес:

— Я всю неделю вспоминал одно происшествие — а, это случилось не то два, не то три года назад. Было где-то около полуночи или чуть больше полуночи, не помню точно. Я задержался в городе по делу с каким-то клиентом, а ночь была чудесная, поэтому я решил пройтись. И возле Брайтонского Парка наткнулся на молоденькую девушку, совсем пацанку. Она… на нее страшно было смотреть — полностью уничтожена. Оказалось, ее изнасиловала какая-то компания прямо здесь же в парке. Я дал ей денег на такси и посоветовал обратиться в полицию. Не думаю, что она воспользовалась бесплатным советом.

— Почему?

— Она была шлюховата, не совсем, но такая… ветреная. И вполне возможно групповое изнасилование не показалось ей чем-то уж совсем их ряда вон выходящим. По крайней мере убивать за это не стоило. По ее меркам. Конечно, она злилась на этих ребят, но не сходила с ума от ненависти. Понимаешь о чем я?

— Не очень.

— Я веду к тому, что большинству вещей сейчас не придают особого внимания — весь серьез, что был раньше — испарился. Либо это воспринимается нормально, как должно. Знаешь, что мне сказала эта девчонка? Что будь у нее больше мозгов, она не пошла бы в парк в такое время. То есть она практически винила во всем саму себя. То есть если бы она не пошла гулять — ее бы не изнасиловали. Мы живем в странное время.

— Не хочешь ли ты сказать, — едва выдохнул Пол, — что мать Кэрол сама спровоцировала нападение?

— Нет конечно. Не передергивай и не срывайся. Но думаю, что если бы вы жили словно в осажденной крепости: смотрели бы в глазок, не впуская бы в квартиру незнакомцев, поставили бы на дверь дополнительные задвижки, не выходили бы из дома не прихватив злобнейшую собаку — то наверное (в том случае, если бы вы действительно избрали такой способ существования в этом мире) ма была бы жива, но кто сможет вытерпеть такое издевательство над собой?

Пол прекрасно знал людей, которые терпели и не такое.

— Слушай, па, я знаю, что сейчас, конечно, не время, но через определенный промежуток, ты станешь вспоминать это как трагический несчастный случай — будто она умерла от болезни, или потерявший управление автобус сбил ее на улице, незачем накручивать себя, требуя крови и воздаяния. Даже если полиция поймает трех ублюдков и запрет их в тюрьме до скончания их века — это все равно ничего не изменит.

Пол дожидался неизбежного «ее это не вернет», но Джек не произнес этих слов; может, он и не был таким уж болваном и любителем затасканных клише.

— Нам обоим придется смотреть правде в глаза, — бубнил зять не переставая. — В наше время по неволе станешь чувствовать себя неполноценным, если в три секунды не способен открыть замок пластиковым календарем — любой парнишка с улицы сделает это элементарно. Тебе известна статистика преступления? Я каждый день слышу ее от одного кисляка из конторы окружного прокурора. В Нью-Йорке каждые двенадцать секунд совершается нападение или ограбление, то есть в прошлом году зарегистрированных преступлений было что-то около семидесяти тысяч, а ведь это лишь половина всех преступлений — о многих мы даже ничего не знаем. Теперь тяжкие преступления: аресты по уголовным делам проводятся в одной шестой случаев, а в тюрьму попадает лишь треть из этой шестой части. Разумеется, за убийства сажают намного больше — полиции удается раскрыть восемьдесят процентов преступлений со смертельным исходом — и все-таки в городе ежедневно происходит три убийства. Ты и я, Кэрол и даже ма — теперь статистика. В одной проклятой амбарной книге. Вот почему так чертовски трудно держать себя под контролем. Для тебя и меня это самая губительная вещь в жизни — для копов же ежедневная рутина, то, с чем они сталкиваются каждый час, так что привыкают и смиряются…

Пол почувствовал как яд вливается в его нутро.

— Спасибо тебе Джек, ты просто льешь бальзам на мои раны…

— Прости. Не хочу выглядеть этаким пророком. Но все-таки работаю в этом дерьме — по крайней мере нахожусь на периферии событий, и мне приходится ежедневно сталкиваться с полицейскими. Поэтому считаю, что ты должен подготовиться к тому, что это дело так и не сдвинется с мертвой точки. Живи, хорошо? Не хорони себя заживо.

— А почему бы, — медленно произнес Пол, — мне и не похоронить себя заживо?

— Не желаю больше этого слышать.

Он неуклюже встал со стаканом: голова его моталась из стороны в сторону, как у вымотанного бойца на ринге, старающегося поточнее установить местоположение своего противника.

— Я ведь не о самоубийстве говорю, совсем не об этом.

Но он продолжал думать об этом обсасывая подробности. Дышал он неглубоко и часто, глотка сжалась, кулак разжался.

— Я никогда в жизни не ударил человека по злобе. Никогда не назвал черного «ниггером» и не украл пенни. Отдавал деньги и время другим.

— И вот благодарность, — пробормотал Джек, — я понимаю тебя, па. Все это так, и ответа не найти.

— Есть единственный ответ, который необходимо отыскать. Мне нужны эти трое убийц.

— Вполне возможно, что их и схватят. А может и нет. Но если они останутся на свободе, что ты намерен предпринять? Повернешься спиной ко всем тем принципам, которые исповедовал в своей жизни? Или присоединишься к Розгарям или Ку-Клукс-Клану?

— Не знаю, что, — тупо произнес Пол, — но по крайней мере что-нибудь да сделаю.

— Или наймешь частного сыщика? Или купишь пушку и сам примешься их выслеживать? Такие штуки, па, только по телеку показывают.

— А что, ты подсказал неплохие варианты. Может детектив и помо…

— Частные сыщики, па, в реальной жизни совсем не то, чем их выставляют в кино. Обычно они занимаются добыванием сведений для разводов, или же обеспечивают людей охраной — точнее банки — или занимаются промышленным контршпионажем. Никакой частный сыщик не станет расследовать дело об убийстве, а если и станет, то он никак не сравниться с мощью и организованностью полицейского механизма.

— И его наплевательским отношением к людям.

— Я бы этого не сказал. Помнишь того копа, который сидел с нами в больнице?

Пол даже припомнил имя; Джо Чарльз.

— Это был всего лишь патрульный.

— Конечно. Но ко всему прочему это был человек. И ему было не наплевать, па. Конечно, кое-кто из них берет взятки, а кому-то на все насрать, но копы совсем не те свиньи какими они нам кажутся в колледже.

— Да не наставит он тебя! — прорычал Пол. — И все-таки твоя защита не меняет того факта — если я правильно истолковал твои слова — что эти животные никогда не понесут наказания! Никогда не предстанут перед судом!

— Перед судом или судом мести?

— Какая разница как ты это назовешь?

Джек покачал головой.

— Я лишь сказал, что ни тебе, ни мне никогда не представится шанса как-нибудь в этом поучаствовать. Я имею в виду месть. Мы же не можем действительно бродить по городу и искать убийц. Ты задумайся над этим. Только на секундочку. Мы даже не будем знать с чего и откуда начинать.

— Значит ты предлагаешь попросту обо всем позабыть. Лечь в постельку и с головой укрыться звуконепроницаемым одеялом.

— Или написать в «Таймс» письмо, Эта фраза заставила Пола взглянуть на зятя: он не ожидал от Джека подобного сарказма.

— Похоже, ты прав, — произнес он, — похоже, ты действительно прав.

— Придется привыкать, па.

— По крайней мере можно постараться.

Глава 5

Этой ночью он совсем не спал; правда и не надеялся. Наготове всегда капсулы хлоралнибрата. Ему не хотелось их принимать Пол чувствовал, что чем дольше он станет накачивать себя наркотиками, чтобы забыться, тем сильнее будут мучить его демоны: лучше уж повстречаться с ними лицом к лицу и разом покончить с этим.

Это была первая ночь, которую он провел в своей квартире с момента убийства. Из дома Кэрол Пол убрался рано, еще до захода солнца. Он не планировал столь быстрого отступления, это вышло само собой, вылезло из спора: Кэрол сомнамбулистически сервировала нечто несъедобное, и они втроем сели за стол. Возили еду по тарелкам и почти не разговаривали. Джек было встал и поставил пластинку Малера, но через несколько минут снова поднялся и выключил. В такое время слушать музыку вовсе не хотелось — тяжелые звуки лишь усиливали уныние; тривиальные же казались насмешкой.

В подобных обстоятельствах тишина скверно действовала на желудок, поэтому в конце концов разговор все-таки начался: бессмысленный, вымученный. О важных вещах говорить не было никаких сил, даже думать не хотелось. Поэтому вся троица старалась говорить о чем-нибудь безличном, но напряжение оказалось слишком велико, поэтому беседа волей-неволей переползала на более домашние темы: останется ли Пол в квартире, должны ли они сами позвонить в полицию, узнать как продвигается дело, или ждать, пока полицейские соизволят им доложиться.

В конце концов, снова начался спор о каре против реальности, Пол вскочил на ноги, чтобы сказать что-то очень злое, и тут Кэрол услышав его дрожащий голос зажала уши ладонями, захлопнула глаза и издала душераздирающий вой…

— Тебе лучше уйти, — сказал Джек.

— Лучше мне подождать, пока придет врач.

— Нет, думаю, это больше ее расстроит. Ты должен в конце концов понять…

Джек дал ей успокаивающее и уложив в постель, пока Пол звонил доктору Розену, и вот Джек поднял пиджак Пола и протянул ему, сказав:

— Не хочу выглядеть жестоким…

— Черт, я ведь все-таки ее отец!..

— Сейчас, скорее воспоминание о матери.

Ядовитое замечание уже готово было сорваться с языка — что-то о лицензии на кабинетную терапию — но Пол не позволил. Джек и так был чересчур раним, а за сегодня сказано было немало гадостей.

Поэтому он ушел; в горле стояла желчь. Такси подвезло его от Горацио-стрит до Вест-Сайда. Он вышел на углу Семидесятой и Вест-Энда, перешел авеню по сигналу светофора и прошел полквартала подозрительно вглядываясь в каждое встречное лицо.

Ночной портье открыл ему дверь и приветливо кивнул, словно ничего особенного за эти дни не произошло. А может он ничего не знал? Пол автоматически остановился у почтового ящика. Он был до отказа забит маленькими плотными конвертиками — выражениями соболезнований. Он положил их в карман пиджака, запер ящик и прошел по коридору к лифту. Половину пути он проехал с пожилой парой, с которой изредка здоровался — их имен он не знал. Даже если они и читали что-нибудь в газетах, то связи никакой не усмотрели; поэтому спокойно пожелали доброй ночи и вывели в коридор пекинеса, который тут же начал отфыркиваться и рваться с поводка. Пол поднялся на двенадцатый этаж, вложил ключ в скважину замка чувствуя как напряглись мышцы живота и ввалился в квартиру, не представляя на что может наткнуться.

Под дверь кто-то подсунул записку. Она лежала на коврике. Пол наклонился, чтобы поднять ее готовый к вспышке ярости, подозревая, что это может быть угрожающее письмо от убийц. Но это оказалась карточка с соболезнованиями от Бренштайнов, живущих рядом. Он добавил ее к пачке вынутой из кармана, кинув ее на трюмо в фойе.

В эту квартиру они въехали после того как Кэрол поступила в колледж и стало ясно, что она больше ни за какие коврижки не согласится жить с ними вместе. Так что в квартире была лишь не слишком большая гостиная, угловая спальня и ванная комната с кухней, находящейся по другую сторону фойе. Дому было лет сорок или пятьдесят: квартиры здесь были с высокими и многочисленными шкафами даты выпуска дома — странной формы, шедшими по всем стенам на фут не доходя до потолка. Дом был достаточно стар, чтобы иметь ванную на когтистых лапах, но она подходила ко всей остальной обстановке. Квартира была небольшой, но удобной и множество окон выходили на длинный ряд перестроенных домов на другой стороне Семьдесят первой улицы.

Пол пинком захлопнул дверь, заглянул на кухню и прошел в гостиную. Все было аккуратно прибрано. Неужто полицейские позаботились об этом? Убиралась явно не приходящая по понедельникам служанка. Пол сердито нахмурился: он надеялся увидеть полный разгром, чтобы самому все почистить.

Запах Эстер витал в воздухе, но он его не взволновал. Пол прошел по комнатам, надеясь что-нибудь почувствовать. Казалось, будто его подсознание, опасалось за его рассудок и удерживало его от этого.

В поле зрения появилась нечто непривычное глазу и Пол не сразу сообразил, что именно. Ему пришлось внимательнейшим образом осмотреть каждый предмет… стулья, сервировочный столик, книжный шкаф, телевизор, кондиционер в окне…

Взгляд скользнул обратно. Телевизор, убийцы украли телевизор.

Это был центр, стоял в углу, там, где когда-то горбился портативничек. Этот же был цветной — со встроенным стереопроигрывателем и радио. Пол в несколько шагов пересек комнату. На нем лежала записка:

«Пол. Надеемся, что это хоть как-то скрасит твое одиночество. С глубочайшим сожалением.

Конторские Ребята.

Р. S. Холодильник мы набили».

Это его добило: он зарыдал.

У них никогда не было цветного телевизора, поэтому Полу никогда не удавалось посмотреть хорошие цветные передачи. Правда несколько раз он видел по плохо настроенному телевизору, висящему над стойкой бара футбольные матчи и несколько раз у друзей на огромном экране — церемонию вручения «Оскара». Двадцать минут Пол переключал каналы, стараясь отыскать что-нибудь развлекательное. Он был чересчур перевозбужден. Выключив наконец телевизор, он подумал о том не выпить ли, но решил этого не делать.

Зазвонил телефон. Джек.

— Доктор Розен только что ушел. Выписал несколько сильных снотворных. В понедельник утром Кэрол придется пойти на собеседование с психиатром.

— Что ж, на данный момент, может это и хорошо…

— Надеюсь, беседа поможет ей выбраться из пропасти, в которую она скатывается. По крайней мере, буду держать кулаки. Розен сказал, что знает отличного врача.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— Чертовски мило с его стороны, что он пришел. Найдется ли еще человек, который в пятницу вечером сможет оторваться от отдыха.

— Он был нашим семейным врачом почти двадцать лет.

— Ладно. Если будут перемены — дам тебе знать. Сейчас она спит — ее хорошенько накачали. Бедняжка. Блин, какая все-таки это мерзость!.. А ты как? Я имею в виду квартиру. Если хочешь, можешь вернуться и переночевать у нас. Наверное, там очень одиноко…

— Придется привыкать — ничего не поделаешь. Лучше раньше, чем позже.

— Па, нет нужды перенапрягаться с самого начала.

— Все будет в порядке, — зарычал Пол. — Возможно, зайду завтра, взгляну как там Кэрол…

— Отлично.

После того как трубка была повешена, квартира показалась Полу совсем опустевшей. Он изменил только что принятое решение и сделал себе выпить. Держа стакан в одной руке, он прошествовал в спальню, сел на кровать, рванул узел галстука, потом наклонился и принялся развязывать шнурки ботинок.

Скинув их, он протянул руку за выпивкой и внезапно услышал свой крик.

Пол не мог этому поверить. Обычно он стойко переносил удары судьбы, не вынося слабостей. Он сидел застыв как камень, чувствуя как его крутит, и ужаснулся оттого, что ему страшно захотелось сделать что-нибудь сумасшедшее, дикое, жестокое — раздавить кого-нибудь в лепешку.

Он принялся ритмически колошматить кулаком по матрасу. Потом опустился на одно колено и грохнул по кровати. Кулаку не стало больно, да и матрасу тоже, и через мгновение Пол уразумел, что в его нынешних действиях не будет удовлетворения. Он вспомнил одного паренька в старших классах, который кулаком пробил дверную панель одного из классов. Правда он запамятовал, сделал ли парнишка это на спор иди просто от злости: он был одним из «качков», которых все боялись — здоровенный лоб. Пол подумал было тоже врезать по двери, но испугался боли. Ему вовсе не хотелось ломать руку.

Молоток, подумал он. Наверное, это было бы славно — так врезать, чтобы отдача замучила — посильнее чтоб…

А по чему врезать-то? Поломать мебель? Изгваздать стены?

Мозг снова нарушил его грандиозные планы. Ночью он стал и принял душ. Лежа и высыхая, он подумал о том, что было бы неплохо, если бы Эстер оказалась рядом. Он мог бы на нее наорать, и тогда бы ему полегчало.

На прошлой неделе он стал замечать как она располнела — как плоть ее увядшей груди и рук вываливается из лифчика, какими толстыми стали ее ляжки, талия и бедра, как под подбородком объявилась мягенькая подушечка жирка. Что ж, ей было сорок шесть, она была на год и один день моложе Пола — Водолеи.

Водолейный водевиль, подумал он. Невыполнимые обещания молодости, которые после свадьбы без вспышек заняли свои места в семейной жизни. Парочка спокойно старела и жирнела. Они были странно старыми, всегда старыми — казалось, никогда не были молодыми.

Поначалу Эстер была привлекательной девушкой. Она грациозно двигалась, и с языка ее не слетали те гадости, которые так и вертелись у большинства девушек той поры. Полу казалось, что они понравились друг другу с первого взгляда. Они и дальше нравились друг другу. Ссор и даже битв было всего несколько— это удивительное обстоятельство зависело оттого, что они оба были сдержанными людьми и долго накалялись, прежде чем дать парам выйти, а когда паров становилось чересчур, обычно находились иные пути для удаления — через контору, работу, добровольные группы по помощи населению, в которых Эстер работала почти полный день, а Пол столько, сколько мог.

Оглядываясь назад, Пол с огорчением подумал о том, что жизнь была для них обоих чересчур ровной. Откуда печаль? Оттого, что он не любил свою жену, или оттого, что любил? Ничего не осталось — лишь пригоршня несбывшихся надежд. Но они давным-давно угасли, и смерть Эстер была всего лишь знаком пунктуации. Почти все время их отношения напоминали крепкую, хорошую дружбу, совсем не такими представлялись они в дни юности, но единственно для их способностей возможными. Они ни в чем друг друга не упрекали; и все-таки когда кто-нибудь из друзей или знакомых отзывался о своих половинах с горячей любовью или нежностью, Пол испытывал зависть.

И что теперь он станет делать на уик-эндах? Конечно, их совместное проживание не очень-то напоминало рекламу, но Эстер стала условием — и необходимым — его существования. Оказалось очень важно иметь кого-нибудь рядом. Теперь Пол понимал, что приходилось выносить его отцу, который большую часть своей жизни прожил в одиночестве.

И снова на него накатило: перехватило дыхание, появилась изнурительная ярость, захлестнувшая каждую мышцу.

Пол вяло выкарабкался из-под смятых простыней и прошел в ванну; зажег свет и уставился на свое отражение в зеркале. Седеющая шевелюра на макушке совсем прохудилась. Пятна, покрывавшие щеки и руки увеличились в размере и объеме. Глаза были в красных прожилках, на лице и шее появились глубокие морщины, а внизу живота стал намечаться выпуклый подсумок, от которого на бока нависали жировые складки, Использованный, никому не нужный каркас. Пол прошел в кухню, еле-еле передвигая ноги, налил новую порцию мартини — десять к одной части воды — не стал утруждаться со льдом и прошаркал обратно в гостиную. Сев, он внезапно осознал, что впервые за многие годы, бродил голым по квартире. Ни ему, ни Эстер так и не удалось преодолеть невинную стыдливость: переодевались они обычно в ванной и никогда не ходили голыми в гостиной или кухне.

По телу яростно ползли мурашки. Пол взял со стола новый, непрочитанный журнал, открыл его наугад и пробежал глазами длинный параграф, а потом вернулся к началу, открыв для себя, что совершенно не вникает в суть слов. После второго неудачного раза, он сдался и закрыл журнал.

Пора было прекращать всю эту ерунду. Пора было начать что-нибудь делать. Пора было придумать какой-нибудь план.

Он решил утром позвонить в полицию. Может быть, их надо постоянно подгонять?..

Пол проглотил половину мартини и по новому оглядел комнату стараясь представить как именно здесь все произошло. Где они это сделали? На ковре? Прямо здесь, на кушетке? Он попытался воспроизвести сцену.

Это оказалось непросто. Пол никогда не видел настоящего насилия, кроме как в кино или по телевизору.

До того как все произошло, он был даже тайно убежден, что большая часть рассказов про насилие — надуманна: он не мог поверить в то, что мужчины созданы для того, чтобы постоянно убеждать себя и всех в своем «мачизме» — мужественности и жестокости окружающего мира. Интеллектуально это еще можно было понять, но в фантазиях и снах, в глубине души не верил в то, что насильники и убийцы существуют по-настоящему. Пол всю свою жизнь прожил в мировой Столице Греха, кроме тех двух лет, что они пробыли вне, но в непосредственной близи от нее, и все-таки никогда своими глазами не видел ни единого акта насилия, кроме уличных перебранок шоферов с пешеходами, которые так сильно на него действовали, что и он в непонятной злобе принимался орать на водителей такси и колошматить по крыльям автомобилей кулаками. Ни разу не видел букмекера, не знал ни одного гангстера. Полу было известно, что вся округа напичкана наркотиками: пройди квартал на восток и увидишь Игольный Парк, где увидишь лица полные апатичной тоски, которые — как он понимал — принадлежали несомненно наркоманам, но ни разу Пол не видел как наркотики переходят из рук в руки и никогда не видел шприцев, кроме как во врачебном кабинете. Иногда его пугали ржущие компании подростков, с гиканьем проносящихся по вагонам метро или кучкующихся на углах, но ему не приходилось замечать с их стороны каких-нибудь стремлений что-нибудь разбить или разрушить. Иногда бывало трудно поверить в то, что страницы «Дэйли Ньюс» или «Миррор» забиты не фактами, а безумными фантазиями или упражнениями начинающих авторов второсортной фантастики.

Пол знал множество людей, чьи квартиры были ограблены. Однажды, года три-четыре назад ловкая рука, высунувшаяся из закрывающихся дверей вагона метро, выхватила у ничего не подозревающей Кэрол сумочку. Да, подобные вещи происходили, но как бы это сказать — анонимно, что ли, в них не присутствовало чувства личного человеческого насилия.

И теперь Полу предстояло привыкать к совершенно новому миру реальности.

Глава 6

В воскресном номере «Таймс Мэгэзин» появилась статья, в которой упоминалось имя Эстер. Сэм Крейцер позвонил в десять часов утра и поведал об этом Полу.

— Как ты?

— В порядке.

— Поганое время. Мы можем что-нибудь для тебя сделать, Пол?

— Нет. Ничего.

— Может как-нибудь на недельке отобедаешь с нами?

— Давай я сообщу тебе чуть позже, хорошо? Сейчас у меня что-то нет настроения с кем-либо видеться. — Ему хотелось избежать сердечности своих друзей. С ними такого не случалось, для них это был уцененный товар. Кровоточат только твои раны. В человеческой жалости есть нечто липкое, она не помогает, а лишь раздражает, а сочувствие — жесточайшее из возможных испытаний.

Пол позвонил Джеку. Кэрол все еще спала. Пол сказал, что позвонит попозже: наверное лучше пока не появляться, по крайней мере, пока она не почувствует себя получше — как-нибудь в другой раз, о’кей?

Он вышел купить «Таймс». Прошел до Семьдесят второй, и к газетному киоску возле Бродвей. Было очень тепло. Прищурившись, Пол наблюдал за плывущим людским потоком, разглядывая отдельных личностей, стараясь впервые в жизни угадать который из них убийца, который наркоман, а который невинен. До этого момента он ни разу не боялся выходить на переполненные улицы: всегда был осмотрителен, ночью пользовался такси, не шастал по темным закоулкам и незнакомым районам, но это была автоматическая привычка. Теперь же Пол искал на лицах печать жестокости.

«Таймс» он купил и пошел обратно по Семьдесят второй, медленно ступая, разглядывая то, что всегда пролетало мимо его сознания: грязь, серые торопящиеся лица, тощих девиц, сгрудившихся под тентом в центре квартала. Движение было не очень сильным: в эти теплые воскресенья, после Дня Труда все торопились уехать из города, стараясь продлить себе лето валяясь на пляжах и в поле, впитывая солнце.

Женщина бездумно стояла уставившись в окошко дешевого варьете. Красная табличка гласила: «Комо сабе веде ке но тьене энфермедад венериа?» Как узнать, что у тебя нет венерических заболеваний? Баба была простенькая, с лицом испещренным шрамами, отвисшей нижней губой, старая сука, злобная развалина с грязной авоськой свисавшей из вялой руки. Интересно сколько убийц вышло из этого лона? Сколько грабителей лежало между этими древними скрипящими бедрами?

Встревоженный, оставшуюся часть пути до квартиры проделал бегом.

В понедельник Пол все еще находился в состоянии посттраурной прострации. Вчера вечером он наглотался снотворных таблеток, поэтому поутру мало что соображал. Вчера он было твердо решил пойти сегодня на работу — даже если он не до конца включится в процесс, все равно полезнее видеть вокруг знакомые лица — но утром Пол уразумел, что не выдержит вида сотрудников.

Он сходил в банк, потому что кончились наличные, Прогулка получилась короткой: банк находился возле газетного киоска, на углу Семьдесят второй и Бродвея. Тот же путь он проходил и вчера, чтобы купить «Таймс», это был тот же путь, которым он тысячи раз следовал на работу и домой — в метро, из метро… Но сейчас все выглядело по-другому. Пол скользнул в двери банка, словно в потайное убежище.

Пол решил было купить тяжелую палку и использовать ее в качестве оружия. Но это очень громоздко и неудобно: человек с ножом мог преспокойно увернуться, подскочить под палку, да к тому же если человек носит с собой дубинку, это обычно только озлобляет нападающих.

У кассы Пол встал за человеком в грязном переднике, разменивающим мелочь для своей закусочной. Через некоторое время мужчина отошел, неся несколько тюбиков с мелочью, упакованной в бумагу.

Пол взял на десять долларов четвертаков. Придя домой, он опустил их в носок, завязал его. И для проверки стукнул этим импровизированным кастетом, по сложенной «чашечкой» ладони. Затем положил его в карман пиджака. С этого момента он намеревался постоянно носить кастет с собой.

Он не собирался себя выгораживать; и прямо признал, что является бесхребетным трусом. До него дошло, что самой кошмарной чертой его характера является тщета всех его усилий.

Он чувствовал себя последним идиотом. Вытащив тюбик монет, Пол развязал носок и высыпал монеты в дальний ящик стола. То есть хотел высыпать. Ящик заело, он не хотел выезжать. Пол дернул сильнее.

Ящик выпал, и содержимое вывалилось на ковер. Самые же мелочи — кнопки, скрепки, разлетелись по полу.

Во всю мощь легких, Пол стал сыпать проклятиями.

После того, как он снова собрал вещички и поставил ящик на место, Пол вновь засыпал монетки в носок, завязал его и снова убрал в карман.

Позвонив слесарю, Пол договорился, что тот придет в среду и заменит замки, на более прочные модели, которые невозможно открыть пластиковой карточкой и вышибить ногой.

Несколько часов подряд Пол придумывал различные ловушки для воображаемых грабителей. Дробовики с обмотанными курками, поставленными на дорогу. Гранаты.

После этого он принялся выдумывать себе прозвища: полный кретин, параноидальный дурак. Сразу после пяти позвонил Джек:

— С полудня пытаюсь тебя достать.

— У меня была снята трубка. Чересчур много звонков с выражениями соболезнований.

— Понимаю тебя.

— Кэрол ходила к психиатру?

— Да, мы были у него вместе этим утром. Произвел хорошее впечатление, все на уровне. Выписал несколько транквилизаторов и сказал, что через какое-то время все образуется. Мне показалось, что со мной он разговаривал даже больше чем с ней. Знаешь, всякие советы давал о том, каким я должен быть спокойным, терпеливым и понятливым, пока все не образуется. Можно подумать, что она беременна.

— И все-таки мне кажется, что он прав. Тебе стало спокойнее на душе?

— Какое-то время да. Но, па, у Кэрол страшнейшая депрессия. Когда я с ней заговариваю, она почти никогда не отвечает. Словно об стенку горох.

— Ну, в какой-то степени это может быть эффектом транквилизаторов.

— Может, — произнес Джек неуверенно.

— Как думаешь, она обрадуется, если я приду навестить?

— Нет. Я обговаривал этот вариант с врачом, он сказал, что для нее будет лучше не видеть тебя определенное время. Я объяснил, что тебя будет непросто сломать, но он все-таки стал настаивать, говоря, что какое-то время Кэрол надо оберегать от любых воспоминаний связанных с преступлением. Тебя, живущего в квартире, в которой произошло убийство необходимо держать от нее подальше. Па, пойми меня правильно и извини — не думай, что Кэрол тебя в чем-либо винит. Но все-таки будет лучше, если она отдохнет от тебя хотя бы несколько дней.

— Так сказал этот врач, да?

— Да. Извини — я прекрасно понимаю, что на тебя и так слишком много навалилось, и без…

— Ничего. Я все понял. — На самом деле он не был в этом уверен, просто спорить не хотелось. Споры бесполезны. — Хорошо, позвоню завтра. — И дал отбой, чувствуя гнетущее опустошение.

В воскресенье утром он позвонил в полицейский участок; следующий звонок — в понедельник вечером. Его соединили с лейтенантом Мэлколмом Бриггсом.

— Все верно, мистер Бенджамин, я веду это дело.

— Мне просто хотелось узнать, прояснилось ли хоть что-нибудь. Есть ли зацепки…

— Хотелось бы вас как-то ободрить, но боюсь на сегодняшний день у нас чего-то конкретного, ничего, что можно было бы назвать зацепкой. Отыскалось несколько человек, видевших группу подростков, слонявшихся возле супермаркета примерно в нужное нам время в самый день нападения. Один из свидетелей сказал, что если показать ему этих ребят, то он обязательно их узнает, поэтому если мы их поймаем, у пас будет человек, способный их опознать. Но пока что никто никого не узнал по нашим фотоальбомам. Вчера ваша дочь просмотрела альбомы, но не нашла в них знакомых ей личностей.

— А я и не знал, что ее привозили в полицию.

— Ее не привозили. Я разговаривал с мистером Тоби, который объяснил мне в каком она состоянии, поэтому, поговорив с помощником инспектора, мы отправили несколько патрульных полицейских, которые завезли альбомы ей на квартиру. Ваша дочь просмотрела все фото людей, бывших когда-нибудь замешанных в подобные дела. И как я уже сказал, она никого не опознала. Правда миссис Тоби дала нам что-то типа описания этих людей, я имею в виду нападавших.

— В самом деле?

— Похоже, она уверена в том, что двое были пуэрториканцы, а третий — негр. Конечно он вполне мог быть пуэрториканкским негром — их тут в последнее время развелось…

— Скажите, я слышал: обычно делают такие специальные рисунки, основанные на показаниях свидетелей… Портреты…

— Верно, сэр. Но ваша дочь чувствовала себя не совсем хорошо, так что она ничем не смогла нам помочь.

— Но может быт, ь в ближайшие дни она почувствует себя несколько лучше…

— Как только она будет готова, мы сразу же приступим к делу.

После того, как он положил трубку, в голову Пола тут же завертелись вопросы, которые ему бы хотелось задать инспектору. Он побродил возле телефона, а затем набрал номер квартиры на Горацио-стрит.

— Джек?

— А, па, привет. Что-нибудь случилось?

— Почему ты не сказал мне, что Кэрол просматривала полицейские альбомы?

— Да просто выскользнуло из памяти. То есть, я хотел сказать, что она все равно никого не узнала.

— Ей наверное было не по себе?..

— Она сама этого захотела, настаивала.

— Судя по тому, что произошло, мне это не кажется такой уж блестящей идеей.

— Понимаешь, тогда мне показалась настойчивость Кэрол ободряющим знаком. А в конце концов оказалось, что стало только хуже, — Голос Джека слегка дрогнул: — Па, черт побери, да что же нам-то делать?

Жаль, что у Пола не было ответа.

Только повесив трубку он понял, почему Джек ничего ему не рассказал: потому что ожидал взрыва. Ему были прекрасно известны протекционистские чувства Пола.

Поэтому Пол задумался, почему же он в действительности не взорвался. Да потому, подумалось ему, что все вариться внутри под высоким давлением. И вскоре рванет.

Глава 7

В четверг Кэрол госпитализировали в Пресвитерианскую Колумбийскую лечебницу на обследование; по крайней мере так это объяснил психиатр.

К утру четверга Пол понял наконец-таки, какую опасность таит в себе одиночество. Чем больше времени он проводил в квартире, тем более жутким представлялся ему мир за окном. Ему было необходимо пробудиться. Слишком легко замуровать себя и тупо смотреть идиотские телепередачи или наблюдать за пустыми стенами. Пить даже больше чем есть. Ничем не заниматься, не делать зарядку. Думать, что сердечные приступы возникают на голом месте.

Спальню, за исключением тех часов, когда Пол пытался уснуть, он избегал. Слишком сильно в нем проявлялся дух Эстер. Он понимал, что надо бы собрать все ее вещи и разом от низ избавиться, но не мог заставить себя подойти к ним, поэтому и обходился гостиной, кухней и фойе: переходя из комнаты в комнату, но обычно тупо сидя перед телевизором, не обращая внимания на то включен он или нет.

За последние сто часов Пол всего трижды и то очень ненадолго выходил из дома. Ему не нравилось выходить: тело гнило, мозг тупел — здравствовали лишь демоны подсознания.

Он решил позвонить Сэму Крейцеру и принять приглашение на ужин, если оно конечно все еще имело силу: подготовившись к тому, что у Сэма с женой на сегодня могут быть другие планы как провести вечер, он протянул руку к телефону.

Тот зазвонил прежде, чем Пол успел до него дотронуться. Звонил Джек, сообщил, что Кэрол госпитализировали.

После, много позже, Пол никак не мог припомнить в точности, что именно говорил зять. Пол орал на него, задавал идиотские вопросы, на которые у Джека не было ответов; обвинял во всех смертных грехах, на что получал прохладные освежающие тычки. Наконец Джек бросил трубку.

Пол не знал даже имени психиатра. Следовало позвонить и узнать его. Но только не сейчас: следовало дать Джеку время остыть — да и самому заняться тем же самым.

Он принял душ — тер себя изо всех сил жесткой мочалкой, соскребая мерзость прошедших дней, пока кожа не загорелась огнем. Побрился с тщательной аккуратностью. Впервые за пять дней надел все чистое: белье, рубашку и лучший рабочий костюм из коричневого габардина, который Эстер купила на Оксфорд-стрит, в последний раз — три года назад — когда они были в Лондоне. Идеально повязал галстук и приколол его к рубашке серебреной булавкой. Почистил тряпкой ботинки. Взглянул в зеркало, причесал и заставил себя выйти на улицу.

Перед домом словно ледок, покрывающий примороженные дорожки, валялись осколки разбитого стекла — бутылку расколотили. Пол аккуратно обошел ее, посмотрел по сторонам и перешел улицу, направляясь на восточную сторону. Шествуя по Семидесятой к Бродвею, он заметил, что детишки выбегают стайками, производя шум-гам из нависающих ворот школы 199. Мускулы живота стали неприятно сокращаться Поначалу Пол не стал всматриваться в лица — будто претворившись будто их не существует, он стирал детей с лица земли. Позволял им спокойно обтекать его с двух сторон. Повсеместно слышались взрывы грубого хрипловатого смеха. Неужели в нем действительно звучит животная жестокость или ему только кажется?

Но через несколько секунд, Пол принялся пристально всматриваться в лица ребят. В кармане кулак сжался, обхватив носок с монетами.

Один из юнцов перехватил взгляд Пола. Глаза его блеснули: блеснули и потупились. Пол едва не перестал дышать, чуть не остановился: голова повернулась вслед за пареньком, который сказал что-то своему приятелю шагавшему рядом. Они оба засмеялись, но ни один из них не взглянул в сторону Пола.

Светофор на углу зажег зеленый фонарь, и Пол быстренько перебежал улицу. Но на перекрестке Амстердама и Бродвея горел красный, поэтому Пол пошел по тротуару к Колумбийскому Цирку. Он выбрался из толпы подростков: живот отпустило, Мысли метались в голове: чего он ожидал? Нападения на улице, в толпе школьников? Игры в гляделки с тем высоким подростком, которая бы привела к обмену ударами? Держи себя в руках.

Он подошел к чистым, опрятным домам Линкольн-Центра. Повинуясь внезапному импульсу, Пол перешел Бродвей, прошел Шестьдесят пятую улицу и зашел в Центральный Парк.

К нему тут же подошел нищий, протягивая руку, а Пол всегда считавший себя обязанным платить убогим, на этот раз отвернулся и быстро прошел мимо.

Парк был замусорен благодарным человечеством: везде валялись разорванные газеты, смятые кульки из-под завтраков, ржавые пробки, нержавеющие пустые банки, битые бутылки. Несколько лет назад Пол по нескольку свободных часов в день работал добровольцем в организации, взявшей на себя обязательство освободить город от мусора. Хорошо, их предупредили, у них был шанс.

Пол не захотел и далее следовать скрытому смыслу своей мысли; он испугался.

Около зоопарка сидел, раскачиваясь, пьянчуга. Глаза его следили за Полом. Выглядел мужик так, словно у него не было прошлого, и не предвиделось будущего. Он продолжал следить, поворачивая голову вслед за Полом. Пол заскрипел зубами, пробежал зоопарк и выскочил на Пятую Авеню.

Он вышел на улицу без какой-либо определенной цели, просто повинуясь позыву выйти, пройтись, положить конец своей нездоровой изоляции. Но теперь он точно знал, куда идет. Пол убыстрил шаги, хотя его подошвам стало жарко, и пятки заныли…

Дверь захлопнулась за его спиной. Девушка в приемной — Мэрилин — двадцатишестилетняя полнеющая брюнетка с явным намеком на двойной подбородок отъехала от стола и всплеснула руками, соединив в едином жесте изумление, радость и сочувствие.

— Ой, мистер Бенджамин! — чирикнула она. — Как здорово! — Но тут она вспомнила и личико ее скукожилось с клоунской поспешностью. — Вы не представляете, как страшно мы были огорчены, услышав… Бедный, мистер Бенджамин… Для вас это наверное было настолько ужасно…

Она наклонила голову, что-то пробормотала, а затем ринулась по коридору, прежде чем поддалась бы порыву прижать Пола к своей пышной дебелой груди.

Он прошел к кабинету Сэма Крейцера и подобный же прием ожидал его у сэмовой секретарши; войдя в дверь. Пол увидел, что Сэм сидит с Данди. Они просто с ног его сбили и стали тискать, прежде чем он смог вставить словечко.

— Похоже у меня стала развиваться клаустрофобия. Подумал, что мне наверное лучше всего вернуться на работу. Наверное, пока толка от меня будет немного, но просто сидеть и просматривать бумаги, зная, что вы где-то рядом — это само по себе хорошо для здоровья.

— Тут ты прав, — откликнулся Данди. — По крайней мере, рядом с тобой всегда будут мелькать дружески настроенные физиономии.

Пол спокойно держался перед неизбежным горлопрочищением и лицевыражением приятелей. Сэм сказал:

— Черт, Пол…

Данди же взял его за руку и похлопал по плечу.

— К этому нужно привыкнуть, приятель, но знай: мы с тобой. Если что-нибудь понадобиться, все, что угодно…

— Билл, все нормально. — Пол уклонился от соответствующих излияний, чтобы разрядить обстановку. — Кстати, Сэм, если предложение остается в силе, то знай, больше всего мне бы сейчас хотелось нормально поесть. Все это время я ел какую-то мерзлую дребедень — телевизионные ужины, на вкус напоминают уцененную труху.

Может быть, ему только показалось, что на долю секунды на лице Сэма проявилось полное замешательство, крушение каких-то планов? Потому что улыбка тут же стерла все.

— О чем тут говорить. Я позвоню и скажу ей, чтобы все приготовила.

Пола несколько покоробило: неужели Сэм был действительно раздосадован? Может быть ему это представлялось неудобным, тягостным? Может Полу и не следовало набиваться…

— Я тебя прекрасно понимаю, — говорил тем временем Данди. — Как то раз Энн загремела в больницу, дети безвылазно сидели в интернате — но боже мой! Как я был счастлив, когда она вернулась! Может я покажусь шовинистской свиньей в мужском обличье, но мне показалось, что во время жениного отсутствия я питался лишь замороженными опилками и чугунными болванками.

Пола тошнило от запаха: наконец он понял, что эта душная сладость не что иное как дандивский одеколон после бритья.

Улыбка Данди застыла — до него только сейчас дошло, что случай рассказан не к месту. Энн пришла домой после операции. Эстер домой не вернется. Данди думал именно об этом: на его лице всегда отражались все мысли, и Пол не мог придумать каким образом избавить приятеля от чувства вины без того, чтобы еще не ухудшить создавшуюся ситуацию. Лучше всего, наверное, было бы вовсе не заметить происшедшего, претвориться, что все в порядке. Поэтому он быстренько проговорил:

— Я смотрю, вы тут в мое отсутствие совсем распустились. Так вот учтите — я вернулся. Во-первых, чтобы поймать за руку тех, кто намеревается таскать варенье из моего шкафа… — Тяжелый, нарочитый смех Данди, — …а во-вторых, чтобы склеить все, что вам, ребята удалось разломать в бизнесе. Сэм Крейцер тут же сказал:

— Кстати, когда ты вошел мы как раз обсуждали дельце одного твоего клиента. Немзермана. Сукин сын теперь крепко подсел, правда, Сэм?

— Он что, установил у вас подслушивающие устройства и знал, о чем вы говорите?

— Да нет просто звонил каждые пару дней и спрашивал, когда ты снова появишься на работе. И кстати передавал свои соболезнования.

Пол подумал: неужели правда. Немзерман был не из таковских, поэтому он решил, что Сэм прибавил эти слова от себя, потому что их требовалось произнести в данную минуту.

Данди буркнул:

— Я вчера с ним говорил — Сэма как раз не было. Судя по всему, он говорил из какой-то букмекерской конторы — шум стоял в трубке просто адский.

— Что же он сказал?

— Во-первых: почему Пол Бенджамин сидит на заднице и когда он собирается снова начать работать? Это я перевожу на более-менее приличный язык. Во-вторых: похоже он заучил урок — по крайней мере на какое-то время — и выкарабкался из истории с незаработанными деньгами, о которых он думал, что они являются его основной прибылью. То есть проинструктировал своего брокера, чтобы тот звонил ему проверяя при этом все полугодичные отчеты, на предмет продажи какого-нибудь блока акций. В-третьих: эта проблема породила следующую, которую он и хотел обсудить.

— И что же — обсудил?

— Ну да. Я не хочу хитрить с твоими клиентами, Пол — и не хочу отбивать твою клиентуру. Но за последнюю неделю мне Немзерман надоел хуже горькой редьки. Поэтому под конец я сломался и сделал ему предложение, которого он добивался.

— Какое еще предложение?

— В общем, у него есть чемодан доверху набитый акциями, которым миллион лет. То есть он хранит их еще со времен первой администрации Рузвельта.

— Франклина Рузвельта, — спросил Сэм насмешливо, — или Тедди?

Данди продолжил, не обратив на реплику Сэма внимания:

— Если он продаст акции сейчас, ему придется выплатить огромные налоги на приращение капитала. Ведь некоторые бумаги возросли в цене за последние сорок лет от десяти долларов до шестисот. Поэтому Немзерман как безумный ищет способ вообще ничего не платить.

— И что ты ему посоветовал?

— Создать несколько трестов, и акции вложить в них. А потом просто «зависнуть» на них. Если ему удастся распоряжаться ими до смерти, то они перейдут по завещанию к наследникам, а наследники смогут продать их не платя никаких налогов. А если он положит акции на имена наследников, это поможет еще и обойти кое-какие имущественные налоги.

Данди, к сожалению, говорил слишком много и слишком быстро. Пол постарался было успокоить его.

— Именно это и я ему советовал. Не бери в голову. Не думаю, что он воспользуется твоим предложением, но зато не сможет нас после обвинять, в том, что мы его надрали.

Сэм Крейцер спросил:

— А почему ты думаешь, он не воспользуется советом?

— Насколько мне известно, наследников у него всего двое — сестра и племянник — и он ненавидит их до смерти.

— Тогда почему бы ему не создать благотворительную организацию?

— Несколько лет подряд я предлагаю ему эту комбинацию. Он продолжает отговариваться: мол, вот-вот созреет. Но он никогда не созреет. В его скелете отсутствует благотворительная косточка.

— Значит, он оставит наследство двум людям, которых ненавидит и позволит правительству заграбастать невероятно огромные налоги. Знаете мне кажется, что ему глубоко плевать на то, что случится после его смерти. Люди типа Немзермана радуются деньгам пока живы. Таким образом они уравнивают счет в неравной игре, которую ведут с жизнью. А когда он умрет и игра закончится — какая ему разница, что случится с фишками?

Данди проворчал:

— Хотелось бы мне смотреть на это дело с такой стороны.

Пол сел в кресло.

— Может быть он так уж не прав. Иногда мне кажется, что мир это черная пустыня, в которой слепцы ищут камни, чтобы убивать других слепцов.

Ему не хотелось этого говорить, но от постоянных мыслей о сложившейся ситуации, слова сами вертелись на языке и он просто позволил им соскользнуть, но увидев их реакцию, он пожалел, что сорвался. Данди принялся суетливо отыскивать уголок, в котором он мог бы устроиться, а Сэм Крейцер тоскливо уставился на узел галстука Пола и проговорил:

— Знаешь, Пол, я понимаю, что ты чувствуешь. Мы все это понимаем. Но через какое-то время — вот посмотришь — все будет выглядеть для тебя чуточку иначе.

— Сомневаюсь, — ответил Пол — ровно без нажима; ему вовсе не хотелось начинать горячий спор, но он ощущал, что внутри столько накопилось, что поневоле придется высказаться — помните статейку в воскресном «Таймс Мэгэзин»? О подобных вещах мы читаем постоянно, но не верим в них. Не верим в то, что такое действительно может произойти — пока это не происходит лично с тобой.

— Пол, ты не имеешь права судить людей. Их кормят всем этим денно и нощно — они устают от этого. Это все равно, что крики «волк»! — люди так часто слышат о преступлениях, что для них они перестают иметь какое бы то ни было значение. И может быть это и к лучшему. Нам всем необходим какой-то защитный механизм, иначе рано или поздно мы можем спятить.

Кэрол…

Превозмогая внутреннее сопротивление он заставил себя ответить:

— Сэм, ты поймешь о чем я говорю, если вспомнить как часто мы читаем о нервных срывах сторожевых собак, которые живут в нашем замечательном городе. Как они набрасываются и рвут в клочья полицейских прямо в участках — не значит ли это, что в замечательном городе Нью-Йорке ты не можешь даже в полицию зайти, чтоб предварительно не позвонить и подождать, пока тебя не впустят?

— А почему ты думаешь, мы с женой все время стараемся найти себе жилье вне городской полосы? — Значение сэмового вопроса было ясным.

— Не знаю, может быть, это и выход. Может… может, тогда Эстер все еще была бы…

— Боже мой, Пол, не надо так, прошу!

— Все нормально. Все нормально. Я не собираюсь тут растекаться дерьмом по твоему ковру. Просто за последние несколько дней я думал. И знаешь, не слишком приятно было прийти к пониманию того, что большую часть своей жизни посвятил делам, само основание которых считаю теперь полностью неверным.

Сэм покачал головой.

— Не верю, Пол, не верю — да ты и сам не будешь верить этому, когда пройдет достаточно времени, чтобы все постепенно позабылось…

Разговор на эту тему прервался до вечера, потому что на последней фразе в кабинет Сэма вошел Генри Айвз.

— Мэрилин поведала о твоем приходе. Рад тебя видеть, Пол, чертовски рад.

Пол пожал старую костлявую ладонь. Жесткость рта Айвза, всегда напоминавшего прорезь для монет стала отдохновением для вымотанного в споре Пола.

— Не могу выразить, Пол, насколько все мы были огорчены происшедшим, огорчены — и озлоблены. Сказать по правде злоба это даже не то слово, которым можно охарактеризовать нашу ярость. Тот факт, что наши служители закона позволяют подобным вещам происходить, причем делают это снова и снова, — он со свистом втянул в себя воздух, и продолжил, — это наш стыд и наша боль, Пол. Мы все в этом повинны. Они хоть что-нибудь разузнал о тех, кто это сделал? Я так понял, что преступники до сих пор не пойманы. Стыд и позор.

Смена темы разговора выбила Пола из колеи: Айвз выдал свой монолог ровно, и двигал его как по рельсам — сел на своего конька: он чувственно-эгоистично поставил себя в центр внимания и теперь наслаждался произведенным эффектом.

— Нет, — ответил Пол, — пока не поймали. Пока ведется розыск. Я держу связь с полицией. Похоже, у них есть одна-две зацепки.

— Тогда, клянусь Господом, лучше быть им их побыстрее раскрутить. Я так понял, что действовала группа подростков, — юных негодяев? Правильно?

— Именно так.

— Стыд и позор, — снова громыхнул Айвз и поднял палец, словно пресекая попытки вмешаться, которых и так никто не делал. Эти омерзительные юнцы растут в бедных кварталах, где понимают, что зло ненаказуемо, а добродетели существуют лишь для старых больных на голову кретинов. Чего же нам от них ожидать как не внезапных проявлений самой страшной жестокости? Радикалы держат на чердаках оружие, а критикуют правительство за перепроизводство той экономической системы, в которой выросло намного больше великих людей и мыслителей, чем в какой-либо другой, и которая избавила столько людей от бедности, сколько не избавлял ни один другой режим за всю историю человечества. Они вооружаются, чтобы нападать на честных граждан, тружеников, таких как вы и я, и стрелять в осажденных полицейских, и что происходит? Народ негодует на насильственные действия полиции, которая всего лишь хочет защитить саму себя и тот же самый народ!

За спиной Айвза Сэм обменялся с Данди озадаченными взглядами страстотерпцев; их кивки и одобрительное мычание не вызывали у стариков подозрения насчет собственной речи, так что он остался в полном неведении на счет того, что именно о нем думают его подчиненные.

Все продолжало идти так, как к этому привык Айвз и все остальные, своим чередом, словно ничего не изменилось. Для Пола же все предстало в ином свете: форма и Цвета мира совершенно изменились, стали иными.

В тот вечер, посмотрев на Сэма через обеденный стол, Пол сказал:

— Знаешь, мы все родились наивными. Как бывает врожденный идиотизм, так у нас врожденная наивность. И те из нас, кто не перерос это качество, стал либералом.

— Пол, подожди минутку, ты не можешь…

— Но я мог. Очень даже могу. У кого прав на это больше чем у меня?

На этот вопрос ни Сэм, ни Адель предпочли не отвечать.

— Ты знаешь, мне совсем недавно стало понятно, кто же мы на самом деле такие, либералы. Мы требуем реформ, улучшить ситуацию, в которой находится беднейшие слои населения — почему? Что бы они были лучше материально обеспечены? Чушь, Только для того, чтобы самим чувствовать себя виноватыми. Рвем на себе рубахи, чтобы как можно хлеще показать насколько мы сочувствуем и стараемся помочь там, черным, молодым, или впавший в депрессию. Всех стараемся умиротворить, успокоить: так знаешь, что есть либерал? Либерал это парень, который бежит из комнаты, когда там начинается драка.

— Мне кажется, — вступила Адель Крейцер таким тоном, которым обычно предлагают: «давайте-ка откроем окно», — Мы присутствуем при радикализации правого крыла Пола Бенджамина. — Ее сильный голос хорошо увязывался с длинной узкой челюстью. Она была темноволосой, худой женщиной и вокруг ее головы витала аура самокритичной меланхолии. — Конечно правда твоя, что в Нью-Йорке стало невозможно жить. В подобных городах выживают лишь такие подонки, которые напали на твою квартиру: помести в какой-нибудь провинциальный городок и увидишь насколько роковым будут последствия. У них не будет возможности прятаться.

— Может быть, ты и права, — согласился Пол. — Но не думаю, что бегство лучший из возможных выходов.

— Могу предложить еще один, — встрял Сэм и когда Пол и Адель переключили на него внимание, самодовольно изрек: — Сбросить им на голову десятимегатонную атомку!

— Отлично! — крикнула весела Адель. — Клянусь святым Георгием, просто отлично!

Клоунада супругов была слабенькой, но она поставила точки «I». На протяжении всего вечера Пол старательно избегал разговора на данную тему, но понимал, что едва ли способен думать о чем-либо другом. Время от времени он вообще переставал слушать о чем они говорят.

Ушел он рано, намериваясь добраться до дома не позже половины одиннадцатого, чтобы успеть позвонить Джеку. Похоже, Крейцеры не слишком скрывали откровенное облегчение от его ухода: да, подумал Пол, не скоро они пригласят меня снова.

Да и черт-то с ними. Он вывалился из лифта, и переходя в вестибюль заметил, что швейцара не видно, Любой может запросто войти. Его челюсть выпятилась. Пол вышел на Сорок пятую и стал безуспешно искать такси: Крейцеры жили в самом конце Ист-Сайда, и вечерами движение здесь было не слишком оживленным.

Воздух туманился и вниз низвергался небольшой приятный дождик. Пол поднял воротник плаща и зашагал к Второй Авеню, избегая вступать в лужи и мусор. Он старался держаться самого краешка тротуара, потому что возле зданий, парковок и подъездов к магазинам стояла неприглядная темень, в которой мог кто-нибудь прятаться. Пол находился всего лишь в полуквартале от ярких огней и движения авеню, но прекрасно знал, что эти места наводнены грабителями, Знал… то-то кислое начало спирально подниматься со дна желудка. Он поднял плечи и почувствовал, как в животе образовался комок. Шажок, еще шажок по серой улице, когда дождевые капли холодят шею. Шаги его гулко отражались от мокрой мостовой.

Это был словно прогон сквозь строй. Дойдя до угла, Пол понял, что чего-то достиг.

Таяли отражения ярких неоновых красок, стекая по водосточным канавам. Пол перешел на другую сторону и встал вблизи магазина, поджидая свободное такси. Подождав несколько минут, понял, что это будет один из тех вечеров, когда такси словно вымирают во всем мире сразу. Он на каблуках повернулся сначала в одну, затем в другую сторону — ничего. Грузовики, случайный автобус, едущий в центр, огромные, проносящиеся мимо с пневматическим шипением лимузины, занятые такси.

Через полквартала от Пола появился кто-то спотыкающийся и шатающийся из стороны в сторону: пьянчуга, старающийся не ступать на трещины на панели. Шел он прямо на Пола. В панике Пол повернулся и стал быстро удаляться от него на запад по Сорок Пятой.

Было еще совсем рано, но кварталы выглядели как в четыре часа утра. Пол никого не увидел, пока не добрался до угла Третьей авеню. В поле зрения появилась молодая парочка; парень в ярком пиджаке — какой-то раздутый, нездорово-налитой — и девица в расклешенных брюках и с прямыми волосами, опускающимися до пояса: свободные одиночки, идущие старательно избегая касательств друг друга, картинно разговаривающие о чем-то модном, а следовательно — банальном. Может быть, они всего лишь решали к кому отправиться на квартиру: к ней или к нему, а может дошли до стадии совместного снятия апартаментов, обозначив свои отношения написания фамилий через дефис на почтовом ящике.

Выглядели они так, будто не приходили друг от друга в щенячий восторг.

Пол замахал рукой подходящему такси. Зеленый огонек был зажжен, но машина пронеслась мимо не замедлив движения. Поддавшись импульсу, Пол заорал.

Прошло наверное четыре машины, прежде чем пятая остановилась.

— Семидесятая, Вест-Энд, — процедил Пол сквозь зубы; затем откинулся на подушках и запрокинул голову, уперевшись в твердую поверхность потолка. Неужели так только в такси, или может быть у современных машин все задние сиденья сконструированы таким образом, что сидеть на них без того, чтобы не скрючиваться и поджиматься — невозможно? С тех самых пор, как они с Эстер вернулись в город, после непродолжительного пригородного существования, у Пола не было своей машины; Кроме машин такси за последние четыре года ему удалось посидеть лишь еще в одном автомобиле — в похоронном лимузине.

Сквозь плексигласовое стекло, отделявшее от водителя заднее сидение, Пол не мог как следует разглядеть шофера: было видно, что над креслом маячит огромная черная башка с толстым валиком жира на загривке. За всю поездку никто из них не проронил ни слова.

Красный сигнал светофора впереди, прервал плавное движение машины, и негр увернулся от от остановки, повернув налево на Сорок седьмую и поехав поперек города. К западу от Восьмой Авеню целый квартал возле темных провалов парадных стояли, прислоняясь к стенам девушки. На Девятой, на глаза попалась шайка нарывающихся на непонятно какие неприятности подростков, с обязательными руками, засунутыми в обязательные же карманы, и ничуть не менее засунутыми в маски полнейшей апатии лицами. Наркоманы? А быть может, им просто совершенно приелась самая невероятная звериная жестокость? Выглядели они так, словно только и ждали момента, чтобы кого-нибудь пришить.

Мог ли он думать так о них две недели назад? Наверное нет, подумал Пол, наверное он почувствовал бы их скуку и решил бы посвятить чуть больше времени местному атлетическому клубу: «Что действительно необходимо этим ребятам — здоровый интерес. Нужно будет организовать несколько дворовых команд. А теперь давайте назначим исполнительный комитет и соберем деньги на снаряжение».

Теперь же такой ответ ни за что не пришел бы ему в голову. С какой стати ребятам интересоваться военными играми, когда можно устроить настоящую войну?

Эти новые мысли сильно встревожили Пола, но ему никак не удавалось выпихнуть их из головы. К тому времени, как такси добралось до Линкольн-Тауэрз, он впал в некое подобие прострации, воображая себе команду молоденьких изуверов, которых сам снабжает осколочными гранатами, замаскированными под мячи для бейсбола, призванными уничтожить подростковые бандитские формирования.

Пол просунул деньги за проезд сквозь узкую щель в плексигласе и вышел на углу. Он уже собирался перейти на другую сторону, когда заметил небольшой автомобиль, припаркованный возле супермаркета. Часть брезентовой крыши была взрезана, обрывки неровно свивали по бокам. Видимо на заднем сидении лежал какой-то предмет, представлявший минимальную, но все-таки ценность: кто-то воткнул ноле, вспорол крышу, засунул руку и украл вещь. Людям надо было бы получше думать, прежде чем оставлять машины с таким верхом прямо на улице…

Пол остановился, внутренне подобравшись. Что это еще за ход мысли?

Неужели мы должны сами обгадить каждое священное право, которое имеем? Неужели позволим им напугать нас до такой степени, что сами откажемся от всего, чего угодно?

Дождь сиял на мостовых как драгоценные камни. Пол взглянул вдоль квартала, скользнул глазами под бетон уэст-сайдского хайвэя, к реке. Мимо прошли огни лодки. Конечно, там, на грязной реке, в лодке, ты был бы в безопасности.

В безопасности, подумал Пол. Неужели это все, за что мы можем бороться? Неужели это все, что нам осталось?

Загорелся зеленый, и Пол перешел улицу и ступил на тротуар прежде чем увидел стоящего в тени дома человека. Плечи его были опущены, руки сложены на груди, а рот кривился в улыбке. Черномазый в тесном пиджачке и ковбойской шляпе. Длинный и мощный словно штык.

Пальцы Пола в ботинках подогнулись. Волосы встали дыбом. Сквозь тело прошла волна адреналина, заставившая руки затрястись. Они стояли лицом к лицу, и между ними не было ничего, кроме дюйма брызчатого дождя. Черный не пошевелился. Пол очень медленно повернулся и пошел по улице, чувствуя как в ушах отдается бешеное биение сердца.

Перед домом стоял грузовик, развернувшийся против движения. На ветровом стекле белела полицейская квитанция, но машину никто не собирался отбуксировать в участок: просто кто-то кому-то передал несколько долларов и все. Пол остановился у грузовика и посмотрел себе за спину, используя большое наружное зеркало. Черный стоял там же, где и стоял, едва различимый в полутени. Обливаясь потом, Пол вошел в здание.

Эта улыбочка; неужели негр знал, кто такой Пол? Может быть, это один из напавших на Эстер?

Он позволил воображению захватить его. Прекрати психовать, возьми себя в руки. Кэрол сказала — дети. Подростки. Этот же был взрослым, следовательно, никак не мог быть одним из них. Может быть, его удивление можно было приписать чересчур явному страху Пола; может он наоборот — интеллектуал — драматург или музыкант — решивший проверить, сколько полиции потребуется времени, чтобы снять его с этого утла. Провести так сказать, эксперимент на тему белой ненависти к черным.

Пол далее подумал было вернуться и сказать парню, что это не очень умно, проводить такие эксперименты. Если бы у меня в кармане лежал пистолет и ты бы продолжал так на меня смотреть, приятель, у тебя могли бы возникнуть крупные неприятности. Но это была лишь фантазия; не существовало реальной возможности выйти и все это сказать. Пол кивнул швейцару и направился к лифту.

Могу побиться с кем угодно об заклад, что подобные фантазии частенько приходят в голову горожанам. Если бы я был там, когда этот подонок резал крышу автомобиля, если бы я видел, что происходит и был вооружен…

Глава 8

— Вы хотели меня видеть, мистер Айвз?

— Присаживайся, Пол. Айвз был последним выжившим из трех ловких на руку бухгалтеров, основавших фирму в тысяча девятьсот двадцать шестом. С тех пор, она переместилась ближе к центру города: с Бобровой на Сорок третью улицу. Кабинет старика напоминал свалку вещей, оставшихся от каждого переезда фирмы, древний телеграф, автоматически печатающий биржевые сводки, парочка прабабушкиных часов, и четыре позолоченных совершенно омерзительных херувима, висящих на стене в качестве украшений. Обстановка была на редкость смешанной, здесь были изделия, оставшиеся от четырех десятилетий и уровней разных состояний благосостояния фирмы: в одном углу, например, стояло современное датское кресло, фальшиво-викторианский инкрустированный столик, и медная напольная лампа из «двадцатых незабываемых» с дешевым стеклянным абажуром.

Кабинет был большой, с толстыми коврами, занимал он пятьсот квадратных футов углового пространства и огромными своими окнами выходил на здание ООН и Ист-Ривер.

Пол выдвинул стул и сел. Айвз произнес:

— Как ваша дочь? Поправляется?

— Боюсь, что с прошлой недели мало что изменилось.

— Какое безобразие, — покачал головой старик. — Но я все-таки надеюсь, что ей удастся справиться с бедой.

— Доктора уверены, что это ей удастся.

— Да, Хорошо. И все-таки мне кажется, что вы очень расстроены и беспокоитесь за ее здоровье.

— Это естественно.

— Есть кое-что, чем я мог бы помочь — или если откровенно, даже не ей, а вам. Вот зачем я попросил вас зайти. Есть работа и с приличной премией, которая будет незамедлительно выплачена, если все пройдет как надо. Думаю, что затраты на больницу ощутимо бьют по вашему карману. Я конечно понимаю, что у вас есть медицинский страховой полис, но все равно цены сейчас такие, что никакая страховка не сможет покрыть всей суммы.

— Да, вы совершенно правы. Мне пришлось залезть обеими руками в «НЗ».

— Так вот, эта работа должна вам здорово помочь.

— Благодарю за работу, но знаете, мистер Айвз, предпочел бы не пользоваться вашей благотворительностью.

— Ничего подобного, Пол, вы заслужили. — Айвз положил локти на кожаные подлокотники огромного кресла с высокой спинкой. Потом переплел пальцы и прищурился, давая тем самым понять, что переходит непосредственно к делу. — Речь, разумеется, пойдет о ситуации сложившейся в Амерконе. Сегодня утром мне позвонил Джордж Эн. Совет директоров намерен следовать тем путем, который он обрисовал вам пару недель назад.

— Путем слияния с «Джейнчилл Индастриз» надо полагать.

— Именно. На прошлой неделе в город приезжал лично Ховард Джейнчилл и Эн несколько раз с ним встречался. Все пока идет нормально, но как вы прекрасно понимаете никто не сядет для более-менее серьезных переговоров до тех пор, пока не будут тщательно обследованы бухгалтерские книги обеих компаний. Вот тут-то мы и вступаем в игру в качестве бухгалтерского отдела Амеркона.

— Придется проверять цифры у «Джейнчилл»…

— Верно. Как вы понимаете управление компании находится в Аризоне.

Пол пристально взглянул на шефа. Тот продолжил:

— Если честно, мне кажется, что в подобной ситуации путешествие только на пользу пойдет…

— Я правда ни о чем подобном не думал, но быть может оно действительно к лучшему, — пробормотал Пол неуверенно.

Айвз молчал. Судя по всему, он ожидал соглашения, но так как Пол все молчал, ему пришлось сказать:

— Тогда — решено: в конце следующей недели вы вылетаете на место с Джорджем Эном.

— Это очень мило с вашей стороны, мистер Айвз, предложить мне подобную работу, но с таким ответственным заданием не лучше ли послать кого-нибудь из старших партнеров фирмы?

— Это ни к чему. Это ваша работа.

— Все это хорошо, но мне бы хотелось точно знать, не приведет ли это к… своего рода волнениям среди персонала?

— Пол, любезность, которую я вам делаю, лишь поверхностно любезна. Просто у вас глаз более чем у других наметан на всякого рода несоответствия в бухгалтерских отчетах и вы всегда пики называли пиками. В прошлом году вы великолепно справились с делом Мэстига, поэтому на данный момент времени вы, как никто другой, подходите для выполнения именно этого задания. К тому же вы…

— Простите, мистер Айвз, но в деле Мэстига нам было отлично известно, что они подделывают отчеты, поэтому никакими уловками нас было бы не сбить со следа — мы прекрасно знали, что именно искать. Скажите, вы предлагаете, что в деле «Джейнчилл» будет что-нибудь в подобном духе?

— Им этого я конечно сказать не мог, — сказал Айвз и тонкая улыбка заиграла на его губах. — И лично Джейнчилла не знаю, но в финансовых кругах у него сложилась репутация бизнесмена с профессиональной этикой обанкротившегося продавца автомобилей.

— У Амеркона есть какие-нибудь конкретные подозрения?

— Судя по разговору с Джорджем Эном — нет. Но Джейнчиллу прекрасно известен тот факт; что Амеркон вот уже несколько лет присматривается к его компании. Он был бы последним идиотом, если бы не предпринял небольшого очковтирательства, чтобы представить финансовую деятельность с наивыгоднейшей стороны. Так поступает каждый, когда дело доходит до слияния с кем-то.

— Сейчас нам, например, известно, что Джейнчилл понижает тариф, по которому списывал цену новых заводских построек — то есть снизил скорость на постепенное обесценивание. Таким образом, в бухгалтерских отчетах понижается масса денег списываемых на ухудшение общего состояния заводов и оборудования. Вам придется обратить на это особое внимание, чтобы сравнить настоящие цифры с дутыми и узнать насколько они превосходят обозначенные барыши.

— Когда дойдет до дешифровки сносок, которыми перегружены корпоративные сводки, то вы тут будете в своей тарелке. На эту работу лучшего бухгалтера не отыскать. Совершенно ясно, что отчеты Джейнчилла по прибылям выглядят много лучше истинного состояния дел. Вопрос только в том: насколько лучше? Вам лучше знать, каким образом это выяснить. У Амеркона должна быть перед глазами полная картина того, что именно они покупают, прежде чем сделают первое предложение.

— Разумеется.

— Бот и все, что я хотел вам сказать. Единственное, что хотелось бы добавить — не обольщайтесь, Пол, работа предстоит очень трудоемкая и серьезная. Она отвлечет вас на несколько недель. Я хотел встретиться с вами, чтобы убедиться, что вы ее примете, и что сможете находиться вдали от дочери и полностью посвятить себя работе.

Все равно ему не позволят видеться с Кэрол. Выехав из города, он прочистит мозги. Чересчур сильное давление он испытал в последнее время.

— Я с радостью этим займусь, мистер Айвз. Спасибо, что предоставил мне такую возможность.

— Прежде чем уедете, обсудите кое-какие детали с Джорджем Эном. На подготовку у вас есть две недели. Я знаю, нет, просто-таки уверен в том, что вы отлично справитесь с этой работой, Пол. Я всегда в вас верил.

Пол чувствуя невероятное облегчение двинулся к дверям. Обернувшись он увидел, что Айвз раскрыл Свод Законов о Доходах и, нахмурившись, штудировал его.

Глава 9

— На ваших дверях очень недурные петли, — сказал слесарь. — Знаете, в новых домах на дверях такие петельки, что их зубочисткой можно поддеть.

Первый слесарь, с которым Пол договорился, так и не появился. На какое-то время он позабыл об этом и не спохватился вовремя. С этим же лысым приземистым мужиком с изуродованной ушной раковиной и дикими глазами Пол договорился пару дней назад. Его инструменты были раскиданы по всему фойе. Возле двери лежали стружки и опилки, там, где потребовалась работа дрелью.

— Теперь вы понимаете, что с этим замком нельзя просто захлопнуть дверь. Придется повернуть ключ, неважно заперта она или нет.

— Понял, понял. Единственное, что меня тревожило — это чтобы никто не мог забраться внутрь, пока дверь заперта; если же она открыта, значит по моей собственной вине.

— Точно. Знаете, конечно для профессионального домушника нет такого замка, который он бы не смог отпереть, но сейчас их не много осталось, да и в такие как этот дома они не лазят. На Ист-Сайде они предпочитают Пятую Авеню возле парка, Шестидесятые улицы, Саттон-Плэйс, примерно в таком духе места. Однажды в одном доме я поставил на входную дверь целых три замка — очень дорогих, знаете ли — и все равно домушник ограбил этих ребят как только прочитал в газете, что они отплыли путешествовать по Европе. Вынес все подчистую.

Слесарь выбил из отверстия, прорезанного в двери стружку и опилки и принялся приспосабливать в него огромный замок.

— Знаете, глупо платить репортерам, чтобы они писали, что вы уезжаете и надолго, — сказал он. — А вы случаем не намереваетесь продавать какие-нибудь ценности?

— А в чем дело?

— Если соберетесь, не указывайте в объявлении, ни адреса, ни фамилии. Это просто пригласительная карточка для воров.

— Я об этом не подумал.

— Знаете, вы можете здорово усложнить этим ребятам их единственную лампочку. Это глупо. Каждому вору прекрасно известен этот вариант. Я советую своим клиентам, чтобы уходя вечером пройтись или днем на работу, они оставляли две-три лампочки включенными да еще и врубали на полную радио, чтобы человек, слушающий у двери, это прекрасно улавливал. И еще одно: в самую жару летних дней, все грязные наркоманы шляются по улицам, наблюдая за квартирными окнами. Если они видят, что какой-то кондиционер отключен и не бухтит — значит никого нет дома. Не так уж много электричества сжирают две-три лампочки, включенный кондиционер и радио. Дешевая страховка, вот как я это обзываю.

— Буду помнить.

С 1948-го Пол не ездил на лыжах и все-таки во сне он летел по снежному склону — длинному девственно-белому, все быстрее и быстрее, а затем склон пошел резко вниз и он не смог развернуться и ветер врезал уши холодом и воем ста тысяч мертвецов, лыжи шептали что-то разогнавшись до невероятной скорости, и склон все продолжал уходить под откос, а он все не мог остановиться…

Пол проснулся, ощущая, как похолодели ноги, и остался лежать в постели, слушая звуки мусорщиков и наблюдая за полосками серого света, пробивающимися сквозь жалюзи. Там, на улице в этот момент кто-то кого-то убивал. Невозможно было думать о чем-либо другом и невозможно ничего делать, как только думать об этом в бессонной ночи.

Ноги были холодными, но в комнате висел застойный привкус жары и дурных снов. Язык садило. Пол встал, включил кондиционер, подошел к холодильнику, налил стакан ледяного молока и принес его назад, поставил на ночной столик у кровати. И сквозь унылое подвывание кондиционера до него донеслось мокрое шуршание колес автомобилей с улицы — пошел дождь. Его глаза сонно следили за переливающимися жидкими огненными полосами на потолке, послышался дождь, когда порыв швырнул его в стекло. Чувствуя, что больше не в силах держаться, Пол вытащил из нижнего ящика комода теплые носки и, натянув их, улегся в постель, аккуратно прикрывшись одеялом. Угол простыни задел за стоящий на столике стакан с молоком, и он опрокинулся, расплескав содержимое по ковру. Пол заорал, проклиная все во всю мощь легких. Затем вытряхнулся из постели и поплелся на кухню за губкой и бумажными полотенцами.

Ясно, что больше спать не придется. Половина третьего утра. Пол потянулся за книгой, но не смог сфокусировать внимание на шрифте; убрал ее, погасил свет и остался сидеть на краю постели: потный, бесцельно уставившись в темноту.

Даже в темноте — особенно это появлялось в темноте — комната казалась хранилищем воспоминаний. Мне необходимо выехать из этой квартиры, куда-нибудь перебраться. Может быть в один из небольших отелей, где служанки и горничные ежедневно прибирают в номере.

К чертям, подумал он, единственным разумным решением будет переезд в пригород. Куда-нибудь в район, расположенный возле Гудзона, на Пали-сэйдс, или снять коттедж в Джерси или округе Оранж. Только не на Лонг-Айленда ему не вынести. Но обязательно выехать из города — из этого безумия.

Неверно. Это значит сдаться. Я не собираюсь убегать. Я останусь и буду драться.

И как же ты намерен драться?

Мозг предлагал в середине ночи самые нелепые фантазии. Чувствуя себя последним олухом, Пол налил стакан воды, проглотил снотворную пилюлю, поставил будильник и завалился в постель.

* * *

— Черт побери, лейтенант, неужели не удалось ничего вообще узнать?

— Мы делаем все, что в наших силах, мистер Бенджамин. Нашли нескольких человек, опросили их…

— Но этого недостаточно!

— Послушайте, сэр, я понимаю ваши чувства, но мы делаем все, что умеем делать, поверьте. Над этим делом работают без устали несколько высокоопытных профессионалов. Несколько дней назад к ним прибавилось еще трое. Уж не знаю, что еще вам сказать…

— Вы могли бы сказать, что прищучили этих выродков!

— Конечно мог бы, сэр, но это была бы неправда.

— След остывает, лейтенант.

— И это мне известно, сэр.

— Черт побери, мне нужны результаты! Но разглагольствования не принесли желаемого удовлетворения, и повесив трубку, Пол долго сидел хрустя пальцами и примериваясь по чему бы садануть.

Ланч у Скраффтса — столики на одного человека, за которыми сидят одинокие леди в чопорных шляпках. Мы все одеваемся для трапезы в чащобе, Пол вспомнил, как где-то год примерно назад в этом же ресторане он обедал с Сэмом Крейцером и как пожилая женщина, внезапно схватив стакан воды и столовое серебро, швырнула все это о настенное зеркало. Тогда это поразило его. Случись подобная ситуация сейчас, Пол всего лишь признал бы, что подобное поведение логично и даже предсказуемо. Все живут как персонажи пьесы на одного актера, которую к тому же никто не понимает; связь между эпизодами дается с таким же трудом, как и удерживание шляпы на голове в ураганный ветер.

После ланча Пол вернулся в офис и в течении часа просматривал бумаги Амеркона, которые два дня назад прислали лично от Джорджа Эна. Он внимательно запоминал все необходимые цифры и нумерации сделок, чтобы к концу следующей недели быть во всеоружии для поездки на Запад.

В половине четвертого Пол позвонил Джеку в контору, но тот оказывается находился в суде. Он постарался поймать его около пяти и преуспел.

— Ну, как она?

— Хреново.

Кожа на голове съежилась.

— Что случилось?

— Ничего особенного. Описать это сложно — словно наблюдаешь за тем, как кто-то проваливается в зыбучие пески и чувствуешь, что никак не можешь ему выкарабкаться.

— Она все еще некоммуникабельна?

— Доктора начинают поговаривать о применении шоковой терапии. Нет, не электрошока, а инсулиновых уколов.

Внезапно Пол почувствовал, насколько он устал; потребовалась наверное концентрация всех усилий, чтобы заставить распухшие глаза моргнуть. Слившись со всеми остальными кошмарами, этот оказался последней каплей.

Джек в это время говорил:

— …форма амнезической кататонии. Она смотрит на какие-то вещи и узнает их, когда ты входишь в палату, она узнает тебя, но эмоциональной реакции — никакой. Будто у нее не возникает никаких ассоциативных связей. Можно развернуть и подтолкнуть ее и она пойдет как заводная. Ест она правда сама, но только то, что ей подсовывают под нос, и похоже ей наплевать, что именно она кладет в рот. Например, вчера вечером она съела целую тарелку телячьей печенки, а ведь ты знаешь как она ее не любила. И похоже, ничего не заметила. Все это напоминает короткое замыкание между вкусовыми центрами и мозгом или глазами и мозгом. Когда я прихожу ее навещать, она знает, кто я такой, но не узнает меня — не связывает себя со мной.

Пол слушал Джека, чувствуя, как чувства колотятся где-то в горле.

После того как трубка была повешена, в кабинете появился Данди. Он бросил один-единственный взгляд на его лицо и с тревогой спросил:

— Пол?

— Билл, сейчас мне ни до чего. Сейчас ни до чего.

Он вышел из здания и пошел к станции метро, чувствуя как неуверенна его походка. Вышел на платформу и стал ждать поезд идущий через весь город. На станции было душно, воняло человеческими телами, мочой и гарью. Потно-грязные люди злобно бродили в ожидании по краю платформы. Полу не приходилось видеть как кого-то выпихивают на рельсы, но он знал, что подобные вещи происходят. Толпы, сплюснутые как тесто, нависали над рельсами с бетонной губы так, что начинала кружиться голова, всматриваясь в туннель, в ожидании приближающегося луча прожектора на крыше поезда.

Сегодня поезда ходили вяло; когда пришел следующий, Полу пришлось втискиваться и вжимать живот, чтобы двери могли закрыться. Дышать оказалось невозможно. Пол поднял руку к карману, в котором лежал бумажник, и всю недолгую поездку до Таймс-сквера держал ее в этом неудобном положении. Черная лапа сжимала вертикальный поручень прямо возле его щеки. Разбитые, покрытые через плечо и на мгновение ему показалось, что за спиной стоит тот самый человек в ковбойской шляпе, который улыбалась смотрел на него на углу Семидесятой несколько дней назад. Но через несколько секунд Пол понял, что ошибся. Все в порядке, подумал он, уже схожу с ума.

По какой-то непонятной причине бродвейский экспресс оказался менее забит народом, а ведь обычно бывало наоборот. Но Пол-таки отыскал свободное место и втиснулся между двумя женщинами, плотно сжав колени и прикрыв локтями живот. От одной из баб нестерпимо несло чесноком; Пол отвернулся и стал дышать как можно быстрее, чуть-чуть втягивая в себя воздух. Поезд трясло и шатало на выношенных рельсах. Пыль зримо витала в воздухе. Некоторые лампочки перегорели, и поэтому половина вагона оказалась в темноте. Пол почувствовал, что всматривается в лица пассажиров напротив, без устали проверяя их на какие-нибудь искупляюшие достоинства — но: если бы вам хотелось как-нибудь расправиться с перенаселением планеты, то начинать было необходимо с этого самого места. Пол сделал поголовный подсчет и вычислил, что из пятидесяти восьми бывших в поле зрения личностей, лишь семь имели право на дальнейшее существование. Остальные подлежали немедленному искоренению.

Мне следовало родиться нацистом. Послышался нестерпимый визг тормозных колодок; поезд останавливался. Пол выскочил из вагона на платформу «Семьдесят седьмая» и вслед за толпой заспешил к узкой лестнице. Раструб был забит, и толпа толкалась на одном месте как пчелы возле входа в улей. Через несколько непростительных минут он все же оказался на лестнице: они были стадом, ступающим по скатной доске. Человеческое стадо, почти все: по телам и лицам можно было понять, что жизни эти личности не заслуживают; им нечем было жертвовать кроме своих выношенных вонючих каркасов. Они никогда не читали книг, не написали в своей жизни ни единой достойной фразы, и не видели зацветающего цветка — не понимали, что это такое. Они только мешались на пути. Жизни их состояли из бесконечных причитаний, злобы и сожалений; всю дорогу от колыбели до могилы они могли лишь ныть. Какую пользу могут принести людям? Уничтожить.

Пол прокладывал дорогу к турникету, используя локти с беспощадной неразборчивостью; выбежав на бетонный островок, он принялся полной грудью вдыхать свежий воздух и ждать, когда зажжется зеленый сигнал светофора.

Он рыдал, смотря старомодные печальные драмы, которые показывали по телевидению; он нутром чувствовал, когда начнется следующая рекламная пауза. В половине девятого, в самой середине программы диктор объявил:

— …продолжение после краткого выпуска новостей…

И тогда Пол взорвавшись, пронесся по комнате и выключил телевизор.

Никаких, думал он, «продолжений».

Могу порваться. Что-то необходимо. Женщину?

Никаких шлюх. Со шлюхой получится сплошное издевательство. Может просто женщину — незнакомку, которая сможет откликнуться… По идее в городе их можно спокойно поймать, правда он никогда не пытался.

Бар, подумалось. Разве не в бары должны стекаться одинокие люди? Но он никогда не бывал в них в одиночку. И не понимал людей, которые ходили по барам в одиночку.

Все-таки так было лучше, чем сидеть в квартире как в клетке. Пол повязал галстук, втиснул плечи в пиджак и вышел на улицу.

Глава 10

Пол сидел на высоком табурете возле стойки бара, поставив ноги на хромированную подставку и плотно сжав колени, чтобы ненароком не дотронуться до сидящего рядом мужчины.

— Ну да, черт возьми, я расист, — говорил мужчина. — Потому что лучше любого ниггера, встречавшегося на моем пути.

Мужчина был здоров и на макушке у него осталось не так уж много волос: он явно работал руками и вполне возможно спиной. Грязновато-серые брюки, фланелевая рубаха с закатанными по локоть рукавами и выползающие на руки волосы. Если у него и были татуировки, то находились они не на предплечьях, а где-то еще: выглядел он тем человеком, который их носит.

В углу сидела черная парочка: оба были очень неплохо одеты, словно говорили всем вокруг «видали-чего-у-нас-есть»: кожа, яркие цвета и африканские прически. Когда они вышли из бара, мужчина без предисловий повернулся к Полу и начал говорить:

— Заразы, блин, ходят сюда, как к себе домой. Ты зарабатываешь на жизнь? Я зарабатываю, детишки у меня ходят в черт-те-какие школы, где даже лагерей летних нет — вонючих политиков не заботят мои дети, их заботят только дети этих зараз-ниггеров, чтобы у них были школы с летними лагерями. Знаешь сколько миллионов ниггеров сидят на соцобеспечении, и мы с тобой кормим их? Так слушай, я сегодня в газете прочитал о каких-то жирных, сидящих на нашей шее ниггерах, которые устроили демонстрацию возле муниципалитета, слыхал об этом?

— Нет…

— Требовали — не просили, требовали гребаную скидку на Рождественские подарки для своих гребаных ублюдочных детей. Вот скажи: тебе кто-нибудь когда-нибудь в жизни давал скидку на Рождественские подарки для твоих детей? Блин, я работаю, чтобы прокормится и не могу позволить себе купить какие-нибудь хорошие подарки для детишек, просто не потяну, слава Богу, если они смогут порадоваться паре игрушечных автомобильчиков, да новой школьной форме. И у всех всегда сердце кровью обливается по поводу гребаных негритосов. Иисус Христос! Если я еще разок услышу всю эту мутотень трехсотлетнего рабства, я придушу паршивца, который мне это скажет собственными руками, клянусь Господом всемогущим! Они не просто хотят переехать в соседний с тобой дом, а спалить твой дом, и что же тогда? Какой-нибудь вонючий негрожополиз скажет, что мы должны платить большие налоги и давать черномазым еще больше наших кровно, потом заработанных денег и позволять им отнимать у нас наши рабочие места, и вот тогда они возможно станут получше к нам относиться и решат не сжигать наши дома. Так вот, что я тебе скажу, — и мужик наставил на Пола указательный палец, — ети иго мать, все это чушь и кусок дерьма, потому что если какой-нибудь ниггер кинет кирпичом в мое окно — я просто взорву к чертовой матери его ниггерское логово. У меня зарегистрированный дробовик висит прямо за входной дверью, и коли я увижу какого-нибудь черного сукина сына, шныряющего возле моего дома, он вначале будет убит, а потом станет задавать вопросы. С этими заразами надо быть крутым, иначе — труба, они понимают только язык силы.

Еще месяц назад Пол постарался бы найти какие-нибудь аргументы, чтобы привести этого хама в чувство, показать, что не все так просто как ему кажется, не всегда нужно рубить-и-колоть. Но теперь ему казалось, что этот человек не так уж не прав. Все дозволяющие общества, как вседозволяющие родители: из-под их крылышек выходят адские детки.

Пол с горечью подумал: у человека должно остаться хоть парочка иллюзий.

Наконец человек посмотрел на стрелки часов, висящих над стойкой, и вышел. Пол заказал третью порцию джина и принялся катать стакан между ладонями, не зная, на что бы взглянуть. За его спиной, по стене были расположены пять кабинок: в двух сидели, споря напряженным шепотом, пары. В первой уставясь в окно находилась здоровая баба, время от времени она подзывала бармена и Пол видел ее пухлое старое личико, не вяжущееся с выбеленными пергидролем волосами. Она иногда вставали кидала в музыкальный автомат монетки: после этого комната начинала вибрировать, а Пол удивляться, почему эти автоматы всегда усиливают тяжелые басовые доли.

Мне всего лишь нужно подойти и спросить: «Не возражаете если я присяду рядом?»

Но он этого не сделал; и знал, что никогда не сделает этого.

Однажды женщина даже остановилась на пути в кабинку и прямо взглянула на Пола. Он опустил глаза, и ему показалось, что женщина пожала плечами и отвернулась. Когда он снова решился взглянуть, она садилась на свое место покручивая задом так, что хлопчатобумажное платье сильно обтянуло ее округлости.

Бармен налил ему по новой и Пол решил завязать разговор с ним, но мужчина оказался не из разговорчивых, а может просто настроение у него было дурное. У дальней стойки сидело пятеро мужчин, поглядывающих футбол по телевизору, и разговаривающих с легкой фамильярностью давным-давно знакомых людей; наверное соседские владельцы магазинов — прачечных, обувных мастерских, деликатесных лавок — и по их виду было заметно, что незнакомцев в свою компанию они не принимают.

Пол заплатил по счету и залпом проглотил четвертую порцию выпивки, почувствовав эффект от алкоголя, как только вышел на тротуар. Глаза его не могли уследить за движением на Бродвее — поток двигался чересчур быстро. Приходилось совершать героические усилия, чтобы не шататься из стороны в сторону. На углу Семьдесят четвертой он решил свернуть, чтобы люди на Семьдесят второй не увидели, в каком он находится состоянии.

Углубившись в незнакомый квартал, Пол почувствовал как его настиг страх. По всей длине улицы не было видно ни единой живой души: тени ужасали, а грозные скопления зданий бросали на проезжую часть мрачные изображения: ступени, навесы, припаркованные фургоны: здесь, на узких подъездных аллеях могли скрываться убийцы…

Тут он вспомнил ту ночь, когда он со страхом брел по Ист-Сайду. Похоже настало время перестать ударяться в панику. Убыстрив шаги, Пол двинулся вперед; но да, да, ладонь крепко обхватила затянутую в носок стопку монет, кишки завязались в крепкий узел, и не было нужды претворяться, что вытягивающая душу темнота не переполнена ужасом. Биение сердца было ничуть не тише отзвуков шагов по бетону.

И поэтому он сначала не услышал шагов сзади…

Уголком глаза Пол уловил призрачную фигуру. Он не остановился и не повернулся в ее сторону: он продолжал идти четко по прямой и смотреть вперед, в безумной надежде на то, что если он будет считать, что фигуры нет, то она исчезнет. Он шел очень быстро, но не мог удариться в постыдное бегство. Внезапно он понял, что ему нужна только жизнь — это все, что ему нужно. Может быть, это игра воображения — может там и нет никого, а просто шаги отражаются от стен и тень, двигающая по гладкой поверхности? И все-таки он не оглядывался — просто не мог. Оставалось пройти еще половину длиннейшего квартала — фонарь отбрасывал жиденькую лужицу света, от которой тени только глубже стали…

— Эй, срань, а ну стоять!

Голос как бритва по позвоночнику.

До него можно дотронуться. Прямо за спиной.

— Стоять, я сказал. И развернуться, мать твою…

Это все игра моего воображения. Он замер, опустив плечи, ожидая проявления жестокости и какого угодно насилия.

— Мать твою, что не слышал, что я сказал — повернуться! — Тихо, напряженно, с небольшой хрипотцой. Голос подростка и явно бравирующего от ярости — или от страха.

Застыть. Окаменеть. Но: Бог мой, ведь он напуган ничуть не меньше меня!

И пока Пол разворачивался, чтобы встать лицо к лицу со своим страхом, он услышал, как щелканьем раскрылось лезвие выкидного ножа и внезапно где-то внутри что-то взорвалось, словно ослепляющее сознание открытия:

Ярость.

Неудержимая звериная злоба.

Адреналин насытил кровь и Пол почувствовал как в голову ударила волна жара; и развернувшись всем телом, он увидел как в поле зрения появляется нападающий и подняв высоко над головой свой импровизированный кастет, он выбросил руку далеко вперед, с тем, чтобы послать наимощнейший удар, который способны нанести его воспаленные и воспламененные мускулы…

Он уловил фрагментарный отблеск фонарного света на движущемся лезвии ножа, уловил, но не придал ему значения, потому что сконцентрировался на мишени и полновесности кастета рвущегося из руки и летящего к этому узкому темному черепу… И услышал жуткий крик, вырвавшийся из его собственной груди звериный рев атакующего психопата…

А паренек с ножом заваливался на спину, уворачиваясь от удара, закрывая голову руками, споткнулся, выпрямился, теряя снова равновесие, приподнимаясь на носочки — побежал…

Жесточайший удар сверху не достиг цели, и Пол остановил собственную руку, пока не попал по своей коленке, и от этого потерял равновесие, но остановил падение, оперевшись на ладонь — подтянул под себя коленку и остался в такой позе, увидев, как убегает паренек, бывший едва ли в половину его роста и веса, убегает даже не убегает, а улепетывает со всех ног, бросившись в боковую аллею и скрывшись в темноте, словно его и не было…

Улица вновь была совершенно пустынна, Пол поднялся на ноги, и тут наступила реакция, и его затрясло, причем настолько жестоко, что пришлось опереться о поручни ближайшей лестницы. Он навалился всем весом на железо и стал постепенно опускаться, держа вес руками, сгибаясь в дугу, пока не уселся на третью ступеньку снизу. Сквозь плоть проходили волны жара и холода попеременно, зрение вконец расстроилось и с неудержимым торжеством в голосе, Пол радостно заорал:

— АААААААААААААААА!!!!!!!!!!!!!..

Глава 11

Стараясь скрыть тяжелое дыхание, Пол как-то идиотски улыбнулся швейцару и пьяной походкой пересек вестибюль и вошел в лифт. Двери закрылись; тогда он опустился на пол и так сидел, пока они не отворились, тогда он выполз и вполз в квартиру с позывными начинающейся рвоты. Пол наклонился над кухонной раковиной и выплеснул в нее содержимое желудка.

Он прополоскал рот, снова стошнил и снова прополоскал. Повисел над раковиной, чувствуя болезненные сухие шевеления в желудке, пока они не ослабли. Потея, чувствуя как покалывает кожу на голове, он доплелся до кушетки и гостиной и мокрый и ослабевший завалился. Почувствовал, что вырубается.

…Когда он проснулся от грохота мусоровозов на улице, первой его мыслью было: «А ведь я был не так уж пьян…». И тут он все вспомнил.

Но так хорошо он не высыпался ужу много недель: очнувшись и взглянув на часы, Пол поразился: половина девятого. А домой он пришел сразу же после одиннадцати. Похмелья не было; так хорошо он себя не чувствовал с… с черт его знает каких времен.

В сабвее он уступил место пожилой женщине — и улыбнулся, увидев, насколько она удивлена. Выйдя из «Экспресса» и встав на платформу поезда, идущего через весь город, он вдруг понял, что улыбка все так же висит на его губах и с огромным трудом ему удалось стереть ее с лица; ему стало ясно, что все симптомы сексуальной разрядки, которые так беспокоили его в последнее время, сейчас просто-напросто налицо.

Все утро он добросовестно старался вбивать в голову цифры и факты, лежащие в файле перед его глазами, но прошедший вечер не отпускал. Почему он не вызвал полицию? Ну, он не очень отчетливо видел лицо этого паренька, так что вряд ли узнал бы его, увидься они снова; ко всему прочему, он уже понял, что копаем в принципе наплевать на все подобные случаи, поэтому он всего лишь потеряет несколько часов на дюжину повторов, подписывание документов и постановлений и просматривание снимков подозреваемых. Пустая трата моего и их времени.

Но на самом деле все было совсем не так; его отговорки были просто логическим обоснованием поступков, и он об этом прекрасно знал.

Каким еще обоснованием?

Пол все еще не мог объяснить себе, что именно он подразумевал, когда пришел Данди и потащил его завтракать в «Ручку и Карандаш».

— Черт, ты ешь так, словно месяц не видел нормальной еды

— Просто аппетит возвращается.

— Это отлично. Хотя… может и нет. Ты потерял в весе и это тебе идет. Мне бы так. Последние два года я сидел на диете из домашнего сыра и совершенно не ел картофеля. Хоть бы фунт сбросил. Тебе повезло — похоже в скором времени будешь ушивать костюмы.

Пол не слушал болтовню друга.

Он даже не обратил внимания на то, что похудел.

Данди продолжил:

— Похоже, дело «Амеркона» поставило тебя на ноги, а? Хорошо, что именно ты им занялся. Хотя, я тебе немного завидую. Такую бучу можно закатить…

Полу стало немного стыдно, потому что сейчас он по идее должен был быть абсолютно подготовленным и все цифры и факты обязаны отлетать от языка как семечки; он почувствовал себя школьником, промечтавшим весь день и позабывшим о домашнем задании.

Весь день Пол усердно старался справиться с задачей, но выходя из офиса, с ужасом понял насколько мало осело в мозгу. Его голова была чересчур перегружена, чтобы воспринимать цифры и десятичные дроби — они больше ничего не значили.

Нет уж, милый мой, возьми-ка себя в руки. Ты рискуешь своей работой.

В кафе Сквайра он съел гамбургер, но не насытился, подумал и все-таки не стал заказывать десерт, вспоминая комплименты Данди. Придя домой Пол взвесился и увидел, что впервые за десять лет похудел до ста семидесяти пяти фунтов. Кожа на лице и животе малость отвисла, но зато прощупывались ребра. Пол решил ходить в гимнастический зал и делать ежедневную подкачку: один приличный зальчик находился в отеле «Шелтон» в нескольких кварталах от конторы — туда ежедневно хаживали трое-четверо бухгалтеров. Ты должен быть в форме.

В форме, но для чего?

Проглядев «Пост» он обнаружил объявление о принятии в школу карате, и на этом все благополучно завершилось: он сказал себе вслух:

— Ты спятил, — и швырнул газету на пол. Но через десять минут он стал подумывать о том, чтобы снова пойти в тот самый бар на Бродвее и даже понял почему ему этого хочется: его привлекал не бар, а обратная дорога домой.

Он выпрямился в кресле: ему хотелось, чтобы на него снова напал тот молодчик.

Пол вскочил на ноги и принялся бродить туда-сюда по квартире.

— Слушай, давай — давай спокойнее… Ради Бога не позволяй себе увлекаться черт знает чем!..

Сам с собой он начал говорить недели две назад; он решил следить за этим потому что вполне мог заговорить вслух на улице. Но теперь он стал понимать людей, которые разговаривали сами с собой, махали руками, возражая невидимому собеседнику, и отвечали в полный голос на вопросы, которых никто не задавал. Мимо подобных личностей проходишь по десять раз на дню, отшатываясь и не решаясь взглянуть им в глаза. А вот теперь Пол стал их понимать.

— Спокойнее, — снова пробормотал он. Он понимал, что в нем говорит разгорающаяся бравада, как в том парне, который на него вчера напал. Одна случайная победа и он превратился в самодовольного болвана, похожего на вооруженного до зубов охранника в тюрьме для слепых.

Тебе просто повезло. Тот молодчик испугался. Но большинство этих ребят — ничего не боятся. Потому что все они — убийцы. И ему припомнилась ярость переполнившая его существо ставшая второй сущностью: если бы он таким образом напал на ветерана уличных боев, то лежал бы сейчас мертвым, или врачи безуспешно пытались бы сшить шестнадцать оставшихся от него кровоточащих кусков.

Прошли двадцать четыре часа эйфории, настало время посмотреть на вещи трезво. Его спасла не храбрость, и даже не смешное его оружие — монетный кастет, а просто подоспела удача — паренек испугался. Вполне возможно, что у мальчишки это была первая попытка ограбления.

А что если бы он напоролся на матерого уголовника, или на компанию каких-нибудь ублюдков?

Ногой Пол задел за валяющуюся на полу газету и он наклонился, чтобы подобрать и выкинуть ее в мусоропровод. На ум снова пришла мысль о том, чтобы посещать школу карате и делать ежедневные упражнения в атлетическом клубе. Но это не выход, подумалось. Пройдут годы прежде чем я научусь сражаться голыми руками; я достаточно наслушался разговоров об этом за коктейлями. Два-три года и может быть твои успехи заставят твоих учителей присвоить тебе черный пояс или как там что называется. Но что тебе с этого пояса, когда из тени выступит убийца с пистолетом или шестеро молодчиков с ножичками?

Пол включил телевизор и сел на диван. Включился один из местных каналов: передавали какой-то старинный вестерн-сериал, которые телекомпания закончила несколько лет назад. Ковбои, сражающиеся с земледельцами и кочующий геройчик, принимающий сторону фермеров, и становящийся против наемных убийц. Пол примерно с час смотрел эту ерунду. Было легко понять, почему же все-таки в народе так популярны вестерны, и теперь он удивлялся как это ему раньше не пришло в голову. Человеческая история. Как бы далеко в прошлое вы не забирались, всегда находились люди, обрабатывающие землю и всадники, желавшие их эксплуатировать и отнимать все нажитое, а героем каждого мифа был человек, заступавшийся за фермеров, против всадников, и главным логическим несоответствием каждой истории было то, что героем всегда был всадник. Плохими парнями могли быть римляне, гунны, монголы или ковбои — пастухи, а все всегда оставалось тем же; хорошим же парнем оказывался перевоспитавшийся римлянин, гунн или монгол, или же ковбой-пастух, а еще лучше — фермер, обучившийся сражаться как гунн. Он организовывал фермеров в боевые порядки гуннов и побивал гуннов их же оружием.

На телевидении не могло быть показано хорошего, завоевавшего зрительскую аудиторию сериала о Ганди; сплошь ковбои и частные сыщики. Робин Гудом был пистальерос в белой шляпе, а шерифом Ноттинтемским — пистальерос в черной шляпе и неважно каким оружием они дрались, главное — кто лучший. И сколько бы времени ни прошло, основное правило оставалось неизменным — ты должен встать на собственную защиту, или же ребята с пистолетами у тебя все поотнимают.

Ты должен себя защищать, И хотеть себя защищать. Вот чему обучал фермеров герой.

Тысячи лет подряд мы стараемся вызубрить один-единственный урок, и мы все еще его не вызубрили.

Пол начинал это постепенно понимать. Именно это соображение заставило его жаждать возвращения на ту темную улицу с тем, чтобы снова встретиться с перепуганным парнем с ножом в руке.

Мне нужен бой. Помоги же получить то, чего я жажду — помоги мне ввязаться в драку.

Но надо и головой думать. Сила воли говорит одно, мозги — совершенно другое, а выигрывает сила воли; и все-таки нужно думать головой и голова должна подсказать, что не дело поддаваться слепой ярости — потому что в следующий раз на месте перепуганного мальчишки окажется сволочь с пистолетом, а против пули с одной голой яростью не попрешь. Против лома нет приема… если нет второго лома… или пистолета.

Глава 12

Джек подал Полу стакан:

— Прозит.

Он взял его в руку и сел на диван.

— Ты действительно думаешь, что ей лучше?

— Доктор Мец воодушевлен.

— И ей не будут вкалывать инсулин?

— Это пока отставят и посмотрят, не выберется ли она сама из этой дыры, — Джек выдвинул стул и сел, положив локти на обеденный стол. Перед ним, на углу лежала колода новых карт: судя по всему, он играл сам с собой или раскладывал пасьянсы. Выглядел он неважно. — Делать похоже больше нечего. Только остается, что ждать и наблюдать. Боже, па, все равно легче не остановится.

— Я знаю.

— Смотреть как она сидит на краю постели, и собирает пушинки…

— Мне бы хотелось ее увидеть.

— Поверь, от этого тебе не станет легче.

— Они исключили меня из общего течения вещей, эти врачи. Не вижу в этом смысла.

— Па, у Кэрол сейчас вообще нет смысла. Но, раз гак, я спрошу Меца. Посмотрим, что можно сделать.

Пол проглотил злобное замечание. Он понимал, что если наглотавшись подобных фразочек, взорвется и потребует свидания, им придется его разрешить, но была ли в подобном требовании рациональная сторона? Правильно, пока к нему относились как к десятой воде на киселе, заразному каким-нибудь жутким заболеванием. Его это коробило. Он не хотел сдаваться. Но Джек похоже был слишком раним в последнее время: его глаза умоляли Пола не задавать больше вопросов, на которые у него нет ответов.

Он поставил на стол пустой стакан. В последнее время он пил чересчур поспешно. Но ведь это было так понятно: об этом по крайней мере нечего было беспокоиться; для этого существовали другие причины.

Пол знал, о чем ему хочется поговорить с Джеком, но не представлял как к этому подвести. Наконец он изрек:

— На меня напали недавно. Вечером. Поздним вечером.

— На тебя что?

— Парень на улице. С ножом. Похоже, хотел отнять у меня деньги.

— Похоже? Так ты не знал?

— Я напугал его и он убежал. — В его голосе прозвучала гордость.

Джек задохнулся.

— Ты напугал… — Подсознательно комичная реакция. Пол с трудом удержался от улыбки. — Боже ты мой, па…

— Похоже, мне повезло. Негритенок лет двенадцати, тринадцати максимум. У него был нож, но видимо он не знал, что с ним делать. Я заорал и хотел его ударить — ты понимаешь, я был безумно зол. Времени на раздумья не было. Мне кажется, если бы он знал, что именно следует делать, он бы разрезал меня на куски.

— Боже, — прошептал Джек, Он смотрел на Пола, не мигая.

— В общем, все, что я увидел — это как он улепетывал.

— Но — где это произошло.

— За углом от нашего дома. На Семьдесят четвертой между Вест-Эндом и Амстердам.

— Полезно?

— Нет, не слишком. Где-то в районе одиннадцати.

— Что же сделала полиция?

— Ничего. Я ее не вызывал.

— Черт побери, па, ты был должен…

— Слушай, к черту, я же его даже не рассмотрел. Что бы они смогли сделать? Да к тому времени как бы я добрался до ближайшего телефона, парень убежал бы на шесть кварталов.

— Наркоман?

— Понятия не имею. Но вероятно.

— Да, их сейчас трудно остановить.

— Сказать по правде я был в ярости. Чуть не спятил от злости. Никогда в жизни не чувствовал себя таким.

— Так значит, ты начал было наносить парню удар? Черт, это вообще-то крутенько…

— Понимаешь, я не могу ни о чем нормально думать. Мой удар не достиг цели: он отпрянул и принялся делать ноги в тот момент, когда я начал замахиваться. У меня в руке был сверточек четвертаков; видимо он принял его за что-то более весомое. — Чтобы подчеркнуть свои слова, Пол наклонился вперед, — но предположим, что на его месте был бы настоящий убийца? Какой-нибудь уголовник?

— К чему ты клонишь?

— Джек, ведь они попадаются повсюду, на каждой улице. Нападают на людей в пять часов дня у всех на виду. Грабят поезда метра, будто это дилижансы. Ладно, происходит, так происходит, но что же нам делать? Что мне прикажешь делать? Вскинуть руки над головой и звать на помощь?

— Вообще-то, па, если ты ведешь себя тихо и отдаешь им деньги, они как правило, не причиняют тебе зла. Все, что им нужно — деньги. Таких, как те, которые убили ма, не очень много на самом деле.

— То есть мы должны подставлять другую щеку, так значит? — Он быстро встал. Джеку пришлось запрокинуть голову. Пол сказал: — Знаешь, что с меня, черт побери, хватит. Я сыт по горло. В следующий раз, когда кто-нибудь из сволочей попытается остановить меня на улице, мне нужно, чтобы в кармане у меня лежал пистолет.

— Подожди, подожди секундочку…

— Чего ждать? Пока следующий грабитель захочет проковырять во мне ножом дырочку? — Он стоял и чувствовал нелепость и театральность положения; чтобы сгладить впечатление он взял свой стакан и отнес его к бару. И готовя выпивку, стал говорить: — Джек, тебе прекрасно известны все ходы и выходы. Наверняка ты знаешь людей из конторы окружного прокурора. Мне необходимо разрешение на ношения пистолета.

— Это не так просто, па.

— Где-то я читал, что полмиллиона ньюйоркцев носит личное оружие.

— Не носят они их, но практически все это — охотничьи дробовики. У остальных же — ружья и военные трофеи. Определенная часть, разумеется, не имеет разрешения на ношение оружия, но это чревато — закон Салливана гласит, что за подобное преступление можно отсидеть лет двадцать.

— А как же владельцы магазинов, у которых всегда под прилавком находится револьвер? А?

— Па, это совершенно иная категория. Учти, Бюро Лицензий выдает два вида разрешений: хранение и ношение оружия. Ты быть может, сможешь получить разрешение на хранение в квартире древнего немецкого «люгера», оставшегося с войны, но совсем другое — получить разрешение на ношение оружия в людных местах, на улице.

— А как же всякие гангстеры, которые совершенно легально носят пистолеты?

— Па, мы все прекрасно знаем, что в нашем городе правит коррупция. Если у тебя имеются десять-двенадцать лишних тысяч долларов, которыми ты можешь» подмаслить» кого-нибудь в определенном департаменте, ты вполне можешь получить разрешение на ношение пистолета. Это неправильно, но так оно есть и так останется. Это конечно непомерная сумма, но мафия может себе такое позволить, чтобы никто не мог упрятать их за решетку за ношение незарегистрированного оружия. Но я в жизни не слышал, чтобы обыкновенный добропорядочный гражданин отдавал такие деньги за получение разрешения. Даже если ты на это пойдешь, тебя станут подозревать в том, что ты наверное хочешь совершить преступление. Твой телефон начнут прослушивать, а квартиру обыскивать время от времени, и всю свою жизнь ты проживешь под наблюдением. Неужели тебе этого так хочется?

— Мне нужна только машина для самозащиты.

— Может быть тебе просто пожить за городом?

— А может тебе? — перекинул вопрос Пол.

— Я-то уж точно перееду, черт возьми. Как только Кэрол поправится, мы уедем из этого ада. Я уже начал просматривать объявления о продаже пригородных домов. И тебе, па, следует об этом подумать.

— Нет. Я уже думал. Мне такое не по душе.

— Что не по душе? Почему?

— Я здесь родился. Провел здесь всю свою жизнь. Пытался было перебраться в пригород. Не вышло. Слишком стар я, чтобы что-либо менять.

— Но теперь все не так как раньше. Тогда здесь еще можно было жить, а сейчас…

Подобной желчности Пол еще не слыхивал от своего зятя; он покачал головой:

— Не могу убегать. Просто не могу.

— Почему нет, черт побери! Что тебя здесь держит?

Объяснить было трудно. Просто Пол не мог позволить шайке засранцев, недостойных стряхивать пыль с его туфлей, выживать его из собственного дома. Но каким образом можно объяснить это ощущение, чтобы оно не напоминало высокопарные речи персонажей из ковбойских фильмов?

Поэтому он только и произнес:

— В общем, ты не станешь помогать мне получать разрешение на ношение оружия?

— Не могу я, па. Нет у меня своей «лапы».

— А у меня появилось такое ощущение, что даже в том случае, если бы она появилась, ты бы не стал ею пользоваться. Потому что тебе не нравится сама идея.

— Не нравится. Мне кажется, увеличение арсенала боевого оружия не разрядит обстановку на улицах.

— Слишком поздно разряжать, пора вооружаться, — сказал Пол. — Тебе не кажется, что пора вновь обрести самоуважение? Нельзя, чтобы люди бродили по улицам парализованные ужасом, а на них из подворотен выскакивали всякие заразы с выкидными ножами. Нельзя позволять людям жить в таком свинстве.

— Ну, конечно же, заряженный пистолет прибавит тебе веса и могущества. Так что ли?

Чья очередь отправляться к черту за дрянные диалоги из старых фильмов? Но Пол даже не засмеялся. У Джека не было ни фантазии, ни чувства юмора, чтобы оценить подобную фразу.

Он сказал:

— Ты стараешься сам себя перехитрить, па. Ты вообще-то хоть раз в жизни держал в руках пистолет?

— Я служил в армии.

— Ладно. Служил. Клерком — писарчуком. Но никак не боевым офицером. Или даже солдатом.

— Все равно нам приходилось упражняться. Так что пистолеты я в руках держал.

— Не пистолеты, а ружья. А это не одно и то лее. Пистолет — довольно тонкая игрушка, па. Справиться с ним не так-то просто. Люди, которые не знают, как с ним обращаться, постоянно делают себе дырки в коленках. А что если ты напорешься на другого человека с пистолетом? Что будет, когда он увидит оружие. Да он, черт побери, просто разнесет тебя на куски. — Джек развел руками и опустил подбородок на грудь. — Знаешь, мне кажется, лучше всего было бы похоронить эту идею. Пистолет не панацея. Пули никогда не отвечали на поставленные вопросы.

— Мне наплевать на вопросы. Я хочу защитить свою жизнь, почему это простейшее желание вызывает столько пересудов и кривотолков, что в нем противозаконного?

Он прекратил разговор, потому что Джек не сдавался, и продолжать в том же духе не хотелось. Пол прекрасно знал все аргументы, к которым станет прибегать его зять: он сам в прошлом пользовался ими. А нажимать не хотелось, чтобы Джек не заподозрил, что окромя самозащиты, в голове у Пола вертятся совсем другие мыслишки.

Идя домой, он спросил сам себя, что именно он задумал.

Месть, подумал Пол. Она лежала в самом уголке сознания, как ядовитая змея, свернувшись кольцами.

Но это была всего лишь никчемушная фантазия, действительно. Полиция зашла в тупик; на самом же деле она в нем стояла с самого начала. Убийцы Эстер находились на свободе, и никогда в жизни ни у кого не будет шанса их отыскать. Рано или поздно их арестуют, но вряд ли им когда-нибудь «пришьют» дело об убийстве. Никому они не были известны, и отыскать их подноготную не было возможностей. Поэтому не имеет значения, как ты ходишь по улицам: вооруженным или нет: у тебя никогда в жизни не появится шанса выстрелить им в голову. Далее, повстречав их, ты не узнаешь, кто они на самом деле такие.

И все-таки ему был нужен пистолет. Можно было бы с легкостью отмести возражения Джека, но он говорил дело: очень трудно в нашем городе добыть лицензию на ношение оружия. Когда Пол выбрался из подземки, на улице уже стемнело. И снова в кишках забурлил страх, когда он шел несколько кварталов до авеню Вест-Энд. Никто к нему не пристал, Пол дошел до квартиры в целости и сохранности, но при этом обливаясь липким потом.

Я не хочу больше так себя чувствовать, подумал он. Неужели я прошу так много?

Глава 13

Телефон зазвонил ближе, чем обычно. Пол заморгал. Обстановка была незнакомой и не понимая где находится, он перекатился на живот и снова услышал звонок. Протянулась рука, взяла трубку, и на другом конце провода усталый женский голос произнес:

— Половина восьмого, сэр. Вы просиди разбудить вас.

Мотель. За шепотом кондиционера стояла аризонская жара.

Он быстро перекусил в кафе и перешел по диагонали улицу, где находился прокат автомобилей; солнце болезненно било в глаза отражаясь от хромированных поверхностей машин и сухая жара предвещала удушающий полдень. Пол залез в машину и завел мотор. Руль нагрелся до такой степени, что его невозможно было держать. Пол врубил кондиционер, но тут мотор заглох и, чихнув, замер. Выругавшись, Пол провозился некоторое время, пока тот снова не завелся.

Водительское удостоверение он всегда таскал с собой, хотя последняя машина сдохла еще двадцать лет назад, а последний раз, когда он сидел за рулем был в позапрошлом году. Далее проведя на бульварах и шоссе около недели, Пол все-таки чувствовал себя за рулем очень скованно. Водить здесь приходилось по-другому, совсем не так, как обычно в большом городе — ныряя в образовывающиеся промежутки и увертываясь от лихачей — все было наоборот. Агрессоров здесь было ничуть не меньше, но скорости оказались иными. Машины слепо летели в твою сторону из далеких далей и не было возможности вычислить кто откуда появится. В Таксоне главный бульвар, пересекающий город назывался Скоростной Трассой: по центру шла зеленая аллея — пальмы и газоны — и с каждой стороны несколько полос — сама лее улица шириной была в нью-йоркский квартал в центре города и водители похоже только и делали, что побивали собственные скорости, соревнуясь с ветром. Мили дороги были усеяны магазинами спортивных автомобилей и запчастей, машиномойками и заправочными станциями — все это сверкало на солнце и переливалось всеми цветами радуги; солнечные очки не помогали, приходилось щуриться.

Виллиамсон рассказал Полу о серии страшных убийств. Здесь люди тоже дрожали от страха. Как-то не вязалось все эти солнечные бульвары и автострады с темными, жуткими историями, происходящими обычно в глухих закоулках огромных мегаполисов — будто бы двухэтажные дома, за которыми виднелась медного цвета пустыня не хранили никаких тайн. Но и в этих местах кривая роста преступлений неуклонно ползла вверх, поэтому Виллиамсон в бардачке своего «кадиллака» держал заряженный револьвер.

Пол ему завидовал, Два дня назад он спросил как тот получил пистолет, вернее на его ношение.

— Чтобы купить пистолет, лицензия не нужна. Разумеется, его следует зарегистрировать — в обязательном порядке — но если вы можете доказать, что не привлекались к суду и не имеете приводов, вам не могут отказаться продать пистолет. Технически, конечно, подразумевается, что вы не должны таскать с собой заряженное оружие и копы могут отнять пистолет, если застукают вас с ним в кармане, но не слыхал, чтобы кого-нибудь арестовали за то, что оружие держат в машине или дома. Конечно, если вам необходимо разрешение на ношение оружия, местная полиция всегда его выдаст. Это здесь просто, не так, слава Богу, как у вас на Востоке.

Все здесь было просто — благословенная страна, Пол позабыл свое презрение к людям, живущим в таких условиях. Здесь поддерживали свободное предпринимательство бедняков и социальные субсидии для богачей. Здесь поддерживали ваше право на смерть, если у вас не имелось достаточной суммы, чтобы заплатить за нормальное медицинское обслуживание. Коммунисты виделись здешнему народу за каждым кусочком и все хотели забросать бомбами Москву и Пекин. Нормальным средством передвижения здесь считались только «кадиллаки» — общественного транспорта в Таксоне не признавали.

Но по поводу криминогенной ситуации все выступали единым блоком, и Пол признавал, что это самое верное.

Здание компании «Джейнчилл» находилось возле самых подножий опоясывающих город гор. Пластик и стекло — приветливы, как экран компьютера. Пол поставил машину на свободное место в парковочном ограждении и вошел в здание, почувствовав как холодный воздух пахнул на него Арктикой, после удушающей жары на улице. Он нажал кнопку вызова лифта и увидел, что она зажглась.

Для него выделили конференц-зал. Длиннющие столы были завалены гроссбухами и документами. Утро Пол провел, изучая колонки цифр; в полдень поехал в ресторан, чтобы позавтракать с Джорджем Эном. По пути Пол попал в небольшой затор: какой-то придурок вывернул из ниоткуда — видимо недавно получил права и еще не умел водить как следует — и когда зажегся зеленый свет начал возиться с зажиганием, вызывая озлобленные гудки, стоящих сзади. Наконец, когда он уехал на светофор, загорелся желтый предупреждающий, и Полу пришлось остаться на месте. Он взглянул на часы и выругался.

На углу возле его окна находился крошечный магазинчик с рыболовными снаряжением, велосипедами и оружием; охотничьи винтовки, дробовики и огромное количество пистолетов — Пол и не предполагал, что на свете существует столько разновидностей. Он уставился в витрину.

Сзади рявкнул клаксон. Зажегся зеленый. Пол проехал перекресток, не замечая знаков: он выворачивал шею, но не видел ни одного. Ему хотелось узнать, что это за улица, но кретин сзади снова загудел и пришлось Полу наддать газу. Так и не узнал он, что это был за перекресток. Только, что этот магазинчик стоит на Четвертой Авеню — ничего как-нибудь отыщет. Его машина нырнула под железнодорожный мост, вынырнула на безжалостный свет и Пол принялся отыскивать место для парковки.

* * *

— Креветки здесь хороши. Их привозят свеженькими из Гуайями.

— Преклоняюсь перед мудростью Востока, — сказал Пол и закрыл меню.

Джордж Эн улыбнулся этой шуточке и отдал заказ официанту. Когда согбенной половой удалился, и джентльмены остались наедине со своей выпивкой, он спросил у Пола:

— Ну, как дела?

— Ровно и утомительно. Пока ничего заслуживающего пристального изучения не нашел.

— Надеюсь, что и не найдете. Лицо Джорджа. Эна было мясистым, и движения несколько медлительны, но его нельзя было назвать полным. Пол встретился и ним впервые в прошлом году; видимо за последнее время Джордж здорово постился, но это не принесло особой пользы. На макушке у него перились жиденькие волосики, а узенькая полоска усиков а-ля «фу манчу» придавала его азиатским чертам довольно своеобразный вид. Родился он на Гавайях в состоятельной семье; акцент в его устах был практически незаметен. Одевался Джордж с консервативной тщательностью и потакал своим изысканным вкусам — он был хорошим бизнесменом и принимал всегда верные и быстрые решения по любому возникшему вопросу. Пол встречался с ним только по делам и на встречах, совместимых с делами — коктейлях, завтраках… Вне делового контекста Пол ничего не знал об этом человеке: Эн был замкнут и не любил раскрываться понапрасну. С момента их первой встречи прошло несколько полновесных месяцев прежде чем Пол решился выдать несколько «соленых» восточных шуточек, и то лишь потому, что, похоже, Эн ждал их от него и они ему нравились. С неутомимой сосредоточенностью Эн разыгрывал из себя таинственного восточного человека.

Ресторан, в котором сидели Пол и Джордж самым горячим временем суток почитал полдень, когда состоятельная клиентура, не скупящаяся на дорогую выпивку и закуску, приходила сюда на ланч, обсуждать свои не менее состоятельные дела. Выпивка была здесь обильной, еда — незамысловатой, но отлично приготовленной и поданной с отменной изысканностью, а столики стояли друг от друга на приличном расстоянии и отделялись колоннами и зелеными насаждениями. Освещение было мягким и ненавязчивым, но, для того, чтобы прочитать выражение глаз собеседника вам не приходилось напрягать зрение.

— Хорошо, — сказал Эн. — Ближе к делу. Вы находитесь здесь уже целую неделю. Что можно сказать об этой компании?

— Все примерно так, как и предполагалось. Ничего тревожного, никаких неясностей. Разумеется, они сделали все, что в их силах, чтобы представить компанию в наиболее выгодном свете — готовились к вашему приезду не одну неделю.

— Мы специально дали им время подготовиться. Хотели увидеть как нас попытается надуть здешнее руководство. Как вам кажется, была у них возможность показать все в истинном свете?

— Я сказал бы, что да.

— И каковы же настоящие цветы?

— Какие-то они серые, — откровенно признался Пол. — Вы провели обыкновенную ревизию — все это было сделано с помощью компьютера еще в Нью-Йорке. Мы прекрасно знали, что эта компания немного мухлюет с цифрами по перепроизводству, основным рабочим капиталом и тому подобными вещами.

— То есть вы хотите сказать, что я должен подготовиться к тому, что подобная политика проводится и по отношению к остальной деятельности компании…

Пол кивнул.

— Не думаю, чтобы это вас так уж сильно удивило.

— А специфические моменты?

— Мне кажется, есть полдюжины точек, которые можно использовать, так сказать для применения системы рычагов. Например, они пытаются показать резкое возрастание актива, рапортуя о вспомогательных средствах рыночной стоимости, а не реальной закупочной.

Эн скривился.

— Это как-то уж совсем дешево, Джейнчилл меня разочаровывает.

— Его нельзя винить в попытке сделать хотя бы что-то для усиления впечатления.

— Я лелеял тайную мечту, что его увертки будут несколько более изящными. Еще что?

— Еще они начали тормозить ресурсы выделенные на исследования в пятилетнем промежутке. Это они начали практиковать с прошлого года — раньше они каждый финансовый год поглощали эти деньги. В этом нет никакой нечестности, но согласитесь — портрет становится все более отчетливым. Последнее, что мне удалось обнаружить — резкое возрастание в последние восемнадцать месяцев биржевого опциона сотрудников компании.

— Вместо денежных премий, хотите сказать?

— Да. Денежные премии — величайшая редкость.

— И каков же опцион?

— Сейчас я как раз работаю над этими цифрами. Но высказывая предварительное мнение… в районе четырехсот тысяч долларов.

Эн вставил в короткий серебряный мундштук сигарету и прикурил от зажигалки, украшенной драгоценными каменьями.

— И разумеется биржевой опцион не приписан к доходам?

— Разумеется.

— Биржевой аукцион, — пробормотал Эн. — Все это может служить долгосрочной утечкой долевых дивидендов. Если все будет продолжаться такими темпами, то они могут закончить разбавлением нового капитала.

— Я думаю, что у них нет подобных намерений. Просто они понимают, что раз вы вынюхиваете, что и как у них, то необходимо попытаться всячески набить себе цену — на их месте вы поступили бы точно также.

— Короче говоря, они выплачивают премии в виде биржевых опционов, надеюсь, что в скором времени это будет опцион и акции «Амеркопа»?

— Видимо так.

— Это несколько вульгарно, — вздохнул Эн. — Но если это самый страшный их проступок — я не стану особенно горевать и глотать на ночь успокаивающее. Меня больше волновали варианты, когда их ведение отчетности не соответствовало действительному положению вещей или еще что-нибудь в этом духе. Я на такое несколько раз в своей практике натыкался. — Его глаза быстро обшарили лицо Пола. — Но ведь вы ничего в таком роде не обнаружили, не правда ли?

— Нет. Хотя нельзя сказать, что этого на самом деле нет. Простоя не отыскал никаких следов подобной деятельности. Это станет понятно, когда мы просмотрим все вспомогательные документы.

— И как долго будет продолжаться ваша инспекция?

— Это зависит от того насколько детально вы захотите узнать о состоянии дел «Джейнчилла». У него пять вспомогательных фирм. За последние четыре года он ликвидировал три из них — слил вместе, разумеется во время слияний были проведены финансовые инспекции. Теперь: мы можем либо довериться цифрам, обозначенным в этих отчетах, либо самим все проверить.

— И что вы порекомендуете, Пол?

— Я бы сказал, что мы можем довериться их проверкам. На эти дела у нас уйдет от трех до четырех месяцев, и они будут стоить вам денег, чтобы поднимать все архивы и тщательнейшим образом их раскапывать. И не забывайте, что ко времени тех слияний у Джейнчилла не было и намека на покупателя его собственной компании. Он сам нанимал ответственных бухгалтеров, и они проводили тщательнейшие расследования по всем финансовым вопросам. Ему это было необходимо самому — ведь не стал бы Джейнчилл покупать кота в мешке. Тогда он находился точно в таком же положении как сейчас вы.

Эн наколол на вилку устрицу и приподняв руку над тарелкой застыл в таком положении.

— Предположим, что мы доверимся этим цифрам. Сколько вам еще потребуется времени, чтобы завершить ревизию?

— Мою часть или всю операцию?

— В конце следующей недели наши партнеры заканчивают свою часть работы в Нью-Йорке. Я говорю только о вашей проверке здесь.

— По тому, как идут дела, я бы сказал, что к середине недели у меня будут все необходимые цифры. Скажем в среду вечером. Затем, мне еще потребуется провести несколько дней за компьютером в Нью-Йорке. С сегодняшнего мне необходимо десять дней, чтобы все конкретно завершить.

Эн кивнул.

— Отлично. Пусть так и будет. Совет директоров моей компании озабочен как можно быстрейшим слиянием с «Джейнчилл». — Устрица проделала остаток пути ко рту и исчезла внутри — Вам здесь нравится?

Такая внезапная смена тона и темы разговора застала Пола врасплох.

— Ннуу… несколько жарковато.

Эн пожал плечами.

— Воздух везде кондиционирован. Полгода здесь просто чудесно — снега нет, пальто не нужно.

— Так мне рассказывали.

— Видимо вы от этого не в восторге…

— Да нет, не в этом дело. Здесь все иначе, чем у нас, а я всю жизнь провел в Нью-Йорке. Может здесь кому-то и нравится, но мне вся здешняя жизнь сильно напоминает деревенскую. Ничего, что я так напрямик?

— Ничего, ничего. Вы правы, даже при миллионном населении кажется, что городок очень маленький. Тут сама атмосфера настраивает на такой лад. Я знаю, что какое-то время вы пытались жить в пригороде.

Пол кивнул, прожевал и потянулся за салфеткой.

— Несколько лет назад. Нужно определенное терпение, чтобы жить в собственном доме, отставив механические приспособления в сторону. Всякий раз, когда вам хочется купить газету или пакет молока, приходится залезать в машину и ехать черт знает куда, Для большинства людей такие поездки в порядке вещей, но я никак не мог к ним привыкнуть. И еще мне всегда претила мысль о сующих всюду свой нос соседях. В городе соседи не мешают и не обращают на вас внимания, пока вы сами их об этом не попросите.

— После того, что с вами приключилось, мне как-то странно слышать подобные рассуждения.

— Хотелось бы надеяться, что моя жена меня понимала.

Нарезанные на полоски планками жалюзи в комнату вползли огни фар. Пол включил было телевизор, несколько минут бездумно смотрел в экран, затем выключил его и вышел на улицу. От стен и асфальта исходил накопившийся за сутки жар. Бульвары тонули в неоновом накале, мимо проплывали огни машин, фырчанье огромных грузовиков сотрясало воздух. На пыльном небе неясно проступали очертания далеких гор.

По дорожке. Пол прошел до кирпичного, примостившегося в пыльном, посыпанном гравием садике, строения с неоновой вывеской в окне «Шлиц и Курз»; он вошел внутрь и устремился к цели своего визита. Это был дешевенький салун: восемь деревянных кабинок, темная исцарапанная стойка бара и деревянные табуреты с подставками для ног, наградные грамоты в дешевых рамках под стеклом и запыленные фотографии с полудюжиной сломанных старинных ружей на стене.

В заведении сидели группки болезненно склонившихся над выпивкой людей, слушавших завывание и грохот музыку «хилл-билли», доносящейся из музыкального автомата. Несколько человек подняли головы, увидели, что вошедшей совсем не тот, кого они поджидают и снова уткнулся в стаканы. Внезапно Полу все это страшно не понравилось и ему захотелось как можно скорее оказаться отсюда за много миль и он было повернулся чтобы уйти, но бармен приветливо улыбнулся и сказав: «сюда пожалуйста», показал на свободное место у стойки, на которое Пол и плюхнулся, заказав сухой «мартини».

И уже если по одному его виду его не опознали, то это сделал заказ «мартини»: несколько пар глаз стали настойчиво изучать фигуру у стойки. Пол взял стакан и перенес его в пустую кабинку, сел, прикрыв глаза, и позволил жалящему ритму музыки войти в кровь. Думать ни о чем не хотелось; процесс давался с боем и болью.

Мимо прогромыхали ковбойские сапоги; Пол взглянул на удаляющуюся фигуру верзилы в деловом костюме и белой десятилитровой шляпе. Пол чуть было не подавился смехом. Человек в сапогах вышел и Пол прошелся взглядом по стойке бара и людям, сидящим за ней. Как они были обеспокоены тем. что их городок может понравится всяким пришлым и они его оккупируют!.. Вынужденное радушие и отчаянная реклама наоборот. Для Пола это была чужая страна; даже в Европе он чувствовал себя менее одиноко. Здесь бы Сэм Крейцер чувствовал себя как рыба в воде, но не я.

«Одинокий поезд мчится вдаль по рельсам

Слышу как надсадно он гудит

Сквозь шумы я слышу нежный голос

Что зовет меня из памяти твоей

Из Юмы, из далекой-дали — Юмы…»

Гитара, скрипка, ритмическое подвывание равнинной песни. Как всегда — потерянная любовь, печаль. Здесь не услышишь Гершвина, Портера или Роджера — чужой язык.

Пол заказал еще стакан и принялся вслушиваться в простые печальные мелодии. Прошлое они превращали в растревоженное настоящее. Пол быстро выпил, заказал еще и принялся вертеть в пальцах пустой стакан. Он вспоминал времена, когда все стояло на своих местах, когда он точно знал, что такое хорошо, и что такое плохо. Времена черных телефонов, двухэтажных автобусов на Парк-Авеню и шикарных парадов в честь героев, над которыми никто не смеялся, пачки чистых чековых бланков у окошечка каждой кассы, Грейбл и Гейбла, Хэйворта и Купера, неизбежных полицейских на перекрестках, завернутых в газету рыб, тайные мечты в простых коричневых обертках, Дядюшки Ирвина во время великой Депрессии, носящего белью рубашки, чтобы показать всему миру, что он еще может оплачивать счета, приходящие из прачечных, важность целомудрия и зло, которое приносил алкоголь, великодушие Наших Американских Парней, Пэт О’Брайен и яблочные пироги, материнство и «напиши-об-этом-в-газету» и «Звездная пыль» Гленна Миллера. Боже, я помню Гленна Миллера, Блин, я совершенно четко помню его — это очень важно помнить Гленна Миллера.

— Меня зовут Ширли Маккензи.

Она стояла возле его стола со стаканом в руке, помешивая палочкой для коктейля ледяные кубики. Пол был настолько ошарашен, что поначалу ничего не мог сказать, а только тупо на нее уставился. Темные волосы были обвязаны бордовой бархатной лентой; длинное лицо с огромными глазами и полными сочными губами. Худенькое упакованное в серебристую блузку и короткую кожаную юбку тельце. Она слегка, но совсем не развязно улыбнулась.

— Вы выглядите не в своей тарелке. Вот почему я к вам подошла. Если вам не приятно — могу отвалить.

— Нет, нет, ни в коем случае, присаживайтесь. — Он неуклюже выбрался из кабинки, припомнив хорошие манеры.

— На самом деле я не хотела вторгаться. Мне просто…

— Да нет же. Я с удовольствием проведу время в вашей компании.

— Ну, если вы так думаете. — Хороший голос: низкий, сочный с примесями виски баритон. Лицо цвета орехового дерева; когда она повернулась к свету, Пол понял, что на самом деле женщина много старше чем он решил вначале. Тридцать пять или около этого, ногти ее были обгрызены до мяса.

Стоя рядом с кабинкой и пропуская женщину на место, Пол внезапно сообразил, что почти пьян — опасно пьян; зрение мутилось, равновесие было шатким, а язык распух как погибший моллюск в раковине. Он сел на свое место и взглянул на женщину.

— Пол, Пол Бенджамин.

Она едва улыбаясь кивнула.

— Мне кажется, имена не имеют особого значения. Я имею в виду корабли, проплывающие в ночи и все такое. — Губы ее задрожали, но Ширли быстро прикусила их зубками. Обеими руками она как за спасательный круг держалась за стакан с выпивкой.

— Ну, пусть тогда будет Ширли Маккензи…

— Так вы запомнили — хорошо… Подумайте над этим. — Она наклонила голову; улыбка стала шире и насмешливей.

— Что вы имеете в виду? Я вам нравлюсь?

— Мир рухнул у ваших ног. — Она запрокинула голову и подняла стакан — тостуя; кубики звякнули о зубы и освобожденный от содержимого стакан встал на свое место. — Слушайте, я вовсе не сопливая дура со слезодавильной историей за пазухой, если вы так подумали…

— А я бы кстати ничего не имел против такой истории.

— До обидного честно. Честно для вас, обидно для меня. — И она снова улыбнулась, желая показать, что не собиралась нападать.

— Еще хотите? — Пол показал на ее стакан.

— Конечно. И что самое главное — сама заплачу. — Она грохнула на стол сумочку.

— Это не обязательно, — пробормотал Пол неуклюже. Что вы пьете?

— Скотч с содой.

— Какой-нибудь специальный сорт?

— Обычный скотч. Никогда не замечала между ними особой разницы.

Пол купил им выпить и принес стаканы. Ширли не стала возникать по поводу оплаты, но сумочка так и осталась лежать на столе. Пол глотнул и понял, что к полуночи во рту можно будет тушить пожар. Пошло все к черту.

— Ну… — произнес он и замолчал, не зная, что бы этакое сказать.

— Прошу простить, но и от меня пользы будет не больше. Я не так уж часто подсаживаюсь в барах к незнакомым мужчинам.

— А я к женщинам.

Они оба улыбнулись. И тут форма ее глаз изменилась.

— Знаете ли вы, что ненависть захватывающее ощущение?

— Что вы имеете в виду?

— Не знаю, как бы получше объяснить… вот, примерно таким вот образом: я сидела здесь, в баре и думала о том, как бы мне получше прикончить этого сукина сына моего муженька — экс-муженька, прошу прощения. То есть по-настоящему подумывала об убийстве. Представляла себе как было бы замечательно удавить его струной от пианино или всадить ему в глотку кухонный нож. Конечно, я бы ничего такого в жизни не сделала — я не психованная какая-нибудь, А у вас бывали такие мечты?

— Более-менее.

— Это восхитительно, вам не кажется? Кровь начинает быстрее двигаться в жилах. Возбуждает.

— Это верно…

— Вы сказали это так, словно испытывали подобные ощущения, но не задумывались над ними.

— Что-то в этом духе… да.

Ширли покачала головой — и в ее глазах снова появилась насмешливость.

— Судя по всему, вы не хотите говорить о своем, так же как и я.

— О своем чем?

— О том, что заставляет мир падать у ваших ног. Хорошо, принимается, не будем говорить об этом — поговорим о чем-нибудь другом, вы здешний?

Пол округлил глаза.

— Здешний? Вы имеете в виду, что живу здесь? В Таксоне?

— Понятно. Не живете.

— Я думал, это очевидно. Я из Нью-Йорка.

— Если бы я была здешней, то наверное бы все поняла. Но я-то из Лос-Анджелеса.

— Домой едите или наоборот?

— Наоборот. Категорически наоборот. Сегодня добралась до этого места — остановилась в близлежащем мотеле.

— И я.

У женщины сбилось дыхание, и она опустила глаза, уставясь в стакан с выпивкой. Пол быстро сказал:

— Послушайте, я ничего не имел в виду. Это не уловка. Просто, я на самом деле там остановился, вот и все.

— Я начинаю себя чувствовать, — прошипела Ширли каким-то странным шипящим полуголосом, — как знаменитая охотница за мужиками. Пожалуйста, простите.

— Да за что?

— За то, что подвалила, как какая-нибудь кабацкая нимфоманка и ударилась в воспоминания как только услышала, что вы не прогнали меня в первую секунду. Простите.

— Да я вас уверяю, вам не зачем просить прощения, следующий глоток: ты бы поаккуратнее с этим пойлом. — И куда отправитесь отсюда?

— А вы спросите меня об этом завтра, когда я усядусь в машину. Может к тому времени у меня появится какая-нибудь идейка.

— Вы действительно легки на подъем и свободны как птица.

Перекошенная улыбка; как шрам на лице, волосы упали на глаза, скрывая выражение.

— У меня сестричка живет в Хьюстоне. Так что похоже мне в ту сторону. Хотя и неохота.

— А других родственников нет? Детей?

— Детей трое. — Закушенная губа. — Муж отобрал.

— Простите. Неловко получилось. Я не хо…

— Да, все в порядке. Вам стоило бы почитать лос-анджелесские газетёнки. Всем все известно. Я не могу содержать собственных детей — так сказал судья.

— Простите. Ей-богу…

— Конечно неплохо, когда твой муж — адвокат, а судья его ближайший приятель. — Лицо женщины смялось. — Неужели я похожа на тварь пренебрегающую собственными детьми?.. Черт, извините, на такой вопрос ответить в принципе невозможно… Все, обещаю вам, что больше не стану разговаривать на эту тему — поговорим о чем-нибудь другом. Чем вы здесь занимаетесь? Отдыхаете?

— Я по делам. Очень скучным…

— Приехали заниматься скучными делами аж из Нью-Йорка… Тогда видимо здесь что-то крупное.

— Крупное для тех на кого я работаю. Для меня же — самая обыкновенная работа.

— Что у вас за профессия? Или это слишком нагло?

— Ничуть. Я бухгалтер, а здесь ревизую гроссбухи одной компании. Понимаю, что каждый человек должен гордиться своей работой, но уверяю вас, что моя намного скучнее мытья посуды.

— Да уж. О чем же нам тогда поговорить? Об атомных подводных лодках? Погоде?

— Если честно, мне все равно.

— А нам вовсе необязательно о чем бы то ни было говорить. Иногда не стоит делать, во избежание ненужного напряжения. — Она взяла свою сумочку и залпом допила остатки из своего стакана. — Почему бы нам не пойти? — Тон был развязным, но Ширли явно избегала смотреть Полу в глаза.

Он проводил ее до бетонного «передника» мотеля, сконцентрировавшись на том, чтобы держать равновесие. Женщина шла рядом, и на ее губах играла все та же смутная и непонятная улыбка, а бедра вызывающе раскачивались, хотя тонкая талия казалась неподвижной.

— Вон тот домишка, весь заляпанный грязью — мой. Моя комната.

— Ну, что же, тогда спокойной вам ночи — и счастливо.

— Нет. — Она развернулась, нависнув над ним с высоты крыльца, — Я вам нравлюсь? Хоть немного?

— Да, нравитесь.

Она распахнула дверь, та оказалась незаперта. Она втянула Пола внутрь и захлопнула за ним дверь. Единственным светом были лучи фонарей, просачивающиеся сквозь полуопущенные жалюзи. И в этом неверном сиянии ее глаза вспыхнули, выдавая дикое отчаянное желание. — Я хочу тебя. И хочу, чтобы ты меня хотел. Возьми, подержи меня, хотя бы минуту…

Он подтянулся к ней губами, и они обдали друг друга запахом перегара, а потом поцеловались; Пол почувствовал, что ее щеки мокры от слез.

— Пошли, пошли скорее в спальню, — пробормотала Ширли. — Ведь это то немногое, что могут себе позволить дружески настроенные друг к другу люди, правда же? Правда?

* * *

Он проснулся с отчетливым ощущением того, что грезил. Почувствовал слабость во всех членах; тупую толкающуюся в глазницы головную боль; обезвоженный организм требовал возмещения влаги.

— А теперь можешь открыть и второй глаз. Я приготовила кофе.

Он сел и взял чашку. Пальцы дрожали. Впервые он открыто взглянул на женщину. На подбородке все еще красовалась красная полоса, там, где он терся щетиной. Кофе приятно пах, но на вкус был омерзительным. Опустошив чашку наполовину, он поставил ее.

— Спасибо.

Она уже оделась: та же блузка и кожаная юбка, что и прошлым вечером. Она очень недурна подумал он, Небольшого роста, худенькая, небольшие набряклости возле глаз — но все-таки чертовски хороша. Ночью, просыпаясь между урывочными снами, Пол думал о том, что будет неплохо, если он станет жить с женщиной, которая сможет отвлечь его от уличных убийств и телерекламы.

Она сказала:

— Я уже упаковалась. Вообще-то сначала я даже будить тебя не хотела, но потом подумала о том, какое лицо будет у горничной, когда она придет прибраться.

Словно что-то воткнулось в горло; он подавился тоскливой паникой.

— Ты уезжаешь?

— Пора, пора, труба зовет. До Хьюстона довольно далеко. — Ширли промокнула губы салфеткой и поставила чашку на блюдце. Затем подошла к зеркалу и разгладила юбку. — Спасибо за ночь. Мне был необходим кто-то, кто бы мог пожить до утра.

Когда она подошла к дверям, Пол подумал о том, что, наверное, эта женщина не запомнила, как его зовут.

— Прощай Ширли Маккензи.

Он не знал, услышала ли она его; дверь продолжала закрываться. Щелкнул замок, оставив его в одиночестве.

— Черт, — всхлипнул Пол и зарыдал.

* * *

Суббота: полдня Пол провел в конференц-зале компании «Джейнчилл», а затем, позавтракав в закусочной для автомобилистов, отправился к центру города, по шоссе Четвертой Авеню к переезду. Магазин спорттоваров находился именно там, где он себе и представлял. Пол зашел и сказал:

— Я бы хотел купить пистолет.

В самолете он заснул, прислонившись головой к плексигласовой панели. Стюардесса прошла по проходу, проверяя у всех ли пассажиров пристегнуты ремни.

Огни Нью-Йорка образовывали над городом смутное сияние. Самолет скользнул вниз и приземлился в аэропорту имени Кеннеди. На аэровокзале он остановился на полпути к багажному отделению, чтобы купить презент для Кэрол: она всегда любила горький шоколад. Взяв полдюжины датских палочек, Пол положил их в кейс поверх бумаг, скрывавших «смит-и-вессон» тридцать второго калибра и шесть коробок с патронами по пятьдесят штук.

Взяв чемодан, он встал в нерешительности: как лучше поступить — потратить пятнадцать долларов на такси или отправиться на муниципальном транспорте? В конце концов, Пол сел в экспресс идущий до Мэнхэттенского Терминала и уже оттуда поехал на такси.

К квартире стояла духота, хотя ночь была довольно прохладной. Пол распахнул окна и отнес чемоданчик в ванную комнату, где никто бы не смог его увидеть с противоположной стороны улицы; там оконные стекла были гофрированными. Опустив стульчак, он сел на унитаз и вытащив револьвер зажал его в руке, рассматривая тусклое маслянистое отражение в металле.

Глава 14

Уходя на работу в четверг утром. Пол положил револьвер в карман. В переполненном вагоне метро, он быстро и неглубоко дышал, но когда кто-нибудь налетал на него от сильной тряски, Пол грубо отталкивал человека: пистолет придавал ему высокомерия, и за этим было необходимо следить.

В самом центре вагона поезда идущего через весь город, стоял транзитный полицейский, наблюдавший за пассажирами каменными невыразительными глазами. Пол старательно избегал его взгляда. Он минут десять утром вертелся возле зеркала и так этак, чтобы удостовериться, что пистолет в кармане брюк не выпирает чересчур сильно, поэтому прекрасно знал, что полицейский никоим образом не узнает, что у него в кармане за игрушка и все-таки нервы его были настолько напряжены, что как только распахнулись двери вагона, как он чуть ли не бегом пустился по платформе.

Пистолет был небольшим, можно даже сказать совсем маленьким: пятизарядный револьвер с укороченным дулом и металлическим кожухом над курком, для того, чтобы он не зацеплялся за одежду. Продавцу Пол сообщил, что ему нужен маленький пистолетик для того, чтобы его можно было держать в ящике для инструментов, и чтобы он не раздавил катушку для лески, искусственных мух для ловли форели и не запутался в веревках. Тот попытался было продать Полу однозарядный пистолет двадцать второго калибра, но Пол заявил, что не настолько хорошо стреляет, чтобы удовлетвориться единственным выстрелом. По тем же самым соображениям, он отказался покупать револьвер двадцать второго калибра, и после этого продавец понимающе улыбнулся и пробормотал, что у всех настоящих людей должно быть право на ношение пистолета и вот это, вам не кажется, будет то, что нужно?

Он отказался почти полностью алюминиевым, очень легким. Пол спросил есть ли где-нибудь в пределах города тир для практики и продавец направил его в стрелковый спортивный клуб, находящийся в десяти милях отсюда; Пол заплатил два доллара за пользование мишенью и всю субботу и воскресенье провел в тире, израсходовав несколько коробок патронов. К воскресному вечеру в ушах у него гудело и звенело и слышал он довольно скверно, а правая рука онемела от отдачи, но зато он теперь точно знал, что сможет попасть в человека с расстояния в несколько ярдов, а это было именно то, что ему нужно. Для самообороны, разумеется. Ночью он скрупулезно вычистил и смазал пистолет, завернул его в носок и поместил на самое дно чемоданчика. Единственным неприятным моментом была посадка в самолет, перед которой пассажиров проверяли — но он не был похож на налетчика или контрабандиста наркотиками. Проверяющие мельком заглянули в кейс, но не стали поднимать бумаги; Пол спокойно — как ему казалось — прошел через вертушку, но потом целый час обильно потел от пережитого страха. После этого он переполнился праведным негодованием из-за идиотской системы охраны порядка, по которой он должен совершить преступление для того, чтобы провести средства самозащиты. Пол был уверен, что чувства, переполнявшие его не имели никакого отношения к комплексу вины: это был страх быть пойманным, а это казалось ему совершенно иным по качеству ощущением. У правоохранительных органов нет морального права заставлять человека бояться подобных вещей.

Но в любом случае лучше бояться быть пойманным, чем дрожать за свою жизнь. Только рецидивисты да дураки садятся в тюрьму. Пол знал, что если его поймают с пистолетом в кармане, делу можно будет помочь: у него был Джек, он знал несколько влиятельных адвокатов и был уверен в том, что максимум, что ему грозит — символическое заключение за мелкую провинность, отсрочка приговора и освобождение. Сажали настоящих убийц, пойманных на месте преступления, Да и то, имея голову всегда можно было избежать заключения. В этом-то и состояла истинная беда социальной системы. В прошлом году Джек защищал пятнадцатилетнего парнишку, которого обвиняли в том, что он угрожал кассиру ножом и взял из кассы восемнадцать долларов. В магазине повсюду были развешаны объявления о том, что он охраняется и просматривается с помощью телекамер, но мальчишка не умел читать, Его поймали меньше чем через сутки. Поэтому пострадал он от собственной безграмотности.

— Конечно, я заставил его подать прошение о помиловании, — говорил Джек устало, — не люблю идти на сделки с прокурорами, но только таким образом можно хоть чего-то добиться. Но знаешь в чем истинное разочарование? Конечно парня научат читать, но кто покажет ему разницу между добром и злом? Можно биться об заклад, что после освобождения его приволокут обратно за то, что он ограбит магазин, не имеющий защитных мер. Или же хозяин не захочет спокойно смотреть, как его грабят, и сам разнесет ему башку из пистолета.

В то время это казалось Полу диким. Но теперь он стоял на стороне хозяина магазина.

Джек, подумал он. Когда утихли приветственные возгласы, и волнение от встречи слегка поулеглось, Пол подошел к телефону и позвонил в юридическую консультацию.

— Я старался тебе дозвониться…

— Я был в больнице.

Пальцы Пола обхватили угол стола и напряглись.

— Голос у тебя звучит просто ужасно. Что произошло?

— Не сейчас… через два коммутатора. Па, может встретимся чуть попозже — в обеденный перерыв — я тут просмотрел дневник на сегодня… два заседания в суде, но если все будет нормально я освобожусь около половины двенадцатого.

— Конечно, давай встретимся. Но ты можешь хотя бы…

— Лучше не надо. Давай сделаем даже таким образом: я подойду к тебе в контору, хорошо? Часикам к двенадцати доберусь. Подождешь меня?

Большую часть утра Пол провел в компьютерном зале, скармливая цифры машине. Легче было заниматься делами такого рода, чем думать. Джек был не из тех, кто станет наводить тень на плетень — следовательно это не игрушки. Следовательно что-то случилось с Кэрол, и это озадачивало. Потому что Пол звонил и из Аризоны, и прошлым вечером, вроде все шло нормально: девушка нормально переносила лечение, и врачи намеревались выпустить ее через несколько недель…

Без десяти двенадцать Пол вошел в свой кабинет. Прозвучал зуммер: Тельма сообщила, что пришел мистер Крейцер.

В дверь заглянул Сэм; под усиками проглядывала узкая как прорезь для монет улыбка.

— Ну-с, и как твое величество переносило тамошнюю адскую жару?

— Отлично… отлично.

— Как насчет позавтракать? Мы с Биллом хотим пойти в кафешку и хватануть ливерной колбаски. Хочешь с нами?

— Боюсь, что никак. Сейчас должен подойти Джек.

— Что за черт, мы и его можем прихватить. Мы ничего против адвокатов не имеем.

— Нет, тут дело семейное. Как-нибудь в другой раз, попозже… Как Адель поживает?

— Нормально. Беспокоилась о тебе. Знаешь, она хотела извиниться перед тобой за тот вечер. Тебе было здорово не по себе — и это вполне понятно — и нам не следовало наезжать. Ну как, прощен?

— Да брось ты, Сэм. За что извиняться?

— Через две недели, отсчитывая с завтрашнего дня у нас пятнадцатилетний юбилей совместного проживания. Пятница, третьего. И мы хотим отметить его как следует. Никаких подарков, это отменяется. Просто приволоки самого себя. Договорились?

— Ну, что ж, пожалуй. Да. Конечно приду.

— Отлично, отлично. Запиши в календаре, чтобы не забыть. — Сэм взглянул на часы и поправил манжету. — Ну, ладно, пошел. Увидимся. — И ушел.

К двенадцати пятнадцати Пол не на шутку разнервничался. Он обвел в календаре день на который его пригласили Крейцеры, сходил, помыл руки, пришел обратно в кабинет, ожидая увидеть в нем Джека, обнаружил что комната пуста и уселся, вытащив револьвер.

Когда прозвучал сигнал интеркома, Пол быстренько кинул пистолет в карман и взглянул на распахнувшуюся дверь, в которой появился еле волочащий Джек — его лицо выражало крайнее беспокойство и замешательство, а уголки рта угрюмо обвисали. Он пнул ногой дверь, и она захлопнулась.

— Ну, в чем дело?

— Дай сесть. — Джек подошел к креслу и плюхнулся в него как боксер после пятнадцатого раунда валится на свой табурет. — Черт, какая жарища, как она…

— Джек, что с Кэрол?

— Все.

— Но ведь она поправлялась и довольно успешно…

— Не так уж успешно, па. Просто мне не хотелось беспокоить тебя понапрасну. Все эти междугородные переговоры… Поэтому я несколько приукрасил факты.

— Понятно.

— Послушай, давай только не ударяйся в амбиции. Пойми, ведь я вначале тоже считал, что все будет нормально. Зачем же доставлять тебе излишние беспокойство? Ты бы тотчас свернул свою работу, или еще того хуже — бросил бы все и примчался сюда. А ведь ты бы ничего не смог сделать, ничего… Врачи даже мне не позволяли две недели с ней видеться.

— Тогда у меня предложение, — процедил Пол сквозь зубы. — Давай найдем другого психиатра, потому что похоже, этому самому нужно подлечиться.

Джек покачал головой.

— Да нет, он хороший врач. Консультации проводили трое независимых экспертов. Их мнения в принципе совпали. Один из них запротестовал против инсулиновой терапии, но остальные пришли к мнению, что прописали бы тот же курс лечения, что и был предпринят. Это, па, вовсе не их вина. Просто ничего не поделать…

— О чем это ты?

— Па, они лечили ее гипнозом, дважды применяли инсулиновый шок, но все было напрасно. Она ни на что не реагировала. Каждый день она замыкалась в своей скорлупе все больше и больше. Тебе нужны технические детали? Пожалуйста. Я на протяжении стольких недель выслушивал их жаргон, что теперь могу свободно на нем изъясняться. Кататония. Приобретенное слабоумие. Пассивная шизофреническая паранойя. Они громоздят друг на дружку фрейдистские фразочки будто стену строят. А на нормальном языке звучит так: она столкнулась с опытом, который не смогла вынести и теперь старается укрыться от него внутри себя. Джек уткнул лицо в руки.

— Черт побери, па, теперь она ничего — как растение

Пол сидел, моргая, смотря на склоненную голову Джека. Он прекрасно знал, какой вопрос следуют задать и заставил себя это сделать.

— Что ж они собираются с ней сделать?

Джеку потребовалась на ответ целая вечность. Наконец он поднял лицо. Щеки его посерели, глаза замутились.

— Им нужно, чтобы я подписал бумаги, на помещение ее в психлечебницу.

Это был удар. Кожа на голове съежилась. Джек продолжал:

— Мне предстоит принимать решение, но я хочу с тобой посоветоваться.

— Неужели нет никакой альтернативы?

Джек широко развел руки и беспомощно уронил их вниз.

— А что случится, если ты не подпишешь эти бумаги?

— Думаю, что ничего. Все равно ее оставят в больнице. Вскоре иссякнут деньги по страховому полису. А когда они кончатся — Кэрол вышвырнут на улицу. — Голова Джека ритмически покачивалась взад-вперед, взад-вперед: он был в полном смятении. Потрясен. — Па, она даже не может есть самостоятельно.

— А если ее поместят в лечебницу? Что будет?

— Я буду ее навещать. У меня есть страховка, которая на какое-то время хватит — примерно сотен шесть в месяц. Доктор Мец рекомендует лечебницу в Нью-Джерси. Правда, там цена чуть большая чем здесь, но я смогу покрыть разницу. Дело не в деньгах, па…

— Помещение в дурдом… это так обязательно? Ведь ей никогда будет не выбраться…

— Этого, па, никто не может предугадать. Иногда после всего нескольких месяцев интенсивной терапии происходят чудеса и больные выздоравливают. А бывает, что этого никогда не происходит.

— Тогда о чем ты меня хочешь просить?

Пол увидел как ярость исказила черты лица Джека.

— Слушай, ведь я ее люблю.

— … Да. — Очень мягко.

— Нельзя же любимого человека просто запихнуть в дурку и оставить гнить на всю жизнь. Нельзя.

— Похоже, никто не просит нас оставлять ее там гнить.

— Я могу забрать ее домой, — пробормотал Джек. — Могу кормить Кэрол с ложечки, подтирать за ней и носить ее в туалет…

— И насколько тебя хватит?

— Могу нанять медсестру.

— Ты не сможешь жить таким образом, Джек.

— Знаю. Розен и Мец говорят то же самое.

— Значит альтернативы у нас нет. Вот так.

Когда Джек ушел, Пол вытащил пистолет из кармана. Именно пистолет не дал ему возможности полностью расклеиться. А в голове припевом звучало единственное: убийцы. Вот так. Это вам зачтется.

Они не имеют никакого права так с нами поступать. С кем бы то ни было. Их следует остановить!

Глава 15

По Лексингтон-Авеню Пол добрался до Шестьдесят Девятой. Пообедал в кафетерии у стойки, прошел несколькими мрачными кварталами до перекрестка Семьдесят второй и Пятой, а потом углубился в Централ Парк, направляясь поперек магистралей. Еще не совсем стемнело — сумерки, холодный серый ветерок, падающая листва, люди прогуливающие собак. Фонари уже горели, но света было чуть, и глаза почти ничего не видели.

Пол брел медленно, словно был тяжелым трудовым днем. Он знал, что они выходят именно в это время суток, выползают из-под камней, чтобы нападать на усталых, возвращающихся домой граждан. Хорошо же, думал он, нападите-ка на меня.

Он едва сдерживал будущую в нем злобу. Вечер был прохладным и Пол не был единственным пешеходом бредущим засунув руки в карманы. Так что вряд ли кто-нибудь смог бы заподозрить в нем вооруженного человека. Давайте же. Подойдите и получите.

Два парня: джинсы «ливайс», патлы до плеч, прыщавые морды. Шли прямо на Пола, засунув пальцы за пояса. Нарываются, явно нарываются. Сейчас выдам, не волнуйтесь.

Прошли мимо, даже не взглянув в его сторону. Пол уловил обрывок разговора: «…блин, такая хреновня, настоящее фуфло. Самый вонючий фильм всех времен и народов…»

Просто подростки возвращающиеся домой из кино. Зачем же одеваться-то как придуркам: можно нарваться на неприятности.

Сумерки погасли за громадами Централ Парк Вест — свет умер. Пол брел по дорожке, освещаемый лишь огнями проезжающих мимо такси. Гомосексуалист с двумя лохматыми собаками на поводках прошел обдав Пола нагловато-хитровато-заигрывающей улыбкой. Две пожилые пары с доберманами. Три молодые пары, прилично одетые, явно торопились в театр на Линкольн-Центр.

Полицейский на мотоцикле: белый шлем повернулся в сторону Пола: каждый прохожий-одиночка был подозрителен. Пол вызывающе взглянул на копа. Мотоцикл взревел и укатил обдав Пола облаком дыма.

Он остановился примерно в центре парка и просидел на скамейке до самой темноты. Наблюдал за людьми. В кармане вспотевшая ладонь нежно обнимала рукоятку револьвера. Наконец Пол встал и продолжил прогулку.

Централ Парк Вест. Пол свернул и пошел наперерез Семьдесят третьей, потому что на Семьдесят второй, которая была запружена народом, попадаться в руки грабителей не хотелось. Авеню Колумба. А теперь темный длинный квартал к треугольнику Амстердам-Бродвей.

Ничего. Никого. Пол пересек площадь и осмотрел Бродвей. Там находился бар, в котором ему пришлось выслушивать накачавшегося пивом работягу, которого устраивали негры живущие на пособие. А на Семьдесят четвертой, в квартале отсюда на него чуть было не напал парнишка с ножом. Может быть еще разок попробуешь?

Кэрол… Это было невыносимо…

Семьдесят третья и Вест-Энд авеню. Пол остановился под фонарем и посмотрел вдоль по улице, где двумя кварталами южнее находилась его квартира. Между местом, где он стоял и его домом — ничего зловещего или привлекающего внимание. Черт. Куда же вы черт подевались?

Все холодает и холодает.

И все-таки Пол повернул стопы в другую сторону. Прошел до Семьдесят Четвертой и перейдя ее вернулся к Амстердам Авеню. Прошел половину квартала — даже узнал ступеньки, на которые присел, после того как парнишка убежал. Сегодня он был хозяином положения, но никому это было неинтересно.

Амстердам: Пол обошел угол и двинулся вперед огромными шагами. Вперед к Западным Восьмидесятым. Здесь жили и черные, и белые; какие-то личности стояли возле парадных подпирая спинами стенки. Пол ни разу ни бывал здесь вечером. Ощущение городской закваски было очень сильным в этих местах: на ступенях сидели черные детишки, в окнах мелькали старики и старухи.

Начали уставать ноги. И замерзать заодно. Дойдя до перекрестка, Пол взглянул на указатель: Восемьдесят девятая и Авеню Колумба. Повернул на запад.

На тротуаре двое подростков — пуэрториканцы в штормовках. Давайте же, подходите. В чем дело, ребята разве я не похож на легкую и долгожданную добычу? Или вы только на женщин смеете нападать?

Нет, так нечестно. Возьми себя в руки. Может быть они так же чисты как и ты.

Риверсайд Драйв. В одной из квартир над его головой шла вечеринка: ветер выносил из открытых окон порции рока; вылетел и покатился под ноги бумажный стаканчик — экскременты цивилизованной жизни. Цивилизованных радостей. Через полквартала Пол увидел троих молодых людей, набивающих чемоданами «фольксваген». Стандартная охранная система: один набивает багажник, второй в это время идет за свежей порцией барахла, третий же держит машину под наблюдением. Это просто безумие. Никто на меня не будет нападать. Он пересек улицу и стал спускаться вниз по ступеням.

В Риверсайд Парк.

В свете фонарей деревья казались на удивление хрупкими. Машины мчались по улице Генри Хадсона. Пол шел по тротуару, мимо детской спортивной площадки, возле склонов. Группа выцветших гарью деревьев; тьма под ними была вязкой как сироп и Пол внезапно почувствовал атавистический посыл, как будто в мозг вонзилась раскаленная игла: Ты там, я же чувствую тебя. Наблюдаешь за мной. Ждешь. Меня. Давай, выходи. Но выйдя под сень деревьев, он увидел, что там никого нет. Снова на тропинку; впереди оконцовка парковой зоны; ступеньки наверх; Драйв, не так далеко впереди и Семьдесят вторая. С каким-то садистским сарказмом Пол подумал: «Ну, что же, дерьмовая видимо ночка для охоты. Но ты мне все равно попадешься, все равно никуда тебе не деться».

Его трясло от холода. Подошвы ног горели. До квартиры было несколько минут ходьбы. Пол пошел к ступенькам ведущим наверх.

Подходя к лестнице он уголком глаза заметил какое-то смутное движение сбоку, а затем прозвучал вкрадчивый голос:

— Эй, минутку.

Пол остановился. Повернулся.

Высокий, очень высокий мужчина. Худой до изнеможения, да еще и сутулый. Одет в короткую с рукавами не доходящими до запястий куртку. Выпуклая, похожая на череп голова, нервически подрагивающие плечи. Волосы неопределенного то ли светло рыжего, то ли белого цвета. Нож был большой охотничий, он злобно смотрелся в полутьме.

— Денежки есть, приятель?

— Может и есть.

— Давай, давай-ка их сюда. — Нож двинулся вверх на два дюйма, пустая левая рука сложила ладошку и помахала ей в воздухе. Наркот облизал верхнюю губу, как умывающаяся кошка и двинулся к Полу.

— Ну, что же, получи, — выдохнул Бенджамин.

— Чего ты бормочешь? Эй, гони денежки, мужик.

— Ты влип по уши в дерьмо.

Быстрый шаг вперед. Наркоман неясно вырисовывался на расстоянии вытянутой руки.

— Слушай, я не хочу тебя порезать, понял? Давай денежки, и разойдемся по-хорошему, лады? — Голос напоминал нервное хныканье, это либо наркота в нем говорила, либо ее отсутствие: нож не дрожал, лезвие было направлено вверх, а кулак стоял надежно. По нему можно было понять, что мужчина прекрасно знает как обращаться с холодным оружием. Хватит болтать с ним. Действуй. «Денежки, мужичек!»

Пол вытащил его из кармана и трижды нажал на курок — наркот откинулся назад; руки его стали зажимать раны, пытаясь удержать неумолимо струящуюся кровь, а черепообразная физиономия обрела скорее не яростное, а какое-то болезненно-возмущенное выражение. Потом откинулся и упал возле железных перил, не вытянув даже руки, чтобы защитить себя от падения. Пол был готов снова выстрелить, но наркот не шевелился.

Чувствуя опьянение от происшедшего он ввалился в квартиру и встал на пороге потея дрожа каждой напрягшейся клеточкой существа, не чувствуя ног — купаясь в. своих ощущениях. — Вот так, — только и повторял он.

— Вот так, вот так…

Глава 16

«Таймс» даже не упомянуло о происшествии. «Дэйли Ньюс» поместило на странице десятой два коротких параграфа: «Освобожденный под честное слово убит в ривер-сайдском парке». И далее: «Томас Лерой Марстон, 24 года, вчера вечером был застрелен насмерть в Риверсайд-Парке. Две недели назад Марстона освободили из гостюрьмы Аттика, где он отсидел сорок два месяца из пятилетнего срока за вооруженное ограбление.

Три года назад при помещении в тюрьму Марстон признался в том, что он наркоман. Полиция отказалась делать какие бы то ни было комментарии по поводу того была ли смерть Марстона связана с наркотиками или нет. Марстона застрелили из мелкокалиберного револьвера. Убийца или убийцы не арестованы».

Значит, полиция ищет его. Этого следовало ожидать, но его вряд ли отыщут. Это легко читалось между строк информации в «Ньюс». Полицейская теория была такова: Марстон попытался было надуть торговца наркотиками и тот пристрелил его. Отлично: «толкачей» начнут забирать с улиц и привозить в участки на допросы.

Но в будущем следовало быть более осторожным. Он совершил несколько серьезных просчетов: например просидел полночи в гостиной, а пистолет положил прямо перед собой на стол. Вспоминал, понимаешь, как все произошло. Да, ошибки конечно были совершены по простой оплошности. Ведь Пол не проверил, мертв ли Марстон. Никак не замаскировался, не переоделся хотя бы — если бы случился нечаянный свидетель, он мог бы с легкостью опознать его. К тому же он сразу же пришел домой, и если станут допрашивать швейцара, он сможет точно сказать, когда именно Пол вернулся домой.

В будущем. Неужели я собираюсь и дальше этим заниматься?

Хватит блажить. Уж себе-то самому зачем врать? Улицы и парки полны народа. Места скопления. Он имеет право ходить по ним, когда ему вздумается. Если кто-нибудь попытается на него напасть или ограбить — он имеет право защищаться.

В пятницу вечером Пол встретился с Джеком в ресторане, и они обговорили технические детали препоручения Кэрол на попечение врачей. Пол сдерживал горе, переваривая его и превращая в ярость: он смирился с потерей Кэрол, с ее болью, стал меньше думать о своих горестях и больше о тех, кто еще не подвергся нападению. Остановив Марстона, он предотвратил огромное количество будущих, не свершенных преступлений.

Потом он поехал домой в такси, сел перед телевизором и так и уснул перед включенным экраном.

Субботним утром Пол проснулся с колотящейся в виски головной болью, а ведь вчера вечером он ничего не пил — это было совсем понятно. Может быть что-то носится в воздухе — подхватил какой-нибудь грипп.

Пол заглотнул несколько аспиринин и перешел улицу, чтобы купить в местной бакалейной лавке продуктов на неделю. Стоя в очереди, медленно двигавшейся к кассе, он почувствовал, что боль становится нестерпимой, безумной и озверел настолько, что готов был растолкать людей локтями, только, чтобы пробиться к кассиру, Чуть позлее боль несколько поутихла, но днем снова вернулась; Пол швырнул газету с кроссвордом на пол и решил переспать это дело.

Когда он проснулся, на улице уже стемнело. Темнота нервировала: Пол прошелся по квартире, везде зажигая свет. Взглянув на часы, он увидел, что уже почти девять вечера. Черт побери, я больше не могу здесь оставаться! Может в кино сходить… Он быстро просмотрел газету: единственное, что заслуживало внимания — повторный показ старых фильмов о Джеймсе Бонде. Интеллектуальные экзерсисы его не интересовали, все же остальное — порнография. Дерьмо.

Сеансы начинались в четные часы, но это не имело значения. По местной ветви метрополитена Пол добрался до Бродвея и прошелся пешком до кинотеатра, Он вошел в зал на середине цветной погони на машинах, отыскал место и позволил отрепетированному и срежиссированному насилию поглотить его целиком.

Второй фильм закончился тем, что кого-то насмерть смяли в огромной машине, превратившей шикарный автомобиль в небольшую металлическую коробку. Незадолго до полуночи Пол вышел из кинотеатра, чересчур утомленный, чтобы смотреть первую половину фильма, на который он опоздал.

После шикарного киношного звука, голос Таймс-сквера показался Бенджамину смазанным и приглушенным. Он остановился, ориентируясь в пространстве, почувствовав внезапно накатившую вину. Он никогда не ходил в кино в одиночку и чувствовал себя так, словно кто-то застиг его занимающимся онанизмом. Однажды, давным-давно, будучи в Сан-Франциско целый уик-энд, и дожидаясь увольнения из армии, он провел почти всю субботу и весь воскресный день бродя из кинотеатра в кинотеатр. За эти двое суток он успел посмотреть одиннадцать фильмов — семь из которых оказались вестернами. Так омерзительно как после этого просмотра он никогда себя не чувствовал. После шести месяцев проведенных за пишмашинкой в Окинаве и двух отменных блевотных недель на военном корабле, доставляющем домой, у него просто не осталось сил любоваться прелестями Сан-Франциско или наслаждаться его знаменитыми ночными развлечениями: поэтому он предпочел затеряться в никогда не существовавших землях Текса Риттера, Джона Уэйна, Ричарда Дикса и Белы Лугоши.

Таймс-сквер был похож на расползающуюся язву, покрытую бледномеловыми телами шлюх, туристами, стоящими с раззявленными ртами, расхаживающими с важным видом мужчин-проституток и мужчин, проскальзывающих в щели порнокиношек и порнокнижных магазинчиков. Копы, парами через каждые несколько ярдов: все они брали взятки, потому что иначе половина находящихся в поле зрения людей была бы арестована. Это были отбросы, и Таймс-сквер был их сточной канавой. Жутковатые лица скользили мимо во всепоглощающем мареве неоновых ламп, и Пол почувствовавший злобное отвращение повернул от центра прочь.

Из блестящей мишуры — к Пятьдесят седьмой. Новые автосалоны, группы людей в приличных костюмах на углах, ловящие такси, мечтающих, чтобы их отвезли по домам после обеда, который был после посещения кинотеатров.

Полицейский на углу; в глазах застыла внимательная наблюдательность: Пол прошел мимо, почувствовав, как передернулось его лицо. Прежде чем ему удалось сдержаться, он понял, что опасности никакой нет: его никто никогда не поймает. Но все-таки он убийца и теперь надо прикинуть все варианты того, как его будут искать. Свидетели? Отпечатки пальцев — он к чему-нибудь прикасался? Пол почувствовал, как вспыхнуло его лицо — выйдя на Колумбус Серкл он до боли сжал рукоятку пистолета в кармане. А предположим, что его сейчас остановит вот этот самый коп и о чем-нибудь спросит — сможет ли он выдержать и не показать виду? Притворщик из него ей-богу никудышный.

Колизеум, дальше великолепные строения Линкольнского Центра, выглядящие так, словно их пощадила бомбовая атака, тогда как стоящие вокруг дома превратились в серые развалины. Город казался оккупированным: прогулка по Бродвею выглядела боевой вылазкой за линию фронта, потому что никто не встречался глазами с торопящимися навстречу и пробегающими мимо незнакомцами.

И теперь он, — первый солдат Сопротивления, боец подземного мира — невидимый убийца.

В понедельник во время перерыва на обед, Пол прошелся по Виллиджу, заглядывая в магазинчики на Восьмой, Гринч-Авеню, а затем на Четырнадцатой. В разных местах он купил себе темный с воротником под горло свитер, двухстороннюю куртку — темно-серую с одной стороны и ярко-красную, охотничью с другой, таксистскую мягкую шапочку и пару кожаных лимонного цвета перчаток.

Около десяти часов вечера в тот же вечер. Пол проехал автобусом до девяносто шестой улицы и прошел пешком к Центральному Парку. Теннисные корты и озерцо осталось справа, он свернул налево и пошел вдоль площадок для игры в мяч. На голове у него сидела шапочка, а куртка была вывернута серой стороной наружу. Ну же, выходите.

Но, пройдя весь парк, он не повстречал ни одного человека, окромя двух велосипедистов.

Значит такие дела: в наше время все избегают гулять по Парку. Бояться. Грабители это отлично знали и перенесли куда-то свои охотничьи угодья. Сделав это открытие Пол кивнул — теперь он все понял и больше не собирался повторять ошибку.

Дойдя до стены, за которой находилась Пятая Авеню, он развернулся и пошел было обратно к траверсу, но тут в кружечек света увидел одинокую фигуру на скамейке между деревьев и тут же его сигнальная система поставила организм на предупреждение, сняв его с предохранителя: короткие волосы на шее сзади поднялись дыбом и медленно выпуская воздух сквозь сжатые зубы, Пол двинулся между деревьев. Кто-то там сидел — он заметил легкое, словно колыхание предрассветного тумана движение, но все-таки заметил. Остановился, присмотрелся. Подавил в груди желание кашлянуть.

На скамейке валялся какой-то старик — наверное пьяница. Одет в старое рваное пальто, кутается. Но не он привлек внимание Пола: там находился кто-то еще.

А потом он заметил тень. Она кралась позади скамейки, пригибаясь, стараясь держаться так, чтобы пьяница ее заслонял.

Пол ждал. Это мог быть какой-нибудь безобидный парнишка, пришедший сюда из любопытства, это даже мог оказаться полицейский. Но Пол знал, что это навряд ли коп. Скрытая угроза звучала в осторожно хранимом молчании… Он вышел на свет: мужчина в штанах в облипку, кожаной куртке и шляпе Австралийского и Новозеландского корпуса, надвинутой на один глаз. Беззвучно подойдя к скамейке, он взглянул на спящего пьянчугу.

Потом голова вторженца поднялась и повернулась: он тщательнейшим образом обозревал видимый участок парка. Пол замер не дыша. Пальцы сомкнулись вокруг рукоятки пистолета в кармане.

Черный мужчина обошел скамейку и выступил на дорожку, и когда его ноги встали на гравий, Пол услышал щелчок раскрывшегося ножа. Он собирается ограбить этого бедолагу-пьяницу.

Черномазый вновь оглянулся, а потом согнулся над пьянчугой. Пол выступил из-под деревьев.

— Выпрямись, — очень тихо.

Не разгибаясь черный пустился бежать, стараясь добраться до ближайших спасительных деревьев.

Пол выстрелил.

Выстрел произвел надлежащий эффект, он остановился и развернулся.

Он думает, что я — коп.

Знай, сукин сын, что это не промах, а просто мне было нужно, чтобы ты повернулся ко мне лицом, встретив свою смерть впрямую. Его трясло от ярости: он поднял револьвер, и не мигая, уставился в черные глаза, стеклянные и непроницаемые. Мужчина, сдаваясь, поднял руки вверх. Вид этого порочного ухмыляющегося лица наэлектризовал кожу на шее Пола.

Он выступил вперед, встал на свету; ему важно, чтобы грабитель увидел его. На скуле возле черного уса заработал желвак; а потом уж и лицо мужчины перекосилось от злобы:

— Слушай, мужик, ты чего тут?

Из дула пистолета вырвался язычок пламени; выстрел эхом прозвенел на темных аллеях, отразился от стены и пороховой дым ударил Полу в ноздри.

Пуля вонзилась негру в живот, разорвав его подкожным газовым взрывом. Пол снова выстрелил: черный упал и, перевернувшись на живот, зацарапал ногами по земле, стараясь отползти под деревья.

Замечательно все-таки устроен человеческий организм: как много он может вынести, не переставая функционировать! Пол еще дважды выстрелил человеку в затылок. Это его добило.

Пол взглянул на пьянчугу. Тот даже не пошевелился. Он лежал на скамье. Отвернувшись от Пола в сторону. Да жив ли он?

Пол подошел и негру и взглянул на него. В уголках его рта запеклась слюна. Голова человека под неестественным углом развернулась в сторону и глаза тупо смотрели в ничто. Все сфинктеры его расслабились, и вонь окутала труп омерзительным облаком.

Пол снова поспешил подойти к пьянице. Тот мирно посапывал.

Пол растворился между деревьями, побежав по верхней тропе. Здесь где-нибудь мог оказаться полицейский. Он быстро добрался до ограды, опоясывающей озеро, но не доходя нескольких шагов, свернул вправо и пошел параллельно ограде, чтобы никто не увидел его силуэта на фоне ограды несколько секунд Пол останавливался и прислушивался.

Конечно люди могли услыхать выстрелы, но зафиксировать откуда они доносятся — нет. По звуку можно было подумать, что где то проехал грузовик без глушителя. Поэтому наверное никто не станет звонить в полицию. Никто и некогда не звонил в полицию по поводу выстрелов. Единственная настоящая неприятность состояла в том, что кто-нибудь что-нибудь мог увидеть. Случайный прохожий, или еще какой-нибудь пьяница, которого Пол не заметил среди деревьев. Он быстро скинул куртку и вывернул ее красной стороной наружу, сунул в карман шапочку и перчатки. Пистолет теперь снова находился в переднем кармане брюк вместе с перехваченными резинкой четырьмястами долларами в двадцатидолларовых купюрах. Если бы какому-нибудь копу в голову пришла идея обыскать его карманы, Полу хотелось, чтобы тот обнаружил деньги. Это могло сработать: он прекрасно знал, что такие штучки срабатывали.

Он стел по откосу то тут то там оскальзываясь на жесткой траве; потом срезал путь между озером и теннисными кортами, ступая как можно тише на гравийную овальную тропу, ведущую к воротам на Девяносто шестой. Пол чувствовал себя голым, у всех на виду, он страшно волновался и был беззащитен, на холодке его познабливало и он обливался потом. Шатающийся от слабости — но зато узнавший истину — жадную злобу насилия, никогда до сей поры не волновавшую его кровь и которую большинство людей не было способно понять…

В почтовом ящике он обнаружил запечатанный в конверт докладной лист с фирменной надпечаткой Квартальной Ассоциации Вест-Энда, и факсимиле самого Херберта Эпстайна. Там стояло:

«Дорогой житель Уэст-Энда:

Жители данного района однозначно обеспокоены БЕЗОПАСНОСТЬЮ или же полным ее отсутствием на наших улицах.

Полицейская статистика гласит, что наркоманы и грабители более всего любят нападать на граждан в темноте, или же на плохо освещенных улицах, поэтому освещение на улицах способно сократить преступность на семьдесят пять процентов.

Квартальная Ассоциация надеяться получить пожертвования на освещение улиц по Вест-Энд Авеню с Семидесятой по Семьдесят четвертую.

Городские фонды не потянут подобного капиталовложения. Многие соседние кварталы уже начали сбор пожертвований на установление в своих ареалах сильнейших иллюминационных систем. Каждый фонарь обойдется в триста пятьдесят долларов, чтобы мы смогли залить наши улицы светом и отодвинуть криминогенные вакханалии вглубь города.

Ваш вклад не облагается налогами. Пожалуйста, пожертвуйте столько, сколько можете для своего собственного спокойствия и своей же безопасности.

С искренней благодарностью

Херберт Эпстайн».

Пол оставил письмо на столе, чтобы не забыть выслать Ассоциации чек.

Несколько лет назад он целые уик-энды посвящал посещениям своих дядюшки и тетушки в Рокэуэйе. Всегда можно предсказать ранги положение в обществе местных мафиози: по яркости освещения вокруг их домов. Ведь только им нужно опасаться за свои жизни. В деревне.

Во вторник отвезли Кэрол в санаторий возле Принстона. Пол впервые увидел дочь за несколько месяцев и хотя и подготовился к решительным переменам, все же испытал настоящий шок. Девушка, казалось, постарела лет на двадцать. Ни малейшего сходства с той игривой когда-то девушкой с приятной трогательной улыбкой отец не заметил. Она стала похожей на витринный манекен.

Джек, не переставая разговаривать с ней мягким проникновенным голосом — веселый непринужденный бессмысленный разговор, применимый для успокоения норовистых лошадок — но, похоже, девушка не восприняла ни единого слова и даже не услышала; похоже, она даже не воспринимала собственного существования, не то, что кого-то другого. Они за это заплатят, подумал Пол.

Сидя в вагоне рядом с Джеком, смотрящим в окно на полосы серого дождя, Пол заметил наконец, что Джек не проронил ни слова за последние несколько часов, пока они возвращались домой. Казалось, попытка достучатся до разума Кэрол вытянула из него все жизненные соки. Пол попытался было придумать что-нибудь ободряющее, но вскоре понял, что тут ничем не поможешь.

Особенно словами.

Видя насколько плохо переносит случившееся Джек. Пол чувствовал странное наслаждение происходящим. Это делало его в два раза сильнее. Он не чувствовал слабости — будущее зависело только от его поступков. Он взял все на себя.

Но подумав хорошенько, Пол уразумел, что радоваться, собственно нечему; он держал равновесие только потому, что его, как и Кэрол задела мрачным крылом одна и та же болезнь — неспособность что — либо чувствовать. Как будто вокруг него воздвиглась серая непробиваемая стена — а эмоциональные центры подверглись анестезированию. Заражение длилось уже несколько дней: стена постепенно смыкалась. Пол вспомнил грабителя в Риверсайдском Парке, как это ужаснуло его; но в тот раз он боялся в последний раз. Второй раз, когда человек хотел ограбить пьяного — чувств была самая малая толика. Сцена виделась ему со смутным отчуждением, словно он смотрел и вспоминал какай — то старинный фильм.

Этой ночью он бродил по улицам, но никто на него не напал. В полночь Пол вернулся домой.

Глава 17

В среду утром Пол из конторы позвонил лейтенанту Бриггсу из бюро по расследованию убийств. Полиции к сожалению ничего не удалось установить и разыскать убийц Эстер. У Пола накопилось достаточно праведного гнева, чтобы он смог оборвать поток слезливых извинений и уверений во всяческом…

Повесив трубку он вдруг понял насколько фальшивым был взрыв его негодования. Он разразился гневом под влиянием импульса и только потому, что именно этого от него и ожидали, а ему вовсе не хотелось навлекать на себя какие бы ни было подозрения необычным поведением. Пол внезапно понял насколько для него легко играть роль невинного младенца: легко изображать истекающего кровью несчастного гражданина; легко смотреть людям в глаза не выдавая страха, который мог бы стать следствием комплекса вины. Как быстро он научился хранить в тайне то, что ему не хотелось раскрывать: ему как бы дали возможность ссылаться на самого себя и цитировать самого себя, оставляя в стороне все, что ему казалось ненужным.

Этим вечером Пол решил исследовать другую часть трущобы. В метро он добрался до четырнадцатой и пошел в район где ходили грузовики, находящийся прямо под Вест-Сайдским хайвеем. Под нависающими платформами складов спали пьянчуги; огромные серые двери грузовых загонов были внушительно заперты на огромные замки. На боковых удочках под тенью уходящего вверх хайвэя света почти не было, и огромные грузовики неровными рядами уходили вдаль, наполовину загораживая узенькие проходы. Воздух был холоден и тяжел: дождя не было, но зато было ощущение дождя. Стылый непрозрачный свет ночи блокировал зрение.

Пол обнаружил машину, припаркованную криво к тротуару: она была покалечена и глядя на нее казалось, что водитель с трудом выбрался из дорожной аварии и просто побежал куда-то за помощью. Грузовик был «раздет»: капот открыт, кабина поднята, колес нет, а машина стоит на кирпичах, поставленных один на другой. Пол посмотрел в мотор: так, батарее нет. Окошко возле водительского сидения разбито. Когда он взглянул внимательней на поднятую кабину, то понял что ее взломали: козырек оказался сильно помят. Еще часов шесть назад это была отличная машина, просто у нее потек маслопровод или кончился бензин. Теперь же, это была никому не нужная рухлядь.

В животе образовался горячий комок ярости.

Поставь им ловушку, подумал он. Это можно как-нибудь устроить. Пол шел, сжимая в кармане рукоятку револьвера, и через некоторое время кое-что придумал.

Утром он позвонил в прокат автомобилей и нанял машину для ночного пользования.

В половине одиннадцатого он проехал по Вест-Сайдскому хайвэю к наклонному въезду на Восемнадцатую улицу и прогромыхал к узенькому выходу в складском районе. На Шестнадцатой появился полицейский автомобиль и копы безо всякого интереса оглядели машину пола. Объехав квартал, он обнаружил небольшую прогалину между двумя грузовиками на правой стороне улицы, подальше от света фонарей. Припарковав автомобиль под странным, нелепым углом к тротуару. Пол накарябал карандашом на листке бумаги: «Вышел бензин — скоро вернусь» и воткнул записку под «дворник» на ветровое стекло. Шоферы обычно поступали таким образом, чтобы избежать штрафов за неоплаченную парковку. Потом добросовестно запер дверцы и пошел прочь, выставляя напоказ свое отвращение, зашел за угол и быстро стал огибать параллельный квартал, перешел на другую сторону и встал в глубокой тени, как раз напротив своей машины. Пол стоял между двумя трейлерами, скрытый от посторонних глаз, но имеющий широкое поле обзора.

Мимо то и дело проезжали машины. Парочка гомосексуалистов, потея от страха, шли наперерез, нежно касаясь друг друга и похохатывая. Пол слыхал, что голубые бродят по стоянкам в надежде отыскать партнера, но видел это впервые.

Все это показалось ему совершенно омерзительным. Педики вызывали чувство примерно такого же отвращения, что и калеки. Изъяны и уродства, которые не можешь понять и привыкнуть, всегда вызывают очень неприятные ощущения. Но угрозы они никакой, кроме самих себя, не представляли, поэтому Пол милостиво разрешил им скрыться в темноте. Идиоты, подумал он, ходить в этих местах ночью без оружия?.. Сами ведь напрашиваются.

Он отпрянул: не надо так. У них было право на то, чтобы находиться здесь, и на то, чтобы их никто не задевал. Такое право было у каждого.

Кто-то должен охранять город. По всему видать, копам на все наплевать — они ничего не делали. Два вечера подряд он приходил сюда и провел в этом опасном районе довольно много времени, а увидел всего лишь одну единственную патрульную машину.

Значит, я сам должен этим заняться. Если не я, то кто же?

Ему пришлось ждать больше часа, но наконец они появились: двое парней в поцарапанном фургоне. Поначалу они проехали мимо арендованной машины Пола. Медленно-медленно, а тот, что сидел возле шофера, опустил стекло и высунулся чуть ли не наполовину, чтобы прочитать записку под дворником. Пол напрягся. Парни принялись что-то оживленно обсуждать, но ему не было ничего слышно. Наконец фургон быстро удалился и Пол снова встал на место между трейлерами. Еще полчасика подожду, подумал он, и можно будет считать, что ночь он отработал.

И тут фургон снова показался на улице. Тот же самый. Старый. Подкатился к машине Пола и встал как вкопанный.

Значит они просто объехали квартал. Хотели убедиться в том, что поблизости нет полицейских.

Они вылезли из фургона и распахнули задние двери. Пол наблюдал, как парни достают инструменты — вагу, еще что-то. Очень профессионально экипированы.

Когда ребята взломали дверцу его машины, Пол пристрелил их обоих.

Глава 18

В четверг он вернул машину в агентство до того как пошел на работу. Почти весь день он провел в угловом кабинете вместе с Генри Айвзом и Джорджем Эном, проверяя и сравнивая цифры по делу «Джейнчилл». Он с трудом заставлял себя думать о деле. Все время в голову лезли мысли о безопасности города и его миссии. Джордж Эн жил в разнузданной роскоши: его защищали баррикады недоступного Парк-Авеню, а детей он обучал в частной школе, но даже он сегодня минут двадцать изливал горечь по поводу того, что бедных детишек, стоит им выйти из здания школы, тут же начинают грабить ненормальные подростки, и, что не было бы у него своих детей, он, наверное, стал бы избивать и выламывать руки малолетним преступникам ради спортивного интереса. Младшенького Эна недавно привели домой с кровоподтеками и ссадинами. Полиции не удалось отыскать напавших на него. Сын ничего не утаил, просто напавшие на него парни не были ему знакомы. Ребята из простых школ или просто хулиганы поджидают учащихся частных школ и избивают их.

Пол пообедал с Джеком: они тупо поговорили о Кэрол. Джек ездил в клинику вчера днем — никаких изменений. Каждый прошедший день оставлял все меньше и меньше надежды на нормальный исход дела.

А позже вечером Пол пристрелил человека в Ист-Виллидж, который спускался по пожарной лестнице с портативным телевизором под мышкой.

До репортеров довольно долго доходило. Всю пятницу, примерно. Но потом, видимо полицейские начали делать сопоставления, и к субботнему утру до них что-то дошло, потому что вечерний выпуск новостей и воскресный выпуск «Санди Таймс» поместил историю на первую и редакторскую страничку.

«ЛИНЧЕВАТЕЛЬ ВЫХОДИТ НА УЛИЦЫ?»

Трое мужчин, имевших преступное прошлое и двое подростков, задержанных в свое время за торговлю и употребление наркотиков, были обнаружены на Манхэттене застреленными насмерть за последние десять дней. Судя по имеющимся полицейским протоколам, все пятеро убиты из одного и того же револьвера.

Назначенный на расследование этого дела помощник инспектора Фрэнк Очоа назвал эти убийства «делом линчевателя». Инспектор Очоа сообщил, что между жертвами не установлено никакой связи, кроме их «преступного прошлого», а баллистическая экспертиза установила, что все пули были выпущены из одного и того же револьвера тридцать второго калибра.

Судя по обстоятельствам, полиция предполагает, что все пятеро жертв ко времени смерти были задействованы в совершение криминальных актов. Трое из них, включая и двух семнадцатилетних подростков (единственные из пятерых, которые были обнаружены мертвыми вместе в одно время), были найдены под обстоятельствами, наводящими на определенные раздумья. Подростки были убиты возле фургона, набитого инструментарием для «раздевания» машин. Последняя жертва, Джордж Ламберт, двадцати двух лет, лежал возле пожарной лестницы с украденным телевизором. Лестница примыкала к окну с явными знаками насильственного проникновения.

Еще две жертвы были обнаружены в верхних парках Манхэттена. Подозревают, что они занимались вооруженными грабежами и продажей наркотиков. Оба оказались вооруженными ножами.

Все эти факты привели полицию к заключению, что в городе действует линчеватель-одиночка, вооруженный револьвером тридцать второго калибра. «Судя по всему это человек, жаждущий мести, — уверен инспектор Очоа. — Какой-то сумасшедший, решивший, что он имеет право судить людей и выносить им приговоры».

Инспектор Очоа добавил еще одно: «Теперь мы начинаем настоящий поиск. До вчерашнего дня все дела об убийствах находились в разных участках, поэтому все так медленно продвигалось. Теперь, поняв связь между убийствами, мы начинаем охоту и вскоре убийца будет пойман».

К следующему утру газеты раздули новости до невероятных размеров. Инспектора Очоа проинтервьюировал спецкор из «Таймс». В «Дэйли Ньюс» страничка редактора была посвящена теме: фотограф спрашивает прохожих о том: «Как вы себя чувствуете под наблюдением линчевателя? Что вы о нем думаете?» Получили шесть ответов от «Нельзя брать закон в свои руки», до «Пусть оставят парня в покое, он делает то, чем копы должны были заняться сто лет назад». Дневной выпуск «Пост» подытожил точку зрения газетчиков: «Убийство не панацея. Линчеватель, прежде чем ему удастся убить еще какое-то количество людей, должен быть схвачен. Мы призываем манхэттенского прокурора и полицию Нью-Йорка к тому, чтобы призвали опасного психопата к ответу. Он должен предстать перед судом».

Пол проснулся в середине ночи. Снотворное больше не помогало. Он заварил чай и перечитал заголовки газетных статей. Чашка с блюдцем позвякивали в руке, чай с трудом пробивался в желудок, и пол вдруг понял, что потихоньку хныкает.

Не было никакой возможности смягчить горе. Он был отчаянно унизительно одинок; ему не хотелось проводить ночь с женщиной — ему вообще не хотелось проводить ночи. Он подумал о добавлении, сделанном этим Очоа: его, пола, теперь выслеживали, вместо того, чтобы защищать покой честных граждан. Целый город полосует себя и бьет в грудь с такой силой, что совсем прекратит свое существование, а полицейские силы брошены на то, чтобы отыскать одного-единственного человека, который хочет помочь городу вернуться в прежнее нормальное состояние.

Было чуть больше трех. Полу вовсе не хотелось спать. Он вычистил пистолет, хотя не пользовался им со времени последнего убийства, а после того раза он его чистил, и снова ударился в бесконечные дебаты самим собой по поводу того, следует ли продолжать таскать его в кармане или нет. Может быть надежнее спрятать его куда подальше? Насколько Пол понимал, пока у полиции не было ни единой зацепки, могущей навести их на него; но техника современного розыска производила внушительное впечатление, поэтому уверенности в том, что когда-нибудь не отыщется следок, по которому копы придут к нему на дом не было. Так что лучше, конечно, не таскать пистолет с собой.

Но в квартире не было подходящего тайника. Естественно, если полицейские что-нибудь заподозрят, они перероют как квартиру, так и офис. А вне этих двух мест Пол не знал ни единой дыры, которая была бы достаточно безопасной и к тому же легко достижимой. Он начал было придумывать варианты в духе готических рассказов ужасов: вытащить кирпич в подвале и положить пистолет за него, или что-нибудь в подобном духе, но все это было чересчур рискованно. Какой-нибудь пацан мог случайно отыскать его тайник, рабочий, роющий землю, тоже. Пистолет был единственным бесспорным доказательством и единственной ниточкой, привязывающей Пола к этим убийствам. И если полицейские отыщут револьвер, они безо всякого труда найдут его, так как его имя стояло рядом с серийным номером в Вашингтоне, который продавец из Аризоны в обязательном порядке переслал из Таксона.

Половина пятого утра. Мысли метались то края до края, Если его схватят, он покончит с собой — это аккуратно и чисто. Нет. Если его поймают, он будет до конца сражаться в суде. Наймет лучших адвокатов, да и симпатии публики будут на их стороне. Но почему же все-таки должны схватить. У полиции нет ни малейшего основания подозревать, и пока он будет осторожен — не появится. Его компания была отлично продумана, она не явилась результатом безмозглого принуждения: он сам выбирал время и место для операций и пока страсти не поутихли вполне мог отложить действия. У него оставалась свобода выбора. Разумеется журналисты и редакторы были неправы: никакой он не псих и его не обуревает бесконтрольная одержимость убивать невинных жертв пока не поймают — он не свихнувшийся путешественник, напрашивающийся на то, чтобы его поймали, потому что он сам себя ненавидит… Конечно я псих, думал Пол, но лишь в сравнении с ненормальностями нашего обожаемого и совершенно сумасшедшего общества. Он шел на крайние меры. Но они были необходимы. Кто-то должен был взять это на себя: должен был указать путь…

— В детях это очень четко проявляется, — говорил Джордж Эн. — Они ненавидят полицию. По настоящему ненавидят. Мои дети горят желанием мстить своим обидчикам. Неужели вы можете судить их за это? Наркоманы тащат все, что под руку попадется. Воруют школьные калькуляторы, лабораторное оборудование, грабят ребятишек. У моего сына приятель учится в Уэстчестере — так вот там этой неделе школу пришлось закрыть. Залили здание водой из пожарных шлангов, изуродовали стены, мебель, все, что было можно, залили краской. Знаете, что я вам скажу: парень, что убивает всяких ублюдков, делает нам всем огромную услугу. В нашем доме проживает шестьдесят восемь семей и сорок одна из них держит у себя доберманов и немецких овчарок. А ведь они не так уж сильно любят собак, можете мне поверить. Особенно, когда цена сторожевой собаки достигает почти двух тысяч долларов.

Глаза Эна сверкнули, как у молодого боксера, а рот превратился в узкую щелочку.

— Детям даже в большей степени, чем нам нужен закон и порядок. Просто с нашим законом о порядке мечтать не приходится: полицейским требуется месяц, чтобы добраться до своего места и пол года, чтобы отрапортовать о происшествии комиссару.

Поэтому, я считаю, что появление человека с пистолетом на наших улицах было неизбежным. Подозреваю, что он и сам полицейский, который досыта наелся нашими, черт бы их побрал, либеральными судами и взял правосудие в свои руки. Мне кажется, он просто обязан оказаться полицейским, потому что этот человек прекрасно знает, что преступники понимают только язык грубой силы. Он дает нам в руки средство для их устрашения. Если нейтрализовать нескольких преступников — представляете, сколько мы предотвратим преступлений? Интересно было бы глянуть на статистическую кривую преступности, после того, как этот парень вышел на улицы. Могу прозакладывать небольшое состояние, что разбоев стало намного меньше.

Наблюдая за сидящим напротив Джорджем, Пол изредка похрюкивал, чтобы показать, что слушает его болтовню. Он не знал как реагировать на его слова. Защищать себя или осуждать? — этого он пока не придумал.

Пока что он внимательно вслушивался в модуляцию голосов: хотел узнать на чью же все-таки сторону склоняются симпатии народа. Ему было необходимо установить чего люди не договаривают — что они говорят вслух его совершенно не интересовало. Он побаивался, что его могут заподозрить, поэтому был настроен как чувствительная антенна: стоило кому-нибудь обронить двусмысленность, как он моментально ее улавливал.

Это было тяжелее всего, ведь он никому ничего не мог рассказать, ни с кем не мог рассказать, ни с кем не мог поделиться своими сомнениями, ни в чем не мог признаться.

Ни с кем не мог поделиться…

Самое главное было не повторяться. Полиция вырабатывала базис «модус операнди» по которому и работала. Вычислив раз его замашки и привычки, она начинала ставить на возможность ловушки. Следовательно, следовало избегать общих мест, каждый акт должен был совершенно отличаться от другого: нельзя использовать регулярные временные интервалы, один и тот же час для совершения акций, один и тот же ареал.

Оглядываясь назад, Пол понял, что создал в своих действиях географическую модель, которой упорно придерживался. Начал действовать в верхнем Вест-Сайде в Ривер-сайдском Парке. Второе убийство произошло в Центральном Парке около Пятой Авеню. Оба места находились в пределах недолгой прогулки от его квартиры. Затем он переместился в грузовой район на границе Челси и Вест-Виллидж. А после этого — Ист-Виллидж. Начал образовываться круг; может быть ему поставят ловушку в верхнем Ист-Сайде? Не принимая во внимание Таймс-сквер, Ист-Сайд остался единственным ареалом не охваченным «линчевателем».

Значит туда идти нельзя. Поехали обратно. В Вест-Виллидж.

Хадсон, Гринич, Хорацио, Западная Двенадцатая, и по Бенк-стрит. Пол тащил бумажную сумку в которой лежала картонка молока и буханка хлеба: человек с сумкой менее подозрительно выглядит.

Только что проникало два часа ночи: Пол спустился в сабвей, находящийся на пересечении Седьмой и Двенадцатой улицы. Бросил жетон в прорезь, прошел сквозь турникет и по ступеням сошел на платформу.

Вонь стояла одуряющая. В это время суток станция оказалась совершенно пустынной, Пол почувствовал, как болят ноги, и устало прислонился к колонне с часами. Он ждал поезда.

Он выглядел отличной добычей и надеялся, что будет замечен, но, к сожалению, никто не спустился на перрон. В туннеле взревел поезд, Пол вошел в вагон и сел возле двери. На противоположном сидении спал древний алкаш, а в самом конце вагона сидели два дородных негритоса с ведерками, в которых везли свои нехитрые завтраки.

Поезд без остановки промчался через местную станцию Восемнадцатая улица. Транзитный полицейский прошел через вагон и остановился возле пьянчужки, чтобы разбудить его и сделать внушение — какое Пол не расслышал. Потом коп поднял старика на ноги и потащил к дверям, ведущим в другой вагон. Распахнув их, он впустил в вагон рев и холодный ветер. Дверь хлопнула и осталась незакрытой. Один из негров привстал и притворил створку.

Рабочие сошли на Пени Стейшн и Пол остался в вагоне один. Зеленые огни мелькнули в грязных замызганных окнах. Пол принялся читать рекламные объявления.

Поезд ворвался в залитую огнями станцию Таймс-сквер и Пола бросило вперед, когда он резко остановился. Двое крутых парней вошли в вагон сели напротив Пола. Неприятностей ищут, холодно подумал Бенджамин. Парни нагло взглянул на Пола, один из них вытащил на свет божий выкидной нож, открыл его и принялся демонстративно чистить ногти.

По их виду было ясно, что это подонки. Сколько пожилых женщин они ограбили? Сколько квартир подломили? Сколько магазинов?

Оглушающий грохот поезда заглушит звук выстрелов. Их трупы можно будет оставить в вагоне, и их не обнаружат до самого Бронкса.

Нет. Слишком большой риск. В этом вагоне его видели по крайней мере трое: патрульный полицейский и двое черных рабочих. Они могут его припомнить. А представим, что на Семьдесят второй, пока Пол будет выбираться, кто-нибудь войдет? Подземка — мышеловка, здесь зажать человека в угол легче легкого.

Если эти ублюдки нападут, он пойдет на риск. Если нет — оставит жить. Так что ребята — дело за вами. Прищурившись, Пол наблюдал за ними.

Но они казалось не обращают на него никакого внимания. Казались даже сонными — героина накачались? В любом случае никто из парней даже не пошевелился, когда поезд ворвался на станцию. Вышли из вагона даже раньше Пола, который следовал за ними по перрону и дальше, по ступеням лестницы. Может они сейчас развернуться и нападут? Прямо на лестнице?

Не напали. Улица встретила всю компанию. Переход на углу Семьдесят первой и Амстердама. Ребята перешли улицу, и пошли по тротуару на юг. Пол оставил их в покое: следующая станция была границей, которую Пол сам себе обозначил — все остальные были чересчур близко к его квартире. Ребята, вы далее не понимаете, как вам повезло…

Глава 19

Народу в маленькую квартирку Сэма и Адель набилось как сельдей в бочку; люди стояли передвигающими группками, а в комнатах пахло дождем, который гости приносили на своих пальто. Несмотря на уличный холод, кондиционеры работали на полную. Здесь присутствовали четыре-пять парней из офиса, да почти всех остальных Пол хорошо знал, хотя было пять-шесть исключений: новая пара, поселившая недавно дальше по коридору какой-то психиатр, которого Адель повстречала на какой-то вечеринке, девица, отрекомендовавшая внештатной сотрудницей какого-то журнальчика, собирающая информацию о жителях Ист-Сайда, и еще какая-то парочка, не представившаяся, но за которой Пол пристально наблюдал, так как у женушки был узкий, сильно сжатый рот, а у муженька холодные официальные глазки, ассоциирующиеся обычно с полицейскими и генерал-майорами. Все остальные — обычные завсегдатаи, кроме отменно разодетой брокерши лет сорока, которую Пол встречал раза два на официальных банкетах, да старого приятеля Сэма — бывшего соседа по общежитию — приехавшего в город на уик-энд по делу, и который оказался директором, занимающимся исследованиями в области маркетинга какой-то денверской фермы. Все эти люди на своих местах и их можно было легко заменить первыми попавшими под руку такими же гостями, кроме пристально-взглядной парочки.

Разговор был громким с натужной оживленностью и радушием, все почему-то старались перекричать друг Дружку; гости мешали политику с личными проблемами, последними фильмами и мировыми проблемами. Сэм с Аделью патрулировали комнату наливая свежую выпивку в опустевшие бокалы и удостоверялись, что народ не скучает — они всегда были отменными хозяевами: представили Пола брокерше, а затем девке-журналистке, как бы говоря: «Выбирай сам», а через минуту он заметил, что тоже самое они делают с бывшим «сокамерником» Сэма.

Брокерша выявила новый талант, совсем не замеченный Полом, ранее на официальных банкетах — воинственную словоохотливость бабы из Женского Либерального Движения — и он попытался как можно скорее избавиться от нее. Девица, пишущая статью о пещерных жителях Ист-Сайда, оказалась какой-то нервической и подверженной болезненной тенденции скорее и скорее добираться до новых порций выпивки. Она беспрерывно курила, делая самоубийственные затяги и выпуская толстые струи дыма из ноздрей. Пол решил, что она столь же безнадежна как и брокерша и быстренько перекочевал к чете Данди, пока наконец Адель не пригласила всех подходить к столу, на котором уже расставила закуску. Надо было взять что-нибудь и сесть за обеденный стол. Пока гости рассаживались, оказалось, что никакого стола нет, и пришлось садиться на подоконники и просто на пол.

Бумажные тарелки люди ставили просто на колени.

Сэм поднес Полу свежую выпивку.

— Аккуратнее с этим пойлом: в нем налита вода в отличие от всего остального выпитого тобой за этот вечер. А ты ведь знаешь, что говорят о загрязнении окружающей среды.

Пол отсалютовал ему стаканчиком.

— Поздравляю с датой, Сэм.

Разговор приобрел более мягкую окраску: сдавленную обстоятельствами, люди прониклись друг к другу симпатией. Мужчины становились более и более распущенными, женщины — страстными, и все принялись облегчать друг другу души, призывая противоположный пол болезненными «как-хочется-чтобы-тебя-любили» взглядами. Девушка-журналистка призналась Полу, что:

— Похоже, вы единственный, кто меня помнит, — и взяла его за руку.

Он отпросился в туалет не потому, что ему приспичило а потому что нужно было побыть одному, а проще говоря — спрятаться. Он не мог понять, как профессиональные шпионы, например, способны выдерживать такое жуткое давление.

Крейцеры обычно читали прессу в туалете, сидя на горшке. В «Нью-Йорк Мэгэзин» была статейка возопившая «Линчеватель: портрет, нарисованный психиатром» и Пол взгромоздился на трон, чтобы почитать о себе.

«Праведник крадется по Нью-Йорку. Пока остальные сидят и болтают о городской администрации и том, как они относится к возрастающему количеству сторожевых псов, он единственный предпринимает практические шаги к уничтожению преступности. Кто он? Что побудило его встать на эту тропу?

У всех на этот счет имеется свое мнение. Для большинства адвокатов, с которыми мне удалось побеседовать, линчеватель просто жестокий бандит, ничуть не лучший, чем все те преступники, с которыми он воюет. Один из них сказал мне: «Помните суд в «Алисе в Стране Чудес»? Когда Червонная Королева говорит:

«Вначале казнить, потом прочитать приговор?» Некоторые циники считают — а среди них есть офицеры полиции — этот человек делает то, о чем мы все в тайне мечтаем. Помощник инспектора Фрэнк Очоа, ведущий дело, когда я спросил его, что думает о линчевателе только пожал плечами. «У него видимо что-то оборвалось в какой-то момент времени, какие-то связи, но я не думаю, что он сумасшедший маньяк. Вы поставьте не его место себя, попробуйте. Как бы вы поступили, точно зная, что вас никогда не отыщут? Нам уже приходилось сталкиваться с подобными парнями. Они

считают, что очень умны, чтобы попадаться. Для либералов линчеватель — какой-то невиданный зверь, нечто лежащее вне пределов человеческого понимания. Для негров Гарлема линчеватель — расист из Ку-клукс-клана (им неважно, что из пяти жертв линчевателя лишь двое негры). Для тринадцатилетнего мальчишки линчеватель — нечто из комиксов, искатель приключений, летающий над городом на крыльях и высматривающий за кого бы вступиться, в общем новый Бэтмен. Для пожилого бакалейщика в Испанском Гарлеме линчеватель — особь, которых не видели в мире с 1918 года. А для патрульного полицейского линчеватель — хороший гражданин, помогающий полиции.

Я разговаривал с Теодором Перроном, знаменитым судебным психиатром в его кабинете в медицинском колледже Колумбийского университета. После обычных уверток по поводу того, что при разборе дела не стоит принуждать к тому, чтобы он выносил косвенное заключение по поводу пациента, которого он в жизни не видел, (доктор Перрен не восторге от таких дальнобойных теоретических выкладок, как, например, попытки доктора Эрнеста Джонса провести психоанализ шекспировского Гамлета), психолог, проведший в своей жизни больше исследований судебно-психиатрического порядка, чем кто-либо другой в своей жизни, наконец согласился дать описание — в своем приблизительном толковании — линчевателя.

Мы живем в обществе ориентированном на смерть. Мы предчувствуем приближение окончательной катастрофы и многие из нас признаются в том, что надежды на спасение быть не может. Наш мир — мир бессовестных атомщиков, молодых людей, полностью освобожденных от иллюзий того, что в мире существуют лишь мелкие проблемы, с которыми всегда можно справиться. Каждый чувствует себя персонально обманутым и преданным — будущее для нас вовсе не рациональное продолжение прошлого, то есть, проще говоря — хватай, пока можно. Мы чувствуем себя подопытными животными, которым ничего неизвестно о научном эксперименте, во время которого нам устраивают вивисекцию. В подобной атмосфере нам всем приходится лавировать и нет ничего удивительного в том, что некоторые из нас так возмущены происходящим, что начинают вести себя все более и более иррационально.

Во всех нас — море агрессивности. Мы ненавидим преступность, и все-таки ничего не делаем относительно ее искоренения. Мы чувствуем, что не просто приличны и милы, а настолько милы и приличны, что потеряли всякую возможность действовать. Вот почему этот человек полностью захватил и поразил наше воображение — он вышел из наших собственных фантазий. Он, разумеется, не единственный, кто действует подобным образом — мы знаем, сколько различных группировок существует в городе и сколько они болтают о том, что пора брать законодательную власть в собственные руки. Терроризм стал узаконенным политическим инструментом. Так что в этом аспекте единственная странность — то, что этот человек действует в одиночку. Если бы его борьба носила организованный характер и включала бы себя организацию как например Лигу Защиты Евреев или Черные Пантеры, мы не стали бы так уж сильно им восхищаться. Именно единичность этого выступления поражает американское воображение. Один незначительный малый выступает против сил зла — это как раз пример из нашей мифологии. Но еще одно отличает этого парня: политический терроризм он перенес в преступную среду.

Тут я спросил: «Вы хотите сказать, что этот убийца так же нормален, как и все мы?»

Безумие ведь термин судебный, не медицинский. Но мне как-то не очень верится в то, что этот человек чокнутый лунатик. Если не принимать во внимание совершение преступлений, в его поведении вы не найдете ничего чересчур иррационального. Интерпретировать это можно таким образом: логический результат определенной серии психологических посылов. Например, предположим, что это ветеран войны, недавно вернувшийся из Индокитая, где рядовым внушали, что если кто-либо выступает против тебя, достает, что лучше всего кинуть в противника разрывную гранату, В Южно-восточной Азии эти явления стали настолько обычными, что «разорвать на куски» стало привычным обозначением какого-либо инцидента в той части света.

— Вы подозреваете, что это может быть ветеран вьетнамской войны?

— Нет, не подозреваю. Он может оказаться ветераном, но доказательств у нас ведь нет. А если так окажется, то нам будет очень легко понять как он перенес на нашу почву и нашу действительность систему ценностей, усвоенную во Вьетнаме.

— Вы сказали, что линчеватель выражает фантазии большинство людей. Вам не кажется что его действия могут подвигнуть еще кого-нибудь на подобные акции?

— Имея перед глазами живой пример, я не удивлюсь, если подобные действия последуют.

— То есть вы утверждаете, что все мы на это способны — главное восприимчивости.

— Нет, не так. Тут требуется психопатическая индивидуальность такая, что способна на мутацию того, что мы считаем цивилизованными запретами. Вина, тревога, общественные правила, боязнь быть замешанным.

— То есть вы имеете в виду, что подобный человек не отличает добро от зла? Правового определения безумия?

— Да нет же. Я думаю, что он раз очень понимает отличие добра от зла. Может быть он в большой степени, чем все мы вместе взятые, моралист чем ханжа.

Доктор Перрен высокий лысоватый человек с монашеской тонзурою на макушке. Говорит, делая быстрые тело — и рукодвижения. В нем чувствуется огромная индивидуальность, почти подавляющая вас: увидев его легко понять, почему его так любят приглашать в качестве свидетеля на драматические процессы. Дойдя до этого места, он подкатил ко мне на кресле с колесиками и хлопнул по коленке:

— Главный фактор в том, что этот человек менее заторможен. Менее замкнут. Чувство вины за совершение преступление он делит с преступниками, которых убивают. У многих из нас бывает этакая мужская реакция на слышанное или виденное преступление, когда мы думаем про себя: «Убил бы сукина сына?» Но никого не убиваем. Мы поставлены в условия, когда находимся в прямо противоположном углу ринга по отношению к уголовникам, потому что не хотим скатываться до их уровня, чтобы отличаться от них. Видите ли, большинство людей нормально живет, пока их что — то не коснется. Не коснется впрямую. Мы можем претворяться. Можем балансировать на проволоке, пока умеем ставит преграды между собой и безнадежностью, провоцирующей насилие в нашем обществе. Большинстве не хочет знать, что именно подвигло этого человека на убийство.

Доктор Перрен профессионально улыбнулся; слова падали из его уст как тяжело камни, мне казалось, что он находиться на лекции студентов-первокурсников.

— На самом деле этот человек блуждает во тьме, он отсталый идеалист; могу почти с полной уверенностью утверждать, что он, судя по всему, на собственном опыт познал несправедливость и разочарование. Видимо он подвергся невыносимым пыткам, невыносимому давлению со стороны. Его опыт заставил его возненавидеть преступников до такой степени, что сама мысль о том, чтобы перед собственной смертью отправить несколько из них в ад кажется ему сладчайшей из всех возможных. Это его идея фикс: он переполнен яростью и направляет ее в действенное русло. Он ошеломлен всепоглощающей ненавистью.

Но я не вижу в этом отсутствия способности к размышлению. Возьмите, например, тот факт, что все его жертвы — или все жертвы, о которых нам известно убиты из одного и того же пистолета. В наше время, к сожалению, приходиться признать, что оружие достать не так уж сложно. Поэтому этот человек легко мог каждое свое преступление совершать с помощью пистолета. Но он этого не делает. Почему? Потому что он хочет, чтобы мы знали, что он здесь, рядом. Это послание городу, предупредительный, так сказать, крик.

— Типа тех звонков «придите-берите-меня-если-сможете» безумного убийцы из Сан-Франциско?

— Нет. Вы имели в виду Зодиакального Маньяка? нет, того можно с уверенностью назвать настоящим психопатом. Тот, судя по всему, приставал пистолет к виску и обнаружил, что и способен нажать на курок. С этого момента он вышел на улицу и стал искать, кто бы сделал за него работенку. Нет, наш человек не подвержен самодеструктивным припадком — или скажем так: это и основная мотивация его поступков. Он старается предупредить нас всех об опасностях, о которых большинство из нас не имеет ни малейшего представления, просто о них не догадывается, но которые близко затронули его самого. Он как бы говорит: нельзя поднимать ручки и претворяться, будто с преступностью ничего нельзя поделать. Он верит в то, что можно кое-что сделать, и верит в то, что показывает нам что именно.

Это все равно, что сказка о новом наряде короля.

Она ценна тем, что в ней появляется наивный мальчик, который честно и непредвзято сообщает о том что у короля вовсе нет никакой одежды. А пока в сказке не появился этот парнишка, она имела никакого значения. Улыбка на сей раз — уничтожительная.

— Не хочу произвести впечатления, что считаю этого человека местным храбрецом, сдерживающим преступность как тот мальчик сдерживал потоп, засунув пальчик в дырочку в дамбе. Сейчас множество людей начинают его таким путем идеализировать. На самом же деле он вносит вклад в анархию, которой, Бог тому свидетель, у нас и так предостаточно. Практически его убийства произвели такой эффект на сдерживание преступности, как две таблетки аспирина на заболевшего бешенством волка. Надеюсь, в вашей статье вы особо подчеркнете это положение. Бессмысленно прощать или оправдывать действия этого человека, или придавать им окраску высокоморальных. Этот человек — убийца.

— В этой связи, доктор, я бы хотел вспомнить слова ваших коллег, говорящих, что линчеватель не столько любит смотреть на мертвых, сколько на умирающих. И уж если он действительно мечтает о торжественной справедливости, то почему не бродит по улицам с инфракрасной фотокамерой и не снимает преступления на пленку, вместо того, чтобы убивать всех этих преступников?

— Я сам слышал подобные мнения. Но мне кажется, что здесь нужно говорить о другом. Этот человек сильно пострадал и перенес некое жестокое испытание. Теперь смотрите; если вы дадите человеку вселенную боли, чтобы он мог там жить, то он сделает все возможное, чтобы из нее выбраться. Можно предположить, что этот человек пытался получить формальную помощь от правосудия, но понял, что это бессмысленно. Поэтому его не волнует, предстанут ли преступники перед судом, его волнует немедленное прекращение опасности — избавляя мир от них единственным и наиболее надежным способом.

— Вы считаете, что это бывшая жертва преступления, которая собственными глазами видела оправдание преступника, или что-нибудь в этом роде?

— Это вполне, даже более чем возможно. Если вы знакомы с нашим судопроизводством, то наверняка вам должны быть известны случаи, когда обвинение с невероятным трудом месяцами выстраивает систему, которую рушит один единственный паразит-свидетель, который на все разумные доводы суда, отвечает полной несуразицей, разбивающей все аргументы, только потому, что ему не по нраву булавка прокурорского галстука или же у него есть сестра, похожая на мать обвиняемого. Правовая система нашего общества — это черт знает что, и нам всем это очень хорошо известно. Наказание, долженствующее удерживать его следующих попыток преступлений, должно быть мгновенным и беспристрастно-справедливым, а нашими законами не предусматривается ни того, ни другого. У меня такое чувство, что наш человек попробовал это лично, что он бывшая жертва.

Для Психиатра с большой буквы у доктора Перрена отыскались чересчур неортодоксальные идеи. Это я ему и высказал:

— Скажите, для людей вашей профессии более привычно иметь дело с обвиняемыми, не так ли? С той точки зрения, что преступление — это болезнь, нуждающаяся в лечении, и всякое такое?..

— Не стал бы прибегать к этим древним шибболетам. Я совершенно убежден в том, что так называемые гуманитарные подходы только вредят нашему обществу. Законы нужны нам только для того, чтобы защищаться. Преступая через закон, человек ранит общество. Я давным-давно перестал подходить к преступлению с терапевтической точки зрения, исключая лишь те дела, где мы имели дело с исключительной явной возможностью излечения, с людьми просто сбившимися с правильного пути — например с сексуальными нападениями, которые можно лечить применением разного вида наркотических средств или психотерапевтическими методами. Но мы слишком далеко зашли в своем сюсюканье с настоящими преступниками. Функция наказания направлена не на исправление преступника, но на защиту общества; она должна предотвращать и направлять по пути истинному сбившихся с этого пути. Основная идея помещения преступников в тюрьму такова: мы убираем опасность с улиц на время отсидки; эти люди выключены из системы, в которой они могли бы еще и еще совершать неправомерные поступки. Теоретически и смертная казнь направлена на ко же самое, только здесь добиваешься перманентного эффекта. Если мне будет позволено высказать несколько рискованное предположение, то я бы сказал, что наш «линчеватель» добивается того же самого, что и закон чтобы данные люди больше никогда больше не совершали преступлений. Первейшую цель защиты общества мы все больше и больше забываем в погоне за защитой прав обвиняемых — и вполне возможно, что это именно то, о чем этот человек хочет нам напомнить.

Доктор Перрен отпихнул стул и встал: он вновь стал медленно подбирать слова; этот акт был обдуман, это точно, потому что таким образом он хотел особо подчеркнуть то, что собирался сказать.

— Этот человек всю жизнь был сознательным либералом. Б этом я уверен. Теперь же он выступает против всего того, чему его учили, чему следовало повиноваться — главной же среди этих вещей была терпимость, идея терпимости. Так вот он пришел к пониманию того, что терпимость — не всегда добродетель; терпимость ко злу само становится злом. Он почувствовал, что вступил на тропу войны, а как правильно заметил Эдмуд Берк: «Войны созданы для тех, кому они необходимы». Для этого человека его личная война — первейшая необходимость. Иначе он бы ее развязал — он для этого был чересчур напутан. Он крайне напуганный человек.

— У меня так создалось впечатление обратного. Похоже, что у него вместо нервов стальные канаты.

— Все наоборот. Он напутан до смерти. Просто его ярость превзошла страх.

— Как вам кажется этот его страх — он реален или надуман?

— Страх всегда реален. Смысл в том, подтвержден ли он реальными обстоятельствами или нет. Если не подтвержден, то значит вы больны определенного рода паранойей.

— Так может быть он параноик?

— Большинство живущих в городах людей в той или иной степени подвержены разным формам параной. Обычно мы их не замечаем, мы защищены неврозами. Но иногда защита исчезает, рушится эго, и подсознательный ужас врывается в центры сознания. Я уверен, что для нашего «линчевания» тот факт, что количество наркоманов в городе Нью-Йорке превосходит количество полицейских с разницей несколько тысяч к одному — не сухая статистика, а животрепещущий факт.

— Доктор, если бы вас попросили словами дать психологический портрет «линчевания», что бы вы могли сказать?

— Это очень сложно. Очень много зависит от факторов, о которых мы не имеем ни малейшего представления — воспитание, опыт. Но думаю, что можно сказать следующее. Он осторожен, аккуратен, очень умен. Возможно, имеет докторскую степень в какой-нибудь науке. Разумеется, он не очень молод. Я бы сказал, что минимум — тридцать пять, но скорее всего ему за сорок.

— Почему вы так думаете?

— Аналогичны наши эмоции по поводу космических полетов. Мое поколение, например, не скрывает, что озадачено ими, мы не претворяемся, что можем воспринять полеты на эмоциональном уровне, хотя постараемся понять научную основу проекта. С другой стороны ребятишки воспринимают космос как должное: моя младшая дочь не представляет себе, как это могло не быть космических полетов или, например, телевидения. Недавно она меня знаете, так серьезно спрашивает: «Парочка, а когда ты долго слушаешь радио, на что ты смотришь?» Представляете, я не мог вспомнить! Но дело в общем-то в другом: молодые люди растут в мире постоянно меняющихся обстоятельств и нестабильных ценностей. Им могут не нравиться то, что они видят, и они даже могут насилием выражать свой идеализм, но где-то в глубине понимать, что процесс не остановить, что они видят — происходит по настоящему. Когда они действуют, группами, потому что таков этнос, нравственный облик. Доминирующий этнос. Вы не отыщите подростков — одиночек, убегающих в леса, чтобы организовать там формы, органически сливающиеся с природой — всегда группы, хотя бы и отвратительные. Никто в одиночку не пойдет к Пентагону протестовать против войны — группами, пожалуйста. У нашей молодежи групповая ориентация, наверное не последнюю роль здесь сыграл марксизм. Но прямой индивидуализм, если вам нравиться это название, а мне больше по душе грубый идеализм, за который борется этот человек, наша молодежь беспощадно отвергает. Ясно, что «линчевать» тяжело воспринимает происходящее вокруг, потому что сам пострадал от этого — и он не понимает молодежь. И не может понять, что же в конце концов происходит, но то чтобы принять это. Поэтому он берет в руки оружие, но опять-таки делает это в традициях своего поколения не нового.

— Значит по вашим словам я понял, что вырисовывается человек средних лет, серьезный, неплохо образованный, осторожный, умный. Можете еще что-нибудь добавить?

— Как я уже говорил, видимо это загнанный в угол либерал. Если бы он принадлежал к правому экстремистскому крылу, мы сейчас имели дело с целыми группами убийц. Странная вещь с этими правилами: они буквально молятся на индивидуализм, но любят организовываться еще покруче чем левые. Добавлю, что по-видимому это совершенно одинокий — в прямом смысле этого слова — человек; и что это одиночество давнее и оно коренным образом перевернуло его привычную жизнь и представление о ней. Вполне возможно недавно его семью убили преступники. Это конечно только догадки. Но этим объяснить некоторые аспекты дела. Мы ведь знаем случаи, когда люди после разводов забыли обо всех запретах, и: рефлексы растормаживались. Которые начинали вытворять такое, о чем и думать не могли будучи женатыми.

— Похоже, вы уверены, что линчеватель — мужчина. А может так случиться, что им окажется женщина?

— Эта менее вероятно, хотя и не исключено. Обычно женщины не столь подвержены открытым проявлением насилия, нежели мужчины. И пистолет не женское оружие.

— В прессе уже несколько раз проскальзывали домыслы на этот счет. Ведь калибр пистолета — тридцать второй, то есть очень маленький, полицейские называют такие револьверы — дамскими.

— Но это может иметь и чисто практическую сторону. Пистолет небольшого калибра производит намного меньше шума, чем например стандартный ‘45. Но у меня складывается впечатление, что этот человек не из тех, кто привык пользоваться огнестрельным оружием, а ведь с маленьким пистолетом управляться намного легче. Более аккуратный, скажем так, в употреблении: меньше отдачи и шума и намного проще спрятать такое оружие в кармане пиджака или брюк.

— Негусто. Но если доктор Перрен окажется прав а он в судебной медицине лицо уважаемое, то значит нужно искать либерала, среднего роста, среднего класса, который недавно потерял семью после налета преступников.

Это может быть кто угодно. Кто-то кого знаю я, или кого хорошо знаете вы. Это можете быть вы.

Глава 20

Всю неделю Пол провел, не вылезая из квартиры, и только в воскресенье выбрался с Джеком в Принстон. Литании психиатра напугали его: до какой степени полиция станет руководствоваться его мнением? Неужто копы примутся допрашивать каждого сорокалетнего мужчину, чью жену в недавнем прошлом убили преступники? Сколько в Нью-Йорке таких как он?

Пистолет — вот единственная улика. Пол постоянно возвращался к этому пункту своих размышлений. Пистолет необходимо спрятать. Но недалеко: без револьвера легко можно стать жертвой нападения наркомана. Без оружия он снова будет со страхом бродить по улицам, выверяя каждое движение, каждый шаг. Это был единственный город на свете, в котором в гетто собирались нормальные, законопослушные граждане. Потому что в большинстве кварталов вечером просто невозможно ходить; да и днем лучше без оружия не появляться.

Лучше рискни. Все веселее, чем трястись от страха.

— Мне звонил Джордж Эн, — сказал Генри Айвз. Он смотрел так, словно впереди был очень яркий свет: голова вниз, а глаза кажутся узенькими щелочками.

Пол нагнулся вперед, положив локти на колени. Он почувствовал, как все мышцы и нервы начали непроизвольно дергаться, а рот поехал куда-то набок. Мне конец, подумал он, я что-то изгадил.

Улыбочка Айвза не таила ненависти, но Пол почуял холодок. Над бровью патрона задергалась и забилась пульсом вена, словно он с трудом сдерживал клокочущую ярость. Пол волевым усилием заставил рот закрыться и глубоко задышал носом.

После паузы доведшей Пола до полуобморочного состояния, он услышал спокойный четкий голос Айвза:

— Что ж, Пол вы провели тщательную работу с Компанией «Джейнчилл». Джордж вам глубоко благодарен. Сейчас он снова едет в Аризону, чтобы закончить слияние Амеркона с «Джейнчилл». Он попросил меня высказать вам его поздравления — все мы знали в каком вы находились напряжении. Нужны большие силы, чтобы держаться так, как держались вы.

Пол с облегчением выпрямился; с трудом ему удалось расслабить мышцы лица, чтобы привести их в порядок и выразить признательность.

— Если честно, — продолжил Айвз и его брови резко нахмурились, — мы за вами наблюдали, хотели посмотреть как вы справитесь. Признаюсь, что были такие, которые говорили, что это во рос времени, когда вы начнете принимать за завтраком по три «мартини» и пошлете работу к чертовой матери. Лично я всегда считал, что вы замешаны из лучшего теста, но позволил своим партнерам подождать и проверить все самолично. И сейчас могу смело сказать, что вы прошли испытание отлично.

Испытание? Пол с непроизвольным замешательством произнес:

— Да ну-у?

— Сегодня утром мы собирались в офисе у мистера Грегсона. Я предложил вас в качестве равноправного партнера фирмы. И рад сообщить вам, что проголосовал за вашу кандидатуру единогласно.

Пол откинул голову назад: он был полном обалдении.

Голос Айвза понизился до родственного полушепота:

— Мы все думаем, что вы это заслужили, Пол. — Он с трудом поднялся и, обойдя стол, пошел навстречу Полу, сияя и протягивая ему руку.

* * *

Ночью Пол перечитал интервью с психиатром в «Нью-Йорке». Он купил себе номер на станции метро с тем же самым ощущением, что в детстве покупал запрещенные дешевые журнальчики приключений: вороватая торопливость, липнущие к ладоням монетки.

Психиатр отказался в своем заключении неприятным образом близким к правде. Насколько простираются его предположения? Что же я за чудовище?

Он рассматривал себя в зеркале. Лицо выглядело ужасно: под глазами просматривались неприятные и нездоровые мешки и отвислости.

«… на общую картину преступности, как две таблетки аспирина на больного бешенством волка». А вот это неверно. Город свихнулся на нем — эффект получился потрясающий, средства массовой информации едины в своем мнении на этот счет. О нем только и говорят. Полицейские открыто утверждали, что принимают действия линчевателя. А в сегодняшнем «Пост» напечатана статья о пуэрториканкском пареньке-наркомане с огромным количеством приводов — зарезанном в аллее позади школы Бэдфорда-Стювсанта. Это сообщение добавило мощи к недавнему рапорту о человеке застреленном тремя пулями, выпущенными из двадцатидвухкалиберного пистолета на Восточной Девяносто седьмой улице человеке два раза отсидевшем за вооруженное ограбление; в его кармане обнаружили заряженный автоматический пистолет. Газетчики издевались: «Неужели тридцать второй калибр стал линчевателю чересчур тяжел? Может он его продал?» Но эти убийства не имели к Полу ни малейшего отношения; просто люди последовали его примеру.

Выполнена ли моя миссия? Пол тут же подумал обо всех бесчисленных ковбоях всех бесчисленных вестернов, только и желавших, что — стрелять, стрелять…

В этом не было смысла. Стрельба хороша для «мыльных опер», когда в конце все плохие парни спокойненько погибают. Не эти — те так и останутся на улицах.

И всегда там будут. Нельзя остановить всех. Не это не оправдание для него. Нельзя так просто сдаться. Самое важное — и по — настоящему важное — это знать, что не сдаешься ни при каких условиях. Возможно, что побед не было, вполне возможно, что оставались только выжившие, а в конце — концов все обернется растекшимся воском использованной свечки. Или, что все его действия имеют значение лишь для него одного, а всем остальным на них — плевать. Но разве это что-нибудь меняет?

Он позвонил Джеку.

— Ты говорил с полицейскими? А в больницу звонил?

— Да, па. Никаких изменений ни там, ни там. Боюсь, придется привыкать жить с этим грузом.

— Похоже на то.

Повесив трубку он потянулся за двусторонней курткой и перчатками. Дотронулся до пистолета в кармане и проверил время — одиннадцать десять.

И вышел из квартиры.

Глава 21

Из-под деревьев Центрального Парка Пол оглядел дешевенькие магазинчики и домишки Сто десятой улицы. Похоже, что наркоты использовали примерно половину из этих зданий в качестве мишеней своих оргий.

Холодный ветер ударил прямо в нутро: Пол отвернулся, прислонив лицо к плечу, и взглянул в сторону Гарлема. Машины двигались резкими рывками, приноравливаясь к перемежающимся огням светофоров.

Пол пошел по парку, держась под сенью деревьев. Свет, исходящий из высотных домов двигался вместе с ним, пропадая где-то в листве. Пол вышел на Пятую, пересек ее в северном направлении, а затем повернул на восток по Сто одиннадцатой, мимо Мэдисон-Авеню и дальше, по темному, вонючему кварталу к баррикаде, образованной поставленными на столбики кирпичей грузовиками, перегораживающими Парк-Авеню словно Берлинская стена… Так ему показалось.

Пол повернул на север и вошел в гетто: справа была стена, за которой проходила железка, слева — паршивые провалы вонючих парадных. Он никогда не бывал здесь ночью; несколько раз ему приходилось проходить по этой улице днем, да и то, не проходить, а проезжать в такси или на поезде. Здесь все казалось не соответствующим этому городу — Нью-Йорком тут и не пахло: здания низенькие, приземистые, движения — никакого, да и пешеходов тоже. Даже пьяных, обычно спящих на ступенях домов не видно — понимают должно быть, что заснуть здесь, все равно, что самому себе глотку перерезать. Этот район казался полной противоположностью Таймс сквер, но здесь точно так же пахло злом. Ледяной ветер нагнетал темноту; случайные снежные хлопья вертелись в стылом воздухе; звуки шагов гулко отдавались от тротуара и булыжной мостовой, и Полу показалось, что он — единственный выживший в какой-то катастрофе, обследует мертвый заброшенный город.

Он заметил их на крыше четырехэтажного здания смутный силуэт, тень движущейся группы людей: трое или больше, он не мог с уверенностью сказать. Они подошли к самому краю и перегнувшись, уставились на улицу. Люди напомнили Полу пассажиров на пересадочной станции метро, заглядывающих в туннель, чтобы посмотреть не приближается ли поезд. Тут он понял, что и эти высматривают тоже самое — поезд.

Он слыхал об этой игре: опасной и дерзкой.

Пол придвинулся вплотную к домам, туда, где были гуще тени и застыл на углу. Он стоял не прислоняясь к стене, в глубине квартала, не видимый из-за тусклого фонарного света и наблюдал за крышей дома возле «Т»-образного перекрёстка. Ему показалось, что где-то вдали громыхает приближающейся поезд, но быть может ему послышался отдаленный городской шум.

Смотря на крышу, Пол стал разделять группу на отдельных персонажей. Подростки: трое мальчишек или парней и по крайней мере одна девица, мелькавшая тут и там. Похоже, они бродили по крыше туда-сюда от края к краю, перенося какие-то вещи и складывая на другом конце.

Боеприпасы.

Он услыхал смутный наглый смех.

С угла они казались ему малюсенькими, и расстояние до парапета крыши измерялось сотнями футов, но Пол знал, что это всего лишь обман зрения и до малолеток каких-нибудь семьдесят футов: ширина улицы и половина высоты здания, если строить равносторонний треугольник, а линия видения Пола выстраивала гипотенузу.

Он никогда ни в кого не стрелял с такого расстояния: он припомнил разговоры о том, что попасть в кого-нибудь снизу по восходящей крутизне очень сложно. Поэтому следовало быть крайне осторожным.

Значит четверо: это тоже следовало принять во внимание. В кармане куртки он пальцами пересчитал запасные патроны — десять. Плюс пять в барабане револьвера. Не так уж много можно промахиваться: по каждой мишени следовало выпустить не больше трех пуль.

Пол подошел поближе к углу и огляделся. Паутина пожарной лестницы лепилась к стене противоположного здания. Но тут же отбросил эту мысль как чересчур рискованную: его могли заметить во время перехода улицы.

И тут ему в голову пришла другая идея. Он снова отпрянул в тень и принялся выжидать.

Поезд приближался. Пол увидел как трое парней подняли руки, в которых были зажаты какие-то предметы и уперлись ногами в низкий парапет, шедший по всему периметру крыши. Грохот оглушал и когда Пол повернул голову, то он увидел, что по верху каменной стены шарят прожектора надвигающегося поезда. Земля начала трястись под ногами. Поезд шел параллельно улице, и Полу были видны головы в окнах; он перевел взгляд на крышу и заметил, что парни бросают свои ракеты и гранаты: камни, кирпичи, цементные обломки. Некоторые были так тяжелы, что парни едва могли их поднять. Большие падали сразу вниз, но Полу был прекрасно слышен грохот и царапанье камней по крыше и боковинам поезда, также как и звон разбивающегося стекла. Задело ли кого-нибудь из пассажиров поезда?

Еще стекло. Кирпич отскочил от мчащегося поезда и пулей отлетел на середину улицы. Девушка на крыше тоже кидала свои бомбы; пол аккуратно всех пересчитал и обрадовался, что банда состоит всего из четырех человек.

Звон стекла. Послышался дикий крик. Последний вагон; поезд ушел, унося в кильватере грохот и визг.

Он взглянул на крышу и увидел, что ребята исчезли. Тогда Пол подбежал к ближайшему углу и выглянул настолько, чтобы увидеть пожарную лестницу через улицу.

Они спускались. Бежали по металлической лестнице от площадки до площадки. Их смех был похож на выскабливание металлического корыта.

Пол подождал пока первый не дойдет до нижней площадки. Парень своим весом обогнул последнюю лесенку и поехал на ней вниз: заржавелая лестница скрипела и крякала. В неверном свете фонарей Пол хорошенько прицелился, положив стрелковую руку на левое запястье и когда парень обернулся к остальным, чтобы что-то крикнуть — медленно и плавно спустил курок: пистолет издал легкий щелчок, перешедший в грохот выстрела и голова мальчишки завалилась набок от попадания пули.

Остальные увидели это, но не поняли причины по которой вожак упал и поэтому продолжили спуск. Пол ждал: время могло подождать: банда не знала, что он их поджидает.

Все спрыгнули вниз и сгрудились вокруг распростертого ничком товарища, и Пол снова спустил курок и увидел, как один из группы грохнулся на землю с перебитым позвоночником и когда он еще падал, Пол успел послать и вторую пулю в его направлении, понимая, что это напрасно, что тот моментально умер, и смотря как снаряд выбивает кусок кирпича из стены. Третий горкнул за пожарную лестницу, проявив недюжинную сноровку, а девица шмыгнула к ближайшей парадной. Пол услышал ее крик:

— Достань этого говнюка! — И тут же тот парень, который еще секунду назад прятался под лестницей, выскочил на тротуар и, молча выхватив из кармана нож, помчался огромными прыжками в сторону, откуда раздавались выстрелы.

Сколько патронов осталось: два или один? Пола охватил внезапный ужас, и он понял, что придется ждать, чтобы подпустить его на расстояние вытянутой руки, чтобы ни за что не промахнуться. Парень приближался кошмарно, как во сне: быстро и беззвучно. Пол отлично видел его полыхающие жесткие испытующие глаза, губы приподнимающиеся в освобождающем зубы оскале, огромные ноздри, напрягшиеся словно бицепсы… И тогда Пол выстрелил и крутящееся веретено свинца выбило в лице парнишки прямо под его правым глазом темный дискообразный провал. Вопль парня был воплем уже мертвого человека, когда он налетел на Пола и опрокинулся вместе с ним на землю. Взмокнув от ужаса Бенджамин быстро выкарабкался из-под тела, чувствуя как лезвие ножа полоснуло его по кисти; пистолет выкинуло из руки и он покатился по тротуару, а Пол откинулся назад и опёрся о стену, перегнувшись напополам и прижимая к животу ужаленную, горящую огнем кисть, лицо взмокло от пота, а дыхание с присвистом вырвалось сквозь сжатые зубы. Парень приподнялся, вцепившись ему в плечо, но Пол отпихнув его, схватил пистолет и выстрелил бандиту еще раз в лицо.

Патроны кончились, он знал теперь точно, и откатив барабан, вытряхнул на ладонь и спрятал в карман гильзы, обшаривая глазами противоположную сторону улицы — там только два трупа. Куда, черт побери, подевалась девка?

Потом услышал убегающие шаги; где-то хлопнула дверь, и он заморгал.

Ушла. Он трясся, ставя заряженный барабан на место. Теперь надо хорошенько подумать.

Не могла она хорошо его рассмотреть, на свет он не выходил. А уж лица точно не разглядела — в этом он был абсолютно уверен.

Оказывается, он в спешке опустил гильзы мимо кармана, а на них его отпечатки пальцев — он не мог перезаряжать пистолет в перчатках. Пол опустился на колено и принялся подбирать пустышки, долго не мог найти пятую, но потом увидел ее в трещине между камнями. Запихнув их теперь уж точно в карман, он взглянул на парня, полоснувшего его ножом. Тот истекал кровью, льющейся на дорогу. Этот подобрался совсем близко и видел Пола в лицо, следовало убедиться, что он мертв. Пол выстрелил ему в голову еще раз.

Даже если те двое под лестницей не умерли, они все равно его не видели; пора была убираться отсюда: что если девочка вызвала полицию?

Пол развернулся и пошел на юг: он был иссушен жестокостью.

Пройдя половину квартала, он обернулся и увидел полицейского.

Коп стоял, застыв под фонарем, но по повороту его головы Пол понял, что он его видел. Бенджамин застыл: в его руке, о чем он абсолютно позабыл, лежал револьвер. Он знал, кто он такой. И ждал, пока тот заговорит и вытащит свой пистолет. У него и мысли не возникло выстрелить в полицейского, хотя револьвер оттягивал руку. Полицейские не созданы для того, чтобы в них стреляли. Они созданы совсем для другого.

Коп поднял одну руку и сняв фуражку вытянул руку вверх. А потом медленно повернулся и встал молча к Полу спиной.

До Бенджамина медленно доходило, что именно хотел этим сказать полицейский. Наконец его сердце тяжело заухало как сова в груди, и он пошел на юг, шмыгнув за угол. Выглянув из-за поворота, он увидел, что коп не двигался. Тогда Пол нырнул под грузовика воздвигнув между полицейским и собой свою Берлинскую стену, а потом вышел на Третью Авеню и пошел к центру города, а затем поймал такси, в котором и доехал до дома.

Книга II. СМЕРТЕЛЬНЫЙ ПРИГОВОР

Получив повышение, Пол Бенджамин переезжает в Чикаго. Но кошмар прошлого не оставляет его: не сумев справится с пережитыми потрясениями, в больнице умирает его дочь. Переполненный новой волной ярости, Пол снова выходит на ночные улицы, чтобы вершить свой суд над малолетними преступниками.

Все меняется, когда в его жизни появляется Ирен…

Глава 1

Пистолеты висели и лежали повсюду — на стенах, под стеклянной витриной. Пол Бенджамин прошелся вдоль прилавка, рассматривая сокровища.

— Пистолетами интересуетесь?

Продавцу хотелось просто поговорить, он не рассчитывал, что мужчина-посетитель действительно захочет что-нибудь купить. Пол уловил в голосе характерные интонации коллекционера. Оружие скорее принадлежало к предметам искусства, видно было, что дай продавцу волю, он тот час же вытащит из чулана все кремневые ружья, которые в нем хранятся.

Магазинчик был перегружен отлично смазанными ружьями и дробовиками. Кое-где виделись декоративные мечи; в дальнем углу стыдливо прислонились к стене рыболовные снасти, а все остальное пространство было забито оружием.

При ходьбе продавец волочил увечную ногу; вполне возможно, любовь к оружию, к огнестрельному в особенности, была у него связана с его физической неполноценностью. У него была сероватая кожа, маленькие влажно поблескивающие глаза и застенчивая улыбка. Затворник. Судя по всему, он и есть хозяин по фамилии Трюэтт: именно это жирно написанное имя красовалось над дверью.

Под жужжащими флуоресцентными лампами рука Пола выглядела болезненно и бледной.

— Можно взглянуть на этот?

— Уэбли? — Трюэтт отпер заднюю стенку витрины.

— Нет, следующий. Тридцать восьмой калибр, если не ошибаюсь?

— А, значит этот… Автоматический.

— Да.

— Смит-и-Вессон. — Трюэтт положил пистолет на стеклянную поверхность витрины. — Знакомы с этим оружием?

— Нет…

Трюэтт постелил на стекле мягкую тряпку и положил на нее пистолет.

— Стреляет стандартными девятимиллиметровыми пулями. — Он вытащил из рукоятки магазин показал его Полу.

Пол осторожно взял пистолет из рук продавца. Подушечкой большого пальца Трюэтт любовно поглаживал одну строну пустого магазина.

— Пистолет нужно выбирать учитывая для какой цели вам оружие. Вы не обидитесь, если вас спрошу об этом?

Пол заранее заготовил подходящую ложь, он быстро проговорил:

— Я только что переехал сюда из Нью-Джерси. Мы с братом приобрели магазинчик радиотоваров в Чикаго. На следующей недели открываемся.

— Следовательно, вам нужен пистолет, который можно держать под прилавком на случай ограблений.

— Мы подумывали о том, чтобы купить пару пистолетов. Маленький, чтобы лежал в ящике возле кассы и несколько большего размера — для продавца.

— Это неглупо. В наши дни преступление… Трюэтт взял у Пола пистолет и вложил магазин. — Вам нужно другой.

— Правда?

— Может у вас в лавке детишки будут делать… Вам придется вынимать магазин и ставить пистолет на предохранитель. К тому времени как вы его снова зарядите и снимите с предохранителя вас успеют застрелить раз четырнадцать. Смотрите сюда.

Пол посмотрел как он берется левой рукой за затвор.

— Представьте себе магазин, в который я только что вложил патрон. А теперь вот что вам нужно сделать, прежде чем вы сможете выстрелить из этой штуковины. Вам понадобятся обе руки, и придется смириться с тем, что бесшумно у вас ничего не получиться. Смотрите, что вам нужно сделать.

Трюэтт оттянул затвор. Когда он отпустил его на место, послышался металлический щелчок.

— Теперь патрон у вас в патроннике и следовательно, пистолет заряжен. И все-таки вам придется еще и снять его с предохранителя пальцем правой руки, примерно вот таким образом. Трюэтт направил пистолет на стену, — Вот только теперь вы готовы к выстрелу.

Он убрал пистолет под стекло.

— Автоматический пистолет — не самое лучшее оружие для защиты. Вам нужен хороший револьвер или же автоматический пистолет с двойным взводом.

— Понятно.

— А вот теперь я вам покажу еще кое-что.

Голос Трюэтта изменился. Он вытащил что-то из коробки и бережно положил на ладони.

Пистолет был настолько невероятно безобразен, что от него было трудно отвести взгляд.

— Какая жалость, что он имеет те же недостатки, что и автоматический пистолет, который я вам только что демонстрировал. Но я как коллекционер могу с вами поспорить, что вам не приходилось видеть подобного «люгера». Таких штук сорок пятого калибра было сделано очень мало.

Пол постарался, изобразив вежливый интерес, замаскировать свое восхищение. Сорок пятый «люгер» был безобразен своими выпирающими обводами из темной стали. Пол почувствовал, что он просто загипнотизирован.

— Если на налетчика только наставить подобную штуковину, он в обморок от страха грохнется. Даже стрелять не придется. — Трюэтт улыбнулся, но улыбочка внезапно исчезла, а на лице его проступила жестокость. Пол не мог отвести взгляд от «люгера», пока продавец не направил дуло в сторону. Это было все равно, что смотреть в жерло орудия.

— Насколько мне известно, в этой части Лос-Анджелеса такой только один. Сорок пятые «люгеры», как куриные зубы, — их редко можно увидеть. — Трюэтт выглядел заботливой мамочкой, баюкающей любимого ребеночка. — Но вам вряд ли подойдет для охраны магазина. — Он с большой осторожностью убрал пистолет обратно под стекло, а затем отошел в сторону. — Думаю, у меня есть, что вам нужно. Вот здесь у нас…

Пол встал около «люгера» и принялся уговаривать себя не смотреть в его сторону: он чересчур большой и неудобен в обращении. Кроме всего прочего, пистолет такого типа очень заметен. А ему требовалось нечто противоположное по качествам, нечто незаметное. Что можно легко спрятать, и чем удобно быстро воспользоваться. Так, например, дерево в лесу трудно приметить, потому что оно точно такое же, как и десятки тысяч ему подобных. Ему нужен пистолет, подобный тому, что он оставил в Нью-Йорке. Предназначенный для убийства.

Он раздумывал: «Я обыкновенный продукт среднего класса. Средних лет, такой же, как все, — невинный в младенчестве, но обученный коварству с младых ногтей. Мы живем в страхе. Только со мной произошла трагедия, с которой я не смог смириться. Они убили мою жену и дочь. И вот я здесь, покупаю пистолет, чтобы больше никогда их не бояться. Я — сумасшедший, и все же я единственный нормальный человек. Кто судьи, я спрашиваю, судьи кто?»

Сейчас он купит пистолет, а сегодня же ночью выйдет в город на охоту. В нем не кипела лихорадочно кровь мести, он не был одержимым фанатиком, и думы о предстоящем не доставляли ему удовольствия. Но он был обязан это сделать. Очистить улицы, чтобы дочь какой-нибудь бродяги сегодня не пострадала. Радости мало: врачам тоже не очень-то нравится резать своих пациентов, но Кэрол и Эстер мертвы, а у него перед ними несколько обязательств, которые необходимо выполнить.

Тем временем Трюэтт отыскал картонную коробку, обернутую гофрированной бумагой: в ней лежал тупорылый револьвер, сияющий свежей чернотой.

— Э…

— «Смит-и-Вессон Сентенниал». Пять патронов, без «собачки», компактный, легкий, стреляет специальными патронами тридцать восьмого калибра. Двухдюймовый ствол, вид заостренный, курок защищен кожухом, чтобы не цепляться за материю кармана или вещи в вашем ящике. Если думать о безопасности — я имею в виду шныряющих по комнате детишек и всякое такое — это, судя по всему, самый безобидный в этом отношении револьвер. Из него невозможно выстрелить, если не держать его правильно, соответствующим образом, то есть сжимая рукоятку, являющуюся заодно и предохранителем, и нажимая при этом на курок. Поэтому, даже если он упадет на пол, то не выстрелит. Рекомендую.

Пол покачал револьвер в руке. Он был легок, как игрушечный. Тогда он выкопал из глубины своего опыта фразу:

— А какова останавливающая сила?

— Как я уже говорил, к этому пистолету подходят стандартные полицейские патроны. Разумеется, стрелять из него на дальнее расстояние нельзя, — это невозможно с таким коротким дулом, — но хороший стрелок сможет попасть в человека с тридцати футов, а в магазине вам большего и не нужно. Несмотря на невесомость, он пинается, как мул, но я вам вот что скажу: уж лучше потом помассировать ушибленную отдачей руку, чем позволить какому-нибудь придурку проткнуть себя ножом. Это пятизарядный, а не привычный шестизарядный револьвер, зато он не такой громоздкий и позволяет стрелять патронами с высоковзрывчатым порохом, потому что цилиндрический затвор и пробойник ударяют сбоку по капсюлю. То есть можно использовать высокоскоростные боеприпасы, ничем не отличающиеся от патронов «магнум».

Трюэтт исчез под прилавком и вытащил оттуда еще одну коробку. В ней лежал маленький плоский пистолет. Пол как-то раз видел подобный, но тот оказался зажигалкой.

— А вот этот я порекомендую для кассира: но это всего лишь автоматический пистолет двадцать пятого калибра, и пули для него с тупыми и пустыми головками, но вам все равно придется им пользоваться с расстояния не дальше вытянутой руки. Конечно, чтобы убить человека, вам необходимо выстрелить в какой-нибудь жизненно важный центр, но пули со смещенным центром тяжести, куда бы ни попали, вырвут из тела приличный кусок мяса. — Трюэтт говорил совершенно бесстрастно, скорее всего его знание о физических увечьях от разного рода оружия были почерпнуты из журналов: он не выглядел человеком, способным пристрелить своего ближнего. «Но ведь то же самое, надеюсь, можно сказать и обо мне».

— Говорят, что легче вылечить три дырки от «магнума» пятьдесят восьмого, чем одну такую, которую оставляет пуля со смещенным центром тяжести. И вот почему: большой пистолет бьет навылет и оставляет чистую дыру. А какой-нибудь мелкий пистолетишко посылает пулю с такой силой, что она начинает завинчиваться в хрящи. Поймаете такую вот пульку и помрете от заражения крови, потому лишь высококлассный хирург сможет вытащить ее из костей и вычистить все вокруг, да и то навряд ли. Понимающий в оружии человек, увидев такой пистолетик, тут же поднимет ручки вверх и не станет рисковать, потому что сразу поймет, что к чему.

Трюэтт положил пистолетик рядом со «смит-и-вессоном» и отыскал к ним коробки с патронами.

— Мягкие головки, смещенный центр. Их еще обзывают «дум-дум». Знаете почему? Их изготавливали в Индии, в городе, который назывался Дум-Дум. Если говорить образно, то эти пульки взрываются в теле.

— Мне потребуются еще патроны. Придется попрактиковаться. Мне кажется, нам с братом нужно бы сходить куда-нибудь, чтобы подержать оружие в руках, почувствовать его. Если нам придется использовать эти пистолеты, уж лучше быть с ними знакомыми покороче.

— Это никогда не помешает. Где находится ваш магазинчик?

Полу пришлось напрячься. Он не слишком хорошо освоился в Чикаго: только что приехал. Тут он припомнил местечко, где он покупал подержанную машину: там было полно всяких лавок.

— На Уэстер-Авеню. К югу от Эванстон-лайн.

— У меня много покупателей вроде вас. Те, кто в Иллинойсе недавно и еще не успели обзавестись разрешением на приобретение оружия, приезжают сюда, в Висконсин. Совершенно идиотский закон — пистолет может купить всякий, но при этом необходимо разрешение местных властей по месту жительства. Но я не жалуюсь, мне это на руку — покупателей больше. В любом случае в Чикаго полмиллиона только зарегистрированных пистолетов. Кого эти власти пытаются отвадить? — Трюэтт порыскал в ящике и вытащил еще несколько коробок патронов. — Если будете спрашивать в своих краях, можете записаться в ган-клуб «Линкольн-Парк». Это на Озерной улице, недалеко от вашего магазина.

— Спасибо, поспрашиваю.

Тридцать восьмой «сентенниал» был прекрасным карманным пистолетом, маленький и аккуратный, без всяких выпуклостей, цепляющихся за одежду. Небольшой плоский автоматический пистолетик оказался идеальным вариантом для подкрепления основной ударной силы, потому что его можно было спрятать, практически где угодно. Ведь только совсем недавно до Пола дошла простая в своей гениальности мысль: а что, если пистолет даст осечку? Поэтому и потребовался второй пистолет.

— Могу еще чем-нибудь помочь?

— Нет, все, спасибо. Заверните.

Глава 2

Как он и предполагал, ему пришлось заполнить два бланка федеральных разрешений на регистрацию пистолетов. Пол предвидел подобный оборот, поэтому показал Трюэтту недавнее свое приобретение: водительские права из штата Нью-Джерси, действительные еще три месяца. Кто бы ни стал искать любой из этих пистолетов, зарегистрированных на имя Роберта Нойзера, живущего в Тинафлае на Пьермонтской дороге, все равно зашел бы в тупик.

Пол засунул коробку на заднее сидение своего «понтиака» трехлетней давности, положив рядом с привезенными из Нью-Йорка принадлежностями для чистки оружия. Повернув ключ в замке зажигания, он выехал задом со стоянки. Начался дождь.

Городок был одним из тех, мимо которых проносились скорые поезда, его не посещали туристы и он теперь гнил и ветшал сам по себе: мотели нуждались в покраске, напрасно призывая прохожих оценить свои удобства; придорожная забегаловка оказалась заколоченной.

Для зимы день был очень мягким, но голые деревья хмуро выделялись на фоне серого неба. Поперек дороги провисли рождественские флаги и транспаранты. Пол проехал через центр города и выбрал старенькую двухполосную дорогу на восток, которая вилась посреди прерий, и к четырем часам Пол добрался до стоянки, находящейся между двумя штатами. Через пятнадцать минут он уже ехал по территории штата Иллинойс, это был час пик, фары встречных машин били по его автомобилю с противоположной полосы, а когда он въезжал в пригород Чикаго, «дворники» уже вовсю сметали с ветрового стекла мерзкую слякоть. Пол старался позабыть о своих страхах.

Дождь остался позади, на границе скоростного шоссе, и Пол бездумно, не вполне четко представляя себе, куда едет, направился к югу. Вот мимо проскочила Уолтер Тауэр, а затем небоскреб Джона Хэнкока, и гостиница «Континентал Плаза», где он провел первые две ночи пребывания в Чикаго. Развернувшись, «понтиак» двинул по улочке с односторонним движением к Озерному проезду и покатил к югу, где но правую руку вырастали небоскребы. Но доехав до поворота, где находился его дом, Пол проскочил мимо: домой не хотелось. Дальше, туда, где горят огни Лупа, Сегодня ему впервые захотелось обследовать Саут-Сайд.

Ехал Пол медленно, и нетерпеливые водители с соседних полос озаряли его резким светом противотуманных фар. Впереди при подъезде к городу виднелись темные пятна. Что это было? Болота? Железнодорожные мастерские? Парки? Но в такой темноте Пол не в состоянии ничего разглядеть. Возле светофора он остановился и, когда зажегся зеленый свет, повернул направо к Бальбе и понял, что очутился в Лупе, он слишком рано свернул с проезда. Вывернув налево, Пол оказался в путанице тупиков, заканчивающихся возле железной дороги.

Повинуясь какому-то импульсу, Пол припарковался на боковой улочке. В этом районе торговля шла исключительно днем: сейчас же магазины оказались закрытыми, да и фонари почти все были погашены. По обочинам тоже никто не бродил. Пол распаковал коробку и зарядил пистолеты. «Сентенниал» сунул карман пальто: автоматический двадцать пятый он положил в карман брюк, — он оказался не тяжелее бумажника. Приспособления для чистки оружия и коробки с патронами он сунул под переднее сидение и вышел, тщательно заперев дверь машины.

В нем медленно закипала старая ярость. На углах пол останавливался и читал указатели, стараясь запомнить перекрестки: он хотел выучить город наизусть, — Холден, Плимут, Федерал, Ла Салль, Возле пересечения Мичигана и Рузвельта он увидел длинный крытый пешеходный мост, высоко возносящийся в воздух над железнодорожными путями и огороженный по бокам стеклом. Высоченные крытые лестницы с каждого края обеспечивали хороший доступ на мосту: «Отличное место для засады», — подумал Пол. Минут десять он наблюдал. Если жертва вступит на мост, последует ли за ней хищник? Внутреннее пространство моста отлично просматривалось с улицы, но освещение было не слишком ярким, ив одном месте, где перегорело несколько фонарей, стояла глубокая тьма: в таких местах обычно и таятся те, кто хочет найти жертву. Минут через десять мужчина в рабочей одежде подошел к западной лестнице и поднялся на мост; он спокойно совершил свой длительный переход, с ним ничего не произошло, и только тогда Пол двинулся дальше, чувствуя, как мозглый ветер задувает и кусает уши.

Эстер… Кэрол…

К восьми часам он уже снова мчался в машине на юг, и характер города менялся с каждым кварталом, пока он не заехал в гетто. Похоронное бюро. Бассейн. Общественный Клуб. Алкогольные напитки. Товары по сниженным ценам. Спасение в Иисусе. Пол свернул и покатил по улице, параллельной бульвару: трехэтажные дома с деревянными пожарными лестницами… Молодые цветные сгорбились под фонарями и провожали его медленно тащившуюся машину недобрыми взглядами. «Давайте же. Все на меня». Но они только молча и неподвижно наблюдали за ним, и Полу пришлось двигаться дальше.

Он свернул влево на широкий бульвар. Мимо лихо прокатил автобус, движение в этот час и в этом районе нельзя было назвать чересчур оживленным. Пол остановился перед красным огнем светофора и опустил стекло. Где-то вдали смутно прогрохотал «Эль Трэйн» — из бара доносились металлические переливы испанской музыки. Как гигантское насекомое-мутант, мимо прокатила машина с огромными, прилепленными на заднем бампере, запасными шинами. В следующем квартале, почувствовав, что проголодался, Пол припарковался и поел у стойки кафе: мексиканскую кухню он открыл для себя еще в Аризоне, когда покупал свой первый пистолет.

«Сентенниал» приятно оттягивал карман пальто: последние несколько дней Пол чувствовал себя в городе безоружным и голодным.

«Чиль редено» оказался неплохо приготовленным. Пол запил еду пивом. Расплатившись с толстухой-хозяйкой, он снова вышел на улицу. Время близилось к девяти и становилось все холоднее. Трое хохочущих мужчин, один из которых тащил упаковку пива, выползли из дверей.

В некотором замешательстве Пол снова уселся в машину, он пока еще плохо знал этот город, поэтому наобум катался туда-сюда.

Патрулировал.

Он понятия не имел, в каком именно районе находится, но, по счастью, в «бардачке» лежала карта местности, и, если потребуется, он всегда мог проверить свой путь и добраться до дома.

Немного севернее, а вернее северо-западнее центра, находился на темной улочке бар, сквозь окна которого была видна шумная многоголосая компания пьяниц, а несколько дальше двое в рванье сидели на приступочке, наблюдая за входом. Пол лишь мельком взглянул на них, проезжая мимо, но словно прочел их мысли, и когда завернул за угол, выскользнув тем самым из поля их зрения, то сразу же принялся искать место, где можно было бы припарковать машину. Обнаружив стоянку примерно в квартале от бара, он запер дверцы машины и обогнул дома, остановившись на углу. Отсюда был виден вход в бар, и если бы Пол сделал шаг вперед, то молодцы на ступеньках его бы заметили. Поэтому, чтобы не вспугнуть добычу, он выглянул лишь на мгновение и снова исчез в тени. Они все так же сидели, передавая друг другу бутылку, видимо, с вином. Под их лохмотьями таились молодые и жилистые тела, и неподвижность черт в их лицах сразу же привлекла внимание Пола: он знал эту породу, изучил ее давным-давно, особи подобного рода в Чикаго ничем не отличаются от своих собратьев в Нью-Йорке.

Пол быстренько продумал план и тут же вышел из своего укрытия на тротуар. Шел он так, будто был «под шафе»: не шатался из стороны в сторону, но ступал с чрезвычайной, преувеличенной осторожностью, несколько манерно и нарочито. Посмотрев по сторонам, он довольно бодро перешел улицу и резво вскарабкался на противоположный тротуар: Пол как бы показывал всем, что он не потерял достоинства, входя в бар. Ему не нужно было смотреть в сторону молодых людей, он и так был уверен, что они за ним внимательно наблюдают.

Внутри стоял грохот, хохот и приветственные крики — похоже, кого-то чествовали. А может, справляли поминки, словом, обычный салун. Народ расползался по кабинкам, и места у стойки были почти все забиты. Этой забегаловке было лет пятьдесят от роду и ничего со времен ее открытия не изменилось, кроме разве что увеличенных плакатов на стенах: Брендан Бехан и Юджин О'Нил и кто-то еще, кого Пол не узнал, наверняка, какой-нибудь ирландский республиканец из двадцатых годов; зальчик просто тонул в ирландском акценте из группы жирных мужичков, сидящих за стойкой, доносилась живенькая мелодийка, которую нельзя было ни с чем спутать. Барменша в рыжем парике оттолкнула Пола локтем и пронесла мимо него поднос, полный пивных кружек.

Пол остановился возле окна, через которое молодчики напротив могли отличным образом обозревать его спину. Он заказал имбирное пиво и жадно проглотил три кружки подряд без передыху. Тут же его заловили за пуговицу два горлопана, потребовавших высказать отношение к «Кэтфиш Хантер». Когда Пол признался в своем полном невежестве, то на него хлынул неиссякаемый поток информации о бейсболе. Решив, наконец, что прошло уже достаточно времени, он решительно пробрался сквозь толпу и, дождавшись своей очереди, ввалился в мужской туалет и стал смывать пот с ладоней. Выйдя, он принялся пробиваться к выходу, стараясь побороть возникший ни к селу, ни к городу страх. Пьяно помахав двоим болтунам, Пол выскользнул на улицу, едва не столкнувшись с парочкой смешливых пьяниц, входивших в бар.

Пол принялся оглядываться, изображая достаточно выпившего человека, который как бы запамятовал, куда поставил машину. Пот струился по ладоням, и он вытер их о внутреннюю подкладку карманов. Двинувшись будто бы не в том направлении, он громко выругался и, злобно топнув ногой, повернул к углу, из-за которого вышел. Пошатываясь, поплелся к нему.

Уголком глаза он видел, что двое молодых людей несколько выпрямились и сели неестественно прямо. Головы их поворачивались вслед за ним, что свидетельствовало о все возрастающем интересе к передвижению «пьянчуги».

Остановившись на углу, Пол принялся с пьяной сосредоточенностью изучать все четыре улицы по очереди; затем он аккуратно взобрался на тротуар и махнул рукой куда-то вдаль, с видимым усилием удерживая равновесие.

Но изображая пьяного, он чувствовал страх. «Зачем тебе все это? Не надо. Тебе ведь не хочется умирать. Не стоит приставать ко мне».

Он испытывал старый знакомый ужас, ощущая нечто отвратительное, составленное из намерений потенциальных убийц и его собственных: он боялся нападающих, но себя самого и того, что он собирался сделать, боялся еще больше. То было нечто, что Пол чувствовал, но никак не мог до конца понять.

Пол знал, что молодчики не оставят его в покое. За этим кабаком они наблюдали в течение нескольких часов, поджидая кого-нибудь в его роде: и даже прожди они неделю, им не попадется добыча лучше. Одинокий пьяница, забредший в темный проулок, ищет свою машину…

Чтобы успокоиться, Пол дышал глубоко и равномерно. Добравшись до затененного участка, он притворился рассерженным, не обнаружив на месте автомобиля, Он стоял спиной, но знал, что ребята уже рядом, так как когда они подошли к угловому фонарю, то на стене четко вырисовались их силуэты.

Пол сгорбился, пытаясь всунуть ключ в дверцу машины, но это была не его машина, и он со стоном издал громкое проклятье, чтобы его услышали, потом зло пнул не желавшую открываться машину и пошел дальше, низко наклоняясь и рассматривая каждую попавшую в поле зрения машину.

А молодчики уже подбежали к Полу, и один из них поднял винную бутылку, намереваясь размозжить ему череп, другой же раскрыл ноле, чтобы безжалостно вонзить его в плоть беззащитного человека.

Пол давным-давно услышал их приближающиеся шаги, но его парализовал страх, и поэтому он двигался много медленнее, чем было нужно, к тому же он пока еще не изучил новый пистолет, не мешало бы потренироваться вначале, но когда нападающие почти наскочили на него, он развернулся, вытянув вперед руку с пистолетом.

Их будто камнем оглушило. Парни увидели совершенно трезвые глаза и черный револьвер; они мгновенно поняли, что их ждет.

Грохот был оглушающим, а отдача столь сильная, что револьвер едва не размозжил Полу руку.

Парень с винной бутылкой согнулся пополам. Пол мгновенно перевел дуло и выстрелил вооруженному ножом в грудь.

Звук упавшей на асфальт бутылки был едва слышен. По пуле он послал каждому из нападавших в голову, пока те падали: они должны быть мертвы, чтобы не опознать его.

Заливаясь от ужаса холодным потом, Пол, пошатываясь, отступил на несколько шагов.

Глава 3

Пол поставил «понтиак» на стоянку в подземном гараже. Смотритель был одет в униформу, и на поясе у него висел револьвер в кобуре. Пол приветствовал его и поднялся на лифте на свой этаж — семнадцатый.

Небоскреб, 501 Озерный проезд, высоченная башня в «Т»-образном тупичке Грэнд-Авеню. Вначале Сполтер решил познакомить Пола с хорошим агентом по продаже недвижимости, но Пол, почти всю жизнь проведший в наемных квартирах, если не считать небольшого эксперимента, во время которого они с женой жили в пригороде, отказался и вскоре обнаружил объявление о сдаче квартиры в «Санди Трибюн» и в тот же вечер въехал.

Стальная дверь запиралась на обычный замок, над которым, однако, крепился внушительный засовчик. Две телекамеры близкого видения сканировали коридор. Войдя в квартиру, Пол запер квартиру на оба замка прежде, чем зажег свет, и положил свою коробку на сервировочный столик.

Он снял квартиру вместе с мебелью, он не был уверен, что задержится здесь надолго. Обстановка оказалась функциональной и безликой, как гостиничная. Хозяин был учителем англичанином, проводившим годичный отпуск в Лондоне. Судя по всему, он совершенно не придавал значения окружающей его обстановке. Единственной приметой бывшего владельца являлись огромные книжные стеллажи, по большей части сейчас пустовавшие. В квартире была гостиная, спальня и небольшая кухонька. Окна выходили на Луп, поэтому квартира была более дешевой, чем те, что были расположены напротив через коридор, из которых открывался видна озеро Мичиган и Нейви Пир. Но поскольку дом находился на Золотом Берегу, то по любым стандартам, кроме нью-йоркских, цена все равно была высока.

Прежде чем вынуть оба пистолета и положить их на столик, Пол опустил жалюзи. Потом повесил пальто в шкаф в коридоре, налил себе выпить и только после этого уселся и, вытащив принадлежности для чистки, разрядил «сентенниал» и принялся за работу, ставшую для него еще в Нью-Йорке привычной до такой степени, что он выполнял ее полностью отключаясь и ни о чем не думая. Каким-то непонятным образом вся эта процедура создала впервые за все время его проживания в новой квартире, атмосферу домашности. Пол откинул в сторону барабан револьвера, затем в щель на самом конце шомпола впихнул кусочек тряпочки и, предварительно хорошенько намочив ее в растворителе, тщательно протер открытое дуло пистолета. Тряпочка вышла с другой стороны, измазанная пороховым нагаром, Пол продел эту процедуру несколько раз, пока последняя тряпочка не появилась из дула совершенно чистой. Он протер все пять патронников в барабане и смазал их, дабы уберечь от коррозии. С помощью тонюсенькой масленки Пол смазал механизм револьвера. Затем собрал принадлежности, зарядил пистолет и чисто вытер стеклянную поверхность столика.

В течение нескольких дней он мог спокойно носить с собой оба пистолета, но когда его начнут искать, придется найти за пределами квартиры надежное место, где можно было бы их прятать. Он уже подумывал об одном.

Пол допил все, что было в стакане, выключил свет и открыл жалюзи; потом сел на диван и стал смотреть на ночные огни Чикаго. Город произвел на него приятное впечатление, но именно здесь он должен был произвести несколько ответных актов в счет погашения долгов.

Миссия должна быть выполнена.

В субботу утром Сполтер встретил Пола в аэропорту О'Хара. Последовал довольно бессвязный разговор и после неизбежных приветствий и обычного обмена любезностями типа: «Надеюсь, тебе здесь понравится», Сполтер привез его в Плазу, где для него был зарезервирован номер, затем, хотя была суббота, Сполтер подкинул его до Лупа, где находился офис Пола. Это был первый контакт Пола с жителем Чикаго, и. лишь через несколько дней он понял, что Сполтер ничем не отличается от остальных обитателей города — было нечто, объединяющее их всех воедино — от представителей правления директоров банка до досужего кабацкого болтуна — это желание всячески защитить и рекламировать свой город. Стоило чикагцу понять, что вы приезжий, как тут же начинался бесконечный поток восхвалений: вот это — самый высокий небоскреб в мире, это — самое большое почтовое отделение в мире, а это — самый большой в мире аэропорт. Чикагцы своим энтузиастом очень походили на техасцев.

Сполтер был умным администратором лет сорока; он не прибавил и десяти фунтов с того времени, когда он, двадцатилетний, играл полузащитником за сборную команду Северо-Запада; это был огромный, могучий, но трепетно относящийся к своей форме мужчина. Добродушие Сполтера процентов на пятьдесят состояло из расчетливого прагматизма, потому что следовало обладать более, чем обыкновенным обаянием, чтобы достичь поста вице-президента в бухгалтерской фирме величины «Чилдресс Ассошиэйтс». Можно было с уверенностью утверждать, что Сполтеру на пути к вершине пришлось оттолкнуть с дороги немало других.

Субботним утром он провел Пола по Стэйт-стрит, по магазинам, украшенным по случаю приближающегося Рождества очень броско кричаще безвкусно. Узкие монолитные стены Лупа живо напомнили Полу Уолл-стрит, финансовую столицу мира: здесь тоже почти каждое здание было банком. Машины медленно ползли по улицам.

Офис находился в здании 313 по Монро, около Уакера, в самом центре Лупа. Похоже, что дом проектирован и украшал какой-то энтузиаст-любитель, более сведущий в истории, чем в архитектуре: фасад его представлял собой нелепое смешение по крайней мере трех классических стилей. Кабинеты на девятом этаже пустовали по причине выходного дня, но Сполтер познакомил Пола со всеми комнатами, начиная от директорского углового кабинета, показал компьютерные и корреспондентские офисы, святая святых самого Сполтера, и закончил отлично оборудованным кабинетом Пола, на дверях, которого было золотом выведено его имя.

— Тебе здесь понравится, Пол, вот увидишь. Мы здесь все сплошь живчики — гонимся за чинами и славой — таков наш общий комплекс. Соревнуемся с деятелями из Нью-Йорка, понимая, что только для того, чтобы остаться с ними наравне, мы должны их постоянно обгонять. И это, могу тебе честно признаться, держит всех нас в небывалом напряжении.

Затем Сполтер предъявил их обоих зорким очам местного стража порядка и вывел Пола на Монро, чтобы отвести его к Университетскому клубу. Он напомнил Полу Гарвардский клуб в Нью-Йорке: чрезвычайно старомодный и невеселый.

Сполтер выбрал кресла и заказал выпивку.

— Сейчас мы проводим аудиторскую работенку для одного завода по производству пластика в Саут-Сайде. У них там произошла неофициальная сидячая забастовка, и менеджер растерялся, — не знает, что и делать: ему были даны срочные указания на применение штрафных санкций. Они с Чилдрессом отобедали в этом клубе, причем бедняга менеджер в голос выл по поводу этой проклятой забастовки. И наш глубокопочитаемый председатель в тот же день продемонстрировал, что есть на самом деле управленческий гений.

— Каким образом?

— Чилдресс посоветовал менеджеру, как поступить. Тот на следующий день заявился на фабрику и рекомендовал забастовщикам, раз уж они все равно ничего не делают отдохнуть, как следует. И приволок ящик пива и ящик виски. Когда бастующие как следует накачались, он послал к ним целый автобус со стриптизершами «для развлечения». Те пустились во все тяжкие и вот, когда веселье было в самом разгаре, менеджер пригласил на фабрику жен всех бастующих. Таким образам, забастовка прекратилась в течение часа.

Пол засмеялся, а Сполтер постарался скрыть очевидное замешательство и поднял свой бокал, пытаясь поймать в него луч света. Пол проговорил:

— Я так давно искал фирму, в которой людям было бы присуще чувство юмора…

— Да, у нас почти все время хохочут. Чилдресс прирожденный хохмач, но тебе придется первое время понаблюдать за ним, чтобы привыкнуть к его стилю. Нет-нет, ничего жлобского он не делает, никаких взрывающихся сигар в настольной установке для увлажнения, ничего похожего. Грязные шуточки он приберегает для людей из своего списка врагов. Хозяин здания, в котором мы арендуем помещения, несколько лет назад сильно закрутил гайки, и нам пришлось попотеть, отстаивая свои права. Тогда Чилдресс придумал замечательную месть. Знаешь все эти распухшие каталоги и журнальные подписки на всякую дребедень, в общем все то, чем обычно перегружена почта? Так вот, Чилдресс заполнил несколько дюжин таких заявок на подписку на имя нашего домовладельца. Беднягу завалили журналами и

посылками, которых он не заказывал, то есть всяким барахлом. Кажется, он даже принялся судиться с несколькими компаниями. И потребовались месяцы, прежде чем поток постепенно иссяк, наш друг стал выглядеть полнейшей развалиной.

Джона Чилдресса Пол встречал лишь однажды, когда председатель приезжал в Нью-Йорк. Айвз, старший партнер фирмы, в которой работал Пол, с большим пониманием отнесся к решению своего служащего и младшего партнера переменить место жительства. Айвз как раз познакомил его с Джоном Чилдрессом и употребил все свое влияние, чтобы добиться для Пола хорошего места в Чикаго. Несмотря на бесцеремонное обращение с людьми, Айвз был добрейшим из стариков, которых когда либо знал Пол. Сам Пол был настолько нескромен, что прекрасно понимал собственное значение для фирмы и то, что Айвзу вовсе не хочется его терять. Поэтому он настаивал па переезде. Смерть Эстер выбила его из колеи, в Нью-Йорке все-все напоминало о ней, поэтому он должен был начать все сначала в новом месте. А когда умерла Кэрол, он сломался, ее смерть стала последней каплей.

Сполтер отпил «скотч».

— Но работа у Чилдресса подразумевает не только игры и веселье. У нас зады горят на работе.

— Только так я и привык трудиться.

— Именно это я о тебе и слышал. Мне кажется, что ты попадешь в струю, и что еще более важно, мы попадем в одну струю с тобой.

Сполтер очень любил помолоть языком и умел это сделать с шиком, но Полу он нравился. Поэтому он отсалютовал своим стаканом.

— А скоро еще и Рождество, — продолжил Сполтер. — Поэтому мы вряд ли начнем борьбу за существование раньше первого дня Нового года. И Чилдресс и я думаем, что хорошо бы тебе первые пару недель просто отдохнуть, освоиться с Чикаго, чтобы потом сразу же нырнуть с головой в работу конторы. После праздников поднакопится солидная пачка налоговых деклараций и у тебя не останется времени на привыкание. В общем, отдыхай: подыщи себе домик, обставь его, устройся, поброди по городу. Наверняка будет несколько вечеринок и Рождественских приемов, поэтому я буду помнить о тебе. А на работу выйдешь в понедельник шестого числа. Ну, как?

Больше двух недель; он согласился с соответствующими случаю уверениями во всяком почтении и уважении.

Сполтер наклонился вперед и поставил локти на колени.

— Ты оставишь меня, если я скажу что-нибудь не то. Но, пойми, мы ведь почти ничего не знаем о том, почему собственно ты решил сюда перебраться. Скажи, ты против, если мы сейчас об этом поговорим?

— Нет, все в прошлом. Теперь меня больше ничего не гложет. Но зачем углубляться в подобные дебри?

— Земля слухами полниться, а о тебе ходят самые невероятные. Думаю, что ты должен нас понять. Мне кажется, что было бы неплохо прекратить идиотские сплетни, пока народ не принялся смотреть на тебя так, словно ты родился с двумя головами и прячешь одну из них в рукаве.

— Какие сплетни?

— Например, говорят, что ты превратился в развалину.

Пол выдавил улыбку.

— Но ведь ты совсем не выглядишь человеком, готовым развалиться на куски.

— Да, история вышла безобразная, но вполне обыкновенная.

— Твою жену… прости. На твою жену напали.

— На жену и дочь. Прямо в квартире. Жена умерла в больнице. А дочь вслед за ней через два месяца.

— Умерла из-за того, что на нее напали?

— Именно. — Он не стал вдаваться в подробности. Кэрол была помещена в психиатрическую лечебницу: кататонический уход. Она старалась избегать мыслей о том, что ее беспокоило, старалась уйти от действительности. Кэрол превратилась в растение. Пол наблюдал за тем, как она постепенно сдавала позиции и дошла до окончательного транса, когда она больше не могла ни говорить, ни двигаться, ни есть самостоятельно, ни видеть, ни слышать. Смерть наступила в результате несчастного случая: девушка подавилась собственным языком, а медсестра обнаружила это лишь спустя полчаса.

— А грабителей нашли?

— Нет.

— Боже.

Пол осушил свой стакан и осторожно поставил его на стол.

— Понимаешь, у Эстер и Кэрол к моменту нападения вообще не было денег. Три-четыре доллара — все. Грабители обезумели именно поэтому, у жертв не оказалось денег.

— Черт…

Пол поймал взгляд Сполтера.

— Их страшно избили.

Сполтер отвел глаза.

— Нет. Пожалуй, это мне стоит извиниться. Видишь ли, я ведь рассказал это таким образом, потому что имелась причина.

— Чтобы доказать, что выстоял — чтобы мы поняли, что ты не сломался…

— Именно. Есть варианты, когда ты не в силах контролировать события, поэтому ломаешься. Например, если бы Кэрол и Эстер погибли при землетрясении или от рака… Но теперь все в прошлом. Горе горем, а жизнь продолжается; ведь у нас у всех есть свои печали, с которыми мы вынуждены мириться, таща их через всю жизнь. Либо так, либо мастеришь петельку. Но у меня нет склонности к самоуничтожению. Ты любишь ходить в кино?

— Изредка, — сказал Сполтер безразлично.

— А я на вестернах свихнулся. И для меня сами походы в кино и эти фильмы, ничем не отличающиеся один от другого — блаженство. В каждом из этих киношек должна стоять фраза: «Ты сам выбираешь карты для игры».

— Именно это, хочешь сказать, ты и делаешь?

— Выбор небогат.

Сполтер навис над своим пустым стаканом. Официант принес свежую выпивку, и Сполтер подмахнул счет.

— Дружок моей дочурки живет на Хорвард-стрит. Ты, наверное, понятия не имеешь, что это за райончик. Но неважно. В общем, несколько месяцев назад муниципалитет решил запретить на этой улице стоянки машин, поэтому Чету пришлось подыскивать местечко на боковых улочках. Меньше чем за месяц его машину дважды обдирали. Совсем недавно наш мэр отменил свой же указ на запрещение парковки, но разве, черт побери, это решение проблемы? Разумеется, наши беды по сравнению с твоей — просто мура, но без шуток могу сказать, что и в Чикаго с преступностью — настоящая проблема. Тысяча убийств — и большинство остаются нераскрытыми. Это, увы, необетованная земля.

Полу вовсе не хотелось оказаться втянутым в разговоры по поводу проблемы преступности. Лучший способ избежать неприятностей, могущих последовать от собственного языка, — вовсе ни о чем не толковать.

А Сполтер продолжал заливаться. Он перескакивал с темы на тему, обычно не делая никаких логических связок. И не то, что у него был словесный понос, нет, просто он искренне хотел посвятить Пола во все то, что должен усвоить, как ему казалось, вновь прибывший в их замечательный город. Пол с облегчением перевел дух, когда предмет разговора перескочил с преступности на более нейтральные темы.

Он даже постарался сделать заинтересованное — насколько это было возможно — лицо: он находил бесперебойную болтовню Сполтера о внешней политике фирмы крайне угнетающей. Хотя в анекдотах о вражде и ревности внутри конторы, в бульварных зарисовках характеров и стремительных оценках компаний, для которых «Чилдресс Ассошиэйтс» делала постоянные аудиторские работы, было рациональное зерно. Полу было полезно освоиться со всеми подобными разрозненными деталями, чтобы потом легче включиться в работу. Ему следовало хорошенько проявить себя у Чилдресса: он всегда гордился своими способностями, но теперь появилось нечто большее, не мог он позволить привлечь к себе внимание плохой работой или выставить напоказ ухудшение тех профессиональных качеств, которыми был известен. Конечно, придется приложить к этому максимум усилий, потому что с недавних пор работа перестала быть главным делом его жизни, она стала теперь всего лишь источником существования и одним из способов умиротворения бушующих в его груди страстей.

После завтрака они вместе вышли из клуба, и Сполтер, неуклюже-огромный в своем плаще, проводил его до гостиницы. Пол отклонил любезное приглашение на ужин, сославшись на усталость после перелета. Когда Сполтер укатил, Пол перешел улицу и побрел под пассажем комплекса Джона Хэнкока, пока не обнаружил магазинчик, где закупил карты и путеводитель по Чикаго, три местные газеты, а также «Нью-Йорк Таймс». Здесь на странице сороковой он обнаружил колонку с сообщениями из полицейского управления о продолжающихся безуспешных поисках линчевателя, использующего все тот же самый пистолет и убившего за последнее время семнадцать человек. За последние пять недель. Из этих семнадцати жертв праведной мести четырнадцать имели приводы и различные сроки осуждения, а трое были обнаружены рядом с украденным ими же добром. Похоже, Пол снова спас несколько невинных жизней.

В комнате отеля он обнаружил отпечатанную на машинке карточку от дирекции.

«Мы настоятельно рекомендуем вам воспользоваться сейфом, который бесплатно предоставляется всем проживающим в отеле. Пожалуйста, не оставляйте в комнате меха, драгоценности, фото— и кинокамеры, деньги ИЛИ ЛЮБЫЕ ДРУГИЕ ЦЕННОСТИ. По закону штата Иллинойс гостиница не отвечает за утерю любой собственности, кроме той, что была помещена в сейф… Пожалуйста, запирайте ваш номер на ДВА ЗАМКА. Желаем вам приятного пребывания в нашем городе».

Этой ночью Пол спал, положив бумажник в подушку.

Глава 4

«Чикаго, 17-е дек.

Тела двух застреленных мужчин были обнаружены сегодня утром на тротуаре 2000-го Северного Мохока.

Обнаружил тела и доложил в полицию об убийствах проезжавший мимо водитель Филип Фрэнк.

Представитель полицейского департамента указал, что жертвами являются Эдвард Эй. Смит, 23 лет, живущий в Уоштено 1903, и Лерой Томсон, 22 лет, адрес неизвестен. По сообщению полиции, оба имели приводы за нападение и ограбление: ко времени смерти Томсон отбывал отсрочку двухлетнего тюремного заключения.

Возле тел были обнаружены осколки разбившейся винной бутылки. Полицейский представитель объявил, что один из умерших, Смит, держал в зажатой руке нож, с открытым лезвием.

В обе жертвы стреляли дважды. Баллистическая экспертиза установила, что все четыре пули были выпущены из одного и того же револьвера тридцать восьмого калибра.

— Однако, мы пока еще не совсем в этом уверены, — предостерег от поспешных выводов представитель полицейского департамента. — Вынутые из тел пули очень сильно повреждены и разорваны на части. Единственное, что почти наверняка можно сказать, это то, что пули разрывные; потребуется дополнительная экспертиза, прежде чем мы сможем быть абсолютно уверены в том, что пули выпущены из одного оружия.

Следователи из бюро по расследованию убийств не могут пока придумать ни одного заслуживающего внимания мотива убийства.

Эти два убийства подняли количество смертей от огнестрельного оружия до 856»

Глава 5

У стойки бара мужчины хмуро смотрели в свои кружки с пивом, с неодобрением разглядывая входящих незнакомцев и снова отводя взгляды. В дальнем углу компания здоровяков орала, как резаная. Комната была отделана темным деревом, воздух заполненный дымом и пшеничным виски казался наэлектризованным до предела. Под лампами летали частички сажи. Пол отыскал у стойки свободное местечко. — Пиво, пожалуйста.

Бармен назвал с полдюжины различных наименований; Пол выбрал какое-то. Ожидая, пока ему нальют кружку, он оглядел зал и понял, что в этой группе наверняка был и его человек. Или далее несколько.

Бар находился в квартале от Башни Трибьюн, на равном расстоянии от редакций «Дэйли Ньюс» и «Сан Таймс». Пол выбрал его потому, что тут наверняка находилась штаб-квартира информационного центра репортеров новостей, и именно здесь вновь прибывшему легче всего получить сведения о незнакомом городе. Полу было необходимо поближе познакомиться с Чикаго, узнать, как функционирует этот мегаполис, где находятся «горячие точки», как работает полиция.

Он взял свое пиво и примостился поближе к шумной компании. Девять или десять человек, среди них были и женщины, разгоряченные алкоголем и табаком, обменивались циничными замечаниями по поводу местных событий. На часах было всего лишь половина седьмого, но народ, судя по всему, наливался спиртным здесь достаточно давно, уже никто никого не слушал, безостановочная говорильня, пьяная назойливость, переливание из пустого в порожнее — все это сливалось воедино, создавало громкую какофонию. Разговор шел о мэре и механизме власти, но, к сожалению, из этой болтовни Пол не смог выловить ничего для себя полезного.

С краю сидели двое, не принимающие участия в общем гомоне, и Пол придвинулся поближе к ним. Один из мужчин стоял, облокотившись на стойку, и морщился от слишком громких выкриков; второй, совсем лысый, сжимал в руке стакан.

— Не льсти себе, Майк. Тебе не удастся разыграть похмелье.

— Черт. Значит, вот от этого я точно сломаюсь, — и Майк яростно замахал рукой бармену. Лысый пробормотал:

— Когда он подойдет, лучше закажи сразу двойную порцию. В этом кабаке пальцы у бармена чересчур тонкие.

Пол сидел между Майком и барменом; он слегка повернулся и привлек внимание человека за стойкой. Бармен кивнул:

— Слушаю, сэр?

Пол показал пальцем себе за спину:

— Этому джентльмену необходимо выпить. Майкл развернулся, протянул руку мимо плеча Пола и грохнул ладонью по стойке.

— Двойной «дэвар» без добавок.

Лысый буркнул:

— Мне бы такое выдержать.

— А ты повылетай столько раз, как я, с работы, — улыбнулся Майк плохими зубами Полу. — Дружище, вы спасли мне жизнь. Меня зовут Ладлов, Майк Ладлов.

— Фред Миллз, — соврал Пол. — Приятно познакомиться.

— Новое лицо, — сказал лысый. — Черт побери, мистер Миллз, вы, наверное, по ошибке забрели в эту психушку. Меня зовут Ден О'Хара. Не верьте ни единому слову этого человека: он бешеный пьянчуга.

Когда бармен поставил стакан на стойку. Ладлов потянулся за ним и осторожно поднес его к губам.

— Не пьянчуга, О'Хара, отнюдь. Алкоголик. Не снимаешь ты тонкостей, ирландец ты дурной, коренных отличий…

— Пьяница он, пьяница, — заверил Пола О'Хара. — Не слушайте его болтовню.

Ладлов одним глотком опустошил почти весь стакан и прикрыл глаза.

— Слушайте. Могут весь вечер языками трепать, пока все пиво не выдуют и уже не в силах будут разобраться, кто что сказал. — Полу пришлось наклониться поближе, чтобы услышать его слова; гомон стал невыносимым.

Бармен положил перед Ладловым счет, и Пол аккуратно его поднял, прекрасно зная, что О'Хара за ним наблюдает. Пол отвернулся и положил на листок пятидолларовую купюру.

У О'Хары оказался легкий ирландский акцент.

— Хорошо, мистер Миллз, что мы можем для вас сделать? — Он спросил это любезно, но твердо.

— Я приехал из Нью-Йорка. Перевелся, точнее. Компания решила, что так будет лучше для всех. Так вот, я ничего не знаю о Чикаго. Не имею представления о том, что это за город.

— И пришли сюда, чтобы почерпнуть из источника. Очень разумно.

Ладлов осушил стакан и поставил его на стойку.

— Теперь угощаю я. Спасибо за поддержку, дружище, Чем вы занимаетесь?

— Системами безопасности. Пол заранее заготовил ответ, — Домашние системы сигнализации против взлома, электронные системы — все в таком духе. У нас новая компания. Только-только выходим на Среднезападный рынок.

— И, значит, прощупываете почву. — О'Хара поставил свой стакан из-под пива со стаканом Ладлова. — Знаете, что я вам скажу? Майк, почему бы вам не пойти за угол, где бы мы смогли друг друга слышать? В этом бедламе нормального разговора не получится.

Пол взял сдачу и оставил на стойке чаевые. Ладлов легонько тронул его за плечо, и они двинулись к дверям в фарватере, который прокладывала широченная спина О'Хары.

Редкие снежинки падали на Раш-стрит, но ничего похожего на зиму не было и в помине: тротуары лишь слегка намокли. О'Хара поднял овечий воротник своего огромного пальто.

— Еще один мокрый праздник. На сей раз Рождество.

— Снова завелся на счет дождя, — хрипло рассмеялся Ладлов. — А ведь ты, засранец, родился в стране, где дождит двадцать четыре часа в сутки.

Они завернули за угол и попали в закусочную, в которой кабинки были отделаны хромом; освещение было ярким, вдоль ближайшей стены находилась стойка бара, и никого не оказалось внутри. Пол уселся на табурет и обнаружил, что зажат между Ладловым и О'Харой. У последнего ногти синели чернилами; ирландец помахал рукой, подзывая официантку.

— «Дэвар» без добавок, милочка, а для моего проевшегося дешевого приятеля — пиво «Миллер», Что вы будете пить, мистер Миллз?

— Тоже пиво.

Ладлов кинул на стойку деньги.

— Итак, с чего начнем?

О'Хара кашлянул:

— Надо узнать, о чем именно хотел спросить наш новый друг.

— Мы знаем, о чем. Он хочет знать, что за город Чикаго.

— На это можно ответить одной фразой: когда всякие отбросы скатываются все ниже и ниже, то они обычно приезжают в Чикаго.

Ладлов хмыкнул:

— О'Хара просто сам не понимает, о чем именно говорит. Он пишет прочувствованные философские статейки, ведь он политический репортер. Его увольняют каждые шесть месяцев, когда кто-нибудь их крутых ребят начинает давить на его редактора. Что же до меня, то я кручусь репортером преступных новостей уже восемь лет. Так что я именно тот, кто вам нужен. Забудьте об этом никчемном ирландце.

— Поосторожнее, Майк.

— Я вам кое-что объясню, — обратился Ладлов больше к О'Харе, чем к Полу. — Кое-что, О'Хара, отнюдь не все. В этом городе круглосуточно происходят ограбления. Происходят каждые три минуты. В прошлом году у нас было зарегистрировано восемьсот убийств, в этом же году мы намерены побить рекорд. Статистическая кривая показывает, что уровень преступности повысился на пятнадцать процентов. И еще одно, О'Хара, в Чикаго за год расследуется меньше одного процента преступлений, а раскрытые выглядят таким образом: берут с улицы первого попавшегося бродягу и упекают далеко и надолго.

О'Хара выпили, задохнувшись, произнес единственное слово:

— А, статистика…

— А вот вам, мистер Миллз, статистические данные: сегодняшний парнишка в Чикаго имеет больше шансов быть убитым, чем солдат во Второй Мировой войне. Если уровень преступности и дальше будет идти такими же темпами, как и сейчас, то вскоре каждые пятнадцать минут от рук убийц будет погибать по одному чикагцу. Мертвые, мертвые…

— Уровень преступности. — О'Хара издал звук, долженствующий обозначить чих. — Вы только послушайте этого идиота. — Он повернулся и похлопал Пола по рукаву. — Вот я вам настоящие факты выложу. Мы живем в оккупированной военной зоне. Город рубит и режет себя на куски. Скоро останутся одни развалины. Экологи называют происходящее «бихейвиорическим»

сливом. Невыносимая перегруженность приводит к самым что ни на есть массовым убийствам. — Он подчеркнуто выразительно произносил многосложные слова.

— Ага, — неясно пробормотал Ладлов. — Ага, ага…

— Чикаго, — полунасмешливо, полупочтительно произнес О'Хара. — Этот город выразительно уставился на озеро и ждет, пока оттуда не вынырнет какой-нибудь омерзительный склизкий монстр и не раздавит тут все к чертовой матери — здания, людей и крыс, которые кусают людей. А наши доблестные полицейские шугают проституток и суют свой нос в семейные ссоры, пока снайперы убивают людей на Шоссе имени Джона Фицджеральда Кеннеди.

— На прошлой неделе произошло двадцать шесть убийств, — сказал Ладлов. В его голосе не прозвучало ни единой сочувственной нотки. — Шестьдесят часов, двадцать шесть убийств.

Пол спросил:

— Но почему?

— Что «почему»?

— Ведь так не должно быть, — сказал Пол. — Не должны люди испытывать постоянный страх.

Ладлов неожиданно рассмеялся. О'Хара тут же выступил:

— Слушайте, я тут недавно говорил с одним стариком из Чичеро. Так вот: ему восемьдесят лет, и он благодарен провидению за то, что его квартиру за все это время грабили лишь трижды.

— Но почему никто не попытается с этим бороться?

— Мы все овечки, — сказал О'Хара, — А как иначе? Например, на прошлой неделе в Лупе работал один грабитель — подчистую сметал все Рождественские лавки. Правда, носил парик, но это был парень. Так вот, он обоссался от одного того, что какая-то дамочка отказалась отдать ему свою сумочку. И вот этот обоссавшийся пидор пристрелил женщину среди бела дня напротив автобусной остановки. В самом центре города.

— Боже правый, — пробормотал Пол, сжимая стакан. Он внезапно почувствовал пронизывающий холод. Ладлов сипло пропел:

— Чикаго, Чикаго, как я тебя люблю, — смешивая, наверное, нарочно слова двух песен. Пол спросил:

— И этот грабитель в женской одежде — его поймали?

— Этого они поймали, — ответил О'Хара. — И что с того? На одного пойманного приходится сотня непойманных.

— Вы сделаете в этом городе потрясающий бизнес, пообещал Ладлов Полу. — Хотя всё равно ничего не измените.

— Почему?

— На половину сигнальных звонков полиция просто не отвечает.

— Апатия. — Это снова О'Хара. — Вчера в Мохоке застрелили двоих парней. Из револьвера тридцать восьмого калибра, на одной из боковых улочек. И ведь никто не позвонил в участок, А ведь все жители этого квартала должны были слышать выстрелы. Понадобилось, чтобы кто-то проехал мимо и сообщил в полицию. А сколько копы добирались!..

— Если будете гулять по этому городу и услышите за спиной чьи-то шаги, то они напомнят вам взрывы гранат. Прогулка по Чикаго вечером — все равно, что боевое задание.

— Политика, все — проклятая политика.

— Его послушать, так у ирландцев только и разговоров, что о политике. Для них преступность политика.

— Было время, когда наша мэрия действительно кое чем занималась. Когда вас грабили, администрация обеспечивала вас обедом, работой и адвокатом, который защищал того парня, который вас ограбил. В те времена все это было частью общества, в котором вы проживали. Теперь все это превратилось в политическую арену. Полицейские берут взятки или не берут взятки, но стародавней преданности делу больше не осталось. Теперь это стало обыкновенной работой: делай по возможности поменьше, загребай по возможности побольше. Когда копы принимаются лупить по головам, начинаются вопли по поводу жестокости полицейских; если же они по головам не лупят — то по поводу всеобщей продажности — нельзя во всем винить только их одних. Судебная система прогнила насквозь, люди больше не знают, как совладать с преступностью. Если убьете кого-нибудь на глазах у всех, вам тут же дадут адвоката, который добьется годичного содержания в тюрьме с отсрочкой приговора на год. Награды за преступления возрастают, в то время как наказания за эти преступления становятся смехотворными. Можно понадеяться на то, что вас не схватят, а если все-таки схватят, то можно понадеяться на то, что вы не предстанете перед судом, а если все-таки предстанете, то можно надеяться, что вас не приговорят, а если все таки приговорят, то вряд ли вы попадете в тюрьму. У преступников на один несчастливый шанс появилась тысяча счастливых. Остальные же разрываются между жаждой мести и состраданием, мы не знаем, что делать, поэтому не делаем вообще ничего.

— Народ ничего не смыслит в преступности, — буркнул Ладлов.

О'Хара бодренько сказал:

— Давайте-ка еще выпьем. Мистер Миллз угощает.

Глава 6

Пол ушел прежде, чем журналисты разнесли друг друга в клочья; под конец их пререкания утратили налет дружелюбности, и они стали походить на разбойников из захудалого вестерна. Тут вмешался бармен и выставил их, но Ладлов с О'Харой, выйдя из кафе, стали пихаться, как заправские боксеры. Падал тихий снег.

Пол скрылся в темноте. Он не понимал мужчин, дерущихся ради развлечения.

В течение нескольких часов он мучился с двумя стаканами пива, но вышел из кафе с интересной информацией, а кое-что понял из полунамеков. Узнал, например, кое-что об организационной и диспозиционной жизни полиции районы и маршруты патрулирования, то, на что копы обращают и на что не обращают внимания. Немного разведал об организации работы управления по раскрытию убийств, о работе инспекторов и капитанов, — она несколько отличалась от структуры нью-йоркских отделений, и кое-что узнал о работе Чикагской Комиссии По Борьбе с Преступностью. Пол разузнал демографические и коммерческие подробности, отсутствующие на его покупных картах. Ему рассказали о Старом Городе, Новом Городе, Литовском, Польском, Итальянском и Китайском кварталах — самых неблагополучных кварталах Чикаго, откуда поступало больше всего вызовов в полицию, где совершались наиболее жестокие преступления. Понял, что полицейское инспектирование лучше всего проводится в Первом Административном округе, потому что это был родной округ почтенных и всеми уважаемых политиков и потому что округ сей включал в себя знаменитейший Луп, а вот на западных и юго-западных улицах контроля почти не было.

Пол узнал кучу полезных деталей, многие из которых явно были неверны: и все равно игра стоила свеч, и репортеры подыграли ему в две руки. Да им ничего другого не оставалось: стоит спросить человека о чем-нибудь, в чем он считает себя экспертом, и он радостно начнет выкладывать все, что знает.

Пол отыскал дорогу к открытой стоянке, где была припаркована его машина. Он заплатил смотрителю и направился в направлении тех районов города, которые считались более опасными.

Он снова охотился. Поначалу, еще в Нью-Йорке, он старался выискать этому рациональное объяснение. Он ходил в Риверсайд Парке, положив руку на пистолет, лежащий в кармане его плаща, и убеждал себя в том, что делает лишь то, что должен делать любой уважающий себя законопослушный гражданин, — ничего не боясь, гуляет в общественном парке. Любой хищник, посмевший бы на него напасть, напрашивался на неприятности. «В этом нет моей вины, он может оставить меня в покое и с ним ничего не произойдет». Но обманывать себя вечно нельзя. Не мог он гулять по безлюдным местам в два часа ночи ради собственного удовольствия или здоровья. Он хотел, жаждал чьей-нибудь смерти, жаждал убийства, и всякое другое объяснение не имело разумных оснований. Пистолет в кармане лежал не для самообороны. Пол не защищал себя, он нападал: расставлял ловушку, выставляя себя в качестве приманки и в тот момент, когда хищник заходил в клетку, она захлопывалась.

Пол спрашивал себя: почему? Он не получал на малейшего удовольствия от созерцания умирающего человека. Не чувствовал приятной дрожи, возбуждения. Наоборот, после убийства его мучила болезненная тошнота. Не ощущал он и какого-то особого триумфа, как и какой-то особенной очищенности. Облегчение, и то лишь иногда, что вот он снова прошел сквозь это и остался жив: но его не возбуждал вызов, который он бросал судьбе и насилию, не возбуждало то, что он должен был что-то там себе доказывать. Пол месяцами не мог думать ни о чем другом, но ведь существуют вещи, о которых можно размышлять и анализировать де смерти и никогда не приблизиться к их разгадке. Что это было? Чувство долга? Ведь он действовал не по принуждению и не чувствовал себя как наркоман, не получивший дозы, нет: никто и ничто не могло заставить его поступать подобным образом. Просто это следовало сделать. Работа или, может быть определенная обязанность: никак иначе он не мог это определить.

Когда он глубоко забрался в трущобы Южного гетто, то выбрал бульвар, по обеим сторонам которого шли убогие магазинчики, и медленно двинулся между редкими машинами, пока не увидел открытую залоговую лавку. Пол проехал мимо, повернул за следующим углом направо и без труда отыскал местечко для стоянки; в подобном районе нельзя было даже мечтать о том, что бы, оставив на ночь автомобиль, утром обнаружить его в полной целости и сохранности.

Пол тщательно запер все дверцы и проверил окна. Шагая обратно к свету, он прошел мимо высоченного чернобородого человека в широкополой кожаной шляпе, который, посторонившись и даже не взглянув на Пола, дал ему пройти и исчез в тени. Пол вышел на свет.

На улице жидкий ручеек пешеходов виднелся возле закрывающегося супермаркета, Пол прошел мимо окон, заставленных ценниками, мимо телекамер, обосновавшихся высоко на стенах, и вооруженного охранника у входа. Рядом находился винный магазин, он уже закрылся, его окна крепко прикрывали надежные ставни с железными поперечинами; дальше располагалось лавка, торгующая излишками военного обмундирования, и, наконец на самом углу была залоговая контора, над которой висел сферический медный предмет. Зайдя вовнутрь, Пол порыскал в ней минут пять и, обменявшись с владельцем парой слов, снова вышел на улицу.

Бумажник Пол держал в руке и пересчитывал деньги с таким видом, словно только что их получил. Потом неуклюже бросил бумажник во внешний карман пальто, стараясь сделать это позаметнее, и, дойдя до угла, где стоял супермаркет, опустил руку в карман и взялся за рукоятку револьвера.

Полицейский, даже самый преданный своей профессии, должен дождаться, чтобы преступление совершилось у него на глазах, тогда он начнет действовать. Само присутствие человека в форме может отбить желание у бандита нападать. Пол давным-давно усвоил одно правило: незачем искать преступников, совершающих бандитские нападения; поиски могли слишком затянуться. Конечно, если верить Майку Ладлову, в городе каждые три минуты совершается вооруженное нападение, но это был очень большой город, в котором проживали три миллиона потенциальных жертв.

Намного быстрее и выгоднее было изображать приманку и заставлять бандитов самих находить его: вызывать, так сказать, огонь на себя.

Повернув за угол, Пол был почти уверен, что за ним кто-нибудь идет, но он ошибся. Никого не соблазнил бумажник, якобы набитый в залоговой лавке деньгами и с очевидной небрежностью брошенный во внешний карман пальто.

Прокол: не вышло. Ну, что ж, нельзя же надеяться, что на тебя станут нападать ежечасно.

Он углублялся все дальше и дальше в темноту квартала, глаза уже стали привыкать к мраку и различать предметы, находящиеся далеко впереди; один раз он даже обернулся, чтобы удостовериться, что никто за ним не крадется. На тротуаре было пусто. Пол терпеливо пошел дальше, повернувшись спиной и ослабив руку на пистолете, изображая беззаботного гуляку. Все больше привыкая к темноте, Пол принялся обшаривать взглядом просевшие, нависающие над тротуаром ступени лестниц; то тут, то там тусклая лампочка над входом, но большинство дверей не освещено. В пределах видимости никого: в подобном месте не станешь рассиживать на крыльце, дыша свежим воздухом. К тому лее было холодновато, да и снег кружил в воздухе, проплывая мимо.

Поэтому Полу всего лишь показалось, будто на углу кто-то пошевелился, но этого оказалось достаточно, чтобы ладони загорелись от выступившего пота. И он мгновенно застыл на месте.

Вон там, у машины. Его машины.

Ничего.

Но пройдясь взглядом по силуэту автомобиля, Пол заметил чужеродный выступ: небольшой, не толще книжки в бумажной обложке…

Он двинулся вперед. Двадцать пять футов, двадцать и, наконец, ему стало ясно, что же он такое увидел над крылом автомобиля, это был человек, спрятавшийся за машиной, и не подозревавший насколько высока тулья у его шляпы.

Пол продолжал спокойно приближаться к автомобилю, боковым зрением он наблюдал, — человек начал огибать машину, чтобы остаться незамеченным для Пола.

У переднего бампера Пол резко развернулся на правом каблуке и бросился между машинами, вынимая «сентенниал» на ходу. Он пролетел мимо мужчины, который в полном обалдении уставился на него, затем отшатнулся, потерял равновесие и оперся рукой о тротуар сзади.

Из руки человека что-то торчало. Он поднял это что-то как оружие.

Пол выстрелил ему в лицо. Рука мужчины разжалась, и он грохнулся на спину. Кожаная шляпа выкатилась на середину улицы.

Оружие осталось лежать рядом с ним. Им оказалась перекрученная проволока в оплетке: обычно такими открывали окна, чтобы забраться в машину.

Пол вставил ключ в дверцу, прыгнул в салон и до отказа нажал на стартер. Вывернув руль влево, он вывел машину со стоянки. Пол почувствовал, что задние колеса проехались по руке мертвеца.

Он гнал по улице не зажигая фар: если были свидетели, ему не хотелось, чтобы они видели помер машины. Дважды повернув на большой скорости, он, наконец, включил фары и влился в поток машин, двигающихся по бульвару. Пол гнал по Озерному проезду, холодея от мысли, что мог оставить вещественное доказательство, улику: отпечатки задних колес машины на теле убитого.

Он провернул в голове все возможные варианты. Промчавшись мимо своего дома Пол двинул дальше в Норд-Сайд и стал кружить там, пока не отыскал спокойный квартал. Не обращая внимания на проезжающие мимо машины, он домкратом поднял зад машины. Затем отвернул вентиль и выпустил из колеса весь воздух.

Когда воздух вышел, Пол с помощью ломика снял покрышку с железного обода. Необходимых инструментов для подобной работы у него не было, и дельце поэтому оказалось не из легких: он знал, что его подгоняет необходимость, поэтому шуровал спокойно и безостановочно. Наконец, покрышки были заменены, и Пол проехал немного на запад, пока не отыскал помойку. Он протер снятую покрышку, не оставив на ней отпечатков, и бросил ее посреди мусора: только после этого двинулся домой. Завтра он купит новую запаску.

Только к полуночи он хорошенько смазал и перезарядил «сентенниал». Потом включил приемник, настроив его на волну, которая передавала новости двадцать четыре часа в сутки, но пока об убийстве в Саут-Сайде известий не было. В час ночи Пол выключил радио, принял душ и отправился на боковую, стараясь увидеть мысленно лица троих людей, ворвавшихся в квартиру и набросившихся на Эстер и Кэрол.

Их он не увидел, впрочем, и не пытался. Когда вы начинаете опрыскивать сад, стараясь уничтожить вредных насекомых, то не стараетесь отыскать среди тысяч кровососов несколько тех, которые недавно сидели на вашей руке.

Глава 7

День был холодным, затянутым углеводородной дымкой. Чайки снимались с озера и совершали свои разведочные полеты над городом. Четыре часа: скоро начнет темнеть. Пол зашел в магазин: «Принимаем чеки. Ксерокопировальные работы в вашем присутствии». Он подошел к кассе и секунд двадцать отрывал кассира от работы: узнавал, как пройти к ближайшей «Эль» остановке. Он прекрасно знал, где она находится, но ему было необходимо, чтобы со стороны казалось, будто он меняет чек на наличные. Он даже вытащил бумажник и помял его в руках, и только после этого отвернулся от окошка и, выйдя на улицу, начал считать деньги.

Таким образом он поступил несколько раз, но никого не соблазнил. Пол упорно повторил один и тот же ритуал, потому что ему была необходима хотя бы одна мишень, оправдывавшая его присутствие здесь.

Выйдя на улицу, он увидел, что мимо проезжает полицейская машина с мигалками и сиреной на крыше и расписными дверями. Пол снова пересчитал деньги и свернул в переулок, по обеим сторонам которого высились старые кирпичные дома с потеками на фасадах.

Пройдя полквартала, он остановился и похлопал по карманам, словно что-то потерял. Этот жест дал ему возможность повернуться на каблуках вокруг своей оси и разглядеть, что творится у него за спиной. На углу нервно подрагивала тощенькая фигурка в поношенной одежонке: молодой парень подпрыгнул на ножках, словно спортсмен перед состязанием. За его спиной дорогу переходила женщина, тянущая за руку вопящего ребенка.

К первому подростку вскоре присоединился второй, и они смотрели ему вслед.

Пол наклонился, поднял нечто невидимое с земли и двинулся дальше.

Направо глухая стена была размалевана разноцветными рисунками. Дальше по улице дома казались нежилыми. Страшными. Чикагские трущобы по сравнению с Нью-йоркскими казались просторными и полными воздуха: улицы — широкие, дома — низкие. Но разрушение и запустение воняло точно так же.

Бумажник Пол держал рядом с револьвером по двум причинам. Если налетчик потребует бумажник, он вместо него вытащит револьвер. Но если в карман залезет полицейский, то вместо огнестрельного оружия найдет двести пятьдесят долларов наличными.

Парни наблюдали за ним: он засек их отражения в окошке грузовика, стоящего около тротуара. Все они дерганые какие-то, нервные, словно минуты не в силах простоять спокойно: взвинчены до предела. Наркоманы? Пол издали не мог определить: вполне возможно, это обычное поведение современной молодежи. Но когда он дошел до конца квартала и посмотрел по сторонам, прежде чем перейти улицу, то увидел, что ребятки на приличном расстоянии следуют за ним по пятам. Ладони начали потеть: обычная предательская дрожь охватила тело.

Пол слегка замедлил шаг. Его машина стояла в конце этого квартала. А еще через квартал на пустой улице светофор мигал красным светом: зажжется — погаснет, зажжется — погаснет. На кончике языка Пол почувствовал знакомый медноватый привкус страха.

Парни бежали к нему. Он отлично слышал, как они топают…

Глава 8

«Чикаго, 19-е дек.

Двое подростков были застрелены вчера днем в Саут-Сайде из того же револьвера, что и трое других за последние семьдесят два часа.

Эрнесто Дельгадо, шестнадцати лет, и его брат Хулио, пятнадцати, из 4415 В. 21-й квартал, были обнаружены убитыми на тротуаре Уолкотт-Авеню в пять часов десять минут проезжавшей мимо полицейской машиной.

Судя по предварительным результатам медицинской экспертизы, пули, братьев Дельгадо, могли быть выпущены из того же револьвера, из которого стреляли в Джеймса Вашингтона, 26-ти лет, на Лоу Авеню вчера ночью до этого — в Эдвард Эй. Смит и Лероя Томсона».

Этим утром капитан полиции Виктор Мастро так прокомментировал происшествия последних дней:

— Вполне возможно, что и у нас появился свой «линчеватель».

Имелась в виду последняя серия убийств в Нью-Йорке, которую пресса охарактеризовала как принадлежащую некоторому «линчевателю». Она широко освещалась и комментировалась общенациональными средствами связи.

— Оба подростка ранее привлекались в суду, сказал Мастро. И так как подростковые дела не могут быть опубликованы, полицейский представитель отметил лишь то, что братья Дельгадо были наркоманами, «висевшими» на героине. Сосед, которого наши люди проинтервьюировали этим утром, сообщил, что мальчики были «жестокими и наглыми».

Капитан Мастро сказал, что фотографии пуль из всех пяти дел были отосланы в Нью-Йорк для сравнения с пулями, извлеченными из трупов жертв «линчевателя».

Когда шефа полиции города Чикаго Джона Колберна попросили прокомментировать события, он сказал:

— Мне бы не хотелось сейчас распространяться по данному поводу, пока у нас не появятся новые факты, с которыми мы могли бы работать. Сейчас всеми этими делами занимаются следователи, которым поручено установить, существует ли между убийствами какая-нибудь связь. Делать заключения пока рано.

«ЛИНЧЕВАТЕЛЬ В ЧИКАГО?»

Комментарий Майкла Ладлова

Полицейские рапорты убеждают нас, что по улицам бродит неизвестный убийца, судя по всему, вдохновленный нью-йоркских «линчевателем» и совершающий преступления в его духе и стиле.

Существует или же нет подобный преступник, мы не знаем, но по городу покатилась лавина домыслов и слухов о так называемой «проблеме преступности», беспрецедентной даже в наш век.

Несмотря на повальный рост безработицы, экономический спад, инфляцию, политическое крючкотворство и очковтирательство, плохой урожай, нефтяной и энергетический кризисы и все остальные неприятности, которые приходятся переживать нашему обществу — так вот, несмотря на все эти несчастья, «проблема преступности», судя по общенациональным опросам, стала для американцев проблемой номер один. Интерес к этой проблеме особенно возрос после появления нью-йоркского, а теперь, возможно, и чикагского, «линчевателя».

Тревога по этому поводу уникальна уже потому, что она касается всех социальных групп, различных рас, возраста и места проживания.

Это, судя по всему, нечто большее, чем обычная массовая истерия. Конечно, вполне возможно, что «линчеватель» — это миф, созданный либо нью-йоркской полицией, либо средствами массовой информации; но факт при этом остается фактом: преступность в Америке переживает небывалый подъем.

Нельзя притворяться, что ничего не происходит, и прятать голову в песок в надежде, что преступность куда-нибудь денется. Увертки ФБР по поводу неточностей, имевшихся в последнем рапорте по проблемам всеобщей преступности, не изменят того факта, что простые люди не могут чувствовать себя в безопасности на улицах и даже у себя дома. Если гражданин настолько напуган, что боится покинуть запертую квартиру, то, значит, у него отнимают гарантированную свободу. Гражданские свободы, таким образом, аннулируются, как гибнут и жертвы «линчевателя».

Нельзя считать правильным решать эту проблему насилием над насильниками. Преступность нельзя уничтожить, увеличивая число убийств.

Но необходимо действовать. И действовать придется нам самим.

Пришло время нашим институтам заняться теми проблемами, для которых они и создавались. Бюджет полиции не соответствует ее нуждам, тревожит количество отложенных и нерешенных слушаний в переполненных судах, обилие отсрочек приговоров по делам об убийствах, и вседозволенность адвокатуры, из-за которой бандиты оказываются на свободе через несколько часов после ареста — все эти и другие аспекты полицейско-судебно-тюремной системы проявляют в нашей демократической стране свою очевидную бездарность и неспособность времени и вопросов и искоренения преступности.

Наказание должно стать быстрым и беспристрастным. Преступники должны отчетливо себе представлять, что они предстанут перед судом и что за этим последует приговор и тюремное непременно заключение. Без подобной уверенности мы имеем шанс впасть в линчевательство, то есть граждане страны возьмут правосудие в собственные руки и будут действовать безрассудно и индивидуально. Появление «линчевателя» показывает, что правовые институты должны начать работать. Сейчас. Пока не стало слишком поздно.

Глава 9

В пятницу вечером пошел дождь. Отражения неоновых огней таяли и как бы струились по мокрому асфальту. Пол сидел в своей припаркованной машине. Чтобы не скучать, он включил радио. Под навесом человек с квадратной черной бородой читал газету. Он был одет в черное пальто, а на голове его красовалась черная шляпа. Страницы он переворачивал слева направо. Девицы в довольно паскудных одежках маршировали по бульвару под двухдолларовыми зонтами, стараясь не показывать свой интерес к провожающим их взглядам.

Старый Город; ночная жизнь, пьяницы, туристы, девочки. Кто-то вышел из коктейль-бара и вслед за ним вырвалась волна хард-рока, докатившаяся и до ушей Пола, несмотря на закрытые окна и бубнящее радио:

«Для тех, кому за тридцать, и тех, кому не спится»… а рядом гадальщик — «Все расскажу по вашей ладони…» Бородатый еврей послюнил палец и перевернул очередную газетную страницу. В бороде его сверкали капельки дождя.

Два подростка остановились возле вывески «Девчонки-Без-Лифчиков-Живьем» на заведении через улицу; потом снова вышли под дождь, глаза у них были как не-то стеклянные или, может быть, это только казалось из-за освещения. На углу они остановились под фонарем: одежда липла к их телам, да и в ботинках, наверное, хлюпало, но им, похоже, было на это наплевать. Они поговорили, один из них пожал плечами, и они двинулись дальше.

Пол наблюдал за пьяными, появляющимися из дверей кабаков, потому что они обычно и являлись жертвами. Увидел как, пошатываясь, из клуба вывалились две пары, но они подошли к автомобилю, припаркованному через улицу. Еще один пьяный вышел из «девичника», но его тут же подобрало такси, видимо, вызванное по телефону.

На углу находилась забегаловка, и до Пола доносился запах горячего жира; люди, как правило, там долго не задерживались, но одна группка оккупировала стойку сразу после того, как Пол обосновался на стоянке и до сих пор не ушла: это были крутые ребятишки, типичные ночные охотнички. Он видел их сквозь дымчатое стекло витрины. Вообще-то они обычно собирались на улице, но из за дождя они сшивались в забегаловке. Парни были одеты в униформу тусующихся — кожа, узкие брюки, ботинки на высокой платформе и кепки, посаженные сильно набекрень.

Через какое-то время один из парней отошел от компании и выглянул за дверь, оглядев улицу в обе стороны. Похоже, лицо его покрывали нарывы, или, может быть, засохшие болячки какой-то застарелой болезни.

Из хард-рокового клуба парочка. Парень с пятнистой мордой смотрел, как люди раскрывают зонтик и торопливо убегают прочь. Пол наблюдал за всеми сразу, но особое внимание уделял человеку в дверном проеме. Тот наглец не пошевелился даже, когда мимо него стал протискиваться какой-то негр.

Старый еврей перевернул следующую страницу. Полу стало интересно: а этот-то чего здесь дожидается? Приятеля?

Пятнистый, наконец, вышел из дверей. Он перешел улицу и встал под навесом стриптизного зальчика, закрывая шляпой вывеску «Жги-жги» возле дверей. Закурил. Света практически не было: сигарета описывала красную дугу, подлетая к губам и опускаясь вниз.

Пол почувствовал приток крови. Он теперь без труда выделял из толпы хищников. Пол где-то читал, что африканские антилопы, находясь на пастбище могут позволить льву подобраться к ним совсем близко, каким-то образом чувствуя, что лев не голоден, а следовательно, не является потенциальной опасностью. В другое время Пол прошел бы мимо пятнистомордого и даже не посмотрел бы его сторону, но сегодня парень был голоден и Пол это чувствовал.

Как и другим вечером — двое на приступочке ирландского кабачка: он знал, что они двинутся за ним.

То же самое и в этот раз. Он развернулся, решая, в какой бар сподручнее зайти. Решил провести обычную процедуру: притвориться пьяным и заманить пятнистую морду за собой.

Он выбрал бар одиночек, вылез из автомобиля, закрыл дверцу, быстро перешел улицу и остановился под навесом. Он посмотрел на мужчину, но тот глядел совсем в другую сторону, все его внимание было приковано к женщине, устало бредущей мимо него под зонтом: средних лет мадам с сумочкой, небрежно свисающей с согнутого локтя.

Умеренно дорогая одежда: видимо, деловая женщина. Недалеко отсюда находилось несколько довольно приличных на вид домов; она, вполне возможно, возвращалась к себе после длинного дня — магазины сегодня были открыты весь день.

Она не была пьяна, но еле волочила ноги, видимо, очень устала; женщина свернула за угол и исчезла из виду, тогда-то пятнистомордый и двинулся за ней. Сигарета выпала из его пальцев, когда он сделал несколько шагов к боковой улочке.

Пол поднял воротник, чтобы не капало за шиворот, и пошел вслед за парочкой; увернулся от несущейся прямо на него машины и прыгнул на тротуар, спасаясь от фонтана воды, поднятого колесами следующей.

Человек с пятнами на лице шагал за женщиной. Пол быстро подошел к углу и, засунув обе руки в карманы, пошел следом. Уверенно, будто жил здесь всю свою жизнь.

Женщина находилась от него на расстоянии полквартала. Навстречу ей двигался какой-то старикан.

Пол резко остановился: человека с пятнистым лицом не было нигде видно.

Потом услышал, как старик с пьяной вежливостью обратился к женщине:

— Мадам, не желаете выпить?

Женщина покачала головой и прошла мимо, но мужчина тоскливо улыбнулся и двинулся навстречу Полу.

Пол почти бежал, отыскивая парня, которого почему-то нигде не было видно.

Догнал женщину: нигде, никого. Может быть, старый пьянчуга спугнул хищника своим присутствием?

Он перегнал женщину и пошел дальше. Еще квартал — никого. А вот дальше начинался темный участок пути: фонарь на углу перегорел. Улочка была чересчур узенькой для Чикаго, и Полу она совсем не нравилась.

Пол поднялся по шестиступенчатой лесенке к крытому подъезду. Там, в полнейшей темноте, он и остановился, обернулся и взглянул назад.

Женщина подходила медленно, тяжелым напряженным шагом продавщицы, зонтик прислонился к плечу, как усталый бродяга, обнимающий служанку, сумочка свисала со сгиба локтя, похлопывая по пальто.

За ее спиной чернел вход в дом; в нем появилась смутная тень.

Парень с пятнистой мордой.

Он находился за спиной женщины, а она об этом далее не подозревала. Пол увидел, как парень вытащил из кармана нож. Бесшумно раскрыл его, это не был «спрингер», а скорее что-то типа «навахи». Зашел женщине за спину.

Пол оперся о стену и вытянул руки, стараясь получше прицелиться. Он практически ничего не видел: очертания были сильно размыты. Расстояние было больше, тридцати футов, и ему вовсе не хотелось продырявить несчастную женщину, поэтому он не торопился, надеясь, что мишень вскоре станет видна несколько яснее.

Из— за спины женщины появился пятнистомордый, схватил сумочку одной рукой и резко повел лезвием вверх. Оно мгновенно и чисто перерезало ремень, и парень отскочил назад, унося добычу.

Женщина застыла на месте, потом повернулась и в ужасе зашлась тихим воем. Вот теперь, когда она немного отшатнулась, у Пола появилась возможность нормально прицелиться.

И тут как будто из ниоткуда материализовался старый еврей: он появился за спиной человека с сумочкой. Пол не стал стрелять. Холодный пот прошиб его. У еврея в руке был пистолет.

— Повернись и встань лицом к стене.

Парень с сумочкой задохнулся от неожиданности.

— Двигай. — Еврей сильно толкнул его. — Я полицейский. Ты арестован. — Голос старого еврея оказался чистым и молодым.

Пол увидел, как он пинком заставил парня раздвинуть ноги положить руки на стену: обыск.

— Все в порядке, мэм?

— Да… да, в полном.

Еврей обстукал парня на предмет оружия и вытащил наручники.

Пол запихнул «сентенниал» обратно.

Женщина с облегчением начала говорить; слова благодарности лились из нее потоком. Еврей ткнул пятнистомордого в спину, и вся троица — женщина крепко сжимала в руке сумочку — двинулась к залитому светом перекрестку.

Наконец они исчезли из вида, но Пол словно врос в полюбившую ему ступени: его все еще преследовал кошмар, он не мог прийти в себя от пережитого страха. Когда объявился этот еврей, он лишь по случайности не нажал курок, не совершил роковую ошибку.

Он бы даже не смог убежать потом. Но не страх напугал Пола, он уже привык к нему. Потеря контроля, вот что потрясло его. Стоило кому-то застать его врасплох, как он моментально перестал себя контролировать и оказался беспомощным что-либо предпринять. Несмотря на то, что в его руке был зажат пистолет.

Он сошел по ступеням. Ему было необходимо все это обдумать, он прекрасно понимал, что с ним все в порядке до тех пор, пока он контролирует ситуацию.

Пол даже не мог себе представить, что стоило случиться чему-то непредвиденному, как все здание, с таким трудом построенное, грозило рухнуть.

Необходимо было перебороть свою растерянность, либо так обделывать свои делишки, чтобы абсолютно исключить мельчайшую долю неожиданности.

Глава 10

«Чикаго 21-е дек.

Засада полиции завершилась успешным арестом Джозефа Крабба, во время его попытки ограбить женщину.

Полиция объявила задержание, как «первую ласточку» в кампании, начавшейся четыре дня назад — освобождение Старого Города от банд молодчиков, наводнивших эти районы.

Представитель районного отделения полиции сообщил:

— Засады будут продолжаться, пока мы не выловим всех.

Подозреваемый Крабб, 23-х лет, живущий в 2473 зап. 96 ул. предстанет перед судом в понедельник утром».

Глава 11

В самом центре района возвышался Уголовный суд округа Кук. За судом темнел монолит, похожий на Сан-Квентин, каким Пол видел его на фотографиях: высокая каменная стена, пулеметные вышки. Завернув за угол, он наткнулся на вырезанную в камне легендарную надпись: Тюрьма округа Кук.

Полу пришло в голову, что незачем ему, как безумному, носиться по темным улицам в поисках хищников, для этого можно найти более легкие пути. Здесь, в суде. как известно приговаривали лишь некоторых, но остальных же выпускали, и за ними с легкостью можно было следить с самого начала.

На Калифорния-Авеню Пол обнаружил парковку и поставил машину. Пистолеты он оставил в салоне, из-за предполагаемых детекторов металла: должны же правоохранительные органы защищаться от возможных попыток освободить обвиняемых прямо в зале суда?

Поэтому Пол надежно запрятал оружие и запер машину.

Над входом, словно виселица, парил мойщик окон на своем кране с платформой. Пол нырнул под него и зашел под портик, уставленный колоннами.

«Народ против Крабба — заседание третье». Календарь был прикреплен на пробковой доске информационной будки. Пол изучил план здания, мысленно проделал необходимый путь и двинулся в каменные коридоры.

Зал заседаний казался таким же невзрачным и задымленным как ночной клуб в дневное время. Пыльные нити висели в неподвижных серых лучах света, тянущихся от высоких окон и исчезавших, так и не долетая до пола. В паровых трубах что-то настойчиво булькало и ухало. Длинный ряд людей, сидящих на задней скамейке, совсем терялся в пещерообразной массивности зала, и сами присутствующие казались чем-то совершенно незначительным в этом просторным помещении, фермер с тощей серой шеей; смущенная чернокожая женщина; упрямый, небритый мужчина в ветровке и мягкой шапочке; высокий негр, надменно сидящий чуть поодаль; узколицый старик с умными, бегающими глазками; пухлый юнец, сосредоточенно рассматривающий руки, сложенные на коленях; пожилая женщина, настойчивым шепотом втолковывающая что-то сидящему рядом маленькому человеку с выпирающим животиком; два подростка, латиноамериканцы с напомаженными, зачесанными назад волосами и апатичными глазами; седой чернокожий с тоской и бездуховностью во взоре.

Адвокаты небрежно сидели на жестких стульях и скамьях; бумаги валялись рядом с ними. Двое-трое на передних сидениях повернулись и разговаривали с коллегами, сидящими позади. В углу, возле незанятой скамьи, несколько человек в темных костюмах о чем-то совещались один из них, судя по всему, был главным присяжным, но Пол не мог по виду вычислить, какой именно, и дивился тому, что не видит напудренных париков и мантий.

Площадку за скамьями занимали два стола, один из них оккупировал единственный адвокат с седой шевелюрой на другом столе, как и на трибуне, где восседали судьи, было пусто. Группа из пяти-шести адвокатов выстроилась возле судебного клерка, видимо, дожидаясь своей очереди представлять дела.

Пол выбрал незаметную скамеечку в дальнем углу, пристроившись возле нескладной женщины в оранжевом твидовом костюме. Линия ее бровей была подчеркнута черным карандашом; вид у нее был холеный и настороженный. Она говорила молодому человеку в черном похоронном костюме:

— Фрэнк, это не слишком здорово. Извини.

— Ты не сможешь меня предать. Я уже объявил им, что сделка сделана.

— А что ты им конкретно сказал? Дословно?

— Покушение на убийство. Дадут пять, отсидит три. Слушай, Ирен, ребятенку всего девятнадцать.

— Но это не первый раз, когда его берут тепленьким с ножичком в руке. На сей раз это лезвие еще было покрыто кровью семидесятичетырехлетней женщины.

— Не раны се доконали, а коронарка сосудов.

— Коронарка произошла в результате нападения. Посмотри же, Фрэнк, черт бы тебя побрал, уголовный кодекс. Парнишка пройдет по первой категории предумышленное убийство. Извини уж.

— Но ты не можешь просто…

— Я тебе уже не раз говорила, ты просто не желаешь слушать. Делаешь выводы, уверяешь…

— Что об этом думает Пирс?

— У него и спроси.

— Наверное, я так и поступлю.

— Он отошел тебя к своим помощникам. А если будешь настаивать или начнешь кочевряжиться, он просто вышвырнет тебя из офиса.

— Что ты так заводишься по поводу этого дела? Интересно, если бы жертвой оказался мужчина, ты бы также вела себя?

— Не собираюсь утруждать себя ответами на подобные вопросы.

— Буду просить об отсрочке. Мы не готовы к походу в суд.

— Пожалуйста, не торопись. Никто не собирается переезжать твоего подзащитного поездом.

— Так что там с этим парнем?

— Четырнадцать месяцев назад он уже побывал в моем списке, но его адвокат склонил меня вынести более мягкое обвинение и отсрочку приговора. Парень пошел обратно на улицу и пришил миссис Джэквист. Был пойман. Но сколько он убил, прежде чем его поймали?

— Ты хочешь сказать, что чувствуешь себя виновной, потому что согласились на условный приговор год назад? Ради всего святого…

— Если бы я согласилась на суд, то сейчас бы парень сидел в тюряге. А миссис Джэквист бы жива. Подумай-ка об этом, Фрэнк.

— Если бы так думал каждый прокурор, то за двадцать лет все обвиняемые успели бы обрасти бородами и поседеть, пока длиться заседание.

— Фрэнк, когда коп арестовал негодяя, он как раз вытаскивал нож из своей жертвы. В этом коридоре присутствовало двое свидетелей, которые знали парня лично. Ошибки быть не может; все свидетели в голос утверждают одно и то же. Твой клиент — мерзкое и жестокое животное и он нуждается в том, чтобы его изолировали от общества. Больше говорить не о чем.

— Слушай, Ирен, я кое-что знаю об этом парне. Его старик…

Тогда женщина заговорила, медленнее отвешивая слова, как кирпичи на постройку здания:

— Мне совершенно насрать на это, Фрэнк. Меня тошнит от людей, готовых обвинить в преступлении кого угодно, только не самих преступников.

— Черт побери, хватит вести себя так, словно ты восходящая звезда юриспруденции! Что с тобой случилось?

Женщина показала ему полруки, выставив один палец: это был ее ответ.

Молодой адвокат захлопнул кейс и двинулся по проходу. Его напряженное лицо исказила гримаса ярости.

Пол наклонился.

— Извините, мисс…

Ее темные глаза охватили фигуру Пола, когда она обернулась; в них сквозила подозрительность.

— Да?

— Я невольно подслушал. Вы из команды окружного прокурора?

— Верно, но если вы хотите поговорить о деле, которое сейчас будет заслушано, я не…

— Нет-нет. Я не собираюсь ничего говорить. Ведь я всего лишь зритель.

Выражение лица изменилось; на нем проступило лихорадочное любопытство.

— Меня зовут Пол Бенджамин. Мою жену и дочь убили грабители. Поэтому я заинтересовался системой уголовного судопроизводства.

— Очень вам сочувствую.

— Боюсь, что практически всю свою жизнь провел как и все остальные — не вникая в законы и игнорируя преступность. И теперь я ищу ответы на некоторые возникшие у меня вопросы. Простите, похоже я излагаю чрезвычайно сумбурно…

Она развернулась, и перегнувшись через спинку скамьи, протянула Полу руку.

— Ирен Эванс. — Рукопожатие оказалось быстрым и сильным. Когда все произошло?

— О, это было довольно давно, еще в Нью-Йорке…

— Вы приехали в Чикаго ненадолго?

— Нет, переехал насовсем. Там… там я не мог больше оставаться.

— Вы выбрали странное место для нового старта. Здесь преступность еще похлеще, чем в Нью-Йорке.

— Едешь ведь туда, где можешь найди работу.

Судья взгромоздился на свое сидение, судебной стенографист устроился у своей машинки, адвокаты угомонились и расселись по местам и наконец в зал ввели обвиняемого. Ирен Эванс тихо произнесла:

— Меня ждет работа. Вы можете со мной позавтракать?

— У меня встреча. Может быть, завтра?

— Завтра канун Рождества. — Она собирала бумаги. — Но судебные заседания будут продолжаться. У меня утром одно дело. Если вы не против встретиться со мной здесь завтра в половине первого?…

— Большое вам спасибо. Понимаю, что буквально навязываюсь…

— Вовсе нет. Я таким образом сама обмозгую несколько проблем, которые слишком долго откладывала. Так что это наоборот: вы делаете мне одолжение, оказываете, так сказать, профессиональную услугу. — Женщина встала: оказалось, что она совсем не так высока, как Пол себе представлял. — Значит, до завтра. Буду ждать. — Она улыбнулась и двинулась к заграждению. Пол заметил, что она не носит колец. «Одинокая», — подумал он.

Обвиняемый со своим адвокатом устроились за столом, а Ирен Эванс на прокурорском месте; один из ее помощников из конторы окружного прокурора пересек зал и подошел к защите; послышался не громкий обмен репликами, и вот адвокат обратился к судье:

— Можно обратиться к вам, ваша честь?

Судья с трудом подавил зевок, потом кивнул, и оба законника, подойдя, зашептали что-то в его подставленное ухо.

Дело закрыли в течение нескольких секунд, было достигнуто соглашение, и адвокат, тряхнув руку обвиняемого, подошел к задней скамье, на которой сидели его свидетели: толстуха и ее подкаблучник. Обвиняемый вместе с полицейским офицеров покинули зал суда и тут же ввели следующего. Пол наблюдал за чередой сменяющих друг друга дел, но не сосредотачивался на них, иногда посматривая в сторону Ирен Эванс: женщина несколько раз ловила его взгляд и слабо улыбалась.

В первый час ассамблея просмотрела и вынесла решения по полудюжине дел различной степени тяжести; у Пола не осталось сомнений, что скоропалительность процедур была определена предварительными соглашениями между защитой и обвинением; скука судьи имела законное оправдание: он от имени закона благословлял предварительные соглашения и назначал соответствующие сроки, а затем вызывал следующего обвиняемого. Только дважды обнаружились намеки на задержки по вине защиты: судя по всему, по этим делам стороны не договаривались.

Крабба привели в зал в 11.45 и, глянув ему за спину, Пол узнал женщину, у которой бандит вырвал сумочку; она сидела на скамье рядом с полицейским, может быть, это был «старый еврей» без грима? — И Пол подумал: «Боже, сколько же они здесь уже сидят?» Как пришли, он и не заметил.

С передней скамьи поднялся жирнючий адвокат и прошел к Краббу; последовал быстрый негромкий разговор. Они прошли вперед, и, хотя говорил преимущественно адвокат, голос Крабба был сильнее и звонче:

— Слушай, да ты чего, а? Я, конечно, понимаю, что поступил плохо, все, что делается не по закону, это плохо, да… Конечно, тебе насрать на меня…

Адвокат говорил тихо и напористо: такую манеру он выработал за годы службы, — его слова попадали лишь клиенту в ухо, больше никто ничего не слышал. Полу не удалось уловить ни единой фразочки, хотя они прохаживались почти рядом с его скамьей. Но предположить, что именно рассказывает адвокат, было довольно просто. Он сел на переднюю скамью и продолжал говорить быстро и горячо, пока суд соображал, в чем суть дела, а затем настал черед Крабба, который прошел на свое место и обернулся, чтобы окинуть взглядом комнату. Глаза его были расположены на испещренном пятнами лице очень высоко. На мгновение они задержались и с тупой жестокостью уставились на пожилую женщину, жертву нападения, и свидетеля, а затем адвокат быстро взял его за локоть и усадил на место, пока участники предыдущего дела сгребали в кучу и убирали свои бумаги. Крабб развалился в жестком с деревянной спинкой кресле и откинулся в нем так, что оперся на спинку шеей. Адвокат кивнул человеку из конторы прокурора, и тот, подойдя к столу защиты, стал шептаться с жирным, после чего последовала сакраментальная фраза:

— Осуждение и выпуск под залог. Позволено ли будет подойти к вам, ваша честь?

Судья кивнул.

Разговор оказался крайне коротким. Судья в очередной раз механически произнес:

— Суд назначается на апрель, четырнадцатое. Осужденный выпускается под залог трехсот долларов. Осужденный, подойдите к нам.

Все заняло буквально несколько секунд: судья предупредил Крабба о внесении залога и мерах, последующих за нарушение порядка. Подошел поручитель и выдал Краббу уведомление на выплату залога. Без единого звука Крабб взял листок и вернулся на свое место.

Пол демонстративно взглянул на часы; потом встал и пошел к дверям. Ирен Эванс взглянула в его сторону, и прежде чем выйти из зала, он помахал ей рукой.

Пол вышел из здания и сел в машину. В любой момент, как только будут подписаны бумаги, мог появиться Крабб. Пол полез под сиденье, где лежали пистолеты.

Глава 12

Автобус маршрута девяносто четыре был покрашен в тошнотно-зеленый цвет. Пол пристроил свою машину за ним и поехал следом на север Калифорнии-Авеню. Эта улица напомнила ему о Квинсе: такие же бедные магазины и стандартные дома на одну семью. Мощные порывы ветра рвали облака в клочья; температура уже с утра начала понижаться, и радио в машине трубило о надвигающихся снегопадах и даже бурях.

На Чикаго-Авеню Крабб вышел из автобуса и быстро зашагал, высоко подняв плечи и зло постукивая каблуками. Пол подождал, пока двухэтажный автобус тронулся, и поехал медленно следом, почти не нажимая на газ. По противоположной полосе проносились мимо торопящиеся куда-то автомобили. Пол не спешил.

В пятницу вечером Крабб промахнулся и остался пустым. Ему явно было плевать на суд, его он не боялся, и лишь отчаянно скучал; слушание дела, что называется, ударило по его гордости, а залог — по карману, но кроме раздражения и неприятности не доставило ничего. Уж во всяком случае суд не испугал хищника, который все еще был страшно голоден.

Крабб подошел к пиццерии; двигался он явно наобум, есть он, судя по всему, не очень-то и хотел. Пол ждал на автобусной остановке. Через несколько минут Крабб вышел из кафе с двумя приятелями. Они походили на тех, которые были с ним в тот вечер, когда Крабб совершил неудачное нападение.

Вся троица, шаркая ногами, направилась на Уэстерн-Авеню, где села в автобус, двигавшийся на север.

Когда они отъехали, машина Пола тронулась вслед. Наконец, Крабб с дружками вывалились из автобуса. Пол без труда распознал их на расстоянии; к тому времени, как он достиг перекрестка, они уже успели углубиться внутрь квартала, состоявшего из небольших домов на одну семью и кирпичных многоквартирных зданий. Пол взглянул им вслед, проехал по Уэстерн еще квартал, сделал правый разворот, и, продвинувшись два квартала, снова повернул. Таким образом, он оказался в центре этого микрорайона. Едва он успел припарковаться, как трое молодцов продефилировали мимо него через перекресток. Ни один из них на Пола даже взглянул. Они что-то замышляли, потому что тщательнейшим образом обследовали фронтоны домов, наблюдая за окнами. Пол закрыл машину и подошел к углу: следить можно было и оттуда, а случись кому-нибудь из этой троицы оглянуться, он тут же мог нырнуть за дом.

Крабб что-то весьма эмоционально рассказывал: его плечи, руки, ноги выделывали сложные балетные па; на своих приятелей он не жалел энергии, не то, что на присяжных в суде. Находясь от бывшего узника за целый квартал, Пол не мог с уверенностью сказать, что именно тот рассказывал, но похоже, он был сильно раздражен и сожалел о чем-то недовыполненном. Видимо, он сетовал на незаконность своего ареста.

Мимо небольшого многоквартирного дома парни прошагали, даже не взглянув в его сторону, они изучали отдельно стоящие через дорогу здания, имеющие много подходов и проездов. Один из парней вынул из кармана что-то тяжелое, — то ли какой-то инструмент, то ли оружие, и передал это Краббу. Тот засунул это нечто под тугую кожаную куртку и удерживал предмет одной рукой.

Пол остался на месте: с этой позиции улица и движущаяся по ней троица отлично просматривались и не имело смысла уходить отсюда пока подонки не отойдут на квартал-два вглубь. Прохожих в пределах видимости больше не было; проехал мимо фургончик водопроводчика и когда он исчез, на улице остались лишь три мишени, — Крабб и два его дружка.

Наконец Пол догадался, что они смотрят на гаражи. Ищут, что ли, свободный? Пустой?

Затем, словно подчиняясь какому-то внезапному импульсу, они, не сговариваясь, повернули в переулок и исчезли из вида. Пол помчался следом.

Пошел снег; медленно падали огромные белые хлопья. Пол поднял воротник. Добежав до угла, он замедлил шаг и двинулся через перекресток, оглядывая улицу так, словно хотел убедиться, что не попадет под машину. Трое парней брели по улице, всматриваясь в гаражи; один из них взглянул на Пола, но тот быстро отвернулся в другую сторону и продолжал идти, пока между ним и налетчиками не вырос угловой дом. Тут он крутанулся на месте и, согнувшись пополам, выглянул из-за угла.

Двое приятелей Крабба остановились на тротуаре, пока он сам подходил по подъездной дорожке к двухместному гаражу и, сложив руки чашечкой и приставив их к глазам, всматривался в темноту. Потом покачал головой и, подойдя к ним, что-то сообщил. Компания отправилась дальше.

Теперь Пол понял, в чем дело. Парни искали пустой гараж: это свидетельствовало о том, что дома никого нет.

Они уходили все дальше по улице, но Пол заметил, как голова Крабба повернулась, — он инстинктивно посматривал, нет ли за ними «хвоста». Полу удалось укрыться раньше, чем Крабб его засек. Через несколько секунд он снова выглянул.

Парни почти добрались до конца квартала. Крабб пальцем указал на ближайший к ним дом, который стоял несколько в глубине и поэтому Полу был не виден. Троица перешла дорогу.

Полу оставалось лишь одно: он перебрался через перекресток и пошел обратно по своему, уже проделанному пути: никто не посмотрел в его сторону, парни сконцентрировали все внимание на доме. С южного угла, где находился Пол, отлично просматривался дом, Пол наблюдал за Краббом, всматривающимся в гаражное окошко. Затем налетчик быстро махнул рукой, и троица исчезла в проходе между домами, Крабб вновь оглянулся, и Полу пришлось срочным образом спрятаться. Прежде чем вломиться, парни проверяли дом.

Пол в третий раз перешел перекресток, повернул налево и двинулся по улице, выбирая местечко для засады. На ладонях выступил холодный пот, — его старинный дружище.

Глава 13

«Чикаго, 24-е дек.

Вчера в двух разных районах Чикаго было застрелено пять человек, что подогрело слухи о появлении на улицах города «линчевателя».

Днем три человека позвонили в полицейский участок, находящийся возле парка Гумбольдта, и сообщили, что слышали пистолетные выстрелы. На место происшествия выехал патрульный на мотоцикле, обнаруживший три трупа в проулке возле дома, принадлежащего Эрнсту Хамлингу, проживающего 3046 по Уэст Хирш-стрит. Возле убитых валялось украденное, — кассетный магнитофон, столовое серебро, две фотокамеры, дробовик, небольшой, работающий на батарейках телевизор, и другие вещи, признанные мистером и миссис Хамлинг как принадлежащие им. Хозяев во время кражи дома не было.

Полиция отказалась назвать имена грабителей, сославшись на то, что пока идет расследование, подобные сведения необходимо держать в секрете, но сообщила, что один из них, оказывается, был выпущен тем же утром под залог за попытку нападения и ограбления.

Все трое были убиты пулями, выпущенными из револьвера тридцать восьмого калибра, из которого, как полагают специалисты, недавно были застрелены пятеро преступников. Сейчас полицейская лаборатория тщательнейшую проводит баллистическую экспертизу.

Ночью же, при попытке ограбления Линкольн Вашингтонского Общественного Клуба, в Саут-Сайде были застрелены двое подростков. Шестнадцатилетние юноши Ричард Хикс и Джон Р. Дэтис, были обнаружены менеджером клуба Шерманом Иксом, после того как раздалось несколько громких выстрелов. Судя по всему, мальчишки забрались в окно и стащили кассу, в которой находилась выручка за проданные на дискотеку билеты, и были застрелены во время спуска по пожарной лестнице, находящейся на задней стене здания. «Мы провели экспертизу по установлению угла входа пуль в тело и теперь знаем, что стреляли из аллеи внизу», — сообщил представитель полицейского департамента.

Пули были выпущены из автоматического пистолета сорок пятого калибра. Давший этим утром интервью в своем кабинете капитан Виктор Мастро указал на то, что эти двое подростков были убиты из другого револьвера, чем остальные, приписываемые «линчевателю» жертвы.

— Но, — добавил капитан, — «модус операнди» — способ действия — очень схож с действием «линчевателя». Поэтому мы не можем отбросить версию, что у убийцы несколько пистолетов».

Глава 14

Ее глаза зло сверкнули. Она ждала у двери и встала, когда Пол вошел в зал заседаний. Он в очередной раз удивился тому, насколько она миниатюрна: едва доставала ему до плеча, а его нельзя было назвать гигантом. На ней был одет легкий свитер, рукава небрежно закатаны выше локтей, длинная в оранжевую и желтую клетку юбка. К тому же прокурорша сделала что-то со своей прической, и теперь ее волосы мягким облаком окружали миловидное личико.

— Ведь я не опоздал, не правда ли?

— Если говорить по правде, то вы пришли даже раньше, чем договаривались. Нет, нет, я изрыгаю огонь не по вашему поводу. Пойдемте. Мне необходимо выпить.

Пол помог ей надеть пальто, и они, огибая лужи и слякотные кучи, оставшиеся после ночного снегопада, прошли вниз по ступеням Дворца правосудия.

— Сегодня утром я пыталась посадить одного ублюдка за вооруженное нападение и убийство. Но эта сволочь просто-напросто не явилась на заседание.

— Сбежал из-под «Залоговой стражи»?

— Именно. Внес залог в размере восьмисот долларов. На слушании я пыталась протестовать против такой смехотворно низкой суммы.

— А вообще часто преступники сбегают подобным образом?

— Не слишком, но я никак не могу привыкнуть. Пол придержал для нее дверцу машины, а затем обошел автомобиль и сел в кабину.

— Куда?

— Вам нравится немецкая кухня?

Вообще-то Пол ее не переваривал, но ответил тем не менее утвердительно, и Ирен показала ему, куда ехать: машину оставили в Лупе, в многоэтажном гараже, и отправились к Бергхоффу.

Заказав «хайболлы», Пол дал женщине прикурить от ресторанной спички. Когда подоспели напитки, они чокнулись.

— Счастливого Рождества, — сказал он.

— И с Новым Годом. — Ирен выпила и передернулась несколько театрально. — Ух, ма!

— Слишком крепко?

— Бывает и хуже. А что касается парня, которого я хотела посадить… Очень жестокий маленький гаденыш. Мне даже подумать страшно о том, что он сейчас может натворить.

Рассматривая ее здесь, при мягком ресторанном освещении, Пол решил, что она не лишена привлекательности, которую он отметил еще вчера при полном свете. Высокие веснушчатые скулы, маленький носик и широко расставленные серые глаза. Костлява и длиннонога, удивительно длиннонога, вот почему и казалась выше ростом, чем была на самом деле.

Ирен выпустила дым через ноздри.

— Чувствую себя препаршиво. Да еще и не в своей тарелке: обычно я не знакомлюсь с первым встречным. Знаете, я это как-то… под влиянием импульса…

Чтобы ободрить ее, Пол улыбнулся.

— Я тоже.

— Вы ходили на прием к психиатру?

Пола словно взрывом откинуло назад.

— Нет.

— И я не ходила. Интересно, что спец мог бы сказать о моих «побуждениях»? Никто из близких мне людей не был никогда ограблен, ни разу на моих родных не нападали. И на меня тоже. Но как только я сдала выпускные экзамены, тотчас пошла работать к окружному прокурору, и вот до сих пор сижу там. Никогда не хотела защищать повергнутых в прах и поддерживать нищих. Странно, да? И по своим политическим взглядам я не принадлежу к правому крылу. В общем, не знаю. Сейчас самое время начать поносить всех тех, с кем я ежедневно имею дело. Я недавно сама себя начала спрашивать, выживет ли общество без таких так называемых традиционных ценностей, — чувства собственного достоинства, уважения к закону…

Ей было необходимо выговориться. Пол не прерывал ее.

— Никогда не верила в то, что преступление — болезнь, которую можно вылечить. Может быть, в один прекрасный день мы научимся делать им хирургические операции, закладывать новые программы и выпускать в мир новые личности. Правда, дожить до этих времен мне бы не хотелось. Но сейчас я только и слышу, что о реабилитации и реформах, и не верю ни единому слову из этой ерунды. Закон не предполагает реабилитировать или изменять людей. Нельзя вынудить людей вести себя, как положено. Можно лишь попытаться сделать так, чтобы они вели себя нормально. Вот для чего предназначен закон. Гуманитарии втянули нас в алогичную борьбу за реабилитацию и реформы, и всего, чего они добились это бедствия, возросшие многократно.

— Преступление, действительно, — не болезнь, которую необходимо лечить, — согласился Пол и предложил такую формулировку: — Это зло, которое должно быть наказано.

— Даже больше, — кивнула Ирен. — Не только наказано, но и предотвращено.

— Каким образом?

— Необходимо убрать преступников с улиц и держать их где-нибудь подальше. — Она закурила новую сигарету, затянулась, закашлялась. Выпрямилась. — Мы предлагаем обвиняемым широкий выбор защиты и постоянно расширяем их права. А как насчет права общества на ограждение от преступников?

Ирен продолжила:

— Подход, при котором все говорят — «мы все виноваты» — очень важен для меня. Слышали, наверное: «Пока хотя бы один человек на земле не свободен — я не свободен». Так вот, он важен и для тех, кто хочет напрочь упразднить все тюрьмы. Как будто не понимают, что прока в этом — ноль. Я не совершала в своей жизни зверств. И неповинна в тех преступлениях, которые что ни день разбираю в суде. Никогда никого не ограбила. Существуют различия между мной и ими. Между нами нет ничего общего. И если у нас не достанет смелости мужества провести такую черту, значит, мы заслуживаем всего того, что с нами происходит. И с нашим обществом тоже.

— Парни из объединения юристов по оказанию помощи неимущим бродят вокруг нашей конторы и болтают идеалистическую ерундистику. Постоянно твердят о причинах, порождающих преступность. Какие еще причины? На своем веку я слыхала их не меньше тысяч десяти. Разваливаются семьи. Безработица возрастает. Падение религиозных устоев. Жестокость, показываемая по телевидению. Пособия по безработице. Коррупция в высших эшелонах власти. Расизм. Нищета. Хромосомы-мутанты. Уступчивые родители, все позволяющие родители… Законы чересчур слабы, законы чересчур строги — выбирай на вкус. Оторванность от корней, неспособность жить общностью, перенаселенность, наркотики, огромные деньги, недостаток денег. Моральное разложение и неуважение. Порнография. Так в чем же истинная причина роста преступности? Каждое преступление имеет свои особенные причины. У каждого допрашиваемого мною обвиняемого имелось отличное оправдание. Но когда нацисты мобилизуют армию и захватывают твою страну, ты ведь не спрашиваешь «почему?», а идешь и защищаешь ее, оставляя искать причины войн историкам. Так-то…

— Да, — пробормотал Пол. На большее он не решился.

— Я верила в это все эти годы, — сказала она. — И до сих пор еще верю. Но начинаю думать вот о чем: а какая, собственно, разница, во что я верю или не верю?

— Почему же? Только лишь оттого, что вы практически ничего не в силах изменить?

— Нет. Я делаю все, что в моих силах. Мне кажется, вы можете сказать, что я делаю даже больше, чем многие другие.

— Тогда что вас так тревожит и угнетает?

— Понимаете, все так случайно. Ведь я могла бы с такой же легкостью стать одной из этих, которые помогают беднякам. Юристы в поддержку неимущих!.. Мой лучший друг из юрколледжа пошел работать в профсоюз Гражданских Свобод.

— Перефразируя известные слова из какого-то вестерна, — сказал Пол: — «Играешь теми картами, которые пришли на руки».

— Да я просто в депрессию впадаю, стоит мне подумать, что в действительности ничего иного больше нет. Случайный набор карт. Случайность ничуть не лучшая, чем ставка на лошадь в тотализаторе. — Она поставила свой стакан. «Не слишком много выпила прокурорша из второй порции», — подумал Пол. — Мне кажется, что я что-то важное теряю. Может, возьмем меню и что-нибудь закажем?

Чуть позже она сказала:

— Простите. Похоже, толку от меня, как от козла молока. Как для вас, так и для меня самой.

— А я и не подозревал, что мы собрались для проведения лечебных сеансов. — Он улыбнулся. — Знаете, с вами очень приятно беседовать.

— На самом деле я сегодня просто кошмарна. Надеюсь, вы меня простите. Обычно я не веду себя так плохо…

Пол отрицательно покачал головой.

— Дети у вас есть?

— Нет. Я ведь больше не замужем. Когда-то… давно, но… Наверное, в этом была моя вина. Домашняя хозяйка из меня — просто кошмар.

— Извините, я, видимо, суюсь не в свои дела. Ирен положила нож с вилкой на край тарелки.

— Слушайте, а что мы, собственно, все время друг перед другом извиняемся?

— Нервы. — Пол попытался улыбнуться. — Ведь я вас совсем не знаю. И опыта у меня в… свиданиях… маловато. — Была одна женщина в Аризоне, правда, совсем мимолетно.

Ему захотелось переменить тему.

— Какие у вам планы на вечер? Ирен в удивлении прищурилась.

— Ведь канун Рождества, — проговорила она изумленно. — Я думала, что вы ни за что не спросите…

Глава 15

«Чикаго, 26-е дек.

В Рождественский день произошла необычная трагедия: человек, пытавшийся ограбить Санта-Клауса, был застрелен перед церковью на Озерном проездом.

Свидетели, выходившие в ту минуту из Первой Методической церкви, описали случившееся. Клод Тюник, 54-х лет, одетый Дедом Морозом, собирал на улице пожертвования для Методического фонда детей калек. В 12:45 дневная месса закончилась, и первые молящиеся вышли из дверей как раз в тот момент, когда молодчик с ножом напал на мистера Тюника и вырвал у него из руки цилиндрическую коробку для пожертвования. Несколько человек помчались за ним вслед, стараясь поймать или напугать грабителя.

Внезапно откуда-то раздался выстрел. Мнение свидетелей как всегда противоречивые, но многие утверждают, что стреляли из проезжавшего мимо автомобиля, который тут же прибавил газу и скрылся. Пуля ударила в грудь напавшего на мистера Тюника Уилльяма О. Ньютона, семнадцати лет. Ньютон через двадцать минут умер в машине «скорой помощи», направлявшейся в городскую больницу.

Представитель полицейского департамента сообщил, что пуля была выпущена из автоматического пистолета сорок пятого калибра. Эксперты-баллистики сейчас сравнивают ее с пулями, которыми вчера были убиты воры в Саут-Сайде.

— Если пули выпущены из одного оружия, — сказал полицейский представитель, — то мы сможем уверенно сказать, что линчеватель продолжает свое кровавое дело… Видимо, он сменил тридцать восьмой калибр на более тяжелый сорок пятый.

Линчевателя, — в чьем существовании некоторые официальные лица все еще сильно сомневаются, — обвиняют по крайней мере в восьми убийствах людей, подозреваемых в совершении преступлений. Если три жертвы «сорок пятого калибра» смогут увязать с восемью «тридцать восьмого калибра», то урожай линчевателя возрастет до одиннадцати убийств.

Капитан Виктор Мастро в телефонном интервью, состоявшемся вчера вечером, сказал:

— К сожалению, приходится признать, что одиннадцать убийств за неделю — это для Чикаго не сенсация. Иногда одиннадцать убийств случаются в один единственный день. Но если все они совершены одним-единственным человеком, то не будет преувеличением сказать, что мы имеем дело с маньяком-убийцей. Мы делаем все, что в наших силах, чтобы отыскать и арестовать преступника, будь то один или же одиннадцать человек.

Капитан Мастро из отдела по расследованию убийств ведет дело о линчевателе. Заключительные слова его интервью звучат в унисон с некоторыми горячими заявлениями сделанными членами гражданских организаций, религиозными лидерами, представителями общественных организаций и двумя членами Комиссии Чикаго по Проблемам Преступности, один из которых — Винсент Розелли, во вторник, на заседании совета графства прямо сказал, что мы должны во что бы то ни стало поймать линчевателя и покончить с терроризмом, устроенным им на улицах Чикаго».

Глава 16

Пол встретился с Ирен за коктейлями в «блэкстоуне»: она сидела за столиком и читала газету. На ней был обычный рабочий костюм, оранжевый в клеточку, который Пол уже видел.

— Ну, как ваши изыскания сегодня?

— Зашел в парочку музеев, — ответил он. — В такую метель не очень-то поездишь.

— Газеты читали?

— Да.

Ирен подчеркнула ногтем заголовок о линчевателе.

— Теперь поднимется шум.

— Представляю себе. — Пол с трудом удерживал голос на индифферентной ноте. — Вам заказать еще?

— Пока не стоит.

Пол попросил принести себе скотч с водой. Официантка, говорившая по-английски, с тяжелым французским акцентом, повторила заказ и ушла, помахивая хвостом от своего маскарадного кроличьего костюма.

— Полдня провел в музее Науки и производства. Там можно запросто потеряться. — В темных коридорах и закоулках Пол выслеживал грабителей, любящих там прятаться и подстерегать подростков и старух.

— Я вот думаю: а не нашего ли глубокоуважаемого мэра это шизовка?

— Какая еще шизовка?

— Да этот линчеватель. Он вполне может быть каким-нибудь полицейским.

— Не лишено основания.

— Или же вся эта шумиха может оказаться дутой. Может, они сами все это состряпали в своем департаменте? Жертвы вполне могли быть застреленными из одиннадцати разных пистолетов, ведь даже лаборатория, где производится экспертиза, утверждает, что их было два. А вдруг всякий раз, когда будут находить застреленного человека с преступным прошлым, станут навешивать его на линчевателя?

— А зачем им это?

— Сегодня в суде присутствовал Мастро. Свидетельствовал. Так вот он мне сказал…

— Кто?

— Вик Мастро. Он капитан полиции, которому поручили расследовать это дело.

— А, да, припоминаю, — неуверенно пробормотал Пол. — То-то мне показалось, что где-то я уже слышал фамилию…

— Так вот Мастро сказал кое-что интересное. Знаете, у полицейских, как и у людей других специальностей, есть своя система тайных сообщений. Так вот у Мастро в Нью-Йорке живет Друг и тоже работает в полиции. Там до сих пор на линчевателя вешают убийства…

— Да, знаю. Его вес еще не поймали.

— На него навесили три убийства, происшедшие на прошлой неделе на Манхэттене. Мастро считает, что это подставки. Все трое были застрелены из разного оружия. Но полиции удобно держать линчевателя в живых.

— То есть вы хотите сказать, что на самом-то деле он мертв?

— Этого никто не знает. Но покуда линчеватель жив, статическая кривая преступности неуклонно идет вниз.

— Неужели, действительно, идет? Когда я мил в Нью-Йорке, по этому поводу проводились многочисленные дебаты, полиция и канцелярия мэра отрицали, что происходят какие-нибудь важные изменения.

— Им приходилось так говорить. Иначе пришлось бы признать, что линчеватель выполняет ту работу, которую он выполнить не в состоянии. А на самом деле уличных ограблений на какое-то время стало чуть ли не на пятьдесят процентов меньше. Сейчас-то, конечно, кривая снова поползла вверх, но все-таки уровень остается много ниже рекордного. Мастро хочет поэтому во что бы то ни стало поддерживать миф о линчевателе.

Когда официантка только поднесла стакан с подноса, Пол быстро схватил его прямо из рук.

— А как обстоят дела с уровнем преступности здесь, в Чикаго?

— За последние несколько дней понизился на двадцать процентов.

— Тогда это действительно мог бы быть полицейский, — продолжал Пол, — или небольшая засекреченная группа полицейских. — Он зажег ей сигарету: уже привык таскать с собой спички. — Давайте-ка лучше поговорим о чем-нибудь менее мрачном.

Ирен улыбнулась.

— Простите. Боюсь, что здорово привыкла таскать домой недоделанную работу.

Потом нахмурилась и спросила:

— В котором часу вечеринка?

— В семь. Вы уверены, что хотите пойти?

— По крайней мере, отдохну от так надоевших мне в суде лиц.

— Вполне вероятно, там могут оказаться удивительные зануды.

— Мы всегда можем пораньше улизнуть. Машина была сделана до того времени, как появились блокировки зажигания в случае непристегнутых ремней, и женщина скользнула на середину сидения совсем рядом с Полом. Он был рад, но в то же время и встревожен. Уж слишком противоречивым было его отношение с ней. Пол решил просто установить с Ирен дружеские отношения, чтобы побольше узнать о поисках «линчевателя», — полицейские рапорты не слишком баловали подробностями, в то время как, любой мелочи ему бы хватило, чтобы опередить полицию на шаг. И сейчас, узнав, что женщина на короткой ноге с Мастро, ему бы нужно было упрочить их отношения. Но, с другой стороны, Ирен ему нравилась, и он не мог себе позволить даже ненадолго с ней отдохнуть и расслабиться.

Он ждал в гостиной ее квартиры, пока она переодевалась за прикрытой дверью спальни: посасывая себе виски и почитывая статейку о самом себе в «Трибьюн».

— Прелестно, — сказал он, когда она появилась. Обрадованная Ирен протанцевала по комнате, а Пол рассмеялся. Выйдя под навес над крыльцом, он раскрыл зонтик и довел женщину до машины. И вот они уже едут на север, еле ползя в полуослепшем потоке автомобилей, с трудом счищавших с ветровых стекол сугробы снега.

— Вы очень осторожный шофер.

— Всю свою жизнь я прожил в Нью-Йорке. И это первая машина, являющая моей полной собственностью. Права у меня с восемнадцатилетнего возраста, но я не большой любитель езды.

— Может, именно поэтому вы до сих пор живы.

Пол едва удержался от резкого взгляда на нее. Женщина сказала фразу очень весело, ничего не подразумевая. Но в глазах ее можно было заметить эдакую зловредную шаловливость, и временами у Пола появлялось странное чувство, будто она над ним издевается, будто бы она может прочитать все его мысли. Конечно, он фантазировал, но подобные идеи его здорово нервировали: в конце концов, Ирен была умной женщиной, и это подразумевало опасность.

Она достала из сумочки сигарету и уронила ее на пол. Пол едва не запаниковал, когда она стала вслепую шарить руками по полу. А вдруг она наткнется на револьвер, притянутый к пружинам под сидением?

Наконец, женщина отыскала-таки сигарету и нажала на зажигалку в приборной шинели.

— Не уверен, что эта штуковина работает.

— Скоро мы обо всем узнаем.

Зажигалка, щелкнув, выскочила, и Ирен приложила ее красный кончик к сигарете.

— Стыд и срам. Неужели вы все не проверили, прежде чем купить машину?

— Я попинал колеса. Разве не достаточно? — Держи себя в руках!

Чилдресс жил на Кларк-сквере в Эванстоне. Кларк-сквер оказался парком, выходящим на озеро; три его стороны украшали величавые старые постройки и над улицей нависли, как засыпанные снегом арки, — деревья.

Под зонтом побежали к дому, огибая сугробчики и лужи. Перед домом была припаркована небольшая машина.

— Это машина Чилдресса. Мне про нее про нее Сполтер рассказал.

— У него, судя по всему, имеется чувство юмора. На бампере была приклеена огромная полоса бумаги, на которой жирными разноцветными буквами было выведено: «Будь американцем — покупай только американские вещи!» Сама же машина оказалась японским «датсуном».

На лужайке вокруг дома расцветали и рододендроны. А по затененным аллеям летом ребятишки носятся на велосипедах. Северо-западный Университет был совсем рядом, но вряд ли кто-нибудь из деканов здесь жил; в таких домах обитали управляющие, наподобие Чилдрессу, но по словам Сполтера, Чилдресс просто родился и вырос в этом доме и даже в голову не приходило куда-нибудь переехать. Пусть даже и в более богатый район. Пол подумал: интересно, как люди живут с настолько мощно вросшими в прошлое корнями? Всю свою жизнь он только и делал, что переезжал с квартиры на квартиру, из квартала в квартал, следуя за изменчивым и развивающимся Нью-Йорком. Он не мог припомнить, чтобы хотя бы за свою жизнь у него был настоящий подобный родовому или именному поместью, дом. Не то, чтобы Пол очень сильно страдал от отсутствия такового, но просто сейчас, оказавшись в старинном викторианском квартале и почувствовав царящий здесь мощный дух, его это взволновало.

Дом был построен с расчетом на центральный холл с само собой разумеющейся лестницей, покрытой казавшимся вытертым ковром. Их встретила служанка: она носила передник и чепчик и напоминала Полу персонаж из старых кинофильмов. Из главного зала доносилось взрывы смеха и разговоры. Пол заметил, что оконные рамы пронизаны проводами сигнализации.

В дальнем конце коридора, в дверном проеме появилась женщина, а за ней шли Чилдресс со Сполтером вся троица приветливо улыбалась, последовал обмен рукопожатиями и приветствиями. Женщина оказалась женой Чилдресса: средних лет, принадлежащая к категории «клубных дам», склонная к полноте и поэтому сильно затянутая в корсет.

Круглое румяное лицо Чилдресса пахло дорогим лосьоном после бритья. Он был рад познакомиться с мисс Эванс.

— Пойдемте, познакомлю вас с остальными своими лизоблюдками. — У него был крайне резкий юморок, таким образом он изгонял своих демонов.

— Ну, Джима Сполтера вы разумеется знаете. Он живет тут недалеко, за углом: в четырнадцати кварталах отсюда — коммунальная собственность, что тут скажешь…

Зал приемов оказался больше чем можно было предположить по внешнему виду дома. Старинная мебель соседствовала с эротическими картинами, а с потолка на равном расстоянии друг от друга свисали веселенькие японские фонарики. Пол решил, что Чилдресс нарочно шутки ради оформил залу подобным образом. Стоило им войти, как Чилдресса тут же ухватил за пуговицу кто-то вновь пришедший, и он просто махнул гостям в сторону бара, а сам повернулся спиной. Ирен сказала Сполтеру:

— Бог ты мой, и он всегда такой?

— Вам бы посмотреть на него на заседаниях: такого скромницу не отыщешь во всем белом свете. Благоволит прямо-таки ко всем. Мечтает, чтобы все узнали и поняли, насколько он заботлив и участлив.

— А уголком рта над всеми издевается, не так ли?

— В этом и состоит его гениальность. Ирен обратилась к полу:

— Похоже, если вы залезете в бутылку, то получите удовольствие. — Она прямо-таки сияла.

— Да, это будет новым и совершенно иным опытом, согласился тот сухо. — Еще ни разу мне не доводилось работать на сумасшедшего.

Сполтер удивился:

— Ты чего?

— Похоже, перебрал малость, вот и мучается похмельем, — вступила Ирен. — Но я рискну выпить бурбон с содовой.

— Пол?

— Скотч с водой, пожалуйста. Сполтер развернулся и стал пробираться к бару. Пожилой мужчина, на шее которого нависали с обоих сторон воротничка, сияя появился в толпе. Он одет в серый костюм в полосочку очень широкими штанами, высоко заканчивающимися на талии, они слегка напоминали мешок с почтой.

— Ирен, Господи!

— Хэрри, дорогой мой, сколько лет, сколько зим. Пол разреши представить тебе Хэрри Чизема. Он ответственен за то, что Северо-Западный ежегодно выкидывает в свет такую пропасть адвокатов.

— Больше не ответственен, моя радость. С сентября профессор в отставке.

— О, Хэрри, только не это! Быть не может! Не могут они выгнать тебя пастись на лужайку.

— Но так они и сделали.

— Хэрри был моим наставником, — объяснила женщина Полу. — Старший профессор, духовник и пастырь.

Пол сказал, что рад познакомиться с профессором Чиземом, и старик горячо встряхнул ему руку.

— Боже мой, представьте только, моя ученица опустилась до такой степени, что пришла на Чилдресскую оргию! Дорогая моя, я просто уничтожен.

— Но вы-то тоже здесь, а?

— Да ведь я старый закоснелый извращенец, разве вы не знали? замкнутый дегенерат. — Он подплыл к невероятно огромному полотну, написанному маслом, изображающему нимф. — Такое вот во времена Возрождения продавали из под прилавка,… Да, а вам известно, что Джон Чилдресс был одним из первых моих студентов? И ведь одним из способнейших, правда…

Только вот сейчас никто и не вспомнит, что прежде, чем удалиться в финансовые махинации, он подавал надежды как адвокат, законник. Лучшие — что означает дьявольски — изощренные бизнесмены выходят из законников.

— А худшие законники — бизнесмены.

— Некрасиво и нечестно швырять в лицо его же собственные камни. Слишком уж. хорошая у тебя память.

Вернулся Сполтер, раздал напитки и навис над всеми, Ирен сказала:

— Не представляю тебя, Хэрри, играющим в шаффлббрд. Чем ты занимаешься?

— А чем занимаются отставные интеллектуалы? Чтобы никому не причинять вреда, пишут книжки.

— И какие же, если не секрет?

— От тебя секретов нет. подобные вещи пишут в наше время все, кому не лень. И все об одном и том же. И все-таки надеюсь высветить одну-две проблемы, до которых еще не добрались остальные, Я имею в виду преступность.

— Странно хотелось бы почитать. Хэрри.

— Почту за честь предложить ее тебе на просмотр, как только закончу.

— Польщена. Сполтер произнес:

— Надеюсь, Хэрри, вы сможете дать нам несколько полезных советов. А то наши эксперты днем и ночью ломают голову над тем, как выскочить из этого тупика.

— Именно в этом и состоит отличие моего скромного труда от всех остальных. Это будет не книга вопросов, А книга ответов.

Ирен улыбнулась своей замечательной ленивой улыбкой.

— Хэрри, нельзя бросать свою кость как приманку на пол…

Старик обрадовался.

— Тогда немного подождите и сами все прочитаете. — Он легонько толкнул Пола локтем в бок. — У меня уже и покупатель имеется…

— Хэрри, — сказала Ирен твердо.

Пол сказал:

— Если вы действительно решили некоторые…

— Подготовил ответы. Не решил проблемы, а дал ответы на вопросы. Решение предполагает окончательную расправу с проблемой. А ответ, с другой стороны, может оказаться чистой теорией или гипотезой.

— Ты так и не отучился придираться, Хэрри.

— Различие очень много значит, моя радость. Моя книга всего лишь предлагает некоторые рекомендации. Такие, что народ и политики, вполне возможно, сочтут их неприемлемыми и даже вредными. Они не помогут решить проблему, потому что их невозможно применить на практике.

— Боже мой. Судя по твоим словам, ты собираешься предложить нечто в духе Адольфа Гитлера.

— Может быть и так. Просто в наши дни стоит только упомянуть об авторитаризме, как в голову приходят надоевшие, набившие оскомину сравнения с Гитлером.

— Вы нас не проведете, Хэрри, — пошутил Сполтер, — потому что мы все прекрасно знаем, вы и есть тот самый линчеватель.

Пол постарался не подать виду и не напрягаться.

— Это тайное решение Хэрри, — доверительно сообщил Сполтер Полу. — Окончательное решение.

— Суд Линча не решит ни одной проблемы, — сказал Чизем.

— Но согласитесь, что сейчас он очень неплохо влияет на показатели преступности, — сказал Сполтер. Ирен издала горловой смешок.

— Простите меня. Просто представила, как Хэрри крадется по темным аллеям с двумя пистолетами в кобурах. «Не двигаться, паскуда!»

Пол выдавил слабенькую улыбочку.

Сполтер покачал головой.

— Скажу вам вот что: существует ли он на самом деле или нет, но этот линчеватель взбудоражил общественное сознание, как никто другой. Все только о нем и говорят. Многие ему симпатизируют. Стоит поговорить с людьми, и начинаешь понимать, как они ко всему относятся. Прав он или виноват, но линчеватель будто говорит жителям нашего города: существует закон на этих улицах. Такое на моей памяти впервые. Бог свидетель, это, конечно, скорая расправа, но все равно…

— Это не закон, — фыркнул старый профессор. — Кто бы ни были линчеватели, но они стоят вне закона. Им не нужно правосудие. Им нужна кровь.

— Им? — удивилась Ирен. Сполтер сказал:

— Вряд ли, конечно, это работа одного единственного человека. По крайней мере все это одному провернуть не под силу. И в Нью-Йорке и в Чикаго одновременно действует, что ли? Един в стольких-то лицах?…

Пол вступил в разговор, потому что понял, что если он чего-нибудь не скажет, это может показаться странным.

— Значит, вы считаете, что у него — или у них — жажда крови. Жажда насилия и смерти. Не думаю, что это все настолько просто. Такие ответы…

Ирен проговорила:

— Думаю, что тут прав Пол. Месть — вещь очень личная, тогда как правосудие — общественная. Но линчеватель — уж не знаю, один он или их несколько так вот линчеватель сделал месть общественной проблемой, обобществил ее. И преднамеренно. В каком-то смысле эти убийства являются обращением к народу с призывом понять его: линчеватель стремится показать, что это не просто какая-то там частная вендетта. Он хочет поднять и всколыхнуть сознание наших жителей. Он старается привлечь внимание к кризису, и знаете, если бы спросили меня, я бы ответила, что со своей задачей он справляется блестяще. Нет, с тем, что это кровавый спорт или обычная месть, я согласиться не могу.

Чизем покачал головой, а вместе с ней затряслись его отвисшие щеки.

— Эти мужчины, линчеватели, стараются действовать, будто герои античного мифа, стремясь воплотить в жизнь свои фантазии. Линчеватель считает себя традиционным Американским Героем. В этом я уверен. Он видит в себе некоего мессию-обновителя, реформатора, старающегося возродить тот героизм, который был присущ пионерам Дикого Запада, убивавшим, потому что это было необходимо, ибо в ином случае убивали их, пока природу не покорили. Но каким фальшивым образом это было в те времена, таким же фальшивым он остался до нашего времени. Не стрелки без промаха завоевали и укротили страну. Поселенцы. Точно так же и сейчас: линчеватели не решают проблем. Они просто добавляют пламени в костер.

Старик почувствовал себя, как в старые добрые времена: перед ним была аудитория, и он сел на своего конька. Все остальные разговоры, прекратились, люди поворачивали головы и прислушивались. Энтузиазм Чизема захватил всех.

— Линчеватели, конечно, могут считать, что они каким-то образом работают на общество, но на самом деле претворяют в жизнь собственные патетические фантазии. Вот подумайте: если пошел обильный снегопад, и рухнуло большое здание, — вы же не станете во всем обвинять снег. Вы доберетесь до того архитектора, который данное здание проектировал, не так ли? Вы постараетесь добиться, чтобы он в будущем исправил свои ошибки и изменил свою архитектурную систему.

— Так вот: это наша проблема. Над архитекторами довлеет тяжкий груз устаревших традиций — пропасть законов, напечатанных в миллионах книг по архитектуре. К тому же огромное количество архитекторов коррумпированы: они применяют дешевые строительные материалы и нестандартные к тому же. Такова же и наша официальная юридическая система: полицейские и судьи продаются не реже уличных девок.

— А жители? Жители — это покупатели и арендаторы квартир в нашем здании. Они с удовольствием сэкономят несколько копеек, чтобы не вкладывать их в крепкий надежный каркас. Уж лучше они раскошелятся на дешевые и нестандартные материалы и будут уповать на то, что метель пройдет стороной.

Сполтер сказал:

— Ну, не можете же вы сказать, что народу на все наплевать? А как же весь этот крик да вой поводу преступности?

— Людям не плевать на то, что здание может разрушиться. Но действовать они не будут. Самое распространенное заболевание в нашей стране — чувство личной беспомощности. Импотенции. Бессилия. Этим вскармливается апатия. А та, в свою очередь, питает насилие-линчевательство. Чем больше в людях бессилия, тем более жестокими они становятся, — революционеры, как известно, — самые слабые люди на земле.

— Преступники и линчеватели, — сказал Пол. — Неужели они революционеры?

— Знаете, я думаю, что мотивы и у тех и у других в принципе одинаковые. Они не довольны своей беспомощностью и в состоянии безысходности выплескивают наружу насилие, потому что для них — это единственный путь избавиться от душащей их ярости.

Пол увидел, что к ним подошел Джон Чилдресс. Он улыбнулся.

— Хэрри, передохни. Ты устраиваешь спектакль, обкатывая и так всем понятные вещи.

Чизем приветствовал хозяина, выказав хорошее к нему расположение и чувство юмора.

— Очевидное становиться менее очевидным, Джон, когда ты начинаешь понимать тот факт, что мы поставлены в безвыходное положение двумя противоборствующими силами, которые ко всему прочему исходят из одного-единственного политического источника. Первое: каждый раз, когда требуется решить любую социальную или общечеловеческую или просто человеческую проблему, мы начинаем впутывать в дело правительство, призывая, чтобы оно вмешалось. Отсюда очевидное: правительство таким образом приобретает все большую силу, граждане же становятся все маломощнее и малохольнее. Второе: патологическая боязнь возможной нехватки силы. Бабки подбиты.

— Видишь? — спросил Хэрри. — Для начала мы снабжаем правительство все возрастающей властью. А потом начинаем изобретать пути, дабы эта власть не была использована против нас. Полный тупик.

— То есть вы имеете в виду, что верхи нам не помогут? — спросил Сполтер.

— Ну, по крайней мере, сейчас все идет с низов — и преступность, и линчевание.

— Тогда каков же ответ?

Чизем сделал волнообразные движения старческими руками, словно разгонял в ванной воду.

— А ответ таков: существует старый человеческий фактор, в который мы, чересчур образованы, чтобы по настоящему поверить. Это здравый смысл. Незатейливый фундамент демократии величайшее добро для всех.

— Хэрри, — сказал Джон Чилдресс, — избегай невразумительности.

— Ответ состоит, мой извращенный друг, в сложной комбинации простейших и всем очевидных реформ.

— То есть?

— В моей книге будут перечислены все. Я же приведу всего несколько примеров.

Профессор поднял руку и принялся оттопырить пальцы, считая вслух.

— Первое. Не арестовывать пьяных. Они никому, кроме самих себя, вреда не причиняют.

— Второе. Не арестовывать игроков, проституток и остальных преступников, виновных в так называемых безжертвенных преступлениях.

— Третье. Не арестовывать наркоманов. Сделать наркотики дешевыми и общедоступными, как табак и алкоголь. Этот пункт всегда вызывает негодование и вопли, но здесь опять-таки всего лишь задействован здравый смысл. Наркоманию искоренить невозможно. И ничто ее не искоренит. Зато прекратятся преступления, которые наркоманы совершают для того, чтобы добыть деньги для удовлетворения своих наклонностей. Если они смогут по дешевке достать наркотики, то прекратят нас грабить. Я утверждаю, что это более важно, чем то зло, которое наркомания несет сама по себе. Если ваш сын становится наркоманом — это его проблема. Я лее разрешаю свою проблему: потому что, если он грабит меня, чтобы достать деньги на наркотики, это становится моей проблемой. Так вот: я стараюсь сделать так, чтобы он мог по дешевке доставать наркотики. Все очень просто. Я не решаю его проблему, его пристрастие к наркотикам — это медицинская проблема, и ее будут решать они двое; он и его врач, но решаю тем самым свою, а следовательно общественную.

Четвертое. Взимать с каждого американского гражданина налог в сумме двадцати долларов. На эти деньги понастроить тюрем, судов и наполнить их служащими.

Искоренить согласительные приговоры, выпуск преступников под залог, все системы отсрочки приговоров, условные и отсроченные заключения, оставив их для исключительных случаев, когда в наличии по-настоящему смягчающие вину обстоятельства. Распределить все эти вновь открытые с тюрьмы по тяжести совершенных преступлений, чтобы оградить людей, совершивших менее тяжелые проступки, от зеков-рецидивистов. Снизить наказание за совершение мелких проступков, зато повысить их за тяжелые нарушения, причем причесать их «под гребенку». Сделать едиными. Отнять у судей право самим решать, какой срок наказания дать тому или иному преступнику, и основываться при вынесении приговора не личностью судьи или его желаниям, а тяжестью проступка. Короче говоря: пять лет, — и никаких уступок, — за любое вооруженное ограбление первой степени, и пятнадцать — за каждое следующее и пожизненное заключение — за третье. Иначе говоря, задача состоит в том, чтобы просто-напросто изолировать преступников от общества, чтобы они снова не смогли причинить ему вред.

Сполтер прервал Хэрри.

— А как насчет смертного приговора?

— Единственное разумное объяснение смертному приговору — объяснение экономическое. Намного проще казнить человека, чем содержать его в тюрьме всю жизнь. Но для преступников тяжелее пожизненного заключения нет ничего, потому что настоящее пожизненное, именно пожизненное, а не семь лет в тюрьме, а потом за хорошее поведение — на свободу, страшит больше всего на свете. Кстати сказать, существует возможность понижать приговоры за целый ряд убийств. Самое большое количество их происходит по причине семейных неурядиц — муж приканчивает жену, жена — мужа и всякое такое. Существует минимальная возможность для убийцы вторичного совершения аналогичного преступления: подобные вещи происходят в уникальные мгновения страсти, в состоянии аффекта, к тому же навряд ли женщина, знающая, что данный человек убил свою жену, станет выходить за него замуж. Я бы предложил за непредумышленные убийства давать всего по пять лет.

— А какое место в этой схеме ты отвел для линчевателей? — спросила Ирен.

— Предумышленное убийство вне семейного круга, быстро ответил профессор. — Соответственно — пожизненное заключение. Или же, если обществу так предпочтительнее, — смертный приговор.

— С этим не согласятся многие, — сказал Сполтер. — И эти многие предпочтут этого линчевателя выбрать мэром.

Все грохнули от смеха.

Пол обратился к Ирен:

— Теперь я понимаю, откуда у вас эти идеи.

Чилдресс обнял профессора за плечи и повел к бару, что-то горячо и выразительно рассказывая. Гости вновь разбрелись по группам и продолжили свои разговоры. До Пола доносились слова: непрактично, нереально, разумно, утопично, отдельные полицейские, грабители, судьи, адвокаты, преступление, тюрьма, безопасность, гражданская война, и — постоянно — линчеватель.

Глава 17

«Чикаго, 28-е дек.

Двое четырнадцатилетних подростков вечером были зарезаны насмерть шестидесятичетырехлетним стариком, которого они пытались ограбить.

Юноши: Ричард Уайт из 6513 1/2 С Паулина и Майкл Хайес из 7418 С. Эрмитаж были тяжело ранены кухонным ножом в аллее возле Костнера и Ван Бьюрена, им удалось выскочить оттуда, но по ван Бью-рену около двухсот футов, они упали и тут же скончались от полученных ран.

Капитан Уильям Марлоу, начальник Шекспировского Района, объяснил, что мальчишки вышли на промысел и сразу наткнулись на Хорхе Карраскуилльо, б 4-х лет, на Ван Бьюрен-стрит. Мистер Карраскуилльо выпивал в баре на Чичеро Авеню и отправился домой пешком. Капитан Марлоу объяснил, что адрес мистера Карраскуилльо должен остаться в секрете, дабы избежать дальнейших нападок на него.

Парни силой заставили мистера Карраскуилльо двинуться в аллею, где Уайт встал «на стреме», пока Хайес, держа старика под прицелом, хотел отнять у него часы и деньги.

Мистер Карраскуилльо выдернул у нападающего пистолет, который как выяснилось позже, был игрушечным, а затем, вытащив из кармана пальто кухонный нож, полоснул Хайеса по шее, и, развернувшись, резанул Уайта вначале по руке, а затем по горлу.

После того как мистер Карраскуилльо вызвал из ближайшего телефона-автомата полицию и «скорую», юношей увезли в больницу Чичеро, где и была констатирована их смерть.

В связи с собственным признанием мистера Карраскуилльо и занесением этого признания в протокол он был выпущен до слушания дела в суде. Представитель прокуратуры округа Кук сообщил, что, судя по всему, мистеру Карраскуилльо предъявят обвинение в убийстве со смягчающими вину обстоятельствами.

По словам капитана Марлоу, мистер Карраскуилльо начал носить с собой кухонный нож всего три дня назад.

— Он сказал, что начал это делать после того, как прочел о линчевателе, — сказал капитан.

Глава 18

Спиралька картофельной кожуры свисала с кухонного ножа. Она сидела на стуле, и ноги ее едва доходили до пола.

— Должна тебя сразу предупредить: я всегда была, есть и, наверное, буду отвратительной кухаркой.

Пол отвинтил крышечку с бутылки.

— Стаканы?

— Вон там. — Кончиком ножа она ткнула в шкаф. — Нет, в следующем. Мне кажется, он поэтому со мной и развелся; он съел слишком много подгоревших гамбургеров во время моей работы над резюме по многочисленным делам, вместо пышных пятиблюдных обедов. Но я ему тоже отомстила. Ко времени нашего развода он уже набрал лишних двадцать фунтов веса. Я же, как ты видишь, осталась такой же — худенькая и стройная, или худосочная и сухопарая — это смотря, с какой точки зрения разглядывать.

— Для меня ты классно выглядишь.

— Благодарю вас, учтивый сэр. О боже, какое отличное вино. Доллара два за бутылку?

— Да уж, — сказал Пол мрачно и поднял стакан к свету. — Мой приятель Сэм Крейцер мог часами разглагольствовать о запахе, цвете, языке и небе. До сих пор не имею понятия, о чем он говорил.

— Видимо, он сам ничего не понимал. У таких ребят на глазах шоры, и они не способны отличить красное вино от кетчупа. — Ирен закинула картошку в миниатюрный котелок. — Пол, у тебя практически отсутствует чувство юмора.

— Стандартный спасательный набор бухгалтеров. Она открыла духовку, взглянула на мясной термометр и взяла стакан.

— Давайте-ка, сэр, вернемся в зал.

Квартирка была крохотной и опрятной: от кухоньки до кушетки было всего три шага. Книжные полки на кронштейнах свисали со стен: судя по всему, Ирен была жадным и настроенным на католичество читателем, лишь одна полка занимала книги, имеющие непосредственное касательство в ее профессии.

Когда Пол принялся шарить по карманам в поисках спичек, она прикурила от настольной зажигалки и откинулась на подушках, внимательно рассматривая Пола прищуренными, чтобы не попадал дым, глазами.

Он спросил:

— Ты когда-нибудь играла в покер?

— Нет. А в чем дело?

— Разила бы всех наповал.

— Неужто я так загадочна и непостижима? На самом деле во мне ничего такого и в помине нет.

— Просто я думаю: какие мысли бродят в твоей голове, когда ты вот так на меня глядишь?

— О том, что передо мной очень хороший парень, пытающийся выкарабкаться из-под обломков его собственного, обрушившегося на голову мира. И должна Добавить, видимо, он очень недурной игрок в покер. Не правда ли?

— Уже несколько месяцев не брал карт в руки.

— Но ведь раньше играл частенько?

— По четвергам регулярно. Часто выигрывал. Он помолчал, потом добавил:

— Просто для компании, таким образом общаемся каждую неделю с друзьями.

— Скучаешь? По Нью-йоркским друзьям?

— По некоторым. По Сэму Крейцеру, например. Был такой тип, свой хохмач в конторе, типа Чилдресса. Но, боюсь, я не слишком-то общителен.

На книжную полку вскочила кошка и принялась вылизывать лапку. Эта серо-белая тигрица ходила, где ей вздумается и нападала, на кого хотела. Пол сказал:

— Мне нравятся люди, только в небольших дозах: не люблю, когда они крутятся рядом денно и нощно. Когда говорят о какой-то очень близкой дружбе, я теряюсь и не понимаю, о чем идет речь. Вот, например, Сэм, когда умерла моя жена, мне очень сочувствовал: старался быть поближе, чтобы в случае чего сразу же помочь и всякое такое, но ведь это обычная обходительность, правда? То есть я хочу сказать, что, переехав в Чикаго, я забыл обо всех, с кем был связан.

— А дочь?

— Мы были довольно близки. По крайней мере, мне так казалось. Но на самом деле друзьями не были. Отец и дочь… Я старался ее тот всего оберегать, — может быть, даже слишком назойливо. Чересчур опекал. Это трудно объяснить.

— И у меня то же самое, — сказала Ирен. — Я была единственным ребенком в семье. Чувствовала себя привилегированной. Мне нравились люди, но компания была не так уж мне и необходима, потому что таким образом чувствуешь себя очень свободным, правда? — Горящую сигаретку она положила в углубление в пепельнице и поднесла стакан. Потом изменившимся голосом добавила: — Но все-таки, когда тебя любят, чувствуешь себя несколько лучше…

Глава 19

Ветер сорвал с дерева снег, но он не улетел далеко, а улегся в глубине Вашингтонского Парка и покрылся сверху смерзшейся коркой льда. Аллейки и дорожки немного почистили, но ударил вечерний морозец, и вновь заледенела и захрустела под ногами земля. Две черные женщины осторожно брали из супермаркета, балансируя тяжелыми сумками. На скамейке сидел Пол и прижимая газету к деревянным поручням: ветер загибал утлы страниц, краем глаза он наблюдал за бредущими женщинами. За деревьями парка виднелись ветхие домишки: прогнившие крылечки, в окнах вместо стекла картонки и фанера. На краю парка двое молодцов развлекались снежками в проезжавшие мимо машины.

Женщины дошли до тротуара и уже приготовились было перейти дорогу, как внезапно одна из них поскользнулась на льду. Пакеты покатились, а из них вывалились на лед продукты. Женщина с помощью подруги с трудом поднялась на ноги.

Молодцы, бросив снежки в сторону, стали приближаться к ним.

Пол свернул газету, снял с правой руки перчатку и сжал в кармане рукоятку револьвера. Потом встал и направился к ним.

Подростки подошли к женщинам, которые молча смотрели на них, видимо, ожидая чего угодно. Пол же перебегал незамеченным в пятидесяти футах от них, от дерева к дереву.

Он увидел, как один из парней что-то сказал: но из-за ветра Пол не разобрал, что именно. Та женщина, которая упала, вяло кивнула.

Но ее подруга слегка улыбнулась, и ребята принялись подбирать выпавшие продукты.

Мимо, позвякивая шинными цепями, промчалось такси. Бумажные пакеты совсем разорвались и использовать их не было никакой возможности, поэтому женщина принялась запихивать покупки в карманы пальто, а ребята набрали еще и полные руки — коробки мыльного порошка, цыпленка в гофрированной бумаге. Все четверо подождали, пока мимо не проехал грузовик, а затем медленно перешли дорогу.

Пол, понемногу продвигаясь вперед, наблюдал за ними. Конечно, вполне возможно, что эти ребятки оказались Добрыми Самаритянами. А, может, доведут женщин до укромного местечка и… У той, которая не падала, с плеча свисала сумочка, а если они столько накупили то вполне возможно, что денежки в кошельках имеются.

«Выпивка по Сниженным Ценам», Первая Баптистская Церковь. Четверка пешеходов свернула в узенький проулок к близлежащим домам.

Пол с угла наблюдал, как они подходят к крыльцу и взбираются на него. И тут же молодые люди вытащили из карманов все, что у них было — все жестянки и коробки — и, аккуратнейшим образом поставив покупки у дверей, пошли обратно. Сквозь шум ветра Пол услышал, как женщина прокричала им вслед слова благодарности.

Он развернулся и пошел обратно в парк.

Глава 20

Коттедж Гроув Авеню была застроена приземистыми трехэтажными кирпичными коробками, убогими и страшноватыми. Пол, волоча ноги по снегу, медленно шел по улице, — одинокий белый в приличном пальто, человек среднего класса как бы приглашал к грабежу. Он, не отрываясь, смотрел на номера домов — налоговый инспектор?

В кармане мокрая от пота рукоятка револьвера холодила кожу.

Ребятишки лепили снеговика. Прекратив работу, смотрели, как Пол проходил мимо.

Из— за плеча Пола вылетел снежок и рассыпался возле ног. Он развернулся на каблуках. Рука сжалась на рукоятке пистолета. Пол сказал громко:

— Черт вас побери, — припал на одно колено, слепил снежок и несильно швырнул в сторону ребят. Недолет. Детишки засмеялись. Пол выдавил улыбку, развернулся и пошел дальше. «Черт бы тебя побрал — успокойся!» Но местечко было не из приятных. В этих дешевых каменных коробках не чувствовалось ни грамма человеческого тепла, в них, как ни в каких иных домах, не ощущалось ни капли достоинства; здесь было невозможно думать о таких вещах, как дом, семья, общество, человечность. В подобном местечке у людей не бывает индивидуальности, они безлики. Он поспешил убраться отсюда поскорей.

Глава 21

Девчонка была почти взрослой: лет тринадцати, минимум, но отец крепко держал ее за руку. Это был крупный мужчина, с темной кожей, и его широкий плащ трепыхался на ветру. Свободной рукой девочка придерживала на макушке шляпу, хотя та была крепко привязана лентой, проходящей под подбородком. Отец с дочерью осторожно обходили скользкие места и глыбы снега, затем сошли на проезжую часть, перешли улицу и растворились в серой полутьме.

Человек в берете шел за ними; Пол — за человеком в берете; так и двигалась эта группа от залоговой лавки во тьму.

Пол из машины наблюдал за ломбардом. Все произошло очень быстро; он едва успел поставить машину. Когда он подъехал, отец с дочерью находились внутри, Пол не видел, как они входили, но предполагал, что они все же что-то с собой принесли — что-то, чего сейчас у них не было, и это что-то привлекло внимание человека в берете, караулившего на улице. Его Пол тоже не видел до тех пор, пока мужчина не появился из темноты парадной, находящейся сразу за ломбардом. Было ясно, как день, что он за ними следит: ноги он ставил прямо в следы отца.

К тому времени, когда человек в берете подошел к перекрестку, отец с дочерью успели скрыться в шедшей наискосок от кинотеатра улочке. Человек в берете позволил им отойти на довольно приличное расстояние, видимо, чтобы не привлекать особого внимания.

Пол вышел из машины и наискосок сокращая таким образом путь, сделал вид, что направляется в киношку.

Стоящий на лестнице мужчина менял название кинофильма: одна порнуха померла, другая родилась. Пол остановился под козырьком и притворился рассматривающим плакаты, рекламирующие ту похоть, которую показывали внутри. Человек в берете прошел в одном футе от лестницы и повернул на боковую улицу. Пол стоял к улице спиной до тех пор, пока хищник не удалился, а затем дошел до поворота и только тогда позволил себе взглянуть налево, за угол.

Отец с дочерью мирно шли домой: рука в руке. Человек в берете носил черные туфли на мягкой подметке: вероятно кроссовки, он ступал совершенно бесшумно. Догнать отца с дочерью он должен был в следующем квартале.

Пол держался к зданиям, он делал короткие перебежки от тени к тени. Несколько дней назад было подумал купить теннисные туфли, но тут же отбросил идею: с его одеждой они смотрелись бы нелепо и подозрительно. А ему следовало быть внимательным и стараться не привлекать внимания к своей персоне.

Мужчина в берете был не очень высок, но длинноног, поэтому Пол никак не мог его нагнать. Отец с дочерью почти добрались уже до следующего перекрестка, а их преследователь отстоял от них всего на полдюжины шагов; все трое двигались по противоположной от Пола стороне улицы.

Ему пришлось пересечь улицу прямо под фонарем, но человек в берете шел, не оглядываясь.

Пол добрался до кромки тротуара, и тут за его спиной, несильно скользя шинами по слякоти, проехала машина, температура в последние дни здорово понизилась, и теперь все заиндевело и покрылось тающим льдом.

Пол снял с правой руки перчатку, сунул ее в карман и, нащупав рукоятку револьвера, крепко обхватил ее пальцами.

Прежде чем сунуться в темноту, он повернул голову направо, чтобы осмотреть улицу, и весь моментально напрягся: автомобиль, проехавший за его спиной, оказался полицейским, патрулировавшим улицы. Правда, он спокойно и неумолимо продолжал удаляться, но… «они видели меня всего лишь со спины». Пол повернулся, разыскивая глазами свою троицу.

Но они исчезли: улица была пуста.

Пол пошел быстрее, почти побежал, пытаясь осторожно ступать по льду, поскользнувшись не менее дюжины раз, он нырнул к обочине и двинулся буквально в снеговой стене, которую уборочные машины насыпали возле тротуара, шел медленно, неуклюже, по колено в снегу, но так все же было лучше, чем постоянно ожидать нападения и удара затылком об лед.

Он осматривал двери, выходящие на улицу. Света не было: лампочки поразбивали из рогаток ребятишки, использующие их в качестве мишеней. То тут, то там из неплотно зашторенного окна вырывался луч света: но сумерки уступали дорогу ночи, и видимость была крайне плохой.

Пол наделал шума, но все-таки лучше было вспугнуть хищника, чем ничего не сделать. Он специально топал ногами, чтобы башмаки издавали приглушенное чавканье — кто-то на улице, берегитесь! И тут Пол грохнулся в твердый сугроб и приложился щекой к корочке льда.

Чтобы подняться на ноги, ему пришлось высвободить руку из кармана и первые несколько шагов он сделал очень неуверенно, — боялся, не повредил ли лодыжку. Но все оказалось в порядке, и Пол, двинулся дальше, нащупывая револьвер.

Раздался вопль: позже, голос маленькой девочки. Пол вглядывался в темноту. Послышался странный хлопающий звук; очень громкий. Пол сразу не понял, что это. Побежал к концу улицы. Девочка снова принялась кричать, и Пол услышал, как громко плоть ударила о плоть: крик оборвался на середине.

Где-то рядом. Где-то прямо перед ним через улицу. Пол выскочил из-за снеговой стены и, скользя помчался через покрытую льдом дорогу, на ходу вынимая из кармана «сентенниал». Лицо горело в том месте, где он приложился щекой ко льду.

И тут на него прыгнул человек в берете. Он выскочил из люка, находящего за каменным парапетом лестницы, ведущей к входной двери единым прыжком к обочине, в поднятой руке зажато какое-то огромное оружие — невероятное, непостижимое лезвие…

Мачете.

В темноте глаза мужчины сияли. Пол споткнулся, оступился, упал и приземлился на левую руку. Двухфунтовое мачете пронеслось над головой: его держали обеими руками. На ногу Пола упал бумажник. Прогрохотал громоподобный мужской вопль:

— Держите эту суку!

Пол упал на спину.

И выстрелил.

Пуля рикошетом отскочила от чего-то и, взвизгнув, унеслась куда-то вбок. В темноту…

Он нажимал на курок еще и еще раз и стрелял до тех пор, пока не почувствовал, что револьвер пуст, а мачете валится, звеня, на асфальт и мужчина ему на ноги.

Трясясь, как ненормальный, не в силах унять дрожь, Пол с трудом выкарабкался из-под тела. Встал на колени.

Мужчина умер, сделав последний вздох, дернувшись всего один единственный раз, и моментально начал распространять вокруг непередаваемое и ни с чем несравнимое зловоние.

Скорчившись, Пол уставился в лицо мертвецу, словно приговаривал себя смотреть, чтобы проверить свою выдержку.

Наконец, он встал, стараясь глубоко дышать, хотя нос его был заложен. Вокруг тела расплылось кровавое пятно, похожее на чернильную кляксу.

Пол пошатываясь, двинулся к лестнице и уставился в темноту. Возле служебной лестницы, на пол этажа ниже уровня асфальта в уголке, скорчившись, сидела маленькая девочка. На лице ее был заметен след удара.

У ее ног сидел отец, прислонившись спиной к каменной поверхности стены и зажимал руку, из которой тошнотворно струилась кровища. Подбородок его лежал на груди, от боли он раскачивался взад и вперед, а на верх он далее не посмотрел.

Но девочка подняла голову, и Пол подумал: «Она меня видела».

Однако, он сошел с места, глаза ее не двинулись за ним вслед. И Пол заметил матовый блеск, ее блуждающих глаз.

Она была слепа.

Вот почему отец держал ее все время за руку.

Он услышал вой сирены. Пол не мог определить, с какой стороны приближается машина.

Он помчался по лестнице. Пустой револьвер все еще был зажат в кулаке. Тыльной стороной ладони он провел по щеке: кровь. Она все еще сочилась из царапины, которую он получил во время падения.

За его спиной девочка пыталась что-то ему сказать, но вой сирен стал оглушающим и…

Пол быстро завернул за угол.

Глава 22

— Я прощен? — Телефонную трубку Пол держал у левого уха, а пальцем потихоньку трогал выпуклую царапину на правой щеке.

— Ешь больше витамина «с», — посоветовала она.

— А вот, Сэм Крейцер прописал бы куриный бульон.

— Тоже недурно. — Голос звучал еле-еле, слышимость была отвратительная. — Ты уверен, что не хочешь, чтобы я принесла тебе обед?

— Уверен, правда. Не хочу никого заражать, а тебя в особенности. Позвоню завтра.

— Выздоравливай. — Сказано это было довольно нежным голосом, потом трубку положили. Еще несколько секунд Пол продолжал держать трубку у уха, словно хотел возобновить прерванный разговор.

Он действительно слегка простыл, но на самом деле это была всего лишь отговорка. Он не пошел на свидание, потому что не хотел, чтобы Ирен видела его исцарапанное лицо. Через пару дней он спокойно мог сказать, — порезался во время бритья, а до тех пор — Полу не хотелось чтобы его увидел хоть кто-то, а, в особенности, Ирен. Слишком полной была ее информация, она знала то же самое, что и полиция. Ко всему прочему сообразительность у нее была просто отменной и, обнаружив явные вещественные доказательства она вполне могла сделать нежелательные для Пола выводы.

Даже газеты написали об отметинах на снегу, — кровь. Полиция же очень тщательно ее изучала.

«Если кровь на снегу не совпадает с кровью убийцы и жертвы бандитского нападения, — говорил капитан Мастро, — то они на шаг придвинутся к идентификации личности линчевателя».

Они пришли к неправильному заключению. Все равно к неправильному. Полиция считала, что линчевателя ранили мачете. Но в любом случае линчеватель считался раненым, и Пол решил не показываться из квартиры, пока не примет свой обычный презентабельный вид.

Анализ остатков порошка на одежде мертвеца показал, что тот был накачан наркотиками до степени полного одурения. Углы входных отверстий смертельных ран показали, что в момент выстрелов стрелок лежал на спине. Может быть, его сбил на землю удар мачете? Чикагская полиция никак это не прокомментировала. Но Ллойд Маркс и его слепая дочь кое-что сказали жаждавшим интервью журналистам, которые налетели этим утром в его палату, как мухи.

Надеюсь, его не сильно ранили, — проговорил раненый. — Потому что мы должны благодарить Господа за то, что этот человек оказался возле нас.

Для Пола была ударом весть о том, что нью-йоркская полиция считает своего «линчевателя» живым: пять убийств, приписываемых ему, были совершены в Бруклине и Манхэттене, пока сам Пол находился в Чикаго. Конечно, на каких-то более высоких уровнях были люди, знавшие правду. И коли они были откровенны со своими чикагскими коллегами, то, значит, те, в свою очередь, должны были бы начать проверять ньюйоркцев, перебравшихся в Чикаго несколько недель назад. Если так оно и было, то вряд ли его пропустили. Опросят Сполтера и Чилдресса, арендаторов этого здания и, без сомнения, выйдут на Ирен. Конечно, полностью подозрение от себя отвести невозможно, но следовало хотя бы избегать ненужных ошибок, он должен быть уверен, что не оставил никаких следов. Одно дело подозрение, — совсем иное — доказательство. А ведь полицейским и нужна всего лишь одна единственная царапина.

Он должен стать подлинным профессионалом. Каждая мелочь должна продумываться, каждое возможное последствие обмозговываться. Как в шахматной партии.

Сначала его спасал статус любителя. Он был неизвестен профессионалам — как следователям, так и гангстерам. Контактов с преступным миром у пола не было, следовательно, его не мог выдать ни один информатор. На него не было заведено досье — значит, не было и отпечатков пальцев. Полицейские офицеры, не все, конечно, но многие, молчаливо одобряли его действия, и поэтому следствие велось значительно более вяло, чем если бы Пол был убийцей невинных. Линчеватель уничтожал только тех, кого и следовало, и, с точки зрения полицейских, делал общественно-полезное дело.

Эти факты было нетрудно собрать воедино, бесстрастно проанализировать. Но было еще кое-что, с чем предстояло разобраться самым тщательным образом. И это его нервировало.

«За двенадцать часов до нападения с мачете в Саут-Сайде, в Оук-Парке двое подростков были застрелены, во время ограбления машины, были застрелены из пистолета сорок пятого калибра. Вчерашние жертвы довели общее количество убитых линчевателем — или линчевателями (полиция еще не пришла к единому мнению по поводу того, в единственном ли числе действует индивид) — до четырнадцати. Повторяющееся использование — с примерно равными временными промежутками — двух типов оружия, вполне способно доказать, по словам капитана Мастро, существование двух разных линчевателей».

Глава 23

Фантазируя, он разговаривал. Поначалу с мертвой Эстер, затем, когда Кэрол госпитализировали, с дочерью. Теперь же, валяясь днем, выкладывал свои доводы Ирен.

— Вчера убили еще одного.

— Зачем?

— У него было мачете. И он напал на мужчину со слепой девочкой.

— Сколько же теперь всего?

— В Чикаго?

— Нет, начинай сначала, с Нью-Йорка.

— Не знаю, Где-то двадцать пять, примерно. Я ведь не ставлю зарубки на рукоятках пистолетов.

— Ты не боишься?

— Если бы боялся, давно бы уже спятил. Подобные диалоги всегда следовали по одной и той же схеме, правда, иногда слова несколько менялись: его фантазии все время приспосабливались к данному моменту.

— Что тебя гнетет, Пол? Что пугает?

— Смерть. Боль. Полиция. Я не хочу, чтобы они до меня добрались.

— И все?

— Еще те. Которые на улицах.

— Значит; ты их боишься.

— Именно поэтому мы и должны с ними бороться.

— Неужели? Неужели ты охотишься за ними только из=за этого?

— Началось все из-за слепой ярости. Я жаждал мести. Хотел отплатить им за смерть жены и дочери.

— А потом все переменилось?

— Добро и зло пока что еще никто не отменял.

— Эдакий крестоносец.

— Не думаю. Я знаю, в прессе постоянно толкуют о мессианских побуждениях. Но все не так. Я не пытаюсь спасти мир. Единственное, мне хочется показать людям, что они должны защищаться. Нельзя гадить в штаны от страха каждый раз, выходя за дверь.

— Нельзя. Но почему ты берешь это на себя?

— Если не я, то кто же?

— Это избитая фраза.

— И что с того?

— Это не ответ на поставленный вопрос.

— А я и не знаю ответа. Я просто делаю то, что делаю.

— Давай будем рассуждать иначе. Убивая преступников, как ты оправдываешь свои поступки в рамках «добро-зло»? Как вообще можно оправдать убийство?

— А разве это убийство? Самооборона, казнь, защита беззащитных, избавление от болячек, — вот сколько этому можно дать названий, помимо слова «убийство». Даже — война. Ведь это своего рода военные действия.

— Но ты же убиваешь безоружных. Детей.

— Однажды я пристрелил ребеночка, который вылезал из окна с телевизором в руках.

— А ты приговорил его к смертной казни. Неужели это было смертельное преступление?

— Ты бы это почувствовала, будь ты на моем месте. Стоило кому-нибудь встать у него на дороге, он бы убил, даже не подумав.

— Значит, таков твой ответ? — Если мои действия предотвратили убийство хотя бы одного невинного человека, то я оправдан. Именно таков мой ответ.

— Есть все-таки еще кое-что…

— Что же?

— Ты поступаешь таким образом не потому, что чувствуешь себя обязанным.

— Нет. Я так поступаю, потому что они меня пугают. Я их боюсь и поэтому ненавижу. Ненависть — искреннее чувство.

И так кругами, спиралями — без конца…

Глава 24

Чикаго, 30-е дек.

Вчерашнее жестокое двойное убийство, произошедшее центре торговли «Форд Сити», видимо, впервые снабдило полицию верным ключом к идентификации личности линчевателя.

Убийства произошли в 11:20 пополудни, когда двое грабителей зашли в кафе «Пиццерийный Рай» и, держа пятерых посетителей на мушке, выгребли кассу, но при выходе из здания были сражены потоком пуль, выпущенных каким-то мужчиной из открытого окна автомобиля, проезжавшего мимо.

Убийца тут же уехал, но не настолько быстро, чтобы посетители ресторана не смогли его описать.

Оба грабителя были мертвы ко времени прибытия «скорой помощи», усиленной двумя полицейскими на мотоциклах, которые приехали буквально через несколько минут после ограбления, так как хозяин пиццерии, Генри Фино, сразу же позвонил в полицию.

Примерно в тридцати футах от кафе была обнаружена краденая машина, на которой, судя по всему, преступники собирались скрыться; когда приехала полиция, оказалось, что мотор у нее все еще работает.

Настороженные кодированными переговорами по полицейской волне, которую, как всем известно, частенько прослушивают газетчики, на место преступления моментально прибыло несколько репортеров, и успели как раз вовремя, чтобы запечатлеть прибытие капитана Виктора Мастро. Капитан Мастро расследует дело о преступлениях так называемого линчевателя и является начальником отдела по раскрытию убийств.

Репортерам не разрешили опрашивать четверых клиентов, находившихся во время убийства в кафе. Их личности были тут же выяснены полицией, которая моментально отсекла свидетелей от любопытствующих газетчиков. Хозяин пиццерии, мистер Фино, говорил с репортерами, но, к сожалению, во время выстрелов он находился возле кассы, далеко в глубине зала, поэтому не мог видеть линчевателя, ни его машины.

Однако, мистер Фино заявил, что по крайней мере двое из четырех посетителей «видели все происшедшее».

Капитан Мастро объявил репортерам, что реконструируя события, похоже, что линчеватель следил за грабителями с того момента, как они угнали машину.

Когда капитана спросил, почему, именно он так думает, Мастро ответил, что «иначе все происшедшее чересчур смахивает на нагромождение совпадений, чего обычно не бывает. Как тогда объяснить тот факт, что машина подъехала к дверям кафе именно тогда, когда грабители выскакивали с добычей? Выходит, что либо линчеватель знал, кто они такие, либо имел резон их подозревать. Он мог последовать за их машиной до парковки возле торгового центра, а затем подъехать к выходу из кафе, когда они уже заканчивали потрошить кассу. Фары были погашены, пока двое не вылетели из ресторана. Затем он врубил свет, ослепив грабителей, и стал стрелять: те и не поняли, что их убило».

Мертвые грабители до сих пор не идентифицированы. Отпечатки их пальцев были отправлены в Вашингтон, в надежде, что в досье ФБР на них что-нибудь найдется.

— Они не чикагцы, — сказал Мастро. — Возможно, «гастролеры», прибывшие па место «работы».

Оба грабителя оказались вооруженными двумя дешевыми пистолетами, из которых до тех пор не было произведено ни единого выстрела.

Капитан Мастро:

— Когда убийца подал машину назад и, развернувшись, стал быстро удаляться, по крайней мере двое из четырех свидетелей видели его лицо. У нас есть описание его внешности и на этом основании надеемся, что следствие пойдет более быстрыми темпами.

Капитан отказался сообщить журналистам какие-либо сведения, полученные от свидетелей. Мистер же Фино сказал, что, по его мнению, посетители, сидевшие за стойкой, никак не могли хорошо разглядеть человека в машине. Он говорит, что один из свидетелей признался ему: «Похоже, это был белый человек с белой шевелюрой, седой или блондин. И это все. Похоже, что эти описания зависели от освещения парковки торгового центра: Судя по экспериментам, проведенным на месте репортерами; лицо человека, находящегося в тридцати футах, при таком свете совершенно смазанным, просто белым пятном, к тому же видимость была ухудшена еще и грязными разводами и гаревыми потеками на стекле кафе, сквозь которое свидетели и видели линчевателя.

Полиция сообщила, что ни один из свидетелей не смог назвать номер или хотя бы дать приемлемое описание машины, на которой приехал убийца.

Частицы четырех пуль, вынутых из тел грабителей, похоже, выпущены из все того же автоматического пистолета сорок пятого калибра, использованного в нескольких предыдущих убийствах, приписываемых линчевателю.

— Все патроны как для тридцать восьмого калибра, так и для сорок пятого снабжены разрывными пулями, сообщил капитан Мастро. — Эти «дум-думки» превращаются при непосредственном контакте в кашу, разрываются, как шрапнель. Разумеется, в таком случае очень трудно создать внешний вид пули и выявить в лаборатории ее специфические особенности. Только не подумайте, будто я хочу сказать, что это вообще невозможно, это не так. Возможно, и мы как раз этим и занимаемся, просто вся процедура занимает намного больше времени, да и результаты получаются не такими уж безусловными, как бы нам того хотелось. Например, в двух случаях использования сорок пятого калибра мы не можем с уверенностью сказать, что пули выпущены из того же самого оружия, что и все остальные, хотя все обстоятельства дела указывают на то, что так оно и есть. Просто нам не удалось обнаружить достаточно свинца, чтобы установить это с абсолютной точностью.

Капитан Мастро признался, что ни разу на месте преступления им не удалось найти ни одной пустой гильзы.

— В случае использования револьвера — это понятно. Всем известно, что револьвер не выбрасывает после выстрела пустую гильзу из барабана. — Потом Мастро добавил: — Но в автоматическом пистолете сорок пятого калибра это происходит автоматически во время выстрела, то есть надо полагать, что этот человек крайне аккуратен и всякий раз после убийства подбирает гильзы. Либо так, либо он стреляет из машины и пустышки сыплются в салон, где он потом спокойненько их собирает.

Судя по словам капитана Мастро, достигнут некоторый в определении прогресс типа оружия и завода изготовителя.

— Мы установили в лаборатории, к какому типу относятся оба револьвера. Но в настоящий момент мы пока не можем раскрыть имеющуюся у нас информацию.

Глава 25

— Вижу, Пол, что ты в хорошем настроении.

— Ну, как же — канун Нового Года. И место для проведения праздника подходящее. — Он дружески ущипнул ее за налитую ягодицу.

Ирен со стаканом подошла к окну. Жалюзи были открыты; морозец зарисовал уголки стекол.

— Отличный отсюда вид. Счастливчик. Пол подошел и встал рядом; пальцами пробежал по ее позвоночнику.

— Только подумай о том, сколько безумств и сколько веселых вечеринок сегодня произойдет.

— Я на них никогда не хожу. Люблю тихие спокойные вечера. Бог мой, только представлю себе все эти переодевания, носорожьи физиономии, колпаки…

— И песенка типа «Старое Местечко Сайн» и всеобщие поцелуйчики…

— Ну, на последнее я лично согласна. Ирен искоса посмотрела на него снизу вверх, потом рассмеялась, и Пол притянул ее к себе и поцеловал, почувствовав, как ее рот раскрывается, и губы тянутся к нему навстречу.

Они стояли некоторое время обнявшись, она потерлась щекой о его плечо. Но все также смотрела в окно. Несколько приглушенный его рубашкой голос Ирен достиг его ушей:

— Смотри, сколько там внизу и там наверху огней и пойми, что из них всего лишь один — твой. Тебе не становится от этого несколько неуютно?

— Нет. А разве должно? — Безликость была его защитной реакцией.

— Ты хорошо контролируешь свое «я». Это мне в тебе очень нравится. Хотя И не только это. Он хитро и искоса взглянул ей в лицо.

— Что же еще?

— Ну уж нет. Не собираюсь преувеличивать твои выдающиеся качества, Пол. — Зачем давать тебе патроны, которые ты сможешь использовать против меня? — Сделав резкий пируэт, Ирен выскользнула из его рук и с интересом прошлась по комнате, останавливаясь то тут, то там: нависла над фотографией Пола с Сэмом Крейцером, стоящей на полке, разглядела крошечную литографию Пикассо на шелковом экране, небольшую коллекцию пластинок между полками: Бетховен в исполнении Герберта фон Караяна, «Суингл Систерз», «Пи. Ди. Ку.», Бах, Лист, Питер Ниро, Эл Херт.

— В этой крохотной юбчонке ты выглядишь одновременно и шикарной и. совсем маленькой девочкой.

— Конечно, сейчас этот наряд совсем не по сезону, но мне показалось, что в такой день можно слегка и пофривольничать. — Однако комплимент Пола, хоть и слегка неуклюжий, был ей явно приятен.

В неясных мечтаниях Полу было крайне просто представить себе, как Ирен устраивает из любой холостяцкой халупы уютно-безмятежный «дом». Он вновь наполнил их стаканы, чувствуя себя несколько развинченно.

Она повела его на кухню.

— Ничего не скажешь, красивое у тебя личико. Как это тебя угораздило так порезаться?

— Не до конца завинтил крышку в бритве. Поглупел, что ли. Ну и хорошим мясницким взмахом исполосовал себя и только потом догадался, что болтается вверх-вниз.

— Придется купить тебе бритву со сменными лезвиями.

— Я уже этим утром купил. — Вообще-то он всегда пользовался бритвой со сменными ножами, но все-таки не поленился купить новую, а старую выкинуть. Поэтому как только она войдет в ванную, тут же увидит в корзине для мусора только что вскрытую коробку. «Все это мелочи, детали, — думал Пол, — но тебе необходимо сосредоточиться на них, и, ничего, не забывать и делать все предельно тщательно».

— А это еще что за фиговина?

— Пресс для мусора.

— Ничего себе. В этой квартирке у тебя все современные приспособления. Мойка для посуды, пресс… Может, есть еще и самоочистительная духовка?

— Я заказал саморасстилающуюся постель. — И самопылесосящийся ковер. Как там в каком-то рассказе у Брэдбери… — Она взяла свой стакан с хайболлом и вернулась в гостиную. — Каковы твои благие намерения на Новый Год?

— Пока не знаю. А твои?

— Разве ты не заметил? Да я за весь вечер еще ни одной сигареты не выкурила. — Ирен с поспешностью наркомана, вводящего дополнительную дозу, комично накинулась на свою выпивку. — Поэтому от никотинового голода несколько свихнулась.

— Надо, чтобы стало еще худее, тогда потом будет лучше.

— А ты был когда-нибудь курильщиком?

— Очень, очень давно. И бросил еще до того, как министерство здравоохранения принялось грозить всем бедой.

— Черт побери, ты просто омерзительно добродетелен. Не куришь, ешь и пьешь умеренно. Тебе просто не от чего отказываться.

— Я было хотел отказаться от сексуальной жизни…

— Боже праведный. Это еще зачем?

— Чтобы ты смогла меня отговорить от этой глупости.

— И что, неужели пришлось бы очень уж напирать?

— Не очень.

— Так я и думала.

— Турнепсы, — сказал он победным тоном.

— Чего?

— Откажусь от турнепсов.

— Ты же ненавидишь любую репу.

— Совершенно верно.

— Гаденыш. Ты меня совершенно не жалеешь. Ты только взгляни на меня. Вся трясусь, глаза слезятся. Меня перекручивает от страшных болей. Я полная и окончательная развалина с десятитонной обезьяной, сидящей у меня на спине. А ты хочешь отказаться от репы.

— А как насчет брюссельской капусты?

— Убить бы тебя.

— Не стоит.

Глава 26

Она лежала на правом боку, положив кулачки под щеку. Пол встал медленно и тихо, не хотел ее будить; пошел, шаркая шлепанцами по полу, на кухню и приготовил себе английский кофе по вкусу — теплый, с молоком.

За окном, на фоне необычного глубокого неба постепенно проявлялся город, все ярче вырисовывались здания Лупа, очерченные восходящим солнцем. Чикаго походил на гигантскую очень четкую и резкую фотографию.

Интересно, сколько выпивох погибло этой ночью от ножа или пули?

Пол прошел к входной двери, открыл ее и обнаружил на коврике свежую утреннюю газету, потом вновь закрылся на два замка. Кофе начал закипать; он развернул газету на столе.

Внезапно Пол услышал, как струя душа бьет по стеклу, и улыбнулся. Затем прикрутил огонь под кастрюлькой с молоком.

Его внимание приковал заголовок:

«Вдохновляет ли линчевателя жестокость?»

«Два убийства, совершенные в канун Нового Года, заставили капитана Виктора Мастро сообщить, что волна «оборонного насилия», видимо, будет неуклонно возрастать из-за широкого освещения органами печати дела загадочного линчевателя.

На ежегодной встрече с прессой в полицейском комиссариате, капитан Мастро сообщил о двух случаях, произошедших предыдущим днем.

Женщина из Саут-Сайда, на многолюдном бульваре Мартина Лютера Кинга отразила нападение двоих молодых грабителей, личность которых установить не удалось. Женщина обратила юнцов в бегство с помощью тяжелого обрезка железной трубы, который носила в сумочке.

В другом случае провалилась попытка ограбления бензоколонки на Кэнфилд-роуд в Норриэже: хозяин вытащил из-под кассы дробовик и выстрелил из обоих стволов крупной «нулевкой» в грабителей, ранил их, однако неудачники все-таки смогли сесть в машину и скрыться. Сейчас они находятся в розыске. Приведем слова хозяина бензоколонки. «Линчеватель совершенно прав, понимаешь? Эти ублюдки понимают только един язык».

Капитан Мастро сказал:

— В подобном образе мыслей скрыта большая опасность. Когда к вам с целью ограбления заходит вооруженный грабитель, и вы начинаете сопротивляться, то страшно рискуете. Большинство этих людей рецидивисты, которые ничего не боятся. Если вы не так круты, как они, и не умеете, как следует, обращаться с оружием, то наверняка, проиграете в этой жутковатой игре, ставка которой — ваша жизнь. Мы официально пропагандируем политику непротивления и рекомендуем всячески воздержаться от применения оружия, даже если вы решите защищаться. Слишком уж легко человека ранить или убить. Несколько долларов из кассы не стоят жизни ее владельца.

Мы тут же попытались узнать, как обстоят дела с кривой роста преступности, после появления в городе линчевателя, но, к сожалению, капитан отказался назвать и прокомментировать эти цифры.

— Любой ответ на данный вопрос сейчас неуместен и несвоевременен, — сказал он. — Чересчур много факторов влияют на эти данные.

Пол принес чашки с кофе в комнату. Ирен голая вышла из ванной, стряхивая с плеч капельки воды. Кончики ее волос были мокры. Она улыбнулась — очень тепло, и все еще сонно.

— С Новым Годом.

— Ага. — Она выронила полотенце и обняла Пола. Кожа после душа была туго-туго натянута. В каждой руке у него были зажаты чашка с блюдцем: он аккуратно поставил их на стол и обнял Ирен. Потом медленно и нежно поцеловал.

— Благодарю тебя, моя дорогая, за то, что сделала меня долгое-долгое время счастливейшим из всех.

Она высвободилась и подошла к своим вещам; Пол смотрел, как ее маленькие кругленькие ягодицы колышутся в такт шагам.

Потом сказал:

— Я тут кофе принес.

— Лучше пусть остынет. Стоит выпить чашку горячего, как мне тут же захочется закурить.

После того, как Пол принял душ и оделся, они вместе сели на кухне и принялись вылавливать из розетки кусочки грейпфрута.

Пол сказал:

— На работе я могу не появляться до понедельника. У нас. таким образом, есть пять дней. Почему бы куда-нибудь не съездить? Как насчет Нового Орлеана?

— Это было бы чудесно. Я никогда прежде там не бывала. Но, к сожалению, я завтра и в пятницу должна быть в суде.

— Что ж, отложим на другое время.

— Я об этом тебе обязательно напомню. — Она оттолкнула ногтем газету. — Снова Мастро. Черт, если дельце с этим линчевателем затянется, он станет популярным копом в этой стране. И может выставить свою кандидатуру на президентских выборах.

— А какой он человек?

— Нормальный, Неплохой полицейский. Голова на плечах и, что немаловажно, он умеет ей пользоваться. Бюрократом его не назовешь, его эта чаша минула. Но пока не разгорелась эта заварушка с линчевателем, о нем никто, за исключением профессионалов не слышал. Теперь же он почувствовал вкус к тому, чтобы быть знаменитостью и попытается выжить из этого все, что только возможно. Черт, как курить-то охота! Как ты можешь читать утреннюю газету без сигареты?

— После первых десяти или пятнадцати лет начинаешь привыкать. Что еще остается.

— Толстяк.

Пол осторожно попытался перевести разговор в интересующее его русло:

— Во вчерашней газете было написано, что ему удалось идентификация оружия линчевателя. Мне так показалось, — это можно было прочесть между строк, что он знает много больше, чем выдает публике и репортерам.

— Они специально хотят произвести подобное впечатление. То есть, чтобы линчеватель считал, что кольцо вокруг него смыкается. На самом же деле они сейчас так же далеки от разгадки, как и в самом начале. У полиции вообще нет ни одной мало-мальски порядочной зацепки.

— А как же насчет этих свидетелей?

— Они видели кого-то в машине! С пистолетом в руке, а кругом визжали пули. Они смотрели на него сквозь грязное стекло, из ярко освещенной комнаты, когда он находился на плохо видимой стоянке, в тридцати футах от них. Что можно разглядеть при этом?

— Как ты считаешь, полицейские думают, что действует один человек, или целая организация?

— Они ничего не думают, и ни во что не верят.

— Сам-то я полагаю, что действует всего один парень, — сказал Пол. — Судя по всему, он довольно умен. Потому, что вполне может, чтобы сбить с толку полицию, использовать два или три разных пистолета…

— Это-то меня и убивает, — согласилась Ирен. — Похоже, что и Вика Мастро тоже. Видишь ли, конечно, он хочет наколоть линчевателя — это однозначно, — потому что понимает, как это важно для его карьеры. Но не собирается особо спешить. Прежде, чем он поведет линчевателя в Городской Суд в наручниках, ему необходимо высосать из дела как можно больше паблисити и сделать себе солидную рекламу.

— А ты считаешь, что он действительно поймает линчевателя?

— Естественно. Рано или поздно, но он совершит промах. На самом деле он уже его совершил — в тот вечер, когда пристрелил парня с мачете. Порез может быть сильным. А копы прочесывают все больницы и опрашивают всех докторов с частной практикой в радиусе сотни миль. И они вполне могут его отыскать. И если на этот раз кончик не отыщется, тогда подождем следующего, который не замедлит произойти. У линчевателя положение незавидное: ведь ему достаточно допустить одну-единственную ошибку, которая обязательно станет роковой. Одну — и ему конец. Полиция может позволить себе допускать все ошибки в мире, а правой оказаться лишь единожды.

— Звучит очень сурово, как приговор. Как неизбежность.

— А это и есть приговор. Вопрос времени, когда его вынесут.

— А что если линчеватель на какое-то время затихнет или переедет в другой город?

— Не знаю, — проговорила Ирен. — Меня больше интересует, что будет, если его поймают?

— Что ты имеешь в виду?

— Для большинства здешнего населения этот человек своего рода герой. Что произойдет, если мы попробуем его судить?

— Теперь понятно.

— Могут произойти демонстрации, даже бунты. В этом городишке возможно все что угодно. Суд над линчевателем в Чикаго может превратиться в неуемную политическую игру.

— Забавно. Хотел бы я узнать, чем все это закончится. Пол вздохнул. — Еще кофе?

Глава 27

В четверг утром Пол забросил Ирен в ее офис и отправился на юг, в трущобы. Полдня он патрулировал улицы, стараясь отыскать в приграничных районах города следы преступлений, но сильный холод удерживал людей в домах, и в половине третьего Пол поехал обратно в центр, чтобы осуществить следующую часть своего плана.

Он вырезал полдюжины объявлений из раздела газеты, где рекламировалась продажа недвижимости и, наконец, обнаружил ту контору, что отвечала его требованиям. Она была расположена в Лупе возле перекрестка Раш и Гран-Авеню. Там находился гараж, несколько магазинчиков быстрого обслуживания, бар, порномагазинчик, на углу парковка, а за ней разваливающееся здание.

Объявление привело его к трехэтажному зданию, покрытому толстым слоем копоти. Узкий проход между двумя складами вывел его к лестнице, где Пола встретил управляющий — лысоватый, с нависшими пейсами человек; ему были необходимы стрижка, бритье и диета, в которой не присутствовало бы пиво. Он отвел Пола на верхний этаж.

Офис занимал единственную комнату. Два грязных окна выходили на Гран-Авеню. Предполагалось, что офис сдается с мебелью, то есть в нем находился стол такой древности и дряхлости, что можно было подумать, будто его выволокли со свалки, хрупкое креслице на колесиках с протершейся обивкой, погнутый металлический шкафчик для бумаг, лампа с гибкой «шеей» на столе, на полу ветхий ковер. Ни в лампе, ни на потолке не было даже намека на патроны, зато на столе какая-то добрая душа оставила полрулона туалетной бумаги. Здесь находился также шкаф для одежды, в нем — две проволочные вешалки, а на матовой поверхности стеклянной витрины осталась полустершаяся надпись, по которой можно было установить, что предыдущим владельцем конторы являлась компания по внедрению новинок. На столе также находился черный телефон, но управляющий сообщил Полу, что его нужно подключить. Рента составляла восемьдесят долларов. Пол подписал именем своего шурина договор на шесть месяцев и вручил управляющему сто шестьдесят долларов за охрану и в качестве первого взноса за месяц. Перчаток Пол ни разу не снял. Управляющему он объяснил, что контора ему нужна для получения и рассылки корреспонденции, потому как бизнес у него маленький: изготовление поздравительных карточек. Мужчина не проявил к. этому сообщению ни малейшего интереса. Он только дал Полу ключи от входной двери, от двери офиса и от туалета в конце коридора.

Пол сказал, что предыдущая его контора сгорела, и поэтому он детально расспросил о пожарных выходах. Управляющий показал ему черные лестницы, пожарные выходы вели к стальной двери в задней части здания.

Она выходила на узенькую аллейку, заставленную мусорными баками: изнутри дверь открывалась беспрепятственно, но снаружи внутрь без ключа было не попасть, с той стороны двери не было ручки и, кроме того, возле замка были напаяны стальные пластины, которые должны были предохранить здание от взлома или попыток вскрыть замки пластиковой карточкой или проволокой.

Оставшуюся часть дня Пол потратил на завершение своего прикрытия: заказал дешевые канцелярские принадлежности, несколько резиновых печатей, подержанную пишущую машинку, пачку клейких эмблем для надписей, а также скрепки, шариковые ручки, большие плотные конверты. Затем Пол прошел по Стейт-стрит и накупил на двадцать долларов поздравительных карточек.

Остановившись у телефона-автомата, Пол набрал номер телефонной компании, объяснил, в чем проблема, дал номер своего Шурина в Нью-Джерси и попросил, чтобы подключили его телефон в здании, где находилась контора. Представитель компании пообещал, что в понедельник утром все будет сделано.

Родилась «Нойзер Студиос». К половине пятого Пол вернулся в свою новую, засиженную мухами контору и разложил купленные вещи: все делал аккуратно, надев резиновые перчатки, купленные заранее в универсаме. Поздравительные карточки Пол разложил по конвертам и засунул их в железный шкафчик. Потом поставил машинку на стол и ввернул лампочки, предварительно сделав патроны.

Эта затея вместе с охраной и арендой обошлась ему почти в триста долларов, и все только лишь для того, чтобы иметь место для хранения оружия.

Держать пистолеты у себя в квартире или в машине он больше никак не мог. Начав работать на Чилдресса, он будет почти на целые дни оставлять квартиру и машину без присмотра. Стоит команде Мастро заподозрить его хоть в чем-то — и шансов попросту не останется; и машину, и квартиру обязательно обыщут.

Если же расследование идет полным ходом, то полиция наверняка допрашивает торговцев оружием: конечно, в Чикаго может быть десятки тысяч «сентенниалов», но стоит добраться до Трюэтта в Висконсине, и копы узнают, что некий Роберт Нойзер купил у него два пистолета. Тогда начнут охотиться за этим самым Нойзером. Обнаружат, что у Нойзера контора на Гран-Авеню, обыщут кабинет и отыщут пистолеты.

Но связать Нойзера с Полом не смогут. Просто потому, что он не оставит ни одного отпечатка пальца ни в кабинете, ни в здании. Ни на пистолетах.

Он вычистил, смазал и вытер оружие самым тщательным образом. Вытер и инструменты для чистки и коробку, положил все вместе в нижний ящик стола. Потом подумал и переложил в ящик железного шкафчика. Замков на нем не было, и всегда была возможность ограбления: могли и украсть оружие, да-да… Но на самом деле Полу это не причинило бы особого вреда, а если грабитель воспользуется украденным оружием, то это даст полиции нужную зацепку и зажжет для них зеленый свет.

В любом случае Пол всегда мог купить себе новый пистолет.

Вернувшись на улицу, он увидел, что уже стемнело, и поток машин здорово поредел. Пол вывел из гаража машину и поехал на север, к квартире Ирен.

Глава 28

«Чикаго, 3-е января.

Двенадцатилетний подросток, ученик шестого класса, выстрелил и ранил своего учителя, когда тот отругал его за плохое поведение в классе».

«Чикаго, 3-е января.

Когда грабитель, держащий одну руку в кармане, пригрозил водителю чикагского автобуса пристрелить его, если он не отдаст ему кассу с выручкой, шофер сам выстрелил в него.

Оказалось, что грабитель не вооружен.

Грабитель не опознан. Он умер в городской больнице, не приходя в сознание после сделанной операции».

— Он сказал, что у него в кармане пистолет, сообщил водитель, Джеймс Суит, 31 года, живущий по 3108 Зап. Пляж, — И мне вовсе не хотелось стать еще одной жертвой бандитского нападения.

Автобусная компания довела до нашего сведения, что по законам временные работники не имеют права носить оружие.

— Но уж лучше я буду живым безработным, чем работающим трупом, — сказал Суит. — Между жизнью и работой я выбираю первое.

Суит сообщил, что купил пистолет, как только впервые услышал о линчевателе.

Грабитель залез в автобус 46-го маршрута, которым управлял Суит, на Уэстерн-Авеню, около Эдиссона, и, как только двери захлопнулись, принялся стращать водителя. В салоне больше не было пассажиров. Суит тут же нажал кнопку тревоги, которой оснащены все автобусы компании «ЧТА», но ни один полицейский не принял сигнал и не откликнулся.

— У меня не оставалось выбора, — пожал плечами Суит. — Ключа в кассе у меня нет. Отдать всю кассу я не мог. Да даже если бы мог, с какой стати я бы стал это делать?

Суит работал водителем семь лет.

— С каждым годом становится все труднее и труднее, — объяснял он. — Сейчас каждый день шоферы подвергаются нападениям.

Грабитель, которому по виду нельзя дать больше двадцати, не опознан, и сейчас проводится идентификация его отпечатков пальцев.

Суита, по словам представителя автобусной компании, не собираются отстранять от работы или увольнять — это дело будущего, а пока идет следствие.

Уголовных обвинений выдвинуто не было.

Глава 29

Суд по делам несовершеннолетних округа Кук был расположен в длинном приземистом мрачном современном здании — прямоугольном и безобразном; пятиэтажка подобного типа могла оказаться и фабрикой, и заводским управлением, и лепрозорием. Здание находилось в самой вершине квартального треугольника и было наискось перечеркнуто диагональным разрезом Огден-Авеню.

Шоссе 66 вливалось в Огден-Авеню: по нему неспешно катили тяжелые грузовики. Пол свернул и припарковался на Хэминтон Авеню возле бокового входа в суд по делам несовершеннолетних.

Небо застыло и стало похожим на оловянную тарелку. Шедший в декабре снег сохранился только на обочинах да в парке, где его не месили ногами и колесами. В промежутках, машина останавливалась и приходилось ждать. Пол включал обогреватель и, наконец, натопил салон и кресла до такой степени, что до них стало противно дотрагиваться, и потом он вновь ждал, пока холод не проберется сквозь закрытые наглухо окна.

На сидении рядом лежали газеты, он просматривал их не спеша, лениво переворачивая листы и наблюдая уголком глаза за выходом из здания суда. Из радиоприемника неслась какая-то странная тягучая музыка, но Полу было все равно, он не пытался поймать что-нибудь другое: таким образом, он как бы находился в чьей-то компании и, не изнывая от одиночества, мог преспокойно думать об Ирен.

Пол сделал несколько необычных приготовлений. Замазал передний и задний номер машины маслом и грязью до такой степени, что цифры стало не различить. Купил эдакую русскую ушанку: когда такую штуку натягиваешь на лоб, то лица становится практически не разобрать. Нацепил огромные солнцезащитные очки типа тех, что носят мотоциклисты, с зеркальными стеклами. А к верхней губе приклеил кустистые усы, купленные в театральном магазинчике. Он понимал, что, начав действовать в дневное время, он подвергается риску быть замеченным. С этим нельзя было ничего поделать, но ему хотелось, чтобы возможные свидетели запомнили шапку-ушанку, мотоциклетные очки и усы.

Очки и ушанка лежали на сидении под газетами. Автоматический пистолет двадцать пятого калибра лежал в кармане брюк, а «сентенниал» под сидением машины, откуда его можно было быстро достать.

Мимо пробралась патрульная полицейская машина и остановилась возле входа в здание суда. Коп и человек в гражданском деловом костюме вывели из машины двоих подростков и направились во внутрь; через несколько секунд коп вернулся и уехал. Пол взглянул на часы — 9:45.

В последующие четверть часа в здание вошли еще несколько человек. Пол наблюдал за ними безо всякого интереса, все его мысли были поглощены Ирен. Она продолжала рисоваться ему в самых соблазнительных позах, смеющаяся, покачивающая бедрами при ходьбе; он представлял ее глаза, в глубине которых затаилась озорная искорка любопытства.

Она была той женщиной, которую он мог полюбить, если все еще был способен любить.

Пол все наблюдал, как люди входили и выходили; наконец, где-то в половине одиннадцатого из здания вынырнули двое угрюмых мальчишек, с неохотой бредущих за жирной усталой женщиной. Она могла вполне быть их матерью, а их вполне могли отпустить ей на поруки: маленького росточка, на вид не больше тринадцати четырнадцати лет, но в атавистических чертах их лиц отчетливо читалась страсть к насилию.

Вся троица подошла к автобусной остановке и стала ждать. Когда машина отъехала, Пол выверну за ней вслед, выключил радио и нацепил ушанку и защитные очки.

Затем они пересели на другой автобус, следующий на юг, в Эшлэнд, и Пол последовал за ними. Он находился в двух кварталах от автобуса, когда мамаша с детишками вылезли и свернули в боковую улочку, меся снег ногами.

Их поглотил небольшой домишко, и Пол в течении часа сидел, почти не шевелясь и ожидая, когда ребята выйдут на улицу. Наконец, они вышли и сразу же присоединились к трем другим мальчишкам, и впятером они отправились в парк. Один из парней тащил большой кусок твердого зеленого пластика с загнутым вверх острым краем — сани. Перекидываясь снежками, компания забралась на вершину тщедушной горки, и тут все стали воевать за право катится первым; потом трое кучей повалились на сани и поехали вниз, пластик подпрыгивал на неровностях, и двое парней выпали из еще несущихся саней, приземлились на тощие зады, и покатились вниз.

Озлобившись на самого себя за то, что так обманулся, Пол запустил мотор и поехал прочь.

Он грустно позавтракал гамбургером, и ему снова на ум пришла Ирен, ее готовка была непритязательной на вкус, но Пол вновь открыл для себя, что в трапезе самое главное то, с кем ты ее разделяешь.

К часу дня он снова был на своем посту возле здания суда для несовершеннолетних. Сюда он приехал потому, что во взрослом суде больше появляться не смел: если его засекут и сопоставят время посещения с совершением очередного убийства, как в прошлый раз было с Краббом, Ирен может обо всем догадаться.

Если четырнадцатилетний парень обвинялся в изнасиловании и убийстве, то максимум, что он мог получить — это восемнадцать месяцев в спецшколе, которые на самом деле превращались в семь или восемь от силы, так как заведения были страшно перегружены. Может быть, мягкость и снисходительность законов для несовершеннолетних объяснялась тем, что эти законы писались давно, и его следовало защищать и оберегать: в то время ребенок был просто ребенком. Но теперь уличные подростки опустились до омерзительных гнусных жестокостей. Подростковые дела пестрели увечьями, убийствами, изнасилованиями и звериными надругательствами над людьми. И единственное предназначение закона в данном случае заключалось в том, чтобы уверить этих зверенышей, что они могут совершать свои паскудства, не боясь наказания.

Нападавшие на Эстер и Кэрол были детьми; никто, правда, не знал, так ли это, но они были мальчишками, не мужчинами. Молодняка следовало остерегаться в первую очередь — опаснее их не было. Пол читал где-то, что главным преобразователем является время.

Редко встречается сорокалетний налетчик — с возрастом в их души закрадывается страх.

Только после двух часов Пол, наконец, понял, что сидел тут не зря.

Пареньку было лет семнадцать-восемнадцать. Он припарковал свою полуразвалившуюся машину за автомобилем Пола, возле пожарного гидранта и пошел через улицу, пиная размякший снег ногами. Высокий и стройный, в джинсовой куртке и черных штанах, он носил довольно нахальную шляпу, которую сейчас оставил в машине. «Я мороза не боюсь», — как бы говорил он всем своим видом.

Для ответчика в этом суде он был слишком стар, следовательно, приехал, чтобы кого-то отсюда забрать. Пол стал ждать его появления из здания суда.

Люди маленькими группками выходили на улицу: родители и дети, серьезные или же, напротив, встревоженные тем, что увидели в этом холодном черном здании.

Мотор машины Пола работал в полную силу, и салон уже сильно прогрелся, когда из суда вышел знакомый парень с еще одним, одетым практически одинаково с первым, правда, второй был несколько меньше ростом и выглядел моложе, но черты его ли, второй был несколько меньше ростом и выглядел моложе, но черты его лица кривились. Оба перешли улицу, засунув руки в карманы штанов, не говоря ни слова, — глаза их матово поблескивали будто подернутые невидимой пленкой, — абсолютно безо всякого выражения: глаза и глаза, обыкновенные органы чувств.

Парни залезли в свою машину. Пол услышал, как заскрипели ржавые двери, когда их открывали. Потом раздался хрип и, выдав облачко вонючего газа, машина прогромыхала мимо, постреливая выхлопами. Пол позволил им скрыться из виду и, когда машина завернула, за угол, после этого поехал следом.

Развалюха-«меркюри» вроде бы сначала двигался с какой-то определенной целью в определенном направлении, но потом оказалось, что парни безо всякой нужды проезжают по одним и тем же улицам, разворачиваются и срезают углы в тех же самых местах. Может быть, пытаются обнаружить слежку? Но Пол без всяких сложностей ехал за ними, следовал на один два квартала сзади, позволяя транспорту беспрепятственно вторгаться между их машинами. Его автомобиль ничем не выделялся, краска на кузове несколько поблекла и выцвела и была покрыта потеками масла и следами выхлопных экскрементов.

Может быть, парни решали, чем заняться, а скорее — развлечься. Внезапно Пол поймал себя на мысли, что жаждет, чтобы они просто отправились в кино. Его это поразило, но тем не менее он не испытывал никакого желания совершать насилие.

«Меркюри» впереди потянулся к школьному двору. Подъезжая к перекрестку, Пол замедлил движение, включил мигалку поворота, указывая, что хочет повернуть налево. Ему захотелось бросить это занятие, вернуться в офис, снять с себя маскировку, вытащить из кармана оружие, отправиться домой, принять душ и надеть любимый твидовый костюм. Они с Ирен были приглашены сегодня на ужин к Хэрри Чизему — старому преподавателю права.

Он уже наполовину вывернул влево, когда увидел, что «меркюри» подрулил к обочине и замер возле дальнего конца спортплощадки, на той самой улице, с которой Пол только что вывернул. Тогда Пол остановился в переулке и принялся наблюдать за происходящим сквозь частую сетку, которой была обнесена площадка. Парни вылезли из машины и пошли вперед. Мимо площадки толпами неслись ребятишки, выскакивающие из здания школы. В руках они тащили книжки, а пар облачками окутывал их лица. Только что закончились дневные занятия, и ребятишки спешили по домам.

Двое тощих подростков стояли возле проволочной ограды, вцепившись пальцами в перчатках в переплетения, оглядываясь и наблюдая за ребятней, пересекавшей площадку.

Что-то они задумали. Что-то мерзкое.

Пол натянул резиновые перчатки, одел ушанку, нацепил защитные очки и, запустив мотор, объехал три стороны квартала за школой и медленно приближался теперь к последнему повороту. Отсюда открывался вид на главные ворота, из которых вываливалась ребятня. Он увидел, как двое парней в джинсах отцепились от проволочного заграждения и направились к воротам, Они пристроились за парочкой девятилетних девчонок и перешли на другую сторону улицы, пока толстая баба в форме регулировщицы сдерживала поток автомобилей.

Когда открылось движение, Пол миновал перекресток и въехал в улочку, что находилась впереди. Перед ним маячили подростки в джинсах, а перед ними — девочки, которые свернули на огромную, но почти пустую автостоянку, на которой были раскиданы кучи мусора, несколько трухлявых машин дожидались здесь своего смертного часа, — девочки срезали углы, чтобы поскорее попасть домой. До самого конца квартала расстилалась замусоренная и безлюдная земля. Парни в джинсах внимательно наблюдали за девчонками, которые перебегали через пустырь. Когда Пол поравнялся с ними, они уже сошли с асфальта и пошли за девятилетками.

Пол нажал на акселератор и быстро добрался до дальнего угла: он хотел объехать весь квартал к тому времени, как девочки обогнут площадку. Мчась по узенькой улочке, Пол перегнулся через сидение и опустил правое стекло; потом сделал еще один правый поворот и, замедлив ход, достал из-под сидения «сентенниал». Руки в резиновых перчатках начали вариться в горячем поту.

Пол поставил рычаг в нейтральное положение и позволил машине беззвучно катиться по дороге, наклонившись вперед, он старался разглядеть выползающий из-за поворота пустырь.

В тени стены стояли двое парней в джинсах. Девчушки, распластавшиеся по кирпичной стене, были загнаны в угол и напуганы до смерти.

Длинный — шофер — поднял руку вверх и словно бы щелкнул пальцами. Но Пол увидел, что в руке блеснуло лезвие открывшегося ножа.

Вперед выступил тот, что был помоложе, выступил медленно, обдуманно-угрожающе, момент был зловещий. Зубки парня обнажились в неровно-садистской улыбке, тем самым он еще больше драматизировал разыгрываемую сценку. Он наклонился и, схватив край пальто девочки, что казалась несколько повыше, резко задрал его вверх, сжимая материю в кулаке и рукой придавливая девятилетку к стене. Девочка носила высокие, доходящие до середины бедер гольфы и грязно-белое бельишко. Парень потянулся к резинке трусов.

Пол аккуратно прицелился. Парни сконцентрировали свое внимание на жертвах, они не замечали ничего. Шофер, тот, что стоял с ножом, подвинулся ближе к маленькой девочке и, схватив за горло, придушил, чтобы та пикнуть не смела. Второй в это время рвал трусики своей жертвы. Он все еще задирал ее пальто и юбку, заставляя ее придерживать одежду подбородком.

Что-то заставило Пола на сей раз прицеливаться ниже обычного.

Первая пуля, выпущенная Полом, ударила под коленку.

«Сентенниал» вновь нацелился. Пол, перегнувшись через пассажирское сидение, опираясь рукой на окно, балансируя кулаком на металле. Тот, что повыше, резко повернулся, потеряв ориентацию, отбросила его приятеля на него, но Пол успел выстрелить в него как раз в тот момент, когда он развернулся к нему в анфас, пуля попала в икру и по тому, как дернулась нога, Пол понял, что кость раздроблена.

Оба насильника с перебитыми ногами грохнулись на землю.

Девочки, вытаращив от испуга глаза, распластались по стене, они вовсю пытались разглядеть лицо Пола.

На земле же тот парень, что повыше, крутился по кругу, как недобитый жук, взвывая от боли. Его приятель казался в ступоре: его рот раззявился от шока, и едва двигались губы.

Внезапно схватив свою меньшую подружку за руку, старшая потащила ее прочь. Через мгновение они в панике бежали обратно через пустырь к людной улице, оставив учебники на снегу.

Пол поднял стекло и выпрямился, потом развернулся.

Глава 30

— Коли дадите ему возможность, так Чилдресс вас живьем съест, — сказал Хэрри Чизем.

— Меня уже предупреждали. — Пол краем глаза уловил улыбку Ирен. — Но в любом случае поедание будет не слишком скучным.

— Контора у них развивающаяся, — согласился старик, — Ну, что? Кто-нибудь еще кофе хочет? Отлично. — Он разлил напиток из серебряного кофейника, его рука немного тряслась от старости. Столовая, как и сам дом, была уникальна. За пятьдесят лет, кроме проводки, здесь ничего не прибавилось. Казалось бы, обычный каркасный, без претензий дом, но построен он был во времена, когда люди умели жить шикарно и со вкусом отдыхать, в его солидности был заложен комфорт, а в тяжелый полутьме драпировок и деревянной мебели особый стиль и благородство, все вокруг дышало покоем.

Ирен взглянула на часики. За последние четверть часа она уж несколько раз проверяла время.

— Не хочу показаться жлобкой, прости мне нужно посмотреть эту программу.

— Ты постоянно талдычишь о какой-то там программе. Вот уж не подозревал, что тебе так нравится сидеть, уткнувшись носом в телевизор.

— Будут передавать интервью с Кевендером. Он будет поджаривать Вика Мастро. Хочется посмотреть, как будет выкручиваться наш самый популярный коп.

— В какое время она начнется?

— В девять.

— У нас еще куча времени. Прекрати, пожалуйста, смотреть на часы через каждые полминуты.

Холодный резкий ветер свистел за окнами. Во всем доме звенели стекла. В очаге потрескивал веселый огонек. Чизем налил всем коньяк и раздал бокалы; затем провел всех в гостиную и усадил Ирен в удобное кресло перед телевизором. Это был древний прибор — сплошное ореховое дерево и малюсенький экранчик, врезанный в него, с парой потускневших «заячьих ушек» наверху.

Ирен махнула рукой в сторону Пола, приподняв бокал на дюйм; от этих маленьких знаков внимания ему на душе становилось теплее, он кивнул ей и улыбнулся, прежде чем пригубить бренди.

Чизем медленно опустился в деревянное откидное кресло.

— И сколько их на этой неделе вы выпустили на свободу?

Ирен ответил очень сухо:

— Неделя была короткой. Так что на сей раз публика получила всего лишь половину обычной дозы.

— Вижу, тебя кто-то сильно разозлил, моя дорогая.

— Гелер приговорил одного моего обвиняемого к отсрочке приговора на шесть месяцев. А у этого парня совершенно невероятное количество приводов: он поднимался по ступеням суда чаще, чем лосось вверх по порогам, когда откладывает икру, и на сей раз он совершил ограбление на глазах у нескольких свидетелей. Взяли его тепленьким, сразу. Но Гелер отпустил его.

— Но ведь это входит в вашу компетенцию, не правда ли? — спросил Чизем — Мы должны забрать определенную власть из рук судей. Ничего хорошего, когда один судья считает ограбления, совершаемые бедными слоями населения, узаконенными последствиями экономического неравенства, в то время как другой принимает каждое преступление как кошмарную угрозу стабильности общества. Поэтому выносятся одному невероятно тяжкий приговор, другому — до невозможности, предельно легкий. Каким образом в подобных обстоятельствах ожидать «правосудия для всех».

От каминного огонька приятно пахло. Пол расслабленно полулежал на обитой кожей кушетке, кожа была уже старой и ее красноватый оттенок превратился почти в черный, а глубокие трещины, словно вороньи следы, врезались в гладкую поверхность. Кабинетный диван, наверняка, профессор забрал его с собой, когда уходил в отставку. Прежде чем Чизем взялся за перо и положил перед собой чистый Лист бумаги, у него была обширная юридическая практика. В течение нескольких лет он был одним из лучших адвокатов в этой части страны. Узнав об этом, Пол страшно удивился. И Чизем, взглянув на него, заключил разговор на эту тему:

— Значит, вы все еще озадачены?

— Не могу этого отрицать. Судя по вашим словам, вас не назовешь «либералом».

— Никакой я не либерал. Я верю в дисциплину. Именно дисциплина — та известь, которая скрепляет и сплачивает общество, без нее наступает хаос. — Он сердечно улыбнулся Ирен. — Было время, когда эта юная леди видела во мне фашиста.

Пол спросил:

— Каким же образом вам удавалось сочетать столь резкие взгляды с работой криминального адвоката?

— Очень просто. Я считал, что нет на свете лучшей юридической системы, чем та, — несмотря, конечно, на все ее вопиющие недостатки, — в которой противные стороны представляют в суде свои точки зрения с наибольшей решительностью. Безусловно в этой системе есть свои опасности, главнейшей из которой является то, что лучший законник (будь он на стороне защиты или же обвинения) сможет — всегда — выигрывать процесс у более слабого, но все же несмотря на это… Во всей всемирной истории не было системы лучшей, по крайней мере, мне такая незнакома. Если правда скрывается где то на границе мнений, то ее всегда можно обнаружить, только изучив обе позиции тщательнейшим образом. Вот для чего и была придумана наша система и, если бы она четко работала и правильно использовалась, то лучшего достижения человеческой мудрости не пришлось бы искать.

— Если бы она правильно работала, — эхом откликнулась Ирен: в ее голосе прозвучала нотка сарказма.

— Каждое слушаемое дело в криминальном суде заслуживает самого тщательнейшего расследования, сказал Чизем. — Но точно так же и человек заслуживает наиболее грамотной защиты. Адвокаты — такие же служители закона, как прокуроры и судьи. Все эти люди — составляющие единой системы, назначение которой в каждом конкретном случае выяснить правду. Если в каком-то деле у человека нет первоклассного защитника, то значит суда как такового нет. Видимость, фарс.

— Простите за грубость, — встрял Пол, — но ваши теперешние слова мне сильно напоминают заявления некоторых трусливых хозяйчиков, которые старательно объясняют и всем и самим себе, почему именно они исправно платят дань мафиозным структурам.

— Сильное доказательство так всегда останется сильным, не имеет значения, кто именно использует его для своей защиты, — проговорил Чизем. — Конечно, в случаях, когда защитником мафиози является адвокат, сам состоящий в синдикате мафии, вся структура ломается. Подобных глашатаев мафии довольно много, но мне бы не хотелось говорить о том, что из-за их существования нужно дискредитировать все юридическое братство.

Старик принялся покачиваться в кресле.

— Значит, система противостояния работает — это мы доказали. Жаль, что в наши дни ее в большинстве случаев не используют. Система, которой мы, адвокаты, клянемся в верности, превратилась в пустой звук. Почти все слушанья происходят в задних комнатах, где адвокаты договариваются с обвинителями, то есть до правды никому и дела нет. Виновный празднует победу, а невинный страдает, потому что по-настоящему невинный вряд ли захочет договариваться о меньшем сроке наказания, а истинный виновник сделает это с легкостью. Нет, беда наших судов совершенно не зависит от того, что адвокаты заправляют всем. Нет. Просто система противостояния изжила себя в нашем случае. Нам необходим процесс реставрации, а не дальнейшее разрушение.

— Это значит, что система будет сильно расширена, — сказал Пол. — А чтобы начать выполнять программу по настоящему, придется раза в четыре увеличить количество судов и людей, в них работающих. Хотелось бы взглянуть на все это, но вот вопрос: кто станет платить?

— Мы сможем себе это позволить, — откликнулся Чизем. — Это один из главнейших моментов моей книги. Ведь мы сбережем деньги, если постараемся.

— Каким образом?

— Снижением цены, которую общество платит за совершенные преступления. Бели мы сможем восстановить нашу правовую систему до той степени, когда совершение преступления влечет за собой огромный риск для жизни преступника, мы увидим, как резко пойдет вниз статистическая кривая. В будущем мы сможем избавиться от бюрократии в правовой системе, но даже через короткое время мы получим огромную сумму денег, потому что будет совершаться меньше преступлений и, следовательно, мы будем терять меньше денег. Не говоря уже об уменьшении человеческих жертв. Чтобы создать необходимую юридическую и теремную систему, действительно, понадобятся огромные суммы, но уже через короткий промежуток времени все затраты окупятся.

— Но что же удерживает нас от создания подобной системы?

— Политики, разумеется.

Ирен подскочила в кресле как пружина.

— Моя программа! — она подбежала к телевизору. — Как же это у тебя включается?

— Ручка слева. Нет же, не та, а во-он, что под экраном слева…

— Поняла.

— Твои часы спешат, моя радость, Еще нет девяти. Пол услышал тонкий, высокий свист: ему показалось сначала, что это в ушах звенит. Потом в центре экрана появилась светящаяся точка, затем она превратилась в крохотную картинку, которая медленно принялась расползаться, пока не стала волнообразной серой мордой обозревателя, смотрящего и говорящего в камеру слова, которые он читал на специальных карточках, поставленных над линзами. Изображение было нечетким, центр физиономии все время сбивался набок, превращая программу новостей в «комнату смеха» в каком-нибудь среднего пошиба увеселительном заведении. Постепенно телевизор нагревался и неожиданно зазвучал голос, начавший говорить прямо с середины предложения:

— …в ноябре снова возросли, судя по вашингтонским выпускам. Общие цены возросли на полтора процента, что подняло показатель на тринадцать процентов по сравнению с тем же периодам прошлого года. И, наконец — местные новости. Трагедия, происшедшая в Вест-Сайде: полиция, приехавшая по сигналу тревоги, поступившему из булочной, увидела, что хозяин и две продавщицы убиты, а третья тяжело ранена из огнестрельного оружия. По словам уцелевшей женщины, которая лежит в окружной больнице и чувствует себя удовлетворительно, сегодня днем в булочную ворвались двое мужчин и, угрожая оружием, потребовали отдать им все деньги. Владелец булочной, Чарльз Лиделл внезапно выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил в грабителей. Те моментально открыли ответный огонь и стали палить во все, что движется, убив трех человек и оставив последнюю — миссис Дебору Уайнберг — с двумя пулями: в груди и бедре. После чего грабители, судя по всему, убежали — машины у них не было — не взяв ни копейки. Миссис Увйнберг призналась, что ее хозяин мистер Чарльз Лиделл стал носить с собой оружие после того, как услыхал по радио о чикагском линчевателе. А теперь о погоде: сегодня и завтра продлятся снегопады и покров достигнет шести дюймов…

Пол застыл и сидел, уставясь в экран. Он чувствовал, как капельки пота жгут лоб. Взглянув на свой стакан, Пол увидел, что костяшки пальцев побелели; он едва не раскрошил посудину.

Чтобы скрыть шок, он поднял стакан к губам. Рука дрожала. Он быстро выпил и поставил стакан на столик.

— Оставайтесь с нами: одиннадцатый канал представляет интервью Майлза Кэвендера. Сегодня у мистера Кэвендера в гостях капитан Виктор Мастро начальник отдела по расследованию убийств и особого подразделения по поимке чикагского линчевателя.

Пол осторожно огляделся. Ирен смотрела в экран. Пол посмотрел на Чизема. Старик быстро отвернулся, потянувшись за коньяком, но Пол был уверен, что тот внимательно его разглядывал.

Программа началась взрывом электронной музыки и веселеньким объявлением, что передача стала возможной благодаря спонсорству нефтяной компании. Интервьюер появился на экране; его физиономия, как пьяная, моталась из конца в конец, пока севшая трубка старалась что-то уладить; Пол откинулся назад и съехал по дивану вниз до тех пор, пока его затылок не коснулся спинки. Он с трудом заставлял себя внимательно смотреть в телевизор.

Мастро оказался худым, с резкими чертами лица человеком. Блестящая черная шевелюра была зачесана за маленькие уши назад. Одет Мастро был в полицейскую форму с планками наград, хотя на всех газетных фотографиях он неизменно появлялся в гражданской одежде. Он со слабой улыбкой прислушивался к вступительному слову Майлза Кэвендера и казался совершенно спокойным, никак не показывая «боязни сцены».

— …в Чикаго уже шестнадцать лет, а до этого служил в армейской военной полиции. Имеет степени по криминалистике и социологии, полученные в чикагском университете, а два года назад получил звание капитана. В Сити-Холл ходят упорные слухи, что капитана Виктора Мастро следует сделать начальником полицейского управления города или по крайней мере помощником начальника. Что вы можете сказать об этих сплетнях, капитан?

— Пожалуй, что ничего. Из департамента на этот счет не приходило никаких постановлений. — У Мастро был уверенный и глубокий голос, удивительно бархатистый для такого худого человека, в нем слышались неплохо поставленные актерские интонации.

— Кое-кому может прийти в голову, — продолжал интервьюер слишком уж четко выговаривая слова, — что данное назначение будет целиком и полностью зависеть от завершения дела о линчевателе. Существует ли подобная возможность, капитан?

— Разумеется. Ведь полиция, как и любая другая организация, — повышения здесь предлагаются тем, кто хорошо служит и умеет достойно себя представить.

— Мне нравится ваша прямота, — У Кэвендера голос был немного женственный. Он не действовал исподтишка, но был дотошен до изжоги: подобных назойливых репортеров Пол терпеть не мог, их едва заметная учтивость обычно прикрывала враждебность и ненависть.

— Капитан, мы собрались здесь, чтобы поговорить о линчевателе. Поначалу, разумеется, я задам вопрос, который звучал в прессе не единожды. Существует ли линчеватель на самом деле или же это уловка городской администрации, созданная для того, чтобы можно было каким угодно путем снизить процент совершаемых преступлений?

У Мастро вспыхнули глаза, но ответ прозвучал вполне сдержанно.

— Нет, линчеватель не уловка. Мы не создавали своего Франкенштейна. Он существует, ходит по улицам и стреляет. Сегодня днем он стрелял в мальчишек в Саут-Сайде.

— Чем эти мальчишки занимались?

— Судя по всему, они приставали к двум маленьким девочкам, которые, кажется, шли из школы домой.

— «Судя по всему…», «кажется…» Вы не уверены?

— Мы расспросили девочек и сдали мальчишек под охрану в больницу.

— Значит, никто из нападавших не был убит линчевателем. Вам это не кажется странным?

— Да, это первые жертвы, которые не были застрелены насмерть.

— Вы можете как-нибудь пояснить происшедшее?

— Пока нет. Может быть, линчеватель стрелял из движущейся машины. И, таким образом, не мог хорошенько прицелиться.

— А как вы можете быть уверены, что этот человек и есть тот же самый линчеватель, на которого вешают остальные убийства?

— Пули были выпущены, видимо, из того же самого револьвера, что и в остальных случаях. Большинстве случаев, — тут же поправился коп.

— Вы сказали «большинстве случаев». Скажите, а может случиться так, что их на самом деле больше одного?

— Револьверов или линчевателей?

Кэвендер кисло улыбнулся.

— Линчевателей, капитан.

— Пока мы с уверенностью можем говорить лишь об одном линчевателе. Вполне возможно, что существует и второй, но пока мы не имеем достаточных доказательств. чтобы утверждать это с абсолютной точностью.

— Но использование нескольких различных типов оружия…

— У него вполне может быть несколько пистолетов. Например, сегодняшний случай лишь подтверждает, что нападавшим был все тот же самый человек. Использовался револьвер тридцать восьмого калибра, но стреляли из автомобиля, то есть прослеживается все та же схема, которую использовали при применении пистолета сорок пятого калибра.

— Понятно. Значит, основополагающим в вашем расследовании является тот факт, что вы ищете не нескольких человек, а убийцу-одиночку.

— Мы учитываем разные варианты.

Кэвендер принял другую позу: таким образом он показывал, что намеревается атаковать полицейского с другой стороны.

— Капитан, «модус операнди» линчевателя — будь то один мужчина, двое мужчин или же целая группа мужчин — крайне прост. Он выискивает преступника во время совершения им противоправного акта и вгоняет в него пулю. Вы согласны, что мой комментарий довольно близок к оригиналу?

— Судя по всему, события развиваются именно таким образом.

— Значит, да. А вам не кажется, что слишком уж легко линчеватель отыскивает необходимых людей?

— Не уверен, что правильно понял вас.

— Я, капитан, говорю о том, что линчевателю не составляет никакого труда отыскать преступника, место преступления и оказаться там в нужное время. И я думаю, что определенную часть своей работы вы посвятили поиску ответа на данный вопрос, не так ли?

— Именно так.

— Я имею в виду истоки линчевательской интуиции. Каким образом он выходит на преступников? Как ему удается выяснить, где и в какое время произойдет то или иное преступление? — Кэвендер немного подался вперед и с мстительным блеском в глазах уставился на полицейского. — Каким образом он это делает, капитан? Как ему с такой легкостью удается справляться с подобной задачей?

— В его поведении присутствует определенная логика. Ясно, что в некоторых случаях он выставлял себя в качестве приманки. Он, судя по всему, неплохо одет, а человек в хорошей одежде, прогуливающийся в определенных районах города в одиночестве — это все равно, что прямо приглашение к грабежу. Он ждет, не начнут ли его преследовать, а когда добивается своего и чувствует, что на него собираются напасть, — убивает грабителей. А если знаешь город и расположение районов, это не так уж трудно.

— Понятно. Но а как насчет тех случаев, когда линчеватель вмешивался в преступления против других людей?

— Мы думали над тем, как он может доставать информацию о преступлениях и преступниках. Вполне возможно, что это полицейские или судебные протоколы. Он отыскивает имя и адрес преступника, устраивает засаду и ждет, пока тот не начнет действовать. Или же выслеживает преступника, зная его привычки и наклонности. И застав его на месте преступления убивает. Мы пришли к такому выводу, потому что почти все жертвы линчевателя ранее имели приводы и судимости. То есть, нам кажется, что линчеватель должен был бы иметь доступ к этим документам. Конечно же, большинство преступников были судимы публично, и линчеватель просто-напросто мог бы следить за ними от судов или просматривая газетные подвалы…

— Верно. Или, скажем, досье Полицейского Департамента?

— И это возможно. — Мастро лучезарно улыбнулся. Ясно, что он понимал, к чему клонил репортер. Кэвендер ринулся в атаку.

— Не приводит ли это нас к такому ясному предложению, что линчеватель может оказаться полицейским офицером?

Чизем фыркнул из своего кресла:

— Какая ерундистика.

Мастро все еще улыбался, и его серое лицо волнообразно ходило по экрану телевизора.

— Я бы не назвал это предположение абсолютно очевидным. Но мы не исключаем и такой возможности, все учитываем и все проверяем в процессе расследования.

— Да-да, разумеется. Но это предположение приводит нас к еще более захватывающему вопросу, разве не так, капитан?

— Какому?

— А вот такому. Если линчеватель с такой легкостью может разыскать преступников в момент совершения противоправных действий, тогда почему лее полиция не может поступить точно так же?

— То есть убивать преступников, когда их видит, не так ли, мистер Кэвендер?

— Вы прекрасно понимаете, что именно я хотел сказать, капитан. Почему наши полицейские не могут быть столь же эффективны в пресечении преступлений, как линчеватель?

— Да они намного более эффективны, если уде на то пошло, мистер Кэвендер.

— Вы стараетесь меня запутать, капитан.

— С чего вы взяли? Мы приставляем к определенным преступникам, обычно тем, что выпущены на поруки, или же к недавно вышедшим из тюрьмы рецидивистам людей в штатском, когда получаем от информаторов ведения о том, что они что-то замышляют. У нас существует довольно большая группа инспекторов, которые занимаются слежкой за подобными типами, и обычно такие засады заканчиваются арестами в момент совершения подозреваемыми преступных действий. Но все дело в том, что эта наша работа, разумеется, не так широко освещается в прессе, как хладнокровные убийства линчевателя. К слову говоря, за прошедшие две недели линчеватель совершил по крайней мере шестнадцать убийств, или, точнее, о которых нам известно и которые мы можем приписать его рукам. И в то же время нашими усилиями и в очень схожих обстоятельствах было произведено более сорока арестов. Но естественно, эта работа не рекламировалась в печати столь широко, как убийства линчевателя.

— Вся городская полиция совершила арестов всего в два-три раза больше, чем один-единственный человек предотвратил преступлений, имея лишь пару пистолетов. Не правда ли, убийственная цифра для полиции?

— Наши фонды и человеческие ресурсы не безграничны, мистер Кэвендер, Будь у нас достаточно средств и людей, чтобы установить слежку за всеми подозреваемыми преступниками в Чикаго, поверьте мне, мы бы сделали Все, что в наших силах. Наша работа стала бы в миллион проще. Но у нас огромная территория, которую мы обязаны контролировать, и огромное количество других обязанностей, слежки за потенциальными преступниками. У нас слишком много дел, чтобы мы могли выполнять их все на сто процентов хорошо, но я думаю, что при всех наших сложностях мы вовсе неплохо справляемся.

— Я не сомневаюсь, капитан, что вы именно так и чувствуете, но согласитесь, что и некоторых из нас можно понять, когда мы не можем во всем с вами соглашаться.

— Это ваша привилегия.

— Но на меня произвело впечатление то, что вы не стали прятаться за словами о чести мундира и что законы не позволяют вам устраивать засады и все такое прочее.

— Эти проблемы, разумеется, существуют, но горевать по этому поводу бесполезно. Нам приходится существовать и действовать в рамках определенной системы, а не так, как нам хотелось бы и как нам было бы удобно.

— Мне кажется, капитан, что в этом смысле всем нам везет одинаково. Теперь мне бы хотелось узнать ваше мнение о другом. Что вы можете сказать нам о самом линчевателе?

— В каком смысле?

— Что он за человек? Какое впечатление о нем у вас сложилось?

— Описание внешности?

— Ну, нам всем было бы, конечно, любопытно узнать, имеются ли у вас, по прошествии столь долгого времени, его приметы, но в дополнение к этому, мне кажется, наша аудитория была бы не прочь узнать о том образе линчевателя, который сформировался в вашем воображении. Что он за человек? Каков его характер? Скажите все, что сможете, о его прошлом и привычках, а в особенности о мотивах, заставляющих его поступать подобным образом. Но раз уж вы упомянули внешний облик, с него и начнем. Что он из себя представляет?

— Я бы предпочел не углубляться в детали, которыми мы сейчас располагаем. Но могу сказать вот что: это белый.

— Значит, откинуты черные, испано-американцы, люди восточного типа, американские индейцы, женщины и дети. Что же, неплохо, капитан, это сужает круг подозреваемых примерно до двух-трех миллионов человек.

В ответ Мастро лишь улыбнулся; его, понял Пол, все это страшно забавляло.

— Что еще вы нам можете поведать? Может быть, он подвержен навязчивым идеям? Может, его обуревают мессианские фантазии?

— Я ведь не психиатр. Не знаю. У нас на руках всего лишь регистрация его поступков. У подобного типа может быть сколько угодно различных мотивов и навязчивых идей.

— Он достаточно умен, чтобы избегать массированной атаки, которую вы проводите уже довольно долгое время.

— Разумеется, он никакой не маньяк — нет. — Мастро все еще улыбался уголком рта. — По виду, он, наверное, обыкновенный гражданин, и вам ни за что не отличить его от сотен тысяч других, если вы, конечно, не застукаете его с дымящимся кольтом в руках.

— Ну, что ж, по крайней мере, он кое-чем разительно отличается от остальных добропорядочных граждан.

— Он стреляет в людей.

— Вот именно.

Мастро произнес:

— Мне кажется, у каждого время от времени возникает желание кого-нибудь убить. Даже у самых цивилизованных людей бывает ничем не обоснованная злоба. А уж если есть обоснование… Вашу жену ограбили, вашего единственного ребенка избили, шины у вашего нового автомобиля исполосовали ножом — и вот вам обоснование любого насильственного поступка. Чувство, что вас, лично вас, подвергли насилию. Вспоминаю, что много лет назад мы с женой поехали навестить старых друзей, а машину оставили в глухом проулке. Нашу личную машину, не служебную. В то время у нас был старенький пикапчик, с откидной крышей. Когда мы вышли из гостей и подошли к машине, я увидел, что брезентовая крыша исполосована какими-то вандалами. Машина была просто старая дрянь, не стоила, наверное, и сотни долларов, таким образом, ущерб был плевый. И тут, несмотря на то, что всю свою сознательную взрослую жизнь я работал полицейским и мне приходилось сталкиваться с жуткими убийствами, а не только с тривиальными повреждениями брезентовых крыш автомобилей, я совершенно естественно отреагировал на проявленную ко мне несправедливость.

— Каким же образом?

— Да таким же, каким бы отреагировали вы, или любой другой, попавший в подобную ситуацию. На какое-то мгновение, когда жаркая волна ярости затопила меня, я думал лишь о том, что случись мне увидеть, как негодяй режет мою машину, я бы собственными руками, не дрогнув, пристрелил бы этого сукина сына на месте.

— И вы смогли бы?

— Это была естественная яростная реакция, мистер Кэвендер. Мне угрожали. Эта машина, сколь в плачевном состоянии она бы ни была, все же являлась моей собственностью и посягая на нее, этот человек оскорбил меня в очень личном смысле.

— Смогли бы вы его пристрелить, если бы поймали за этим занятием? Ведь вы носили пистолет…

— Да, я носил пистолет, но пристрелить бы его я не смог. Я двадцать два года прослужил в полиции, включая и военную полицию тоже и ни разу за все это время не застрелил ни одного человека из пистолета.

— Ни разу?

— В некоторых я стрелял, некоторых сильно ранил, на ни одного не убил.

— Видимо, вы страшно гордитесь этим. Такой результат!.. Я понимаю, что специально хвалю…

— Благодарю. Не могу сказать, что такой результат — дело выбора. Вполне возможно, мне просто везло; я ни разу не попадал в переделку, в которой по долгу службы я должен был бы кого-нибудь убить. К тому же я не считаю, что мы должны порицать тех офицеров, которым пришлось это сделать.

— Давайте-ка вернемся к вашей исполосованной ножом машине…

— У меня с собой был пистолет. Если я не ошибаюсь, в ту ночь он все-таки был у меня с собой. И моей первой реакцией была страшная ярость: увидел бы ублюдка — убил бы. Честное слово, я так себе и поклялся. Но если быть до конца честным, то не убил бы. Арестовал. Однако и этого я не мог сделать. Никакого парня там уже не было — разрезал крышу, и убежал. И вот именно потому, что его там не было, я был волен вообразить себе, что убил бы его за оскорбление собственной персоны. Понимаешь, к чему я клоню?

— Вы хотите сказать, что у всех время от времени случается подобные срывы, и все время от времени фантазируют подобным образом.

— Точно. Это вполне обыденно, нормальная человеческая реакция. Что-то типа предохранительного клапана. Но, к счастью, у большинства из нас все-таки есть кое-какие тормоза, мы в большинстве своем подчиняемся правилам, установленным обществом, и обладаем совестью. И не стреляем в людей за какие-то минимальные проступки. Но время от времени мечтаем о чем-нибудь похожем. Тот парень, например, который на прошлой неделе издевался над вами на автомобильной стоянке, — как бы вам хотелось вернуться и так надавать ему по физиономии, чтобы одна кровавая каша осталась. Но ведь вы так не поступили. И вы бы не получили от подобного поступка ни малейшей радости или удовлетворения. Радость заключается в самих фантазиях, потому что в них вам не приходится считаться со своей совестью или ограничениями.

— Продолжайте, капитан.

— Я лишь одно хочу сказать: линчеватель такой же, как все мы, за исключением одного различия. Где-то у него внутри оборвался проводок. Совесть и ограничения оказались нейтрализованными благодаря этой поломке, и теперь он спокойно может претворять фантазии в жизнь, которые в нашем сознании вполне безобидны, но лишь до той поры, пока остаются всего лишь фантазиями. В ту минуту, когда он начинает претворять их в жизнь, он преступает границу между цивилизованностью и дикостью, между совестью и аморальностью.

— Между, если можно так выразиться, добром и злом.

— Да.

— Должен признаться, капитан, что вы производите очень яркое впечатление. У вас живой ум и говорите вы намного лучше, чем я поначалу ожидал.

— Не все из нас дауны, мистер Кэвендер.

Репортер отреагировал:

— Давайте, капитан, я сейчас выступлю в роли защитника дьявола. Говорилось, причем неоднократно, что для этого города линчеватель — отличная защита. Что его действия и внимание, привлеченное к ним средствами массовой информации, идут лишь на пользу и оказывают определенное воздействие на преступный мир Чикаго. Что он нейтрализовал нескольких подонков, многих отпугнул так, что теперь они не смеют появляться на улицах. С начала деятельности этого человека мы слышали самые разнообразнейшие статистические данные. Что грабежи пошли на убыль и что все осталось по-прежнему. Сегодня вы были со мной удивительно откровенны и мне безумно интересно: смогу ли я вас заставить быть со мной откровенным также и в этом вопросе?

— Ну, что же, я могу с уверенностью сказать, что действительно статистическая кривая поползла вниз. Количество грабежей за последние две недели уменьшилось на двадцать процентов. Частично это обычный сезонный спад — Рождественский настрой и всякое такое. Какая-то часть — следствие появления линчевателя, но вычислить, какая именно, не представляется возможным.

— Это вполне откровенно.

— Пожалуй, это все, что я могу вам сообщить. Спад, конечно, невелик. То есть, линчеватель не отпугнул и половину негодяев Чикаго и не сделал в этом смысле ничего особенного. Его, с позволения сказать, «рекомендации» не совершать противоправных действий повлияли процентов на десять, не больше. Да и то, наверняка, это временный спад.

— То есть иначе говоря не произошло одно ограбление из десяти, так?

— Можно сказать и так, — ответил Мастро совершенно ровным голосом. — Но мне бы хотелось также, чтобы ваша аудитория оценила деятельность линчевателя и с другой стороны. Сегодня днем хозяин булочной, которого по его же собственным словам, вдохновил на ношение оружия линчеватель, попытался вступить в перестрелку с двумя вооруженными грабителями, налетевшими на его лавку. Результат: хозяин мертв, и все трое его помощницы подверглись нападению. Две женщины умерли, одна тяжело ранена. А несколько дней назад водитель автобуса застрелил безоружного человека. Шофер оказался еще одним почитателем линчевателя. Я думаю, что прежде, чем вся эта история закончится, подобных трагедий будет еще больше, и просто хотел бы предложить людям, которые хотят вооружиться и пойти на улицу в поисках неприятностей, подумать, и как следует подумать, прежде чем что-то предпринять. Что имеет большую ценность: несколько бумажников, сумочек, наконец, любое имущество или жизни невинных, безоружных людей?

— Я присоединяюсь к столь от души высказанному пожеланию, капитан.

— Насилие — не ответ на вопросы, — сказал Мастро. — Но, к сожалению, это быстро распространяющаяся инфекция. Намного легче заразиться, чем остановить эпидемию безумия.

— Верно. Что ж, большое вам спасибо, капитан. — Кэвендер повернулся лицом к камере. — У нас в гостях находился капитан Виктор Мастро, начальник отдела по… — начал он, и Ирен, встав, выключила телевизор. Картинка съежилась до размеров маленькой светящейся точки и прежде, чем она исчезла, телевизор свистнул напоследок.

Хэрри Чизем сказал:

— Он сражается в битве, которая уже проиграна.

Пол вгляделся в его лицо, стараясь понять, что это за новая интонация проскользнула в его голосе. Ирен спросила:

— Кэвендер, или Вик Мастро?

— Твой очаровательный капитан, — ответил Чизем. — Не думаю, что он когда-нибудь отыщет линчевателя.

— Неужели? Может быть, ты его недооцениваешь? Ведь на самом деле он очень хороший коп. Один из лучших, что у нас есть.

— Вот в этом я нисколько не сомневаюсь. Он произвел на меня сильное впечатление. Думаю, что и на многих других, смотревших сегодняшнюю передачу. Но у меня создается такое впечатление, что у замечательного капитана Виктора Мастро появилось желание поиграть, кроме профессиональных, в политические игры тоже.

— У меня эта мысль возникла уже неделю назад, согласилась Ирен. — Но почему же он не сможет поймать линчевателя, Хэрри?

— Я могу назвать, по крайней мере, две причины.

Во— первых, он сильно колеблется и нерешителен, что для длительной войны вещи неприемлемые. Таким образом, он потеряет больше голосов, чем соберет.

— Ну, допустим, у него действительно хватает амбиций, которые ему приписывают…

— Значит, ты это допускаешь.

— Ну, хорошо. А вторая причина?

— Я думаю, что линчеватель идет своим путем, сказал Хэрри Чизем. — Он быстро взглянул на Пола и вновь повернулся к Ирен. — Делает то, что обязан делать. И сейчас его начинает бить отдача. Начинают проявляться неприятные последствия, о которых он не думал, когда начинал все это дело. Думаю, — употребим здесь его же собственный жаргон, — что линчеватель должен вскоре повесить свои кобуры с револьверами на гвоздь.

Ирен рассмеялась.

— Иногда, Хэрри, твоим причудам просто нельзя подобрать подходящего названия.

— То есть ты не веришь в то, что я могу оказаться правым?

— Нет, не думаю. Мне кажется, что этот человек распробовал запах дыма и вкус крови, и что они ему сильно понравились. И превратился в настоящего негодяя. Не думаю, что теперь он сможет избежать наручников, тюремной камеры или пули.

— Может забьемся на какую-нибудь сумму? — Старик улыбнулся.

— Ты что, серьезно?

— Ну, разумеется. Как насчет пари в пятьдесят долларов?

— Хэрри, пари запрещены законом.

— Хочешь ускользнуть? Нот в тебе смелости отстаивать собственные убеждения…

— Ладно, принимается. — Ирен ухмыльнулась. Хэрри Чизем повернул голову, Пол не мог разобрать выражение высветившее его лицо — источник света находился за головой старика.

— А вы, Пол?

— Я — пас. Боюсь, что не смогу присоединится ни к одной из сторон.

— Если решите передумать дайте знать. Всегда приятно выигрывать денежки у новичков и детей.

— Хэрри — фанатик бриджа, — пояснила Ирен.

«И, видимо, в покер тоже неплохо играет», — подумал Пол. Хотелось бы ему постичь глубину мыслей Чизема, узнать, что скрывалось в этих заплывших глазках.

Они поговорили еще с часок, прежде чем старик проводил их до дверей. Тряся Пола за руку и приглашая его заходить, непременно заходить, он был сама любезность. Но когда дверь закрывалась, Полу показалось, что в глазах его мелькнул немой укор или это была лишь игра воображения?

Отвозя Ирен к ее дому, он едва мог говорить.

Глава 31

«Чикаго, 5-е января.

Вчера вечером вторично за последние двадцать четыре часа чикагский линчеватель нанес удар, убив одного и ранив двоих человек.

Мертвый мужчина, судя по всему, был обыкновенным прохожим, жертвой нападения двух вооруженных грабителей, которые сейчас ранены.

По словам сержанта Джеймса Андерсона из патрульного дивизиона Центрального района, в мертвеце опознали Питера Эй. Уитмора, 43-х лет, живущего по 4122 Альбиону в Линкольнвуде. Уитмор, судя по всему, направлялся от бара на Бальбо-Авеню к станции наземки на Хэррисон-стрит, пешком но Уобаш-Авеню его настигли двое грабителей, имена которых полиция пока не раскрыла, сославшись на ведущееся расследование. Мужчины ударом бросили Уитмора на землю и принялись обшаривать его карманы, в этот момент их настигли пули из проезжающей мимо машины.

Один грабитель получил пулю в плечо, второй был ранен дважды, в бедро и ключицу. Пуля, попавшая второму грабителю в бедро прошила тело насквозь и продолжала полет, пока не ударила Уитмора в висок, отчего последовала мгновенная смерть.

Сержант Андерсон сказал, что, по словам обоих грабителей, проехавшая машина не остановилась ни на секунду, и им не удалось разглядеть ни лица водителя, ни номеров, ни даже примерного типа автомобиля.

Капитан Виктор Мастро, начальник уголовного отдела, в телефонном интервью, полученном вчера вечером, сообщил, что баллистическая экспертиза еще не закончена, и пули, вытащенные из тел раненых мужчин и мертвеца, не идентифицированы. Пока.

— Но мы почти с полной уверенностью можем сообщить, что они выпущены из того же самого пистолета сорок пятого калибра, который применялся и в других убийствах, приписываемых линчевателю.

На пресс-конференции, собранной вчера днем, капитан Мастро, наконец, назвал репортерам два типа оружия, применяемого линчевателем. Один из пистолетов был определен экспертами — баллистиками как «люгер» сорок пятого калибра — автомат, а второй, сказал капитан Мастро, как «смит-и-вессон-сентенниал», тридцать восьмого калибра, револьвер. Лабораторный анализ пуль, извлеченных в некоторых случаях и восстановленных в других, позволил экспертам прийти к подобному заключению.

Идентификация стала возможной благодаря тому, что каждая модель оружия имеет совершенно определенную расточку. Когда пуля проходит сквозь ствол, нарезки, заворачивающие и раскручивающие пулю, оставляют на ней свои отметки. Микроскопическое исследование может — практически во всех случаях определить марку и модель оружия, из которого была выпущена та или иная пуля. Позже, разумеется, если оружие найдено полицией, можно произвести контрольные выстрелы и сравнить пулю, выпущенную экспертами, с теми, что найдены в телах жертв. По словам капитана Мастро, подобная баллистическая экспертиза столь же эффективна применительно к оружию, как и идентификация людей по отпечаткам пальцев: невозможно отыскать на всей земле пули, выпущенные из разных видов оружия, на которых были бы сделаны одинаковые метки.

Представитель Центрального полицейского дивизиона сообщил, что раненые находятся в тюремном крыле окружной больницы. Им предстоит держать ответ, по поводу происшедшего инцидента.

Вчерашнее нападение вело число жертв до двадцати одного человека. Из всех этих людей четверым удалось выжить. Сообщение полиции о смерти Питера Уитмора ложится пятном на линчевателя, так как от его руки пострадал невинный человек.

— Если быть абсолютно точным, то он не стрелял в Уитмора, — сказал сержант Андерсон. — Линчеватель стрелял из движущейся машины и прицелился довольно точно, но, видимо, что-то качнуло его руку или еще что-нибудь в этом духе…

— Да, можно назвать это случайностью, согласился капитан Мастро в телефонном интервью данном вчера вечером, — но по закону это убийство первой степени. Преднамеренное. Убийство с отягчающими вину обстоятельствами может быть совершено во время совершения другого нападения — в этом случае нападения на грабителей — и автоматически подпадает под убийство первой степени даже в том случае, если оно произошло непредумышленно.

В любом случае, капитан Мастро заметил:

— Линчеватель столько на себя «навесил», что сейчас даже смешно говорить о подобных технических неувязках и нелепых оправданиях. Когда мы его схватим, нам не придется задумываться о частностях этого дела. Ему придется отвечать за многое.

Глава 32

Она спала, вцепившись одной рукой в волосы. Пол выбрался из постели прошел в ванную. Кафель холодил пятки. Он прикрыл дверь и только после этого включил свет. Выполоскал и почистил зубы ее щеткой, чтобы затем взглянуть в зеркальце над ванной и увидеть в нем этим воскресным утром свои глазки. Все постепенно разваливалось: все труднее и труднее было удержать распад. В зеркале показался иссохшийся, серый, с затуманенным взором человек: нервы были напряжены до такой степени, что случись резкий звук, и, он бы подпрыгнул.

Пол погасил свет и пошел обратно в спальню. Серый утренний свет пробивался сквозь закрытые планки жалюзи; Пол отыскал свои вещи, собрал их и, пройдя в гостиную, притворил за собой дверь; лишь после этого позволил себе одеться. Завязал шнурки на ботинках, взял из шкафа пальто и вышел из квартиры Ирен.

С машиной что-то случилось, когда он начал выезжать с парковки, автомобиль внезапно остановился: мотор заглох. Пол выругался и, с проклятиями, рывками, все-таки выехал на улицу.

Через час-два она проснется, увидит, что его нет, и станет названивать, чтобы узнать, почему Пол улизнул до завтрака. Придется подготовить ответ заранее. Он обдумывал его во время поездки.

Потеплело. Такой теплой погоды уже не было недели полторы, и на улицах было слякотно. Проезжающие мимо машины поднимали вокруг себя волны грязи, словно яхты на воде. Выглянуло солнце — мутный, едва загоревшийся диск, но «дворники» отключать ему не хотелось.

Пол поставил машину в гараж и поднялся на лифте в вестибюль, чтобы забрать вчерашнюю почту: дома он не был с пятницы. Он прошел в вестибюль и вставил ключ в почтовый ящик. Счета и реклама — ничего интересного. Пол кинул всю пачку в мусорную корзину, прошел обратно к лифту и только тогда увидел старика, поднимающегося из кресла.

Он был поражен. И мгновенно застыл.

— Доброе утро, Пол, — Хэрри Чизем был отменно вежлив.

— Сколько же вы здесь сидите?

— С полчаса. Я и вчера приходил, но вас не было дома.

— Мы с Ирен бродили по музеям.

— Ну, в общем-то, я так и думал, что вы где-то вдвоем. Я не хотел, чтобы Ирен обо всем узнала. Поэтому искал случая поговорить с вами наедине. — На голове Чизема сидела мягкая охотничья шляпа, а в руке он держал трость, он был одет в твидовую куртку с надставками из кожи на руках, под которой виднелся огромный серый кашемировый свитер: сейчас он казался много моложе своих лет.

— Могли и позвонить. Не пришлось бы мотаться туда-сюда. — Пол услышал, что в его голосе прозвучала натянутая струна, и попытался ослабить натяжение.

— Уж лучше так. Не хотелось вас — хм… упреждать.

— Сплошные загадки.

— Неужели? Почему бы нам не подняться в вашу квартиру?

— Да, разумеется, простите…

В кабине лифта он дотронулся до утопленной пластиковой кнопки подушечкой большого пальца и увидел, как она зажглась: наверх. Старик сунул трость подмышку. Она была сделана из твердой древесины и от времени совсем почернела: набалдашник был, похоже, куском слоновой кости, украшенной снизу бронзовой листвой. Не сочеталась эта трость с твидовой курткой и кашемировым свитером: такую вещь носят в оперу, с накидкой. Но старику, судя по всему, было наплевать на внешний вид.

— За что же я удостоен подобной чести? — Это прозвучало вяло и глупо. Пол мгновенно пожалел о выбранном тоне.

— Думаю, вы и сами знаете. — Слова Чизема сухо шелестели. Двери откатились в стороны: Пол пошел по коридору, роясь в карманах, отыскивая ключи.

Старика он пропустил вперед: заперев замки. Пол кинул ключи в карман и снял пальто.

— Я еще не завтракал. Присоединитесь?

— Только кофе. Я поел. — Чизем прошел вслед за Полом на кухню и встал на пороге, подперев одним плечом косяк. Потом расстегнул куртку и откинул ее назад на плечи; фланелевые брюки были отлично отутюжены и высоко поддернуты и еще больше напоминали почтовую сумку.

Пол занялся приготовлением завтрака. Руки дрожали, все звенело. Он постарался собраться и не смотреть на старика. Молчание стало невыносимым, наконец, Пол развернулся и сказал:

— Ну, хорошо. В чем дело?

— Она пробила вашу броню, не правда ли? Вы тут же стали путаться, а это не к добру. Страха следует избегать, как шлюху с гонореей.

— О чем это вы? — пульс, как ненормальный, колотился в висках.

— В пятницу вечером — сообщение о нападении на пекаря и его продавщиц. Я внимательно следил за вашим лицом, Пол. Думаю, что это было впервые, когда осознание собственной ошибки ударило вас в поддых. Если бы я в тот момент не смотрел прямо на вас, то думаю, что никогда бы ничего не заподозрил. Но все было написано на вашем лице. Вы не очень хороший актер, если честно, маскировщик из вас никудышный, и меня удивляет, каким образом вам так долго удавалось скрывать свою тайну.

— Я старался быть вежливым, но мне, Хэрри, все это начинает несколько надоедать. Кажется, что я попал на одноактную драму, разыгрываемую одним актером, да и то в середине представления.

— Есть такая старая японская пословица: можно увидеть чужую задницу, но не свою. Но думаю, что все начало разваливаться на ваших глазах на следующий день, или ночь, как угодно, а быть может, и раньше. Вы стали будто вновь открывать себя — для себя. Разве нет? Ирен раскрыла в вашей душе вещи, о которых вы давным-давно позабыли. Вы могли существовать только в том случае, когда ваше слово было единственным и решающим. Ваше видение мира превратилось в жесточайший солипсизм, и вы стали наиболее опасным из людей: человеком с манией в сердце. Но в структуре, которую вы выстроили, не было свободного места для нормальных отношений с другим человеком. Вы были в безопасности до тех пор, пока вам никому не хотелось довериться. И тут вы встретили Ирен, для вас все изменилось. Вспомните день, когда двое парней приставали к маленьким девочкам. Ведь вы не смогли их убить. Правильно, вы в них стреляли, одного искалечили на всю жизнь, но ведь не отобрали же их жизни.

— Стоп, стоп, минутку…

— Вы и есть линчеватель. Я в этом абсолютно уверен.

— Что за бред. Полнейший абсурд…

— Не тратьте напрасно силы. Даже если я ошибся, то вам не повредит то, что я собираюсь сказать. А если все же нет, то это может вам жизнь спасти.

— Да о чем, черт побери, вы толкуете?

Чизем переменил позу: прислонился к другой части дверного проема.

— Вода закипела.

Кровь отлила от головы, сознание помутилось, в глазах — красный туман. Пол боялся пошевелиться, потому что вполне мог свалиться на пол.

Старик сказал:

— В тот день, когда вы впервые встретились с Ирен в саде, на поруки был выпущен один человек. А через несколько часов его убили — застрелил линчеватель. Об этом я знал все время, но связь установил лишь в тот день, когда увидел ваше лицо во время передачи новостей. Я уверен, что не смогу объявить это четче, чем сейчас. Просто знаю — и все. Я прочитал все в вашем лице, еще раз повторяю, прочитал все.

— Вы адвокат. Сами понимаете, что подобные вещи вряд ли можно рассматривать в качестве доказательств. Так сказать, лаете не на то…

— Я ведь не собираюсь вас принародно ни в чем обвинять. Не собираюсь загонять вас в ловушки. Но вы обязаны прекратить ваши неубедительные протесты в защиту невинности…

— Почему бы вам с вашими психическими измышлениями не отправиться в ближайшее отделение полиции?

— У меня не было подобных намерений. Я с вами хотел поговорить.

— Если я действительно тот, за кого вы меня принимаете, — одержимый жаждой смерти маньяк, — то вы подвергаете себя большому риску. Об этом вы не подумали, прежде чем вот так, запросто, заявиться в мое логово? Если я убил пятнадцать-двадцать человек, то что может заставить отказаться от мысли убрать и вас заодно?

— Вы убеждаете себя в том, что между вами и вашими жертвами существует определенная разница. Вы никогда никого не застрелили, кто не был бы виновен — по вашему разумению — в каком-нибудь страшном преступлении. Я не совершал никаких преступлений. Поэтому вы, судя по всему, не смогли бы меня убить, потому что не смогли бы оправдаться в собственных глазах.

— Гляжу, у вас на все готов ответ. — Тон его был едким. — Вы самый интересный тип, которого я знаю. Уж не знаю, смеяться над вами или плакать. — Он почувствовал себя увереннее, но как-то тупее, словно его накачали наркотиками: реальность на расстоянии вытянутой руки смазывалась. Он насыпал растворимый кофе в две чашки и залил их кипятком. — Вам какой?

— Черный, — ответил Чизем. — Обычный черный, я ведь сегодня в трауре — по пекарю и его продавщицам вместе со многими остальными. — Он взял чашку и пошел из кухни. — Почему бы нам не присесть?

Ничего другого не оставалось, как пройти за стариком в гостиную. Хэрри осторожно присел на диван, и поставил чашку с кофе на колено. Пол остался стоять, прищурившись, наблюдая за профессором.

— Есть возможность того, — начал старик, — что для Божеского правосудия должен умереть один, чтобы жили остальные. Такое вполне допустимо, но подверженный ошибкам человеческий суд не может с точностью сказать, кто именно должен умереть, а кто выжить. Де Торквилль пояснил, что самой сильной привилегией американского гражданина является его возможность совершать ошибки, которые можно в будущем поправить. Но человек кем-то застреленный, лишен такой возможности.

— Вы что, Хэрри, пришли сюда, чтобы сыпать цитатами? Что ж, давайте обменяемся. Вот вам из Эдмона Бэрка: «Войны созданы для тех, кому они необходимы».

— Убить человека, потому что в этом есть «необходимость», совсем иное, чем убить его, потому что это правильно. Но ведь вы такого различия не делаете, не правда ли? Вас ведь ослепляет собственная мания единоличного праведного суда, где вы сами и судья, и присяжные. — И потом Хэрри как-то совсем мимоходом заметил: — Слава Богу, что вы больше не разыгрываете непонимание и неосведомленность. Можно принять ваше замечание за поддержку моего заключения?

— Никакое это не заключение, а бредовое предположение.

Старик мрачно вздохнул. Пол тихо произнес:

— Я отдам свою жизнь за то, чтобы этот суд и честь могли бы жить. Кто это сказал, Хэрри?

— По-моему, Дон Кихот. Вы что, хотите умереть из-за правосудия?

— А разве ваш линчеватель не должен думать таким же образом? — Пол поставил чашку на кухонный стол и выдвинул стул. Когда он сел, конверты в его нагрудном кармане пиджака стали царапать ему грудь. Тогда он их вынул и кинул на стол. И вдруг понял, что беспокоится: сколько они стоят? Конверты стали той тривиальностью, за которую цепляется мозг в стрессовых ситуациях, — он это знал. Старик что-то говорил, и Пол старательно пытался вникнуть в смысл его слов, но какое-то время болтовня профессора не могла пробить его защиту, и он тупо сидел, уставясь на нераспечатанные конверты.

— Вы начали видеть, что ошибок стало чересчур много, — говорил Хэрри. — Водитель автобуса, пекарь с продавщицами и множество других, очередь до которых несомненно дойдет, — люди, отдавшие жизни потому, что поверили вам, поверили в ваш «пример». На вашем одиноком пути вы проделали удивительную работу, Пол, по порождению армии ночных мстителей. Как в вестернах.

Пол развернулся на стуле и взглянул на профессора. Хэрри, наклонившись вперед, опирался на свою палку, сомкнув пальцы на набалдашнике и чуть ли не положив подбородок на руки.

— Но после встречи с Ирен все начало рушиться. Наверное, вы стали спрашивать себя: «Да что же я за чудовище-то такое?» Вы начали видеть то, как порождается цепная реакция крайностей, которые начинают наползать друг на друга. Вы наконец-таки стали понимать, что Виктор Мастро и огромное количество других людей поняли уже давным-давно: что самосуд не решает проблем, а лишь создает новые.

— И вы полагаете, я должен свалиться со столу от болтовни? Я устал. Что там у нас в конце? Пропустите середину.

— Пора вам устраниться. Вы поставили неудачный эксперимент — отыскали наркотик, лечащий болезнь, но убивающий пациента. Чересчур много побочных эффектов. Раньше вы этого не знали, зато теперь знаете. Если вы будете продолжать свое дело, будут страдать невинные люди. Ваше внутреннее недовольство заставит вас совершать все новые и новые ошибки, пока они вас не уничтожат, или же вас убьет какая-нибудь «жертва», как это практически произошло с тем грабителем с мачете, ибо в тот раз вы стали беспечны из-за подсознательной нужды в наказании.

— Грошовый фрейдизм.

— Для вас будет непрекращающимся мучением жить, извращая собственную совесть. Но если вы немедленно прекратите свою деятельность, то по крайней мере будете знать, что попытались исправить ошибку сразу же по ее обнаружении.

Старик поднялся, переместив центр тяжести на свою трость.

— Я не сказал вам ничего такого, чего бы вы сами себе не говорили. Но, может быть, я помог вам облечь мысли в словесную форму.

Пол бесцельно смотрел куда-то в угол. Он чувствовал отчаянную пустоту. Но Хэрри еще не закончил свою речь.

— Но вам придется отставить не только самосуд.

— Неужели?

— Я об Ирен.

Ярость вынесла Пола со стула.

— Хватить с меня… — Но ярость мгновенно улетучилась, и голос сник, словно из него вытащили затычку и выпустили напряжение. Он стоял и хмурился.

— Вы никогда ей об этом не сможете рассказать. Между вами возникнет стена. Каждый раз, когда она будет напоминать об этом, даже отдаленно, вы будете расходиться все дальше и дальше. И тогда… В общем вы понимаете, как это все может закончиться.

— Великий Боже, — прошептал Пол.

— Считайте это частью епитимьи, наложенной на вас.

— Не стоит сладкоголосить.

— Я стараюсь относиться к вам по-отечески. Но, знаете, есть такая древняя концепция закона. Справедливая, по-моему. За все грехи приходится платить. Так или иначе. Это не метафизическая величина, а основа природы, равновесие противоположностей, восточные понятия инь и ян. Вы будете страдать в любом случае, и должны принимать это. И нет нужды заставлять Ирен страдать вместе с вами.

Пол не мог стоять спокойно. Он кинулся к окну и опустил жалюзи, потом снова их открыл и невидящим взором уставился в окно.

Он повернулся к старику.

— Вы поспорили с Ирен, линчеватель исчезнет с арены.

— Верно.

— Значит, просто пытаетесь выиграть свои пятьдесят долларов.

— Мне ненавистна мысль о проигрыше. — Хэрри поднял свою шляпу, — Я об Ирен забочусь, потому что в своей старой холостяцкой манере пытаюсь ей помочь. И хочу разделить с ней невыносимые муки, если смогу.

Хэрри удивительно нежно улыбнулась.

— Ко всему прочему хочется получить подтверждение своим дедуктивным способностям.

— Вы так уверены в них…

— Да, именно так.

— Тогда почему бы не сдать меня?

— Я об этом очень сильно думал.

— И?

— Ирен рассказала, что случилось с вашими женой и дочерью.

— А причем здесь выдача меня властям?

— Если бы с моими женой и дочерью произошло то же самое, думаю, что повел бы себя не лучшим образом.

— И поэтому вы собираетесь скрыть информацию об убийствах?

— Я не нарушаю законов. Пока что вы мне ни в чем не признались, хотя наговорили Бог знает что. И доказательств у меня нет, только собственные заключения, построенные на умозрительных наблюдениях.

— Софизмы, софизмы…

— А вы что, стараетесь заставить меня вас выдать?

— Всего лишь хочу убедиться, на чьей вы стороне.

— Вам нечего меня опасаться. Хотя вашей стороны я никогда не приму. Так что… По крайней мере не в вашем смысле опасаться.

— А в какой?

— Если вы будете продолжать убивать, вы продолжите саморазрушение. Вот в чем состоит опасность. Значит, вы уничтожите неисчислимое количество невинных.

— Эти животные, там, на улицах уничтожают их намного больше.

— Ну да, только не забудьте разницу: те — не ваши преступления.

— Нет, мои, если я буду тихо-мирно стоять рядом и позволять им происходить.

— Еще одна цитатка из Эдмона Бэрка, так что ли? «Чтобы зло восторжествовало, нужно только, чтобы хорошие люди ничего не предпринимали». Но Бэрк не призывал людей совершать преступления.

Хэрри как-то по-моржиному двинулся к двери, подтягивая ласты, то бишь ноги. Замки открыть он не смог, пришлось Полу помогать, таким образом, он оказался совсем рядом со старым профессором. Хэрри очень мягко смотрел на него.

— Простите меня, Пол.

И ушел.

Пол закрыл дверь и защелкнул замки.

Глава 33

«Играешь теми картами, что пришли на руки».

Он сидел, выпрямившись, неподвижно, не шевелясь и не обращая внимание на время.

Телефон.

Пол вскочил в панике и заметался по комнате. Телефон все звонил и звонил, а он все смотрел на него и смотрел…

Звонил и звонил… Пол не двигался.

Ирен, наверное. Но сейчас он не в силах с ней разговаривать. Он ждал, моргая. Телефон прозвонил, наверное, миллион раз, прежде чем она сдалась.

Наступившая тишина ужасала.

Глава 34

По спиральному въезду Пол поднялся в гараж. Тут было почти пусто: по воскресеньям в Лупе никого не было; Пол прошел к неприглядному зданию и поднялся по лестнице, тщательно выбирая место, куда поставить ногу — везде линолеум отставал от пола и загибался вверх. Он вошел в офис и сел за стол, положив на него руки.

Необходимо подумать. В этом назрела насущная необходимость. Но его тело и мозг как бы онемели, и в его сознании все время возникали из прошлого жуткие картины, которые сменившие друг друга: окровавленное мачете, возносящееся над головой; пистолет, направленный на грабителя: в фокусе мишени появляющийся старый еврей; безумные невидящие глаза слепой девочки…

И Хэрри Чизем, его голос, такой же тихий, как ветер, шелестящий в осенних листьях: линчеватель — это вы.

Пол дотащился до шкафа. Открыл нижние ящики и уставился на пис