Book: Чудо-моргушник в Некитае



Гейман Александр

Чудо-моргушник в Некитае

АЛЕКСАНДР ГЕЙМАН

ЧУДО-МОРГУШНИК В НЕКИТАЕ

или

НАСТОЛЬНАЯ КНИГА НЕКИТАЙСКОГО ИМПЕРАТОРА,

СОЧИНЕННАЯ КОРИФЕЕМ НЕКИТАЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ,

ЛУЧШИМ ПЕРОМ СОВРЕМЕННОСТИ

МАСТЕРОМ ЛИ ФАНЕМ

В ЦЕЛЯХ БЛАГОРОДНОГО НАЗИДАНИЯ

И ДУХОВНОГО ВОСПИТАНИЯ

(Теодицея, практически)

Повесть об увлекательном путешествии святого графа Артуа

и отважного аббата Крюшона в загадочную страну таинственного

Востока,

о невообразимых подвигах двух героев и чудесах легендарной

Шамбалы,

о смертельных ветрогонках,

о том, зачем Амундсен на северный полюс ходил,

О ЛЮБВИ

и верности своему партнеру,

о феерических снах Родшида и Рогфейера,

об изгнании блудного беса, о медведе-говноеде,

о жизни благородного общества,

обо всем на свете

и о многом-многом другом,

а ещё о том, как вдохнуть новую жизнь в одного-двух генералов.

В своей уморительной, полной искрометного юмора книге Ли Фань беспощадно высмеивает пороки современного общества - древоложство, футбол, шамбализм, промышленную социологию, менструации у мужчин и т.п. Книга предназначена для написания по ней диссертаций филологами и психологами, а также для веселого смеха всех остальных.

А.Г.

Чудо-моргушник - это не просто одна из мировых книг смеха, бестселлер XXI века и настольная книга некитайского императора. Это ещё и завещание минувших тысячелетий тысячелетию третьему.

Заратуштра

Собрав воедино весь вековой комизм начиная с Аристофана и Петрония до Твена и солдата Швейка, Чудо-моргушник бросает его в лицо неведомому грядущему.

С.Клеменс

Ох, уж этот Твен... Всегда примажется к нам с Гейманом. Да ещё Заратуштре попугайничает!

Петроний

Что есть Чудо-моргушник? Уникальный способ сэкономить тонну сметаны: пять минут смеха заменяют стакан сметаны, а здесь великолепного, гомерического, здорового смеха - на целый год. Тонна сметаны за 16 баксов да это же фантастически выгодная покупка!

Льюис Кэррол

Ты-ы!.. Математик, называется! Считать не умеешь, Доджсон! Какая тонна сметаны?!. СТО тонн!

Возмущенный Автор

ОТ АВТОРА

Всякое совпадение имен, фамилий, названий и т.д. с реальными лицами и названиями является абсолютно случайным, все изображаемые события - никогда не происходившими, персонажи - полностью вымышленными. Ничего нигде никогда не было, никто никогда нигде не существовал (особенно Наполеон, Родшид и Рогфейер).

На балконе Версальского дворца, затененном матерчатым пологом от веселых лучей яркого июньского солнца, стояли двое - король Франции и его сенешаль. Они молчали - монарх читал некое письмо, а сенешаль по лицу своего сюзерена пытался угадать, какого рода новости получил возлюбленный монарх. Судя по лицу Людовика, вести эти были весьма удручающего толка: с первой же строки письма брови короля изумленно взлетели вверх, затем Людовик пошел красными пятнами, губы его сжались, дыхание сделалось прерывистым, а королевское чело омрачила глубокая морщина. По мере чтения лицо короля принимало все более и более страдальческое выражение, казалось, - Людовик готов разрыдаться, и наконец, когда король дочитал злосчастную бумагу, рука его бессильно упала вдоль туловища и выронила это загадочное письмо.

Луи глядел вдаль, на живописные углки Версальского парка, но глаза его не воспринимали их красоты. Король был близок к тому, чтобы рухнуть без чувств. Губы его дрожали, силясь выговорить нечто, и наконец, из уст короля вырвался стон:

- От-шпан-до-ха-ли!..

Луи всхлипнул, глотнул воздух ртом и вновь простонал:

- От-шпан-до-ха-ли!..

Не поняв своего повелителя, сенешаль быстро окинул взглядом веселый летний пейзаж, но не обнаружил там ничего, что могло бы вынудить любимого короля произнести это странное слово. В недоумении сенешаль спросил:

- Кого, сир? Герцогиню Бульонскую?

- Не-ет!

- Неужели маркизу Помпадур? - спросил сенешаль, сделав ложное предположение о содержании упавшей на пол балкона бумаги.

- Да нет же, нет! - простонал несчастный король, досадуя на несообразительность своего придворного.

- Ах, какова острота королеского зрения! - поразился сенешаль. - Я стою рядом с вашим величеством и ничего не заметил... Или это вон там, за теми кустиками?

- О Бог мой, сенешаль!.. При чем тут кустики? - скривился Луи. - Меня, меня отшпандохали!

- Вас?!. - сенешаль в замешательстве уставился на обожаемого властелина.

Внезапно ужасная догадка молнией сверкнула у него в мозгу. Несомненно, король повредился в рассудке, - вероятно, это из-за вчерашнего плотного ужина или... Видимо, у него галлюцинации и... Сенешаль похолодел от неожиданной мысли: король считает, будто его отшпандохали, а рядом сейчас был только он, сенешаль. На кого же будет думать король, в таком случае? И сенешаль с жаром принялся разубеждать боготворимого монарха.

- Вас, сир?!. Отшпанд... Кто? Когда? Да нет же, ваше величество, вам пригрезилось! Как вы только могли подумать такое, сир!

- Пригрезилось? - язвительно переспросил Луи.

Он окинул сенешаля взглядом поседевшего в сражениях полководца, которому несмышленый малыш задал вопрос: Месье, а вы бывали на войне?

- А что бы ты сам подумал, сенешаль, получив такое письмо? Или, по-твоему, оно мне тоже пригрезилось? Вон, почитай-ка сам.

Король устремил в беспросветную даль унылый взгляд, скорбно кляня свою несчастную судьбу, а сенешаль торопливо подобрал с пола исписанные листки и уставился в корявые строки. С первых же прочтенных слов на его лицо легла печать крайнего изумления.

ГЛАВА 1. ПИСЬМО ПОЗВАЛО В ДОРОГУ.

- Луи, какой ты по счету? - Кузен Ансельм тоже думал. - Поймите же наконец, император не поставит вас на фелляцию! - Карды-барды. - И почесывая, посношивали. - Этого аргумента ещё никто не опроверг. - и т.д.

Дорогой Луи!

Я вижу недоуменную мину на твоем лице. "Как же так", - напряженно размышляешь ты, - "всю жизнь держал меня за додика, и вдруг - "дорогой"? Что это - дежурная вежливость или лицемерие лукавого царедворца?" Успокойся, Луи - ни то, ни другое. Просто с отдаления в тысячи долгих миль даже твоя унылая образина кажется чем-то родным и милым - ведь она напоминает мне Францию... Надеюсь, Луи, тебя не обижает, что я не титулую тебя по установленному этикету? Видишь ли, годы пути выветрили из моей памяти придворные тонкости, и я, как ни стараюсь, не могу точно вспомнить твое имя, - может быть, ты Генрих, а не Луи? - ну да, пусть будет наудачу Луи, не помню уж, какой ты там по счету... *

____

* целиком письмо графа см. на стр. ___

Дойдя до этого места, сенешаль оторвался от бумаги и нерешительно спросил:

- Ваше величество, а можеть быть, мне не следует читать далее этот... эту... ибо вы, сир, впоследствии... ибо я...

- Нет, сенешаль, - тоскливо отвечал Луи, - читай уж все. Что уж! Все равно отшпа...

Голос короля-мученика прервался от рыдания. И пока сенешаль, изумляясь все более, читал послание графа, Луи сокрушался, сетуя на королевскую долю.

- Что же это такое, а, сенешаль? Ведь правишь, сил не жалеешь, приемы даешь, на охоту ездишь... И вдруг - на тебе: какой-нибудь борзописец-граф возьмет да отшпандохает, и что теперь? Извольте войти в историю Луи-неизвестно-какой-по - - счету Отшпандоханный! Ну за что, за что! Неужели он не мог послать эту пакость Елизавете Английской? Нет, да что же такое? Неужели, неужели во всей Европе нет монархов ещё хуже, чем я?

- Нет, ваше величество, - рассеянно отвечал сенешаль, дочитывая письмо.

- Что ты хочешь сказать? - вскипел король.

- Нет, ваше величество, - повторил сенешаль, - утешьтесь - вас не отшпандохали. Пока. Пока ещё не. Но, - добавил сенешаль, - опасность не миновала, и успокаиваться рано.

Луи непонимающе уставился на сенешаля.

- Почему ты считаешь, будто меня ещё не? И почему ты говоришь, что опасность не миновала?

- Дело в том, сир, - почтительно разъяснил сенешаль, - что не так давно мой кузен Ансельм - вы ведь помните моего кузена? - у него ещё всегда такой вид, будто он только что слез с козы, я ему заметил как-то...

- Так что там с этим Ансельмом? - нетерпеливо перебил король.

- Он, сир, получил очень похожее письмо, правда не из Некитая, а из Неиталии.

- Вот как? И что же?

- Через несколько дней его это... уже да.

- Что - уже да? Отшпандохали?

- Так точно, ваше величество, отшпандохали.

Луи засунул пальцы в ноздри, присел на корточки и, подпрыгивая, начал тонко пищать:

- Ва-ва! Ва-ва! Ва-ва!..

- Ваше величество! - вскричал встревоженный сенешаль. - Только не вешайтесь, умоляю вас!

- Как ты узнал, что я хочу повеситься? - удивленно спросил король, застыв на месте.

- Вы всегда засовываете себе пальцы в ноздри, приседаете и пищите "ва-ва!", когда хотите повеситься, - охотно объяснил сенешаль.

- Поразительная наблюдательность, - удивился Луи. - Надо же, а я и не замечал за собой. Так что ты говорил про кузена?

- Некий Пфлюген-Пфланцен прислал ему весьма схожее письмо, а потом...

- Все, я понял. Значит, это, так сказать, уведомление.

- Вот именно, именно, ваше величество.

- Немедленно принять все меры к моей безопасности! - распорядился великий король. - Во-первых, созвать сюда всю полицию, всех жандармов, всех...

- Ни в коем случае, сир! - возопил сенешаль. - Кузен Ансельм так и сделал. После того, как его это... уже да... Он пошел в полицию и попросил убежища.

- И что же?

Сенешаль горестно вздохнул:

- Отшпандохали.

- Кто?

- Злоумышленник, прикинувшийся шефом жандармов.

- Ах, вот как! Да, да, верно, - забормотал Луи. - Ты вовремя предостерег меня... Врага надо перехитрить. А что, если мне скрыться в потайное место?

- Это же предпринял и кузен Ансельм. Он пошел на конюшню...

- Опять к той кобыле? - перебил король.

- О нет, сир, он просто переоделся конюхом и зарылся в копну сена. Увы...

- Ну, ну?

- Ночью на него напал жеребец... На самом деле это был злодей Пфлюген-Пфланцен, который притворялся конем.

Лицо короля уныло скривилось.

- Неужели спасения нет?

- Есть, ваше величество. Во-первых, надо позвать кардинала Ришелье он наверняка...

- Уже да, - прозвучало от дверей, и на балконе появился кардинал.

Он низко поклонился королю и произнес:

- Рад служить вашему величеству, особенно в столь критическом положении.

- А откуда вы о нем знаете, ваше преосвященство? - недоверчиво спросил король.

Он недолюлбивал кардинала и не любил своей вечной зависимости от его услуг. Однако теперь положение было сложным как никогда, и в сердце короля боролись неприязнь к Ришелье и надежда, что кардинал опять разрешит возникшую проблему. С этим смешанным чувством Луи взирал на загадочного человека, чье могущество - увы, король сознавал это - превосходило его собственное.

Кардинал любезно улыбнулся и разъяснил источник своей осведомленности:

- Во-первых, ваше величество, я уже битый час подслушиваю тут за дверью. А во-вторых, я оставил у себя оригинал письма этого оригинала графа Артуа и внимательно изучил его.

- Погодите-ка, вы сказали оригинал, - удивился Луи. - Но ведь письмо у меня...

- Это факсимильная копия, ваше величество. Я поразмыслил и решил, что вам все же следует ознакомиться с этим писанием. В нем столько поучительного, знаете ли. А во вторых...

- А во-вторых, сенешаль хотел подсказать мне спасение от нависшей надо мной угрозы, - перебил король. - Ну, что это за средство, сенешаль?

- О, сир, чрезвычайно простое, но исключительно надежное. Горчичник на то самое место, объект покушений. Причем, слой горчицы должен быть как можно толще. Кузен Ансельм...

- Позвольте мне прервать вас, сенешаль, - решительно вмешался кардинал Ришелье. - Никакие горчичники тут не нужны. Вы превратно толкуете произошедшее. Вся его подоплека в том, ваше величество, что вас проиграли в карты.

- Меня? В карты? Проиграли? - оторопел Луи. - То есть как это?

- С некоторых пор, ваше величество, в Париже образовался некий клуб под названием "Картеж-балдеж". Так вот, разный сброд, то есть, я хотел сказать, сливки общества, то есть, - вновь поправился кардинал, - некоторые отдельные разложившиеся дворяне развлекаются там тем, что играют в карты на лиц из высшего круга, не исключая особ королевской крови. Проигравший обязан написать какой-нибудь издевательский пасквиль в адрес той особы, которую он, как называют эти разложенцы, проиграл. Многие монархи Европы уже получили сии, так сказать, послания.

- Не только монархи, - подал голос сенешаль. - Кузен Ансельм не так давно...

- До вашего извращенца-кузена мне нет никакого дела, сенешаль, холодно отрезал Ришелье. - Меня волнует исключительно благоденствие нашего великого короля и нашей великой Франции.

- Вот именно, - одобрил Луи. - Пусть такие цидульки получает хоть папа римский, это до меня не касается. Но как поступить мне, кардинал? Ведь что же это такое - правишь, сил не жалеешь, балы даешь, и вдруг - на тебе, отшпандохали!

И король широко расставил ноги, наклонил туловище, скрутил голову набок, замахал руками и заблажил:

- Б-в-уа, б-в-в-уа, б-в-уа...

- Не топитесь ваше величество, умоляем вас! - хором закричали кардинал Ришелье и сенешаль.

- Раз вы так просите, то не буду, - согласился король. - - Но как вы догадались...

- Вы всегда наклоняете туловище вперед, машете руками и блажите "б-в-уа, б-в-уа", когда хотите утопиться, ваше величество, - отвечал кардинал с почтительным поклоном.

- Да? Не замечал за собой... Но как же мне быть, как? Ведь правишь, сил не жалеешь, и вдруг...

- Надо подумать, сир, - и кардинал замолчал, прижав палец ко лбу.

- Сенешаль, а ты что же? - упрекнул король. - Мог бы и ты разок подумать над государственным вопросом.

- Я? Подумать? - изумился сенешаль. - Зачем мне это, ваше величество? Кузен Ансельм как-то раз пробовал...

- Довольно, - оборвал король, - не хочу слышать про вашего извращенца-кузена.

- А! - меж тем молвил кардинал. - Все очень просто. Откуда наш граф пишет свое письмо? А, ну да, из Некитая. Так, а дата... август будущего года... прекрасно. Все ясно, ваше величество. Я понимаю дело так, что наш граф Артуа таким экзотическим способом сообщает о своей мечте путешественника и нижайше просит отправить его в эту загадочную страну.

- Она настолько загадочна, что я никогда о ней не слышал, - заметил король.

- Ну вот и пусть ищет, - с тонкой улыбкой отвечал кардинал.

- Отправим под стражей? - уточнил сенешаль, живо схватив замысел Ришелье.

- Ну, зачем же... Отправим с целью великих географических открытий, а во-вторых, с государственной секретной миссией. Как полномочного посла нашей милой Франции, сир, - вы понимаете?

- Боюсь, мадам Помпадур будет разочарована, - сказал Луи.

- Но граф сам так просит, - убеждал кардинал. - Видите дату в конце листка? Август будущего года. Значит, граф к тому времени уже достиг Некитая и отправил письмо.

Король повалился в кресло и в замешательстве заболтал ногой.

- Но, кардинал, как это можно получить ещё не написанное письмо? Граф ещё не пустился в путь, а письмо... уже да...

- По неисповедимой воле Господа нашего возможны и не такие чудеса, возразил кардинал Ришелье. - Ясней ясного, сие чудесное знамение однозначно выражает Вышний промысел.

- Выходит, графу Артуа предначертано быть в Некитае?

- Никакого сомнения, сир, - склонил голову кардинал.

Сенешаль приблизился к королевскому уху и негромко произнес:

- Про горчичники все-таки не забудьте, ваше величество. Кузену Ансельму помогло, так что...

- Да отстаньте вы от меня со своим Ансельмом! - вспылил Луи.

Получив срочный вызов во дворец к королю, граф Артуа был несколько удивлен, однако ничуть не встревожен и не заподозрил ничего из ряда вон. Конечно, его положение фаворита и близкого друга мадам Помпадур не могло вызывать особой благосклонности короля. Но, с другой стороны, эта близость имела место с ведома и, разумеется, с негласного одобрения его величества, так что...

Увидев, что его проводили не в парадную залу, а прямо в королевскую опочивальню, граф понял, что беседа будет носить исключительно частный характер. Он ломал голову, что же будет предметом аудиенции.

- Ваше сиятельство, его величество готов принять вас, - прервал его размышления голос советника короля, шевалье N***.

- Поручаю себя покровительству святого Варсонофия, - прочитал граф молитву, перекрестился и мужественно шагнул в раскрытую дверь.

Король Луи, одетый по-домашнему в стеганый ватный халат, сидел на постели, опустив ноги в таз с горячей водой. Он пристально вгляделся в лицо графа и произнес:

- Не удивляйтесь, дорогой Артуа, что я вызвал вас в такой час и принимаю в этом месте. Речь пойдет о деле столь важном, экстреннем и крайне секретном, что я могу поручить его только вам и при этом - исключительно посредством личной беседы.

Далее король сообщил ошеломленному графу, что возлагает на него миссию огромной государственной важности - путешествие в Некитай и встречу с императором этой страны.

- Перво-наперво, - наставлял графа лично король Франции, - помните: главная, истинная и единственная цель вашей миссии - это средство от импотенции. Но, - король воздел вверх указательный палец, - это ни в коем случае не должно обнаружиться. Для прикрытия делайте вид, будто ваша цель противодействовать интригам Англии в Некитае, а ещё - христианская проповедь аббата Крюшона. Ну, а если на вас нажмут, то валите все на нужды мадам Помпадур.



- Ваше величество, - граф чуть подался вперед.

- Не приближайтесь ко мне! - взвизгнул Луи. - Или отведаете моего горчичника!

- Слушаюсь, сир, - отвечал удивленный граф. - Я только хотел спросить, а нельзя ли кого другого вместо этого толстяка-иезуита?

- Нельзя, - отрезал Луи. - Написали Крюшон - значит, Крюшон.

- Как прикажете, ваше величество.

- Далее, по прибытии в Некитай, в августе будущего года, отправите мне донесение.

- Но, сир, почему именно в августе? - удивился граф.

- Написано - в августе, значит, в августе, - снова отрезал король.

Он долго всматривался в мужественное лицо с волевым подбородком бывалого ветрогонщика и закончил:

- Все, граф, идите. Вам будет трудно, но я в вас верю.

- О, государь, вы так добры...

- Не приближайтесь ко мне!..

Вечером в будуаре мадам Помпадур Луи виновато вздыхал.

- Ах, Помпи, Помпи... Все-таки какая грязная вещь политика... Из-за тщеславия кардинала я вынужден жертвовать лучшими дворянами Франции... Представляешь - мне пришлось отправить в Некитай графа Артуа, гордость нашего двора, одного из самых блестящих вельмож моей эпохи... А все почему - кардинал Ришелье опасается, что граф превзойдет его в анонимных ветрогонках.

Мадам Помпадур прекратила процедуру разоблачения короля и испустила вопль крайнего негодования:

- Ты отправил из Франции моего Артуа!

- Ну да, я же говорю - Решилье решил избавиться от своего соперника в ветрогон... Помпи, граф достанет там средство от моей импотенции! Помпи, он пришлет тебе новую клизму!.. Помпи...

Ничего не желая слушать, мадам Помпадур перехватила одной рукой свою ногу у колена и заболтала ей в воздухе. Другую руку она воздела вверх, закатила глаза и начала громко стонать:

- Фе-фе! Фе-фе! Фе-фе!

- Ах, Помпи, умоляю тебя, только не стреляйся! - вскричал испуганный король.

- Отчего ты решил, что я хочу застрелиться? - спросила мадам Помпадур, на миг перестав стонать "фе-фе".

- Ты всегда болтаешь ногой и вопишь "фе-фе", когда хочешь застрелиться, - отвечал Луи. - Я выучил смысл всех твоих телодвижений, даже самых незаметных, Помпи. Видишь теперь, как я люблю тебя?

* * *

Ходжа слез с осла, открыл ворота и ввел животное во двор. Никто не приветствовал его и не спешил окружить заботами и вниманием, как подобало бы при возвращении отца семейства. Он вошел в дом - там стояла мертвая тишина. В середине комнаты на тарелке на полу лежала какая-то тухлятина. От нехорошего предчувствия сердце Ходжи кольнуло. Допустим, его жена, Михри, отправилась с детьми к сестре, но куда мог деться этот старый пень, дед Батай?

Ходжа вышел на крыльцо и через плетень углядел в соседском огороде Зуру, сына соседей, что приходились ему дальними родственниками по жене. Он громко крикнул мальчику:

- Будур паралитичныйдыр козелдыр?

- А-дур ораториум моцартдыр! - весело отвечал мальчишка, поедая брюкву.

На языке местных жительменов это означало:

- А где дедушка?

- Пошел в город, рассказывать притчу о трудолюбивом дехканине!

Ходжа помрачнел - дело было дрянь. Этот полоумный дед был проклятием их жизни с Михри. Его сумасшествие проявлялось в том, что он время от времени сбегал из дому и шел куда-нибудь к соседям или в ближнее селение и там рассказывал притчу о трудолюбивом дехканине. Уже только слушать рассказ было нешуточным испытанием - впору было самому рехнуться, слушая бесконечные повторы, отступления, старческий кашель и идиотское хихиканье, чем перемежал свою повесть старый маразматик. Рассказ его занимал добрых два часа, а суть притчи сводилась к тому, что один-де дехканин трудился-трудился всю жизнь, да так и помер и никакого добра не нажил. "И с вами это же будет", - неизменно заканчивал свой рассказ сумасшедший дед и разражался пронзительным громким хохотом, не отличимым от ишачьего рева.

Но и этим дело не кончалось - притча была всего-навсего вступлением. Ошарашенные слушатели ещё ошалело переглядывались, размышляя, как им поступить с этим пакостным долгожителем, а безумец немедля приступал к пророчествам. Он прорицал долго и вдохновенно, предсказывая различные невероятные события - по большей части, всяческие беды и несчастья, а затем поднимался и шел домой как ни в чем не бывало. Хуже всего было то, что эти пророчества неизменно сбывались, поэтому помешанного дела с его притчей не только ненавидели, но и боялись. Несколько раз его пробовали бить, но зловредный безумец всегда ухитрялся вырваться и убежать, а спустя время принимался за старое.

Но и это ещё было не все - в конце концов окрестные жительмены прекратили попытки образумить старого зло-пророка, а сразу шли в дом Ходжи и чинили разборку с ним и его семьей. Общий приговор был: следите, чтобы не вырвался, а если снова сбежит - пеняйте на себя. Легко сказать - следите: они уже стали привязывать старого Батая - и все равно, он нет-нет да ухитрялся освободиться и, само собой, тут же убегал куда-нибудь рассказывать свою притчу.

Ходжа тяжело вздохнул. Итак, старый дурак снова вырвался. Михри, конечно, заблаговременно ушла с детьми к родне в дальнее селение. Ему же, Ходже, предстояло теперь разыскать деда и водворить на место. На этот раз, судя по всему, путь лежал в столицу. Ходжа представил, что старому сморчку удалось каким-либо образом пробраться к самому императору, - и застонал от тяжких предчувствий. Спросят-то с него и Михри! Не мешкая, Ходжа собрал кое-что в дорогу, вновь навьючил осла и отправился в странствие.

На беду Ходжи, едва он отдалился от селения, в небе собрались свинцовые тучи, и незамедилительно хлынул страшенный ливень, а позже и град. Ишак взбрыкнул и сбросил Ходжу на землю, а вслед за тем понесся прочь по дороге. Яростные проклятие Ходжи заглушил гром. Ходжа кинулся вдогонку за строптивым животным и вмиг промок до нитки. А буря только усилилась. К счастью, Ходжа заметил вход в пещеру не так высоко в скалах над дорогой. Он поспешил вскарабкаться туда, решив повременить с поисками осла и безумного деда. Ярко полыхнула молния, высветив всю пещеру и то, что там находилось: большой ход с довольно высоким потолком и широкими сводами, чье-то раздетое тело на полу и рядом какую-то то ли сумку, то ли книгу.

Ходжа несколько раз окликнул лежащего, но ответа не последовало. Тогда он осторожно приблизился, решив было, что ему посчастливилось переждать грозу в обществе покойника. Но мнимый покойник повернулся на бок и что-то пробормотал - он всего только спал. Вновь полыхнувшее небесное пламя осветило спящего, и Ходжа убедился, что ему не померещилось: незнакомец был полностью гол, а рядом на полу лежала какая-то книга.

Ходжа попробовал разбудить спящего, но безуспешно. Чуть дальше в пещере валялось несколько вязанок дров - очевидно, пещерой пользовались как укрытием пастухи и охотники. Ходжа решил по крайней мере обсушиться. Огниво у него было с собой, и вскоре ему удалось развести огонь. Делать пока было нечего, и Ходжа осмелился без спросу заглянуть в эту загадочную книгу на полу. Он наугад раскрыл её, начал читать - и в тот же миг испустил короткий крик изумления и ужаса: в книге описывалось, как его дурной старик пророчествовал у трона некитайского императора! Увы, Ходжа опоздал - ему не только не удалось перехватить полоумного, но все происшествие уже занесли в хронику. Ходжа тяжело вздохнул и без спешки продолжил чтение.

* * *

- ... А потом, стало быть, - гнусавил, хихикая и попердывая, старик в тюрбане, - этот додик, дехканин то есть, пахал, пахал, хе-хе... я, то есть, к тому говорю, что вкалывал он, как верблюд, а не только пахал мотыгой, стало быть... Ну, пахал, то есть... хе-хе... пу-пу... да так и помер... А сказать попросту, подох, как все прочие дехкане до него, ну и, городские, конечно, тоже... как собака то есть... пу-пу... Так что подох он, трудолюбивый дехканин-то, - заключил старик, окидывая всех безумными блестящими глазами и мерзко ухмыляясь, - и никакого добра не нажил и ни хрена хорошего не увидел. Аминь!

Старик оглядел взглядом молчащий тронный зал, ощерился и злорадно закончил:

- И с вами то же самое будет!

Он утробно захохотал, и на его рев немедленно отозвались все ишаки императорской конюшни. Когда старик в тюрбане наконец отсмеялся, вновь наступило благоговейное молчание. Придворные, открыв рот, ждали, не будет ли что-нибудь добавлено к этой поистине неслыханой и потрясающей разум истории, полной глубочайшего философского смысла. Император гордо оглядывался на иностранных послов - теперь и они могут убедиться, какие светочи мудрости гостят у него во дворце! Наконец, император несмело покашлял и почтительно произнес:

- Святой отшельник, умоляю вас: продолжите ваши благочестивые наставления!

У подножья трона сидел какой-то рыжий очкарик с ехидным взглядом. При словах императора он изумленно вздернул брови и обернувшись к императору выразительно покрутил пальцем у виска, кивая в сторону старика в тюрбане. Однако император оставил без внимания эти знаки, а придворные хором поддержали:

- Да, да, отче! Вы - святой мудрец, вы небожитель Шамбалы, наставьте же нас на путь добродетели!

Старик заморгал, разиня рот и вытаращив глаза, - похоже, он ожидал чего-то совсем другого. Однако святой отшельник живо справился со своим недоумением - он, злорадно ощерясь, окинул взором зал и исполнил просьбу с великой охотой.

- Значит, эта... - прогнусавил святой мудрец, - хреново вам, мужики придется, особливо тебе, император, и блудливой козе, женке твоей, а маразматику Крюшону хуже всех. Ибо близок чудо-моргушник, и бойся его, и при входе Фубрик и на стрему поставит. И приидет к трону мокрушник и влепит богатырский чудо-моргушник, и тот, кто на троне, получит его. И почесывая, посношивали, и истинно будет так. И тот, кто придет дэ пэ жэ эм не будет хотеть укусить, но после будет пытаться, но не укусит. А тот, кто хотел укусить, укусит, но укусит не того. И укушенный отыдет, но на ветрогонки опоздает, ибо свят есть, и достояние обретет и расточит безвозмездно, ибо зачем же Амундсен на Северный полюс ходил. И будет проповедовать отважный галл, но не будут хотеть поставить его на фелляцию, однако поставят, но поставят не так. И скажет Жомка Фубрику: половина тебе, другая мне, а императору - пущай Рогфейер собачим членом руку пожмет, а ещё женка его. И се - боевое крещение Суй Жень принимает, и Тяо Бин в Лянях, и гегельянство повсюду, и Кант заточку свою Гегелю передал. Истинно, истинно говорю приидет чудо-моргушник, и пособники его всюду!

Онемев от ужаса и вжав голову в плечи, император слушал апокалипсические пророчества, доставленные посланцем Шамбалы. В толпе придворных слышались стоны ужаса и содрогания. Один только рыжий очкарик ехидно смотрел на святого вестника и насмешливо кривил рот. Он спросил:

- Чудо-моргушник - это когда шелбан кулаком дают, да?

Гость из Шамбалы метнул гневный взгляд на вопрошающего и ничего не сказал. А тот не унимался:

- Уважаемый Батай, вы с утра прокисшего кумыса не пили?

- Да прекратите же, Ахмед, неужели для вас нет ничего святого! завопил императорский палач.

- Это святотатство... Он кощунствует... - поддержал хор придворных.

- Святой отче, - заговорил император, - наставьте нас - как нам распознать пособников чудо-моргушника?

- У них рыжие брови, очки и ехидная рожа! - мгновенно выпалил святой вестник.

- А-а-а! - ахнул зал и все взгляды обратились на рыжего Ахмеда.

- Я говорил! - закричал палач. - Я всегда говорил!

- Мы все говорили! - раздался хор придворных.

Однако посланец Шамбалы посмотрел на палача и злорадно ухмыльнулся. Он заговорил снова:

- Бойся, император, ибо чудо-моргушник страшен, но страшны и пособники его! И страшны пособники явные, ибо рыжи и ехидны они, но страшней того пособники скрытые.

- Святой отец, - бойко заговорила ближняя фрейлина императрицы, наставьте нас, как нам распознать скрытых пособников чудо-моргушника?

- Эти пособники таковы, что будут ходить и всех поднимать на борьбу с пособниками чудо-моргушника, - немедля дал святые предостережения вестник Шамбалы. - И скажут они: мы враги пособников, а сами не таковы, но будут пособники хуже того. И скажет иной: не кощунствуй, Ахмед, ибо я благочестив - а сам не таков, но чудо-моргушнику пособник. И нарядится иная, и придворной фрейлиной назовется, а будет не такова, но пособник чудо-моргушника! Бойся, лысый, трясись, ужасайся! - говорил святой мудрец, оскалив рот в зверской гримасе и наступая на императора подняв руки и скрючив пальцы. - Ибо близится час, и чудо-моргушник при входе!

Император вжался в спинку трона с выпученными от страха глазами. Зубы его стучали, будто отбивали ритм какой-нибудь пляски. Императрица, вся побледнев от сознания исторического момента, сидела с выражением царственного спокойствия и благочестия на лице. Она задала почтительный вопрос:

- Святой апостол, умоляю вас, скажите - каковы признаки приближения чудо-моргушника?

- Приидет он, и увидите, что пришел, - рек божественный отшельник. Ибо многие в тот час будут говорить - бери руки в ноги, ибо чудо-моргушник у входа, а это будет не он. И приидет лже-моргушник и вкатит моргушник, и затрещат лбы, а это будет не он. Но как шест небесный от края до края огреет он, и затрещат лбы, но затрещат воистину. И будет он как могучий пинок, но гораздо сильнее. И будет он как вонючий хорек, но того нестерпимей. И сопрут сейф, и приедет заморский лекарь, и возляжет с блудливой козой, женкой твоей, а тут и приспеет чудо-моргушник!

Святой мудрец отступил от трона, окинул взглядом немо замолкший зал, удовлетворенно ухмыльнулся и уставился в глаза императору. Он молчал добрую минуту и внезапно гаркнул на весь дворец:

- Проснись, мужик, ты серешь!

Вслед за тем он повернулся и в звенящей тишине пошел к выходу, и покинул дворец, и больше его никто никогда не видел.

* * *

- Проснись, мужик! - послышался голос сзади Ходжи.

- А я и не сплю, - отозвался Ходжа, откладывая книгу.

- А я и не вам говорю, - последовал ответ, - я этого голого графа хочу разбудить.

Ходжа обернулся. У тела спящего сидел на корточках какой-то человек, одетый не по-жительменски и не по-некитайски. Он дружелюбно улыбнулся Ходже и поднялся на ноги. Оказалось, он довольно высок, горбонос и с маленькой бородкой - ни дать, ни взять дядя Сэм, как его рисуют в карикатурах. За незнакомцем виделось ещё двое.

- Я - Пит Грэйсон, - представился мужчина, - Фубрик по-блатному. А это, - показал Фубрик на остальных - дзенец один, ну, это типа бомжа, только с мистическими завихрениями, и при нем ученик.

Двое покивали. Дзенец был обрит наголо и узкоглаз - типичный некитаец, и одет соответственно. А вот ученик у него был какой-то странный - на вид типичный европейский священник, - рожа постная с приторной улбыкой. Однако одет он был по-восточному, и в углах глаз его светилась какая-то неизбывная скорбь. Да ещё ученик буддиста! Да ещё дубина в руках...

- Что-то тут не так, - забывшись, вслух проговорил Ходжа. - Иезуит - и вдруг в учениках у язычника!

При этих словах ученик язычника всхлипнул, вскинул дубину над головой и со всего размаху обрушил её, метя на череп дзенцу. Однако задуманное не получилось - дубина прошла мимо, и ученик, не удержавшись, сам хлопнулся на пол.

- Косоглазый он, - охотно объяснил дзенец. - Никак попасть не может. В этом-то и вся хитрость.

- То есть? - спросил Ходжа.

- Договор у нас с ним, - объяснил дзенец. - Он пытался было меня в свою секту загнать, а я ему предложил потягаться: давай, говорю, проверим, в ком святости больше. Если ты попадешь по мне дубиной, то я к тебе в ученики пойду. А уж если не попадешь, то стало быть моя вера лучше, и ты у меня будешь святого духа набираться. Вот он и лупит, проверяет, - достиг он просветления или ещё нет.

- Ну, а если он попадет? - спросил Ходжа.

- Значит, достиг, - невозмутимо отвечал дзенец. - Конец ученичеству, стало быть!

- Да куда ему, косоглазому, - махнул рукой Фубрик. - Теперь у него одна заповедь: век живи - век учись.

Ученик дзенца всхлипнул.

- Ну, а это кто? Вы, кажется, знаете? - спросил Ходжа, показывая на обнаженного, который так все и не просыпался.

- Как не знать, - отвечал Фубрик. - Мы уж тут были. Граф это, Артуа его кличка. Сколько уж мы его трясли - нет, все спит. Пошли в деревню за спиртным, а тут дождь. Ну, и вернулись.

- Но если вы с ним не говорили, то откуда знаете его имя и то, что он граф? - снова удивился Ходжа.

- Так в книге же все написано - ну, вот той, что у тебя. Это вот граф Артуа, раздели его наши на дороге.

Ходжа молчал, стараясь усвоить сказанное.

- Позвольте вас спросить, - обратился меж тем к нему дзенец. - А на каком месте книги остановились вы?

- Я читал про своего деда Батая, - отвечал Ходжа, вздыхая. - Как он прорицал некитайскому императору.

- А! Я ж говорил - это Ходжа, - воскликнул Фубрик. - Ты ведь - Ходжа, верно?

Ходжа подтвердил.

- Пришел домой, а Михри твоя упорола с детьми и полоумный дед в город смылся притчу рассказывать - верно?

Ходжа вновь признал, что это так:

- Не знаю, откуда вы прознали про дело, но не могу не согласиться, что вы излагаете все в точности так, как было.



- Вы все сами поймете, когда прочтете эту книгу, - заговорил дзенец. Мы-то уже прочли - там и про вас есть, и про вашего тестя, и вот про него. Знаете что - времени у нас много, а заняться все равно нечем. Были у Фубрика картишки, да ими полковник Томсон по ошибке подтерся.

- Да не по ошибке, - вставил Фубрик, - назло это он, в отместку за Гамлета, что им Жомка попользовался.

- Возможно, - согласился дзенец. - Так вот, почему бы вам не почитать нам вслух вот эту книгу?

- Но зачем мне читать вслух, если вы все уже знаете? - спросил Ходжа.

- Ну и что? Во-первых, все равно интересно, - возразил дзенец. - А во-вторых...

- А во-вторых, - снова перебил Фубрик, - на пятнадцатой странице написано, что ты сказал "фиг с вами" и стал читать. Значит, сядешь и будешь читать.

Ходжа хмыкнул, пожал плечами и сказал:

- О Всевышний, как удивительны твои дела! Фиг с вами, буду читать.

И Ходжа устроился поудобнее у костра, положил книгу на колени и приступил к чтению с самого начала.

* * *

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ В НЕКИТАЕ

- Господа! Наша телега приближается к столице Некитая городу Некитай!

Возница остановил лошадей и, встав на сиденье, торжественно указал рукой куда-то к горизонту, где не видно было никаких признаков города.

- Внимание, господа! - продолжал кучер. - Для въезда в столицу надлежит переоборудовать экипаж в столичный вид. Прошу всех покинуть телегу вместе с вещами.

- Не вылазьте, граф, - произнес аббат Крюшон. - Этот кучер нас обманывает.

Граф смерил аббата уничижающим взглядом и назло вылез из телеги.

- Ну, а вы что же? - спросил возница.

Аббат вздохнул, достал из подмышки книгу, поискал в ней какую-то страницу, что-то прочел, снова вздохнул, осенил себя крестным знамением, пробормотал себе под нос "но не воссоединился с ними" и безропотно покинул свое место. Возница живо сбросал вещи своих пассажиров на дорогу, развернул телегу, отъехал на два десятка шагов и громко заговорил:

- Прошу прощения, господа! Я в столицу не поеду, ну её к свиньям, эту столицу. Не взыщите, что наколол, господа. Я бы со всей душой, да боюсь попаду императору в лапы, опять заставит мочу пить. Вам-то что - вы и не такого дерьма хлебали, а я... Ну, пошла!..

- Надо его догнать! - решительно заявил граф.

- Вы споткнетесь и упадете, - кротко возразил смиренный аббат.

Не тратя времени на спор со своим спутником-маловером, Артуа львиным прыжком кинулся вдогонку повозке. Уже на третьем шаге он споткнулся и грохнулся оземь, пребольно ушибив колени и подбородок. Кажется, он на короткий миг потерял сознание - в столбе дорожной пыли перед глазами графа мелькнули отрывки видений пережитого, в ушах зазвучали чьи-то восклицания и стоны, черное дуло ружья нацелилось ему в переносицу, чьи-то свирепые физиономии угрожающе вперились в него, а, ну да, это же грабители... кажется, я остался сидеть голым задом на камне, а Крюшон - этот толстяк, кто бы мог подумать! - оказался проворней меня и убежал... А впрочем, опомнился граф Артуа, почему же убежал? Он же вместе с ним продолжил топать пешедралом и в карантине оказался...

В этом-то карантине все и началось - это там их держали до тех пор, пока они не выучили некитайский язык, а это, доложу я вам, не под юбку козе залезть... Да черт с ним, некитайским языком, но вот эту проклятую книгу Крюшон раздобыл там... Точно, там. Говорит, что нашел под лавкой... Какая, к хренам, лавка - ему нарочно подсунули... С нее-то и начался этот идиотский фатализм: аббат Крюшон уверял теперь графа, будто все, что с ними произойдет, уже произошло и в точности описано в этой поганой книге... Граф успел возненавидеть аббата за время совместного путешествия и наотрез отказался читать эту нелепицу. А вот аббат прочел - и не узнать стало парня: некогда живчик, он ходил теперь, как пыльным мешком стукнутый, да бормотал себе под нос что-то вроде: "яйца вы мои яйца" или "член ты мой член" - и все заглядывал в конец книги и сокрушенно вздыхал: "но не воссоединился с ними". Впрочем, к черту лысому этого меланхолика-фаталиста! К черту! Надо действовать - решительно, непреклонно, безоглядно.

Граф поднялся на ноги, отряхнул пыль и зло спросил аббата Крюшона:

- Крюшон, какого дьявола вы не предупредили меня о том, что этот прохиндей затеял сбежать?

- Я предупредил, - с блаженной улыбкой христианской кротости отвечал аббат, - но вы не захотели послушать.

- Ну, хорошо, а зачем же вы тогда сами слезли с телеги?

- Так было предначертано свыше, - беззлобно рек служитель Божий.

- Как вы можете это знать, Крюшон? Вы что - Господь Бог?

- Нет, - смиренно отвечал аббат, - я только праведник. Зато на странице семнадцатой написано... сейчас, найду... вот... аббат безропотно покинул свое место. И произошло по-писанному - вы ведь не станете отрицать этого, надеюсь?

Граф с негодованием и некоторым замешательством вперился в лицо аббату Крюшону. Помешался он или издевается надо мной? - невольно подумалось графу.

- По-вашему, можно верить тому, что пишут в книгах? - язвительно спросил он наконец.

- Нельзя-с, но это Библия.

- Библия! - вскричал возмущенный граф. - Библия! Как вы, христианский миссионер, аббат, иезуит, можете молоть такой вздор! С чего вдруг это в Библии станут писать про нас с вами?

- А вы, ваше сиятельство, читали Библию? - кротко осведомился аббат.

- Я... Нет, но... - не находя слов, граф уставился на аббата с открытым ртом.

- В Библии про всех написано - и про нас, и про вас, - назидательно заметил аббат. - И отделит агнцев от козлищ... Стыдитесь своего маловерия, сын мой.

Граф вскипел - этот иезуит самого Христа заставит взбелениться. Давая выход накипающей ярости, граф Артуа решительно подошел к куче вещей и распорядился:

- К дьяволу ваш фатализм, аббат. Я не намерен сотрясать воздух в пустых словопрениях. Действовать! действовать несмотря ни на что - вот в чем залог успеха. Так что берите-ка вот этот саквояж и этот баул и несите туда - вон до того дерева.

- Зачем?

- Мы попытаемся добраться до столицы пешим ходом и перенесем вещи на руках, - непреклонно отвечал неколебимый граф.

- Но вещей так много! Мы не сможем отнести все.

- Мы их будем переносить на несколько десятков шагов, - объяснил граф свою методу, - складывать в кучу, затем снова переносить одну вещь за другой, сооружать новую кучу - и так все дальше и дальше. Пока, наконец, не достигнем цели. Главное - не сдаваться, не сидеть сложа руки. Хрен ли ты встал столбом, жирный мешок! - заорал граф вне себя, заметив вдруг, что аббат Крюшон, разинув рот, протягивает в его сторону палец с таким выражением, будто собирается сказать: ну, и додик! вот это додик! - А ну, бери, что сказано, а то я так тебе пну под мягкое место, что всю жизнь на животе спать будешь!

С незлобивой улыбкой аббат поднял баулы и понес их вслед за графом. Неожиданно граф ощутил сильный пинок и в гневе повернулся назад:

- Ах ты, хомяк в рясе! Ты чего это вздумал, придурок?!.

Аббат Крюшон с видом простодушного сожаления о своей неловкости смотрел на графа и виновато оправдывался.

- Это моя нескладность, граф! Я нечаянно налетел на вас углом сундучка.

- Да?

Граф глядел в невинные глаза аббата и не знал, что и думать.

- А ну-ка, аббат, идите-ка впереди меня! - распорядился он.

Аббат прошлепал на несколько шагов вперед, высоко вздернув свою кладь на груди. Они сделали пару шагов и вновь натолкнулись друг на друга - на сей раз граф налетел передней частью таза на седалище аббата Крюшона.

- Ах, ваше сиятельство! - кротко упрекнул аббат. - Вы так меня ушибли!

- Какого черта! - возразил граф. - Это вы надвинулись на меня своим задом.

- Будьте внимательней, сын мой, - попросил смиренный аббат. - Дорожные столкновения могут привести к членовредительству.

Они сбросили баулы на землю и вернулись к куче за новым грузом. И опять - через несколько шагов граф Артуа вновь сшибся с аббатом. От удара тот полетел на дорогу и упал на четвереньки. Оборотившись назад и не поднимаясь на ноги, аббат мягко укорил неловкого спутника:

- Сын мой, вам грешно! Вспомните заповедь - вам надлежит возлюбить своего ближнего.

- Вы что, рехнулись! - завопил граф. - Какого черта вы все время подставляете мне свой зад?

- Вот вы говорите, что я подставляю вам свой зад, а я не подставляю своего зада, - возразил аббат не поднимаясь с земли.

- Нет, подставляете! - опроверг граф. - Уже второй раз.

- Нет, сын мой, - мягко отвел святой аббат. - Служителю Божиему не подобает подставлять свой зад. В Писании на этот счет строго указано. А я во всем исполняю Писание, следовательно, я не делал этого.

- Вот что, Крюшон, - решительно заявил граф. - Идите-ка вы рядом со мной, и предупреждаю - лучше не пробуйте вылезть вперед.

Аббат безмолвно осенил себя крестным знамением и, подняв кладь, пошел слева от графа. Внезапно он остановился и оказался за спиной графа Артуа. Однако граф был начеку и мгновенно развернулся. Вовремя - он еле успел увернуться от пинка, что был нацелен ему в седалище.

- Ах ты, жирный козел! - скосоротился граф. - Значит, ты так?!. Ну, держись, святоша!

Он побросал вещи на дорогу и пошел на аббата, выставив кулаки. Кроткий аббат неожиданно ощерил рот в выражении неприступной решимости биться насмерть и вытащил откуда ни то острую заточку длиной в хорошую ладонь:

- А ну-ка, подойди ко мне, грешник, я те зенки-то повыколю! - процедил аббат сквозь зубы.

Ошарашенный граф едва сумел отскочить от выпада - острие метило ему в глаз. Они кружили на дороге друг против друга - аббат с заточкой в руке, а граф - все пытаясь вытащить свою шпагу, застрявшую так некстати в ножнах. Внезапно граф заметил приближающиеся к ним клубы пыли.

- Погодите-ка, аббат, - предложил граф Артуа. - Кажется, сюда едет повозка.

- Конечно, она и увезет нас в столицу, - моментально согласился миролюбивый аббат прежним незлобивым тоном - он уже спрятал свою заточку куда-то в складки своей сутаны. - В Библии об этом ясно написано - на странице двадцатой.

- Так какого же дьявола, - вновь начиная заводиться спросил граф, - вы не отговорили меня таскать эти баулы?

- В Писании, - кротко разъяснил аббат, - сказано: и эти два додика принялись таскать одну вещь за другой от кучи к куче. Вот мы и принялись таскать. Зачем же восставать против промысла Божия?

Граф хотел было резко возразить, но тут как раз подъехала повозка.

- Никак, в столицу? - спросил возница, остановив телегу, запряженную мулом. - Ну, кидайте сюда свои шмотки.

Они погрузились, и некитаец - по виду, горожанин среднего достатка принялся расспрашивать своих пассажиров:

- Не вы ли будете, господа, аббат Крюшон и граф Артуа?

Граф Артуа ещё только открывал рот для удивленного возгласа и последующего согласия, когда его опередил аббат.

- Вот вы говорите, будто мы аббат Крюшон и граф Артуа, - возразил аббат, - а мы не аббат Крюшон и граф Артуа.

- Что вы такое мелете, ваше преподобие? - возмутился граф.

- Это хорошо, - меж тем отвечал некитаец-возница, не слушая графа, это хорошо, что вы не аббат Крюшон и граф Артуа. А то прошлый год приезжали два проходимца из Франции, вот те самые аббат и граф, так сколько мы от них натерпелись! у-у! Ой-ой-ой... Особенно император наш. До того довели человека - с горя мочу свою начал пить. Народу, - грит, - нужна уринотерапия, я буду пропагандировать уринотерапию! А хозяин ихний, где жили, А Синь, - продолжал рассказ словоохотливый возница, - так тот с тоски всю Библию наизусть выучил. Его спросят: А Синь, ты когда сто денежек долга отдашь? - А он только головой кивает да улыбается. Суета, - грит, - сует и всяческая суета! - И знай улыбается и ни за что не отдает - да у тебя же кошелек стибрит из кармана - это он у аббата перенял - иезуитская школа.

- Позвольте, - прервал граф Артуа, - а вы случайно не могли бы описать внешность этих двоих - якобы аббата и якобы графа?

- Отчего ж не описать, - согласился некитаец. - Обоих знаю, особенно этого якобы прощелыгу аббата. Мало, что ль, он у меня на шаромыжку обедал. Ну и козлы! - особенно аббат Крюшон. А граф что за додик! Ни одной юбки мимо не пропустит. Идет по улице, увидит какую-нибудь дуру, - сразу штаны с себя долой и хлобысь животом в лужу! Ляжет, сигарку запалит да себе в голый зад воткнет и рукой девке-то машет: ту-ту! я твой маленький пароходик! Это у них французская любовь такая.

- Сын мой, - огорченно заметил на это аббат Крюшон графу, - вы поступали грешно, вам надлежит покаяться.

Графу захотелось изо всех сил заехать аббату кулаком в глаз, но неимоверным усилием воли он сдержался. Меж тем возница продолжал:

- А то ещё аббат этот - тоже штуки откалывал. Хлебом не корми - дай кому-нибудь проповедь прочитать. Подкрадется сзади да хвать кого-нибудь рукой снизу! Не отпущу, дескать, пока не покаешься. Да уж меньше трех монет за исповедь-то не брал.

- Позвольте, а как выглядел этот якобы аббат Крюшон? - вновь перебил рассказчика граф Артуа.

- Он-то как якобы выглядел? Да известно как, - отвечал возница. - Глаз косой, уши торчат, нос крючком, голова лысая - в общем, вылитый додик Луи де Фюнес, только в два раза толще.

Граф не знал, кто такой додик Луи де Фюнес, но не мог не отметить, что портрет полностью соответствует наружности аббата Крюшона. Он обменялся с ним недоуменным взглядом. Аббат развел руками и спросил:

- Разрешите полюбопытствовать, а какова была внешность второго, того, что назывался графом Артуа?

- А чего зря языком трепать, - откликнулся некитаец. - Он точь-в-точь похож на вашего дружка: высокий, остролицый, с животиком и пердун, каких свет не видел!

- Да, это в точности походит, - кротко признал аббат, в то время как граф Артуа онемел и застыл столбом.

- Да токо, - рассказывал возница, - вы, господа, с ними не повидаетесь. Они недавно сейф у императора ломанули - ну и, конечно, сразу деру. Да, кстати, говорят, это вовсе не граф и аббат были, а два урки Гастон де Мишо и этот, как его, Мишель Воклюз-Гренобль по кличке Косой. А то, - оглянулся некитаец на своих пассажиров, - а то ещё болтают, что это Жомка с Фубриком пошалили, так вот никто толком и не знает. Обидно, конечно, - не повидаетесь с земляками-то.

Меж тем откуда ни возьмись, будто из-под земли, выдвинулись дома городского предместья, и повозка катила уже по широкой дороге меж ряда невысоких двух и трехэтажных домов. Не успели граф с аббатом опомниться, как у одного приятного домика повозка остановилась, и словоохотливый некитаец громко позвал:

- А Синь! Эй, А Синь! Тут к тебе гости.

- Суета сует и всяческая суета, - послышался голос сверху, и на галерее на втором этаже показался маленький некитаец с ехидным выражением на лице.

- Слышь, А Синь, - вновь заговорил возница, - тут я к тебе французов привез, аббата Крюшона и графа Артуа, как договаривались. Вы, господа, вылазьте, - обратился он к пассажирам, - тут и остановитесь. Лучше, чем у А Синя, места не сыщете, да и кто вас ещё пустит. Он вас с самого карантина ждет.

- Суета сует и всяческая суета, - вновь послышался голос А Синя, а вслед за тем появился внизу и он.

- Не кощунствуйте, сын мой, - строго заметил ему аббат, - вы повторяете за еретиком и самозванцем, а я не таков, но служитель истинного католического учения.

А Синь, радостно осклабясь, покивал головой.

- Уважаемый А Синь, - обратился меж тем граф, - вы не могли бы распорядиться насчет наших баулов? Пусть их отнесут в наши комнаты.

- Суета сует, - снова заулыбался А Синь. - Ничего относить не надо.

- То есть как это?

- Там песок, - кратко ответствовал хозяин дома. Нагнувшись, он раскрыл один из баулов, - и действительно, тот был до половины наполнен песком.

Граф кинул тревожный взгляд в лицо аббату. Неужели этот каналья, тот прежний возница, подменил все их вещи? Они бросились к своей клади и один за другим начали открывать свои сундуки и саквояжи. Увы - каждый из них был засыпан одним только песком с гальками.

- Вот видите, - беззлобно упрекнул аббат, - а вы заставляли меня переносить все это!

- Не напоминайте мне об этом, аббат, умоляю вас! - попросил граф Артуа, багровея - ему стало дурно при этом воспоминании.

- Нужно немедля заявить в полицию! - решил он наконец. - Уважаемый А Синь, здесь в Некитае есть полиция?

- Всяческая суета, - ухмыльнулся А Синь и засмеялся, а некитаец, что привез их, заметил:

- Э, господа, что с возу упало, то пропало! Нашу полицию не подмажешь не поедешь, а вам чем подмазать? Вещички-то тю-тю!

- По крайней мере, - сказал граф, стараясь утешить сам себя, - при мне в кармане наши верительные грамоты. Надеюсь, ваш император распорядится обо всем.

- Это уж само собой, - ухмыльнулся возница.

Он тронул опустевшую повозку и, обернувшись назад, сказал:

- Так что, господа, имейте в виду - трактир "Клешня", хозяин Ди Линь это я, с вашего позволения.

Аббат с графом проследовали за А Синем. Его слуга, долговязый тощий парень с тупым лицом, проводил обоих в комнаты на втором этаже. В комнате графа оказалась кровать, столик с кувшином, умывальник и невысокий табурет. Граф расположился было на постели и хотел вздремнуть с дороги. Но от всех происшествий сегодняшнего дня у него сна не было ни в одном глазу. К тому же, ему не терпелось посоветоваться с аббатом - что тот скажет обо всем, об этих самозванцах и прочем.

- В этот идиотский фатализм я не верю, - сказал сам себе граф, - но поговорить не мешает - а вдруг аббат что-нибудь вычитал в своей книге?

Он постучал в дверь аббату. Оттуда послышалась тяжелая возня, и раздался грубый мужской голос:

- Тебе какого хрена надо?

Граф оторопел.

- Извините, - смешавшись, пробормотал он, - я, вероятно... Я ищу аббата Крюшона. Он здесь?

Ответом было молчание. Граф осторожно надавил на дверь, но та подвинулась лишь на чуть - очевидно, изнутри её запирала задвижка. Граф Артуа приник к образовавшейся щелке, однако ничего разглядеть в неё не удавалось. Он снова постучал и стал жадно ждать ответа - напрасно. Внезапно послышались какие-то шорохи - будто кто скребся. Граф Артуа припал ухом к щели, но снова ничего не разобрал. Он переступил с ноги на ногу.

- Мя-я-у! - заполошно мяукнуло что-то под ногами, и прочь метнулась серая полосатая тень.

- Черт бы тебя побрал! - выругался вполголоса граф на перепуганного кота - он и сам вздрогнул от неожиданности. Он опять постучал и позвал аббата - и вновь ответом было молчание. "Что они сделали с аббатом?" мелькнула тревожная мысль.

- Аббат, что с вами? - позвал граф Артуа. - Вы слышите меня? Откликнитесь же!

Он прислушался. Из-за двери как будто бы доносился слабый шепот. Вначале графу почудилось, будто аббат творит молитву, но вскоре он как будто разобрал слова. "Яйца, вы мои яйца!" - сокрушенно шептал аббат, громко вздыхал и снова шептал: "Член, ты мой член!"

- Да что же он там делает? - недоумевал граф.

Вдруг сзади него послышались тихие голоса. Говорили двое.

- Шпионит, - свистящим шепотом протянул один.

- Ясно, шпионит, - согласился второй голос, погрубее. - Да вишь, незадача - подсмотреть не получается.

- А чего же это он за своим-то товарищем шпионит?

- А это у них там на Западе так принято, особенно во Франции, - охотно разъяснил первый. - Их сызмалетства учат. Сел за стол - шпионь, на улицу вышел - шпионь, на толчок присел - и тут шпионь!

- Так он, поди, и к нам приехал шпионить? - поинтересовался второй голос.

- А то как же! А пока, вишь, во дворец не прокрался, так за своим дружком шпионит. На всякий случай.

- Это он правильно, - одобрил второй. - Кому как не гасконскому графу шпионить за аббатом!

Побагровевший граф уже хотел резко возразить, но сообразил, что ему лучше не подавать виду - будто он вовсе не слышал. С небрежным выражением граф Артуа отступил от двери, поправил манжеты и сделал шаг прочь.

- Пошел, - прокомментировал голос потоньше.

- Ясно, пошел. Перед котом извиняться! - согласился второй голос.

Граф Артуа как бы невзначай обернулся, и ему показалось, что две головы спрятались за угол коридора. Одна как будто принадлежала слуге хозяина, а вторая ещё кому-то. Кашлянув, граф Артуа повернулся и пошел в их сторону. Там уже никого не оказалось, но обнаружилась ещё одна лестница. Граф спустился на полэтажа и увидел на перилах полосатого кота. Сам не зная, зачем он это делает, граф Артуа низко поклонился и пробормотал:

- Тут я нечаянно вам на ногу наступил, так вы уж не взыщите - я не нарочно.

Кот презрительно фыркнул. "Что это я такое делаю?!." - с ужасом спросил сам себя граф и поспешил прочь. Он вошел в гостиную и остолбенел аббат Крюшон преспокойно беседовал с А Синем. Тот слушал аббата с выражением чрезвычайного интереса, но время от времени тряс головой и улыбался с омерзительно ехидной гримасой - так и слышалось: "Сюета сюет и всясеская сюета-а-а..."

- Аббат! Вы здесь? - слетело с уст графа. - Какого же... А я-то пытался вас разбудить!

- Вот вы говорите, что пытались меня разбудить, а это я вас пытался разбудить, - возразил аббат Крюшон. - Любите же вы поспать, ваше сиятельство. Нам давно уже пора во дворец, а вы знай ухо давите.

А Синь затряс головой и с приторно-подколодной улыбной подтвердил:

- Император прислал вам именное приглашение во дворец... извольте пожаловать... прямо сейчас...

- Что ж, тем лучше, - бодро отозвался граф. - Не откладывая и представимся. А вы не устали с дороги, ваше преподобие?

- О, я прекрасно выспался ночью, - отвечал аббат, - хотя граф отлично помнил, что предыдующей ночью в деревенском постоялом дворе аббат всю ночь ворочался с боку на бок, ругая проклятых клопов и царапая себя до крови.

Граф Артуа пожал плечами. Они вышли вслед за А Синем на улицу. У дверей стояло подобие экипажа - легкая коляска, шарабан на двух колесах. Запряжен он был... некитайцем.

- Это что, и есть экипаж? - озадаченно спросил граф.

А Синь, улыбаясь, закивал.

- Аббат, неужели мы поедем на человеке верхом? - негодующе спросил граф. - Знаете что - давайте поищем повозку с лошадью или мулом.

А Синь снова затряс головой и заулыбался.

- Во дворец положено прибыть на рикше, - с радостной улыбкой сообщил хозяин дома. - Церемониал. Другую повозку нельзя.

- Аббат, - нерешительно спросил граф Артуа, - что вы скажете - Библия разрешает христианам ездить на своих ближних?

- Полноте, граф, - со спокойствием мудрого пастыря отвечал аббат, взбираясь в шарабан, - где вы тут видите ближнего? Это же рикша.

Граф чертыхнулся и сел рядом с аббатом.

- Пошел! - скомандовал А Синь, и рикша резво взял с места.

- Я хотел потолковать с вами, аббат, - заговорил граф Артуа. - Что вы обо всем этом думаете? Об этих самозванцах - лже-Крюшоне и лже-Артуа, которые появились тут прежде нас?

- О самозванцах? - с недоумением переспросил аббат Крюшон. - Что-то я вас не...

- Ну да, самозванцах. Вспомните-ка, - подсказал граф, - этот трактирщик, что привез нас к А Синю, он говорил о них дорогой.

- О ком?

- Об этих двух бродягах, что прожили здесь в Некитае год под нашими именами.

Аббат удивленно втянул голову в плечи.

- Я впервые об этом слышу. А откуда у вас такие сведения, граф?

Граф Артуа в замешательстве уставился на аббата: неужели тот мог забыть?

- Странно, что вы не помните, - пробормотал он озадаченно. - Ну, хорошо, в таком случае позвольте полюбопытствовать: что там говорится в Библии обо всех этих загадках?

- О каких загадках? - с нарастающим удивлением спросил аббат.

- Об этом каналье-вознице, что бросил нас на дороге, о том, кто и когда насыпал нам в саквояжи песок... И наконец, может быть, вы скажете, что нас ожидает на приеме у некитайского императора?

- Но, граф, откуда же мне об этом знать? - в свою очередь задал резонный вопрос аббат Крюшон.

- Но вы же говорите, что в вашей Библии - кстати, что-то я нынче её у вас не вижу - в вашей Библии, вы утверждаете, заранее написано обо всем, что с нами случится здесь в Некитае!

Аббат вытаращил глаза на графа - он не знал, что и думать. Наконец, поборов первоначальное возмущение, аббат Крюшон принялся увещевать графа:

- Ваше сиятельство, я понимаю, что вы, как светский человек, за свою жизнь ни разу не удосужились заглянуть в Святое Писание и не знаете его содержания в точности... Но все-таки вы человек здравомыслящий - рассудите сами, неужели Библия будет описывать такие пустяки как наше с вами путешествие, да ещё в таких подробностях, да ещё за полторы тысячи лет до того, как это произойдет? Будем откровенны, граф, - мы с вами птицы не того полета, чтобы Библия посвящала нам свои пророчества.

- Черт побери! - вскричал граф. - Наконец-то я с вами совершенно согласен! Конечно же, этого не может быть.

- А! Так в чем же дело?

- Да в том, что вы сами на протяжении всего путешествия толкуете мне, будто в вашей Библии написано именно обо всем этом!

- Я?!. Я говорил вам такое?!. - воскликнул аббат и даже рот раскрыл от изумления. - Когда же?

- Да хоть и сегодня, пару часов назад, по дороге в столицу, и вчера, и позавчера - на каждом шагу в этой чертовой стране, дьявол меня возьми! - в сердцах выругался граф.

Удивление аббата перешло все границы, но теперь к нему прибавилась и тревога за душевное состояние своего спутника. "Уж не повредился ли наш граф в рассудке?" - невольно подумал аббат. Внезапно другая догадка пришла ему на ум.

- Погодите-ка, погодите-ка... Я, кажется, смекнул, в чем тут заковыка, - заговорил он мягко. - Граф, вам все попросту пригрезилось. Вы задремали в повозке - ну и, как это бывает, приняли сонные бредни за явь.

Граф хмыкнул, не зная, что возразить, и замолчал. Ему вдруг подумалось - а может, Крюшон прав? Может, ему все померещилось? Помнится, он остался сидеть на камне, а аббат - этот толстяк!... впрочем, нет, нет, не то.

Тем временем рикша подкатил шарабан ко дворцу и миновал ворота. Путешественники забыли о своем споре да и обо все на свете, оказавшись внутри дворцового сада. Если бы удалось собрать вместе лучших садовников Европы и Азии, а также обеих Индий, - когда-либо появившихся на свет и тех, кому только предстояло появиться, - то слезы их зависти образовали бы водоем столь обширный, что там нашлось бы довольно места, чтобы утопиться всем этим садовникам. Оставалось лишь воздать должное человеколюбию правителей Некитая, что они весьма разборчиво допускали в свою страну чужестранцев - а вдруг бы среди них оказалась парочка завистливых садовников? Еще утопятся, и отвечай тогда за них.

Потрясенные красотой, граф и аббат молчали, не в силах вымолвить слова. Но вид великолепного сооружения, открывшегося за поворотом дорожки, вернул им дар речи, - оба испустили невольный крик восхищения. И было от чего. Все красивейшие дворцы Старого и Нового света - Версаль и Реймс, Айа-София и Василий Хорошосчастливый, дворец далай-ламы и чертоги непальского короля - все это, вместе взятое, друг на друга помноженное и возведенное в куб было только бледной тенью перед божественным изяществом и невыразимой прелестью росписи величественного ажурного здания - которое, как выяснилось позже, было императорской конюшней. Что же до самого дворца, то его бессмысленно и опасно описывать, ибо надлежит пощадить монаршью гордость властелинов Запада и Востока. А чему удивляться - ведь Некитай почти что предместье Шамбалы, ее-то благие излучения и подвигли, видать, некитайских мастеров на столь вдохновенное зодчество!

- Да-а-а, - потрясенно протянул аббат Крюшон, - да-а-а... Как же я буду проповедовать здесь истинную веру? Уж лучше бы тут были руины.

Оглушенных мощью прекрасного гостей из Франции подоспевшие чиновники проводили внутрь.

- Впредь до официального представления, господа, император соблаговолил дать вам частную аудиенцию, - доверительно объявил некий вельможа, сопровождавший путешественников. - Он хочет переговорить с вами с глазу на глаз. Поэтому прием пока что не в парадной зале. Прошу вас обождите здесь.

Они остались в большой приемной, где находилось несколько столиков с питьем - графинами с какой-то желто-зеленой жидкостью. Аббат хотел было угоститься, открыл пробку, понюхал, постоял в раздумье и поставил графин назад.

- Голубчик, а что это за напиток? - спросил он часового у одной из дверей.

Тот молча показал рукой куда-то вниз туловища.

- Пожалуй, я не буду утолять жажду, - сказал аббат, - мне уже не хочется.

В этот миг одна из многих дверей открылась, и за-за двери показалась чья-то физиономия. Прищурившись, она оглядела их и спросила:

- Мужики, здесь лысого никто не спрашивал?

- Не знаю, - охотно отвечал аббат, - мы только что прибыли.

- А! Вы те двое новых иностранцев, что сюда шпионить приехали? осведомилась физиономия.

Граф побагровел и поднялся с дивана.

- Мы посланники его величества короля Франции, и я никому не позволю унижать честь моей страны в моем лице! - произнес он резкую отповедь.

Физиономия скривилась и отвечала:

- Только не уверяй меня, будто вы приехали, чтобы у болонки второй фрейлины пальчиком поковырять - я все равно не поверю.

- Что?!. - побледнев, спросил граф звенящим голосом. - Что ты сказал, наглец?!. А ну, повтори!

Аббат тоже поднялся с места и принялся уговаривать:

- Успокойтесь, граф! Разве вы не видите - этот клоун нарочно старается вывести вас из себя. А вы не поддавайтесь, и все тут!

Физиономия в ответ на это прищурилась и принялась усиленно нюхать воздух.

- Фу, какой вонючий! - загадочно произнесла она и закрыла дверь.

Сразу вслед за тем открылась другая дверь, и вышедший некитайский вельможа возгласил:

- Его величество император Некитая просит вас войти, господа!

Они вошли, и граф остолбенел: за столом на золоченом троне восседал тот самый некитаец, которого аббат обозвал клоуном! Кстати, стало видно, что он почти совершенно лыс.

- Не стойте столбом, граф, - прошептал на ухо графу Артуа аббат, - это неприлично. Кланяйтесь, кланяйтесь!..

Они выполнили необходимые фигуры приветствия, и император мановением кисти усадил их на один из диванов напротив себя. Граф почувствовал что у него невесть отчего задергалась левая икра. Это не укрылось от взора венценосного хозяина и очень даже ему понравилось. Он встал с места, довольно потер руками и, выйдя из-за стола, присел на его край.

- Что, граф, поджилки затряслись? - торжествующе произнес владыка. Это правильно - императоров надо бояться. Трепетать перед императором! Чтоб зубы стучали, чтоб колени ходуном! А не трясешься со страху - в колодец тебя или башку отрубить да кинуть в помойку. Раньше разве так было? Куда! Вон, дедушка мой покойный - тот с народом не чикался. Бывало встанет вечерком в кустах, дождется, как народ с киношки повалит, подкрадется сзади к кому-нибудь да ка-ак рявкнет под ухо: мужик, проснись! ты серешь!! - так тот так и повалится наземь да ногами задергает и трясется весь, как припадочный. А дед корону на затылок сдвинет, стоит подбоченясь да хохочет во все горло. Герой! Так уж народ как с вечернего-то сеанса идти уже заранее весь трясется. А все почему? Страх был перед императором! Уважение было. А сейчас что? Отольешь ему в кружку, говоришь: пей! Он: не буду! Ему: пей, полезно! А он, стервец, выльет на землю да стоит ухмыляется - все ему нипочем. Во как распустились! А я так считаю: чем с ними круче, тем лучше. Слово поперек царю сказал - башку долой! Косо посмотрел на царя опять башку к хренам! Подумал что не то - в петлю, мерзавца! Вот тогда будут бояться. Да вообще всех к хренам прирезать надо!

Граф и аббат обменялись вопросительным взглядом. Император заметил их недоумение и подумал: "Круто, круто беру. Народ с Запада, не поймут. Балованые - к демократии привыкли... таким все свободу подавай. Проще надо, проще". Широко улыбнувшись, император сделал свойское лицо и заговорщицки произнес:

- Мужики, вы не думайте - со мной можно покороче сойтись: я в рот беру!

На самом деле он хотел сказать:

- Мужики, вы не думайте, что я такой тиран - я скоро демократию заведу.

Но почему-то вместо этого он сказал:

- Мужики, вы не думайте - со мной можно покороче сойтись: я в рот беру!

А все дело было в том, что у многих некитайцев, включая и монархов, была одна болезнь: они часто хотели сказать одно, а говорили совсем другое. Вот и император собирался сказать про демократию, а сказал про "в рот беру".

Видя, что граф и аббат в замешательстве косятся один на другого, император решил поправить свою оплошность. Он хотел сказать:

- Это я в том смысле, что бутылочку могу запросто распить.

Но вместо этого он сказал:

- Да вы не гадайте, мужики, это не здесь, не во дворце, конечно - я для таких дел квартирку в городе снимаю.

"Да что же я такое несу сегодня?" - в ужасе подумал император. Он густо побагровел - даже вся лысина стала пунцовой, но решил уж держаться своего до конца - будто все так и положено.

- Что, небось адресок хотите? - спросил властитель Некитая. - Так и быть, могу продиктовать.

- Да, если не трудно, - любезно откликнулся аббат и достал откуда-то карандаш и бумагу.

- Пиши, аббат, - скомандовал император, - дом Гу Жуя на углу Главной улицы и Набережной, второй этаж, направо. Постучать четыре раза.

- Четыре раза, - повторил аббат, записывая.

- Аббат, - грозно прошептал на ухо Крюшону взбешенный граф, - зачем вы записываете этот адрес?

А император меж тем словно окаменел - он сидел с таким лицом, будто у него в животе застрял кусок только что съеденного собственного уха. Императору и впрямь стало дурно - он только теперь сообразил, что за глупость сморозил. Боясь, как бы не вышло чего похуже и не тратя времени на объяснения, император поднялся и, пройдя мимо графа и аббата, вышел в двери, которыми они вошли.

- Какой милый человек, - ласково произнес аббат, провожая взглядом императора.

- Аббат, извольте объясниться, - решительно потребовал граф. - Как вы посмели записать этот адрес?

- Так, на всякий случай, - кротко ответил аббат, глядя в глаза графа ясным взором праведника.

- Вы понимаете, в каком свете выставили себя и нас обоих? - грозно вопрошал граф. Он бы вне себя и не знал - то ли придушить аббата прямо сию секунду, то ли... Внезапно его раздумия прервали громкие голоса, доносящиеся откуда-то близко через стенку. Как оказалось, возмущен был не один только граф:

- Ты зачем им адрес дал, а? Нет, ты скажи, образина, зачем ты адрес дал? - допытывался визгливый женский голос, выдавая известное состояние женской души, за которым следует цепляние в волосы или битье тарелок.

- А тебе-то что? Хочу, вот и дал, - пробубнил в ответ кто-то голосом, весьма схожим с императорским.

- Да дурак ты дурак! - вскипела невидимая собеседница императора. - Ты думаешь от твоего хотения толк будет? Ага, так тебе и дадут почмокать, раскатал губоньку! Он придет в своем балахоне да будет тебе показывать то пальчик, то кончик, пока совсем с ума не сведет. И до того тебя дразнить будет, что ты и в секту его запишешься!

- Ну и запишусь, что за беда! - угрюмо пробубнил император (если это был император).

- Что за беда! - взвизгнул женский голос. - Ну, дурачина же, ну идиот же ты лысый! Думаешь, ты этим своего добьешься? Да он тебя месяц таскать на ту квартирку будет, всю голову вскружит, а как только ты в его секту подашься, он сразу и скажет: нет, голубок, извини, я со всей душой бы рад, да только по нашей вере такого не полагается! - ну, и с чем ты останешься после этого, дурак?!.

Новый голос горячо поддержал собеседницу императора:

- Ваше величество! Я изумлен прозорливостью вашей супруги... Даю слово чести - императрица в точности обрисовала повадку этих подлых иезуитов они именно так все и делают. Приходится только поражаться, как эта великая женщина в один миг сумела раскусить то, на что государям Европы понадобилось добрых двести лет! Все короли от Норвегии до Испании до сих пор от них стонут! Барбаросса даже утопился из-за этого, - скажи, Зигфрид!

Император что-то неразборчиво пробурчал в ответ, а граф так и позеленел - хуже позора просто невозможно было вообразить.

- Вы видите теперь, аббат, что вы наделали? - гневно вопросил он.

В этот миг послышался какой-то шум, двери распахнулись и в комнату вломился какой-то субъект европейского вида с типичным надменно-тупым прусским лицом и с моноклем в глазу. Он оглядел сынов Франции с гримасой выскомерного омерзения и вдруг подскочил к аббату и вырвал у него из руки бумажку с адресом. Порвав её на мелкие клочки, надменный пруссак швырнул клочки в лицо аббату.

- Ха! ха! ха! - проговорил наглец в лицо аббату и повернулся, чтобы уйти.

- Ничего страшного, граф, - незлобиво произнес аббат, улыбаясь в спину нежданного гостя улыбкой христианского всепрощения, - ничего, я прекрасно помню адрес и без бумажки!

Граф не знал, что ему и делать. С одной стороны, его так и подмывало призвать наглеца-тевтона к ответу - какое право тот имел рвать записку его спутника? Но с другой стороны, заступаться за аббата в таком деле... просто черт знает что! И налившись кровью от злости, граф оставался на месте, ненавидя и проклиная все на свете: подлеца-аббата, грубияна-пруссака, маразматика-императора, каналью-возчика и всех, всех, всех, включая обожаемого короля Луи, этого паршивца - вот ведь сволочь, куда спровадил несчастного графа Артуа! У него в голове зароились кровожадные мысли вернуться во Францию да устроить хорошую революцию: на гильотину гада! Вот ведь до чего может дойти человек даже самого редкого благородства в черную минуту уныния и душевной слабости!

Меж тем время шло, а они с аббатом продолжали оставаться в пустой комнате в полном одиночестве. Минуло полчаса, а их так никто и не побеспокоил, и наконец, беспокоиться начали они сами.

- Ваше сиятельство, - заговорил аббат, - вам не кажется, что пора бы уже кому-нибудь и заглянуть к нам? Его величество уже добрые полчаса как соблаговолил нас покинуть.

Графу не хотелось даже видеть аббата, а не то что общаться с ним. Но другого собеседника под рукой не было, а они, как-никак, находились в одинаковом положении, и притом, весьма щекотливом. Он преодолел свою досаду и сухо спросил:

- Что же вы предлагаете, аббат?

- В нашем распоряжении есть несколько способов действия. Мы можем, начал перечислять аббат, - сидеть тут, дожидаясь, пока о нас не вспомнят. Это во-первых.

- А если не вспомнят?

- Тогда мы сможем сделать нечто, что неминуемо привлечет их внимание. Это во-вторых.

- Что же именно?

- А давайте кричать: пожар! пожар! - предложил аббат. - Все равно кто-нибудь услышит. Это в-третьих.

- Мне все больше кажется, - холодно возразил граф, - что вы нарочно назло мне несете разные несусветные глупости, чтобы изводить меня. Так вот, имейте в виду - у вас ничего не выйдет. Кишка тонка.

Аббат возвел очи горе, призывая небо в свидетели, что он терпит безвинно.

- Если вас не устраивают мои советы, зачем вы их все время спрашиваете? - кротко заметил он. - А что же вы сами предлагате, в таком случае?

- Тут у дверей стоял часовой, - отвечал граф. - Возможно, он вызовет кого-нибудь.

Но часового у двери уже не стояло.

- Странно... Ну что ж, пойдем искать кого-нибудь! - решительно заявил граф.

Они блуждали по коридору минут пятнадцать, заходя то в одну, то в другую дверь, и нигде не было ни души. Вдруг граф почувствовал, что кто-то дергает его за руку. Это был мальчик-негритенок лет десяти.

- Дяденька, а вы вправду французский граф? - спросил он.

Граф Артуа снисходительно улыбнулся.

- Да, правда. Скажи-ка, малыш, как нам пройти...

- Дяденька, а вы к моей маме в постель полезете? - перебил любопытный мальчуган.

Граф рассердился:

- Экий ты негодный мальчишка! Вот я сейчас надеру тебе уши!

Но мальчик ловко увернулся и спрятался за спину аббату. Он скорчил рожу и сказал:

- Дяденька, а когда вы по водосточной трубе карабкаться будете, то не лезьте голым задом кверху, а то подумают, что это лысый лезет!

- Аббат! - призвал граф. - А ну, хватайте этого мерзкого сопляка!

Аббат повернулся спиной к графу, растопырил руки, как бы желая охватить большой шар и, размахивая ими, стал топтаться на месте. Вдруг он пронзительно закричал:

- Пожар!.. Пожар!!. Насилуют!...

В один миг с разных сторон послышался топот множества ног и из нескольких дверей враз выскочили люди с ведрами воды. Первым делом они окатили аббата из ведра, и кто-то спросил:

- Что горит? Где?!.

Аббат, отфыркиваясь, отвечал:

- О, господа, успокойтесь - ничего страшного. Просто граф пожаловался, что сгорает от жажды.

Тут же пара ведер воды обрушилась на графа.

- Стоп, стоп, стоп! - распорядился один из прибежавших. - Не надо больше поливать графа Артуа. Вы, кажется, хотели утолить жажду? - обратился вельможа к графу.

- Да, и перекусить бы не помешало! - тотчас отвечал за него аббат.

- О, - удивился вельможа. - Так в чем же дело? Все вас давно ждут в парадной зале к ужину. Пойдемте, пойдемте, господа!

Любезный придворный провел их в парадную залу, где, как это бывало и при французском дворе, толклось множество народа. Вдоль стен стояли накрытые столы, но за них ещё никто не уселся. Поодаль, на подиуме у одной из стен, сидел на троне император, а рядом, на троне чуть меньше, царственно восседала императрица. Император заметил вошедших и хлопнул в ладоши. В наступившей тишине он торжественно возгласил:

- Мужики! Тут к нам новенькие приехали из Франции, граф Артуа и аббат Крюшон, да вы их знаете - вон они, мокренькие. Прошу любить и жаловать.

Императрица сделала любезный кивок и помахала издали веером - графу показалось, что она подмигнула ему. "Хороший знак", - подумал он и взбодрился духом.

- Кстати, господа, по особой просьбе иностранных послов в честь наших гостей будут поданы блюда из французской кухни! - объявил император.

Все захлопали в ладоши.

- Странно, - сказал граф аббату Крюшону, - сомневаюсь, чтобы тут могли знать французскую кухню!

- Чего же не знать, - отвечал один из придворных, стоявший поблизости. - Вы, французы, лягушатники, кто вас не знает!

- На подобное прозвище можно и обидеться, - заметил граф, - но я уверен, что вы это сказали без дурного умысла.

- Да? - язвительно переспросил некитаец. - Только не уверяйте меня, будто это вы вчера пытались перехрюкать свинью под окном премьер-министра я все равно не поверю.

- О чем толкует этот недоумок? - громко спросил граф аббата. - Может, так в Некитае принято напрашиваться на поединок?

Аббат примирительно отвечал:

- Не теряйте самообладания, граф, это же язычники, откуда им знать христианские понятия!

Некитаец скривился, понюхал воздух и произнес странную фразу:

- Да уж, граф, вас на хлеб не намажешь!

- Вот именно, - гордо отвечал граф. - Не на такого напали, и чем раньше это все поймут, тем лучше!

В ответ на это некитаец стал делать губой и руками какие-то странные жесты, явно напрашиваясь на ссору. Вокруг них стал собираться кружок.

- Что это с графом? - послышалось за спиной у графа Артуа.

- Да вишь, плохо облили - все ещё не остыл парень, - отвечал кто-то.

- Так яйца ему надо оборвать - глядишь, и успокоится, - произнес ещё кто-то.

Граф вскипел. Он резко обернулся, желая разглядеть негодяя. К счастью, в этот самый миг пригласили к столу и все дружно кинулись занимать места. Графа и аббата подхватило волной и выплеснуло к столу рядом с двумя дамами не первой молодости. Оглядевшись, граф заметил наискосок от себя у противоположной стены европейца с моноклем - того самого, что порвал бумажку с адресом.

- Прошу прощения, - осведомился граф Артуа у своей дамы, - вы случайно не знаете, кто тот человек с моноклем?

Дама игриво хихикнула и уперлась в ногу графа коленкой.

- Это барон фон Пфлюген-Пфланцен, прусский посланник, - разъяснила она, наклоняясь пониже и показывая свое декольте.

Рядом с прусским посланник сидел ещё один человек европейской внешности - с мясистым красным лицом, с рыжеватыми бакенбардами и бесцветными водянистыми глазами.

- А! - сказал граф. - Понимаю... А кто вон тот, с бакенбардами?

- Это британский посланник, сэр Тапкин, - отвечала дама. - Кстати, меня зовут Зузу.

- Значит, мы имеем дело с англо-германским альянсом, - сказал сам себе граф, а вслух принялся извиняться. - О, прошу прощения за оплошность, признаться, я не решился поинтересоваться прямо. Кстати, позвольте представиться: наследный граф Артуа из гасконской ветви.

- Да уж знаю, - вновь хихкнула дама.

В этот момент к столу, где находились граф и аббат, подошли двое слуг, каждый с огромным подносом, на котором виднелась гора чего-то зеленого, а третий слуга - очевидно, кравчий - громогласно объявил:

- Внимание! Специально для наших дорогих французских гостей национальное французское блюдо. От императора!.. - слуга сделал торжественную паузу. - Лягушачья икра, господа!.. Приятного аппетита.

Слуги поставили перед графом и аббатом по огромному подносу с лягушачьей икрой, а весь зал дружно зааплодировал. При этом, графу показалось, что Пфлюген злорадно ощерил рот, а Тапкин довольно потирает руки. Граф и аббат с вытянувшимися лицами переглянулись между собой, и тут графа Артуа осенило.

- Я знаю, - прошептал он аббату, - это подлость Пфлюген-Пфланцена!

Но граф не собирался сдаваться так просто. Он поднялся с места и объявил в парадном тоне:

- Выражаю нашу общую признательность его величеству за внимание к скромным птуешественникам из Франции. Однако в знак нашего доброго отношения, а также не желая себе положения исключительности... мы с аббатом единодушно решили - послать оба подноса с лягушачьей икрой нашим, так сказать, соседям по Европе. Барон фон Пфлюген-Пфланцен и лорд Тапкин примите от нас эту икру!

Зал разразился рукоплесканиями.

- Как благородно! - восхищенно произнесла Зузу. - Вот она, французская косточка!

Но Пфлюген и Тапкин тоже были не лыком шиты. В ответ на речь графа поднялся британский посланник и произнес:

- Господа! От всего сердца спешу поблагодарить наших, как вы выразились, граф, соседей по Европе. Право - мы с бароном сердечно тронуты.

- Э! - сказал себе граф Артуа. - Где-то я слышал этот голос... А не ты ли, голубчик, лажал иезуитов в глазах императора всего час назад?

Меж тем, Тапкин продолжал:

- Но мы, увы, не можем принять этот щедрый дар. Во-первых, мы не вправе лишить дружественных французов привычной для них пищи. Во-вторых, эта икра - дар императора, а от того, что дарит монарх, отказываться не пристало. И в-третьих, мы с бароном, как это и заведено при некитайском дворе, получаем от его величества свою традиционную национальную пищу. Я, в частности, - ростбиф и пудинг с изюмом, - сэр Тапкин поднял вверх на палочке немалой величины ростбиф, аппетитно сочащийся соусом и благоухающий даже издали, а затем торжественно вознес в обеих руках опять-таки немалый горшок с пудингом. - А барон...

- А я получаю, - горделиво заявил барон Пфлюген, - тушеную капусту с сосисками и говяжий студень, - и он показал тарелку с горой сосисок и капустой - у графа и аббата так и заурчало в животе от вида сосисок и ростбифа.

- Так что, - заключил Тапкин, - мы вынуждены отказаться от великодушного дара наших европейских друзей-французов! Ешьте, господа, свою икру сами!

Зал снова зааплодировал.

- Тоже очень великодушно, - растроганно промолвила Зузу. - Ах, вы, европейцы такие воспитанные!

А граф меж тем едва не потерял сознание при виде кушаний, назначенных пруссаку и британцу. Он горячо возненавидел обоих и благородно решил отомстить обоим. Однако его друг ещё не сказал своего слова и не собирался отступать так просто. Аббат поднялся с места и заявил:

- Вот граф сказал, будто мы хотим поделиться лягушачьей икрой только с европейцами, а мы со всеми хотим поделиться. Нам, как христианам, подобает скромность. Ваше величество! - спасибо за адресок, то есть, - поправился аббат, - я хочу сказать, за подарок. Но мы не хотим ничем выделяться пусть эту икру разделят между всеми гостями в этом зале, а мы будем есть то же, что и остальные. Долой эти привилегии - и да здравствует простота и скромность!

Вновь раздались аплодисменты, однако императрица горячо возразила:

- Нет, нет! Вы так устали с дороги, дорогой аббат, и вы, граф! Мы не должны мучать вас непривычной пищей, - правда, дорогой? - обратилась она к супругу.

- Да пускай едят свою икру, чего там, - великодушно согласился император. - Ешьте, мужики, сколько влезет, не стесняйтесь! Я уже распорядился - вас теперь каждый день будут так кормить. Так что кушайте на здоровье!

- Приятного аппетита! - хором произнес весь зал, а Пфлюген и Тапкин мерзко заухмылялись.

Граф посмотрел на икру и ему стало тошно. Он сидел со слезами на глазах и молча страдал. Есть хотелось невыносимо, но лягушачью икру он есть не мог. А меж тем вокруг так все и чавкало, так и хрустело разными вкусными сочными кусочками. "Еще немного - и я сойду с ума", - подумал граф.

Однако отчаиваться не в обычаях храбрых гасконцев. Граф и теперь нашел выход. Он сделал вид, будто ухаживает за своей дамой, и стал накладывать ей в тарелку разные лакомства. Изображая таким образом галантное ухаживание и перемежая свои усилия всякими любезностями и шуточками, граф ухитрялся незаметно угоститься то одним, то другим, то третьим. Краем глаза он заметил, что аббат последовал его примеру и, рассказывая своей даме житие святого Варсонофия, изображал в лицах, как того искушали бесы в пустыне во время его поста.

- А лукавый и сует под нос святому Варсонофию кусок ветчины - вот такой, - увлеченно излагал аббат. - А Варсонофий, как он есть святой подвижник, отказывается. Тогда бес ам! - этот кусок - вот так! - видите? да и ням его - ням! ням! - и весь съел... Кстати, давайте я вам порежу ваш окорок...

- О, - улыбнулась дама, - Как вы, французы, любезны!

- Да уж, мы такие, - отвечал аббат и, складывая окорок на тарелку даме, ловко сбросил себе в рукав два завидных куска.

Не отставал и граф. Но вслед за одной бедой навалилась другая - графу Артуа внезапно заложило нос. Проклятые сопли так и подступали, не давая дышать, и уже начали капать на стол. Но граф не потерялся и тут - он сделал вид, будто уронил на пол свою вилку. Нагнувшись пониже, чтоб никто его не видел, граф - чтобы сделать приятное Зузу и отвести подозрения относительно истинной причины своего нырка под стол - пожал ей коленки. Довольная Зузу нежно захихикала, а граф стал срочно сморкаться в рукав - его платок, как назло, куда-то запропастился. Он быстренько вытер рукав о сиденье соседки разумеется, с тыльной нижней стороны - и выбрался наружу. Он продолжал любезничать с Зузу, вновь и вновь, по мере надобности, наклоняясь под стол и мазая о её сиденье - с нижней стороны - новую порцию соплей. Так он повторял свою проделку несколько раз, а Зузу, в ответ на ухаживания графа, сама то и дело склонялась к его плечу, шаловливо щебеча всякие пустяки. Таким образом, граф отважно выпутался из всех передряг, что послала ему судьба, однако злодейка готовила ему новые испытания - каковы они, будет видно из дальнейшего рассказа.

Послышался чей-то крик:

- Нет, вы послушайте! Вы только послушайте, что пишет этот негодник!

Взоры всех обратились в сторону императора - крик исходил от какого-то очкастого мужчины, невесть когда появившегося у трона с листком бумаги в руке. Другой рукой он тащил уже знакомого графу чернокожего мальчишку.

- Это учитель словесности, наставник нашего принца, - разъяснила Зузу, отвечая на вопрос графа.

- Как! - потрясенно воскликнул граф. - Вот этот негритенок - сын императора, наследник престола?!.

- Ну да, разве вы сами не видите? Он же весь в отца, - ласково улыбнулась Зузу.

- Вот так так! А я-то назвал его сопляком и хотел драть за ухо! сказал граф сам себе. - Хорошо, что аббат мне помешал.

Меж тем словесник продолжал на весь зал:

- Ваше величество! Я велел этому сорванцу написать сочинение "За что я люблю папу" - и что же?

- А что такое? - спросила государыня, сойдя с трона и нежно обнимая свое дитя.

- А вы прочитайте! - потребовал словесник и сунул императору листок.

Император начал было читать, но словесник снова потребовал:

- Нет, вы вслух читайте, чтоб все слышали!

Император начал было читать:

- За что... что я не... - побагровел и сказал: - Что-то я не разбираю почерка.

- Дайте сюда, я сам прочитаю, - словесник забрал бумагу из руки императора и громко зачитал:

- За что я не люблю папу.

Сочинение.

ЗА ЧТО Я НЕ ЛЮБЛЮ ПАПУ

Папа давно всем обрыд. Я очень не люблю его. По-моему, он козел. Один раз я налил ему в ночной горшок апельсинового сока. Так этот додик стал бегать и всем доказывать, что достиг просветления. Да только никто не стал пробовать. Он совсем додик - придет, че-то хнычет, хнычет... К тому же, он мне не папа. Мой папа - конюх Ахмед. Мама сама сказала. Да все и так знают. Говорят, скоро придет какой-то мокрушник и влепит папе богатырский чудо-моргушник.

Поскорей бы это случилось.

Словесник закончил зачитку сочинения. В мертвой тишине было слышно, как шуршит кровь в капиллярах венценосного лба - император то наливался багровым цветом, как пион, то белел, как Гималайские вершины. Наконец, окрас его лица принял какой-то полосатый вид и на этом установился. Все ждали, что будет дальше, но император молчал. Кто-то из придворных робко произнес что-то о мальчишеских шалостях, другой неуверенно бормотнул о вреде для детского здоровья ранней мастурбации, и тут император заговорил.

- Эта молодежь... - с глубокомысленным видом произнес он. - Она всегда ищет романтики... Но проходит время юношеских порывов и... - император мелко закивал головой, что должно было изображать мудрую снисходительность, - и жизнь берет свое. Мы все были романтиками, а теперь вон... - и государь снова мудро закивал, - жрать-то охота, небось!

Зал облегченно перевел дыхание.

- Да, да! - послышался отовсюду хор восклицаний. - До чего точно сказано! У мальчишек - у них всегда в голове романтика.

Аббат Крюшон поднялся и громко сказал:

- Вот тут говорят, что принцу пора расстаться с юношеским романтизмом, да и адресок, дескать, забыть надо, - хотя никто не говорил ничего подобного, - а я говорю, что в его возрасте подобная возвышенность ума чрезвычайна похвальна! - да и адрес мы помним без всякой бумажки!..

Император одобрительно посмотрел на Крюшона и милостиво кивнул ему. Посыпались новые восклицания.

- Аббат совершенно прав! У мальчика романтический склад души, это замечательно!

- Конечно, конечно, сразу видать будущего поэта!

С места поднялся один из придворных и сказал:

- Ваше величество! Но если у наследника такая романтическая душа и к тому же - незаурядные литературные способности, почему бы с ним не позаниматься кому-либо из наших мэтров?

- Да, да! Например, Ли Фаню! - тотчас отозвался зал.

Император несколько нахмурился - он был в размолвке с Ли Фанем. Императрица же немедленно ухватилась за эти слова:

- У мальчика литературный талант, а из-за твоего Тарзана, - накинулась она на супруга, - наш лучший писатель Ли Фань удален от двора (хотя Ли Фань сидел в это время за одним из столов). - А кто же будет заниматься с ребенком?

Тут встал из-за стола редактор одной из двух местных газет Ван Вэй:

- Ваше величество! Мы тут посоветовались и единогласно решили... У нас тут есть избранный кружок любителей изящного - "Золотой аргонавт". Мы туда, конечно, только самых лучших стихотворцев берем, но у принца такой талант, что и обсуждать-то нечего... В общем, мы его записали в почетные члены с присвоением звания "золотой аргонавт". Так что пусть приходит, мы его вырастим во всемирного поэта!

"Золотой аргонавт" гордо оглядывался по сторонам, корча рожи всем сразу.

- Ну, вот видишь, обошлись и без Ли Фаня! - засмеялся император.

Зал дружно поддержал, вежливо похихикивая.

- А я, ваше величество, из своего детства могу похожий случай рассказать! Можно? - заговорил один из некитайцев, и граф узнал в нем того, кто предлагал оборвать ему яйца.

- Кто это? - спросил граф Зузу.

- Это Гу Жуй, у них соперничество с Ли Фанем, - охотно объяснила Зузу.

- Значит, был я, помню, сопляком-подростком, лет тринадцать, что ли... Ну, ясно, тоже своего старика за козла держал - ума-то не было, романтика одна в башке. Ну, значит, была у нас одна служаночка без пробы, сикушка на год меня моложе. Я уж её и там тискал, и тут, - ну, кое-как сговорил придти вечерком в сарай. Хожу гоголем целый день, на старика как на додика посматриваю - ну, ещё бы, первая любовь. А старый хрен-то подслушал, как мы сговаривались, я вечером-то на конюшню пошел, захожу - а старик-то мой телку уже завалил да шоркает, только шерсть летит. Повернул ко мне голову и смеется: что, куренок, думал отца обскакать? будешь знать - не лезь поперед батьки в пекло! Да уж так неделю её и валял, пока не натешился, - ну, потом и мне кое-чего досталось... Так что романтика романтикой, а против отца-то кишка тонка!

Все посмеялись над незадачливым Гу Жуем, и история с сочинением как будто уже совершенно загладилась. Произнесли тост за новоиспеченного "золотого аргонавта", и тут вдруг встал Ли Фань и громко произнес:

- Гу Жуй, ты потаскушка!

- Почему это? - обиделся Гу Жуй.

- Да потому что твой отец помер, когда тебе и трех лет не было, я точно знаю! Ты нарочно все выдумал, чтобы подольститься, да ещё отца своего измарал, подлец!

Возникла неловкость. Гу Жуй покраснел и стал неуклюже оправдываться:

- Ну, насвистел маленько, а что такого? Я же не для себя - для государя нашего старался. Приятно, думаешь, когда твой сын такую парашу под нос навалит, да ещё при всех! Вон император - как пеобанный сидит. Ну, думаю, срочно надо какую-нибудь ересь покруче запулить... Что тут особенного?

Император побагровел. Он с неудовольствием заметил Гу Жую:

- Да, Гу Жуй, тебя на хлеб не намажешь!

- Почему, ваше величество? - испугался Гу Жуй.

- А кто же бутерброд с таким говном будет есть! - отвечал император и злорадно засмеялся.

Императрица тоже была недовольна. Она досадливо наморщилась и выговорила Гу Жую:

- Фу, Гу Жуй, какой ты неграциозный! Поучился бы манерам хоть у наших французских гостей!

- А что я? - продолжал неловко оправдываться Гу Жуй. - Манеры как манеры. Вон граф - я видел, он сопли на сиденье мажет.

Граф Артуа побледнел:

- Извольте взять свои слова назад, сударь! Вы - низкий клеветник! гневно закричал он, выскакивая из-за стола.

- Ничего не клеветник, - стоял на своем Гу Жуй. - Переверни-ка стул, небось, сразу все убедятся. Ну, что, боишься проверки?

- Или вы принесете мне извинения, Гу Жуй, - торжественно заявил граф, - или мы будем драться на шпагах!

- Ну вот еще! Это из-за соплей драться? - обиженно спросил Гу Жуй.

- Стул! Граф, ты стул-то переверни сперва! - дружно закричали по залу.

К графу подошло несколько некитайцев:

- Граф, вы не разрешите осмотреть ваш стул?

- Пожалуйста, - холодно отвечал граф, торжествуя про себя - он-то знал, что ничем не рискует.

Его стул подняли и перевернули сиденьем вверх. Граф обомлел: вся обивка снизу была вымазана свежими соплями!!! Но ведь он же её не касался!..

- Это не мои сопли! - завопил граф. - Кто посмел их намазать на мой стул?!.

Его взгляд встретился с робким взглядом Зузу.

- Я думала, по-французски так принято ухаживать... - виновато пролепетала дама и покраснела - оказывается, она заметила любезность графа и решила ответить ему тем же.

Стул меж тем поставили на место, и граф рухнул на злосчастное сиденье. Он уже был не в силах что-то доказывать. Челюсть его отвисла, дыхание перехватило - граф был едва ли не при смерти. Подлец Пфлюген брезгливо скривил рот и, пользуясь моноклем как лорнетом, стал разглядывать графа, как если бы глядел в лупу на какое-нибудь гнусное насекомое. Краснорожий Тапкин в тон ему изображал гадливость, зажимая рукой рот, как будто сдерживая приступ рвоты. Но у графа даже не было духу возмутиться их жестами - он был полностью потерян.

- Ах, ваше сиятельство, как вы неосторожно, - укоризненно попенял ему аббат. - Сморкались бы уж лучше в карман!

Действительно, всяк согласится, что граф поступил опрометчиво, допустив проверку осморканного сиденья. Но ведь он-то мазал сопли на соседний стул, а проверить-то хотели то сиденье, которое занимал он сам! Он же полагал, что этот стул послужит безупречным свидетельством в его пользу! Так что не надо осуждать графа строго за его промах - с кем не бывало: думаешь одно, а выходит другое.

Граф сидел, ничего не воспринимая вокруг, и пришел в себя только из-за голосов позади него:

- Ты смотри, как икру наворачивает! Все-таки свое, родное - его ничем не заменишь!

- Ну, национальное блюдо есть национальное блюдо, да дело здесь не в этом, - возразил другой голос. - Я верно слышал, от икры потенция раз в десять сильнее - вот он и лопает за обе щеки.

- Так ты думаешь, он уж затевает к нашей государыне подкатиться? спросил первый голос.

- Факт! - подтвердил второй. - Он ещё только в залу вошел, а я уж вижу: он к государыне в постель задумал.

- Эх, как жрет-то все-таки - залюбуешься! - восхитился первый. - Даже не солит!

"О чем это они?" - с удивлением подумал граф и только теперь заметил, что он вовсю уплетает лягушачью икру - огромное блюдо перед ним было уже наполовину пусто, а граф как раз остановил руку с полной горстью икры у самого своего рта. Минутой позже он ощутил мертвую тишину, царящую в зале, а ещё через миг осознал и причину ее: оказывается, все вокруг прекратили свои занятия и во все глаза таращились на графа - как он пожирает свое блюдо.

- Кушайте, кушайте, граф, что же вы перестали! - любезно попросила государыня и ласково улыбнулась. - Мы все любовались, глядя на ваш аппетит!

- Я вас щиплю, щиплю! - прошипел аббат Крюшон. - Вы чавкали на весь зал, прошу прощения, как свинья над корытом! Не понимаю, как вы можете есть эту гадость?

Графа едва не вывернуло прямо при всех, но, к счастью, в этот самый миг император объявил:

- Теперь, когда последний из гостей наелся, самое время и малость встряхнуться. Танцы, господа!

Все повскакали со своих мест, и множество пар закружилось по полу в танцах, не слишком похожих на французские - они были неизмеримо изящней по рисунку и по грациозности танцующих. Граф и аббат, однако, не вошли в число танцующих - аббат как лицо духовное, а граф был слишком подавлен. Он мрачно слонялся из стороны в сторону в каком-то обалделом состоянии - не то лунатик наяву, не то... хрен знает кто. Но не то аббат - он был в самом приподнятом настроении и, расхаживая по залу, уже выбирал, с кого бы ему начать обращение в первоапостольскую католическую веру. Он заговаривал то с одним, то с другим, знакомился, раскланивался, любезничал с дамами - в общем, не терял времени даром. Однако аббат не подозревал, что каждое его движение внимательно наблюдает пара настороженных глаз.

Глаза эти принадлежали императорскому палачу. Человек он был весьма достойный и почтенный, однако у палача была одна черта - он во всех и каждом подозревал конкурентов. Ему почему-то казалось, что все как один стремятся занять его место, что они постоянно только о том и помышляют и строят всякие козни с этой целью. Особенно ревниво он относился к вновь прибывшим, а что до аббата Крюшона, то его палач возненавидел с первого взгляда. Ему сразу стало совершенно ясно: этот иезуит прибыл в Некитай исключительно с целью оттеснить его от должности и самому стать императорским палачом. Соответственно этому подозрению палач воспринимал и все действия Крюшона с момента его появления во дворце: аббат улыбался и заговаривал с каким-нибудь сановником - палач кожей чувствовал, что аббат склоняет вельможу подговорить императора в пользу аббата, аббат смотрел в сторону трона - само собой, думал палач, французский колдун пытается мысленно уговорить императора отрешить от должности палача - ну, и все в таком роде.

В это время аббат присмотрел себе кандидата в первые прихожане - одну из дам, увядающую, полную и с томными глазами, что, по опыту аббата, выдавало натуру, склонную к религиозности. Он заговорил с ней:

- Дочь моя, ты ведь давно мечтаешь услышать наставления об истинной христианской вере, правда?

Палач не слышал этих слов, но по постному выражению на лице аббата мгновенно распознал: аббат выпрашивает себе его должность! Он не мог долее выносить этого. Палач подскочил к аббату с самым решительным видом и крикнул тому в лицо:

- Да хватит уже, аббат, прекратите это! Когда же вы наконец поймете император не поставит вас на фелляцию!

Аббат не знал, что такое фелляция, и не понял слов палача, однако моментально сообразил, что необходимо немедленно дать отпор наглому язычнику. Он вытащил заветную заточку, принял надлежащую позу и кротко процедил сквозь зубы:

- Вот вы говорите, что император не поставит меня на фелляцию, а император поставит меня на фелляцию!

И аббат победоносно посмотрел прямо в глаза своему противнику. Окружающие их придворные тотчас разделились на две партии. Большинство приняло сторону палача и накинулось на аббата:

- До чего довести человека! А ведь и пяти минут не беседуют!

- Аббат, вам же сказали! Вас же не поставят на фелляцию, зачем вы изводите нашего палача?

Однако у аббата нашлись и союзники. Так, Гу Жуй, несмотря на свою давешнюю размолвку с одним из французов, по достоинству оценил прямоту и полемический задор аббата. Он восхитился:

- Нет, вы только посмотрите! Только-только приехал в Некитай, а уже довел до белого каления нашего палача! Нет, господа, это просто талант остается только шляпу снять!

- Что это там происходит? - полюбопытствовал император, заметив с высоты трона эту полемику.

- Аббат с палачом ведут диспут о вере, - доложили властителю.

- Теологический диспут с палачом? - поразился император. - Но зачем же аббату тратить свой жар проповедника на палача! Отведите, немедленно отведите аббата к нашим подвижникам - вот с кем он сможет потолковать всласть.

К аббату подошли двое придворных и предложили:

- Святой аббат, император спрашивает - не хотели бы вы изложить свое учение в более подобающей обстановке? Наши богословы жаждут вашего выступления!

- Как христианский миссионер могу ли я уклониться от религиозной дискуссии? - отвечал аббат. - Конечно, я всегда готов исполнить свой долг наставить в истинной вере.

Аббата повели куда-то прочь из залы, потом спустились в какое-то подземелье, потом вошли в какую-то странную комнату, перед входом в которую качалось какое-то подобие белой ладони размером в рост человека из неизвестного белого материала, похожего на слоновую кость. Аббат проскочил под ладонью и проник в эту комнату, и вдруг - послышался резкий сухой треск, будто рвалось полотно, и - аббат неожиданно очутился в некоем подземелье или пещере. Впрочем, она была довольно вместительной - в пещере находилось человек пятнадцать или больше. С изумлением аббат узнал в одном из них графа Артуа, только тот был почему-то совершенно обнажен и лежал на полу, задумчиво подперевшись рукой. Впрочем, раздет был не только граф - на половине этих пещерных жителей не было никакой одежды. Человека три увлеченно толковали меж собой.

- Да нет же, - горячо доказывал кто-то лысый в очках, - вы не понимаете! Все дело в том, что _собственно логический, или формально-логический, или просто логический момент в предметной сущности слова необходимо тщательнейшим образом отличать как от эйдетического момента, так и от разных диалектических моментов эйдоса, например, от энергийно-символического, и уж подавно от тех моментов слова, которые относятся не к предметной сущности слова, а к его абсолютно меональным оформлениям, например, к аноэтической энергеме, рождающей из себя психическое!_

- Это дискутабельно! - мгновенно возразил другой язычник в набедренной повязке. - Васубандху совершенно иначе трактует проблему едино-множествености пуруш!

- Э, господа, - отвечал на это третий спорщик, - да вы же оба эпигогику забывате. Эпигогику вам, батенька, надо подтянуть, эпигогику!

- Граф! - воскликнул меж тем удивленный аббат. - Как вы сюда попали? Вот не думал, что вас может привлекать религиозный диспут... Но зачем вы разделись?

Граф Артуа молча кивнул головой, давая знать, что узнал аббата, но не отвечал. Остальные, перестав дискутировать, принялись рассматривать аббата.

- Простите, господа, а где я нахожусь? - задал вопрос аббат.

- Среди просветленных, дорогой, - отвечал кто-то смуглый и крючконосый. - В самой, слушай, Шангри-Ла!

- А! Это место, где скрываются отпетые язычники, дабы пакостить добрым христианам? - припомнил аббат. - Что ж, я с радостью приобщу вас к истине христианского учения.

- А в чем заключается эта истина? - последовал вопрос.

Аббат окрыл рот, чтобы ответить, и вдруг с изумлением и ужасом ощутил в своей голове полное зияние - он не помнил ни строчки из Писания! Хуже того, вообще все догматы святой веры, как по мановению волшебной палочки, в один миг покинули его ум, - аббат даже не мог вспомнить, кто такой Саваоф и чем он замечателен. И это ещё было не единственной неприятностью: аббат вдруг почувстовал, что забыл посетить до начала дискуссии кое-какое помещение, дабы избавиться от излишков жидкости, и теперь этот избыток подавал властные позывы. Но если злые язычники, наведшие на аббата свое помрачение, ожидали, что избранник ордена иезуитов откажется от дискуссии, то они жестоко просчитались. Аббат Крюшон не собирался сдаваться так просто. Ничем не выдавая своего замешательства перед этими еретиками, аббат бойко отвечал:

- Нет ничего проще святой истины. Перво-наперво, надо исполнять все заповеди, во-вторых, жертвовать на Божью церковь, в-третьих, почитать священника твоего, ну и, терпеть, потому что Господь терпел и нам велел!

Просветленные Шангри-Ла обменялись взглядами.

- Хм-хм, - произнес один из них. - А вот хотелось бы знать, какова наипервейшая заповедь?

- Ну, если по порядку, то первейшая обязанность каждого христианина это двести девяносто раз переписать своей рукой Письмо Счастья, - отвечал аббат ни на миг не задумываясь. - Во-вторых - собственно, это даже во-первых, - нельзя громко пускать ветры, находясь в обществе - это очень неприлично. В-третьих, надо стричь ногти и любезно говорить с дамами. Четвертое...

- Все, все, достаточно, - прервал его один из отшельников. - А вот хотелось бы ещё знать - как надлежит почитать священника твоего?

- О, - охотно делился сокровенной истиной аббат, - в этом нет ничего сложного. Нужно всячески ублажать его, вот и все. Например, если ты встретил священника где-нибудь на улице, то надо скорее подойти и предложить ему взаймы деньги, а потом не требовать их назад. Далее, надо как можно чаще звать священника в дом пообедать и готовить самые сытные и вкусные блюда. Потом, подобает почаще водить к нему на исповедь свою жену, а если дочка вошла в пору, то и её, - и надлежит их оставлять на исповеди на часок-другой, а самому вставать на часы у дверей и следить, чтобы никто не помешал. Тогда жене и дочери уж не вздумается гулять с кем-нибудь, яко блудливой козе. Потом, надо узнавать, нет ли у батюшки каких-нибудь святых занятий, - например, он любит нюхать табак или пить кофе, - ну и, надлежит оказывать ему всяческую помощь в этих молитвенных трудах, покупать месячный запас лучших сортов табаку и кофе. В общем, священника надо почитать всеми доступными способами. Как видите, - закончил аббат Крюшон, - в христианском учении нет ничего непонятного.

- Понятно, - протянул кто-то.

- Ах, Фубрик, как он излагает! - восхищенно сказал другой. Заслушаться можно.

- Ну что, язычники, будете креститься? - спросил аббат.

Не отвечая на его вопрос один из просветленных окинул взглядом свою шайку и спросил:

- Ну, мужики, что скажете? Вот ты, Зара?

- А что, - задумчиво протянул тот, кого назвали Зарой, - чем это хуже "Популярной Библии в картинках"...

- Да и письмо счастья у нас давно никто не писал, - поддержал другой язычник. - Чего там, пущай проповедует!

- Но сначала надо испытать его на Страшном Суде, - сказал Зара. - Как думаешь, Готама?

- Согласен, - кивнул Готама.

- А ты, Сен-Пьер? Фома?.. Жомка?.. Киви-Кави?.. Ходжа?..

- Согласен... согласен - понеслось по помещению.

- Итак, аббат, - заговорил старший, по видимости, просветленный. - Мы обращаемся вам вот с какой просьбой. Вы ведь верите в загробное воздаяние?

- А как же, - подтвердил аббат, - все помрем и к чертям пойдем.

- Ну вот, мы и хотим просить вас взять на себя роль судии - разобрать дела усопших и воздать им, что причитается.

- Нет ничего проще, - отвечал аббат. - Где тут усопшие?

В один миг очертания подземелья расплылись и как бы отодвинулись куда-то далеко, хотя непонятным образом все присутствующие в пещере продолжали оставаться где-то рядом. А перед аббатом возникли души впрочем, выглядели они вполне телесно. Это были те, чью загробную долю надлежало определить на суде, а также обвинители и свидетели и все прочие, кому полагается быть в подобных случаях.

- Говорите, усопшие! - повелел ангел смерти с пылающим мечом в деснице.

КОТ И СОБАКА НА СТРАШНОМ СУДЕ

Вперед выступил большой пестрый кот и человеческим языком произнес:

- М-мя-я-у! А что хочет услышать достопочтенный суд?

- Свидетель, расскажите про этих людей, про своих хозяев, - показал мечом ангел. - Как они с вами обращались?

Кот горько заплакал. Всхлипывая, он начал горестную повесть о невообразимых издевательствах и мучениях:

- Это волосы дыбом, как со мной обращались. Подумать только - назло кормили красной рыбой, сметаной и мясом, чтоб я растолстел и страдал от одышки! Уж не хочу - нет, несут на руках и у чашки посадят - давай, мол, ешь, мы нарочно устриц тебе купили! На улицу пойдут - и того хуже... Бывало, заберешься на дерево, сидишь на верхушке, мяукаешь со страху, так они ещё полезут и снимут, чтоб дальше мучать! А то сядут и шерсть расчесывают и бороду чешут, пока совсем не обессилею...

Кот зарыдал не в силах дальше продолжать рассказ о перенесенных страданиях. Публика в зале гневно роптала и ахала, сопереживая несчастному животному:

- Казнить таких! Бедный котик... Изверги!

- Господин судья! - обратился ангел. - Тут у нас ещё одно похожее дело. Не соблаговолите ли заслушать и его, а уж потом вынести приговор по обоим делам сразу?

- Зовите следующих грешников, - распорядился аббат, - ему, впрочем, уже было ясно, какой вердикт нужно вынести.

- Свидетель собака! - громким голосом повелел грозный ангел. - Что вы можете сказать об этих усопших, твоих хозяевах?

- Г-гав! - вымахнула вперед кудлатая, тощая как скелет собака. Она принялась вилять хвостом и прыгать на свежеприбывшие души, стремясь лизнуть их в лицо.

- Отвечайте же, собака! - потребовал ангел.

- Ой, такие хорошие люди, такие хорошие! - начала рассказывать кудлатая собака. - Добрые: целых два раза в неделю, а иногда и чаще плескали в чашку помои, вот как хорошо кормили! А ласковые какие - никогда не было, чтоб долго били - так, огреют палкой разок-другой в шутку да и повалятся спать тут же у конуры. А как играли со мной всегда, как баловали!..

- Как именно, свидетель? Отвечайте!

- Возьмут да в шутку сигарку горящим концом в нос ткнут, а потом сами же смеются, - ласково повествовала собака, не переставая махать хвостом. Родненькие мои!.. Как в раю у них жила, чистые анделы!..

Зал плакал от умиления.

- Вот ведь не все такие изуверы, как те, - вздохнула какая-то сердобольная женщина, утираясь платком.

- Господин судья! - обратился ангел. - Вы всесторонне ознакомились с показаниями. Каким будет ваше решение по обоим делам?

- Удивляюсь, что вы спрашиваете, - отвечал аббат. - Кажется, все и так проще пареной репы. Разумеется, каждому надо воздать по заслугам.

- Итак, ваш приговор в отношении кота? - вопросил ангел.

- Ну, коль скоро он так страдал, - рассудил аббат, - а ведь сказано: страждущие будут утешены, - то после этих адских мук ему надлежит заслуженное блаженство. Пускай он проживет новую жизнь у добрых хозяев вот тех самых, что так славно заботились о кудлатке.

- М-я-я-а-у! - заверещал кот, вытаращив глаза.

- Тихо! - грозно приказал ангел, и кот заткнулся.

- А какое наказание вы назначите этим изуверам, его хозяевам?

- Само собой, им должно воздать око за око - то есть теми же муками, которыми они язвили несчастное животное. Пускай, - приговорил аббат, - кот станет их хозяином и воздаст им сполна всем тем, что получал от них.

- А значит, - уточнил ангел, - коту присудить и собачью жизнь, и эту?

- Вот именно.

- А каков ваш вердикт в отношении добрых хозяев и их собаки?

- Собачка, само собой, должна отплатить добром за добро, - отвечал аббат Крюшон, - а то есть, приговаривается содержать каждого из хозяев всю их жизнь в условиях такого же блаженства, в каком и они её держали.

- Ну, а чем вознаградить добрых хозяев?

- А хозяева, раз они такие веселые люди, - вынес решение аббат, пусть ложатся, сняв штаны, в лужу задом кверху, вставляют себе в известный проход запаленную сигарку и кричат: ту-ту! мы плывем на "Титанике"! - а сигарка пускай себе сгорает до конца, и пусть вокруг летают херувимы и нежно играют на арфах!

Зал поднялся в единодушном порыве и рукоплесканиями встретил историческое решение мудрого судьи. Однако всего через миг все пропало. Аббат не успел насладиться заслуженными почестями, как уже вновь оказался в прежней пещере.

- А что, мужики, годится, - произнес тот, кого назвали Фубрик. - Я бы только ещё присудил собаке жизнь кота прожить - надо же ей и эту сторону медали узнать. А в остальном - полностью согласен.

- Молодцом, аббат! - одобрили и другие язычники.

- Ну, аббат, - заговорил старший из просветленных, - со Страшным Судом вы справились, тут ничего не скажешь. Раз так, отдаем вам в приход Некитай - проповедуйте, пока не надоест, все равно хуже не будет. А на память о нашей встрече вот вам подарок.

Он протянул аббату какой-то большой бумажный сверток, перевязанный красной тесемкой и скрепленый большой печатью с латинскими буквами.

- Что это? - полюбопытствовал аббат.

- Здесь послание, в котором ваш высший церковный иерарх по достоинству оценил ваш миссионерский подвиг, - отвечал шамбальеро.

Аббат сделал шаг из пещеры и вдруг заметил прислоненную к стене большую дубину. Не раздумывая ни мгновения, аббат схватил дубину и обрушил её на череп старшему из этих язычников - "С головки начинать надо, мелькнуло в голове у него. - Вожака прикончу, а там дело легче пойдет!" Увы! - глаз и рука подвели аббата - он промахнулся и вместе с дубиной покатился по каменному полу.

- Куда ему, косоглазому, - лениво отозвался один из шамбальеро.

- Не созрел еще, - согласился другой голый язычник.

А вслед за тем снова послышался сухой громкий треск, и - бум! - аббат вновь оказался у дверей парадной залы во дворце императора. Не утерпев, аббат распечатал дарованный ему свиток. Он оказался скрученной в трубку книжицей - тонкой, но состоящей из листов большого размера. На титульной странице был выведен крупными буквами заголовок: "Энциклика и булла его святейшества папы римского. О богомерзких хулах и измышлениях негодного еретика аббата Крюшона на святое учение Господа Нашего Иисуса Христа". В глазах аббата потемнело, он мешком осел на пол и тут, прежде чем потерять сознание, не утерпел вторично: горячая жидкость безо всякого участия воли аббата неодолимо вырвалась на свободу из его телесных недр и весело зажурчала по мраморному полу...

* * *

- Это потому, что он не истинной веры! - послышался голос от входа.

Все обернулись. Пламя костра осветило голову пришельца: очкастую, лысую и с каким-то тупо-нравоучительным лицом. Очевидно, незнакомец уже некоторое время сидел тут, слушая, как читают книгу. Глаза дзенца загорелись - он будто предвкушал нечто чрезвычайно приятное.

- Кто, вы сказали, не истинной веры? - переспросил он.

- Да аббат же этот! - отвечал незнакомец. - Сразу видно, что держится ереси. Будь у него истинная вера, он бы до конца утерпел.

Дзенец покивал и снова спросил:

- Простите, а до какого конца? До самой смерти, что ли?

- А хотя бы и так, - стоял на своем гость. - На муки пойди, на смерть, а держись своих идеалов! Вот тогда видно, что у тебя истинная вера.

- Кент, ты что лепишь, - не выдержал Фубрик. - По-твоему, если истинная вера, то уже до самой смерти не ссать-не срать? Этак ведь и пузырь лопнет!

Незнакомец не успел возразить. Ходжа, более других приверженный правилам вежливости, учтиво поинтересовался:

- Скажите, почтенный гость, а как ваше имя и по каким обстоятельствам вы здесь оказались? Кстати, уважаемый, пройдите-ка к огню - я вижу, вам не мешает обсохнуть.

Пришелец сел у костра и то ли весь побагровел, то ли его так освещал огонь, но только у него даже вся лысина стала пунцовой. Он, казалось, не то чем-то оскорблен в своих лучших чувствах, не то чего-то никак не может понять. Такое лицо, например, может быть у человека, которому только что научно доказали, что ему надлежит, в целях правильного питания, каждый день жевать тряпку для мытья полов: с одной стороны, душа порывается возмутиться, с другой - а где взять аргументы против? - наука доказала!

Все долго ждали, когда пришелец представится или хотя бы что-то произнесет, но он молчал.

- Да ладно, мужики, - первым заговорил Фубрик. - Чего там. Может, человеку отойти надо. Отогреется и сам все расскажет.

- Я - Конан! - неожиданно дико взревел незнакомец - и тотчас осекся и замолчал с прежним выражением оскорбленного тупоумия на лице. Услышав это, ученик дзенца схватил дубину, ринулся на пришельца - и, увы, вновь промазал, ко всеобщему сожалению. Незнакомец не шелохнулся.

После новой паузы дзенец предложил:

- Друзья, давайте-ка продолжим чтение нашей книги. А то с этим, похоже, много не побеседуешь.

- И с этим тоже, - Фубрик повел подбородком в сторону нагого графа, спящему по-прежнему.

- Хорошо, я продолжу, - согласился Ходжа - и продолжил чтение вслух.

* * *

- Слушай, Ли Фань, - спросил император, - а ты что же это - меня что ли просмеиваешь? Неужели у меня на лице выражение тупой оскорбленности?

- А разве, ваше величество, вы в зеркало не смотритесь? - отвечал Ли Фань.

Император подошел к трюмо и долго себя разглядывал:

- Умные проницательные глаза человека, зрящего прямо в корень вещей... Морщинки мудрой улыбки у углов рта... Складка глубоко прозревающего мыслителя на челе... нет, я что-то не усматриваю у себя выражения оскорбленной тупости!

- Ну, вот видите! - ухмыльнулся Ли Фань. - Значит, не про вас и писано. Это я, ваше величество, вношу элемент загадочности в повествование.

- А, - сказал император. - Это ты правильно. Ну, читай, где ты там остановился? Ходжа продолжил чтение - это про графа, что ль? Кстати, что там с ним? Он все ещё на балу, поди?

* * *

Тем временем, пока наш аббат проводил время в теологическом диспуте с просветленными Шамбалы, - а побывал он именно там, ведь Шангри-Ла и Шамбала - это одно и то же, и кто не знает этого, тот негодный бездельник, козел и гондурас (но к тебе, читатель, это, конечно же, не относится - ведь ты сначала прочитал про Шамбалу и Шангри-ла и стал знать, что это одно и то же, и следовательно, к моменту прочтения про гондураса перестал быть таковым, если даже и являлся им первоначально. А кто просветил тебя? Кто вывел из состояния дремучего козельства и гондурасства? - Ли Фань, автор, кто же еще! Так цени же благородный труд писателя, черт тебя подери! Покупай его книги везде, где только не встретишь, друзьям дари, коллективные чтения устраивай - ну и прочее. А ежели писатель, как вот я, сидит без копейки, а ни одна сволочь столичная на его письма в издательства не отвечает, то ты-то имей совесть - разыщи ему издателя или хоть спонсора, на худой конец. Порадей корифею отечественной литературы, забодай тебя в корягу! А то снова в гондурасы скатишься - и кто тогда поможет? писатель-то, чай, сдохнет уже от бедности не то сопьется к хренам. Ну, ладно, это я маленько отвлекся, читай уж дальше, хрен с тобой, возлюбленный мой бесценный читатель!) Тем временем, значит, пока аббат имел свои диспуты, благородного гасконца с любвеобильным и отважным сердцем, - графа Артуа то есть - тоже не обошло нечто весьма замечательное.

Сначала граф ходил взад-вперед, помышляя, как бы ему убраться из дворца да и вообще из этой скверной страны, и не чаял уже ничего хорошего из своего - так думал граф - бесславно погубленного путешествия. Краем уха он ловил обрывки разных разговоров, и иные из них заинтересовали бы его в другое время. Так, прислонившись к одной из колонн, граф услышал, как два сановника вполголоса обсуждали ляпсус с сочинением принца:

- А ты заметил, как император-то задергался, когда при нем это пакостное сочинение прочитали?

- Да? А что такое?

- Как что - так весь и перекосился, так и побагровел...

- Да? Но он же сказал - его романтика принца растрогала?

- Да какая к свиньям романтика - императору в рот при всех нагадили, а он и притворился, чтобы сраму меньше было!

- Ай-ай! А мы ему верим...

- То-то - верь да оглядывайся - вон, у него уже и граф шпионит, да не туда смотришь, вон он - за колонной спрятался.

Граф отошел от колонны, не вступая в спор с подозрительными придворными. Он только постарался получше запомнить их лица, чтобы при случае узнать имена, а там... видно будет. Граф бросил взгляд в сторону престола и увидел, что его соседка по столу, Зузу, взошла к трону и что-то оживленно рассказывает императрице, хихикая и поглядывая на графа. Государыня, внимая рассказу своей фрейлины, тоже бросала в сторону графа пылкие взоры. "Хм, - приободрился граф Артуа, - это что-то значит!" Чутье опытного сердцееда не подвело графа - к нему пробрался слуга и негромко пригласил:

- Граф, государыня умоляет вас оказать ей честь личным знакомством и беседой тет-а-тет... Прошу вас - следуйте за мной.

Он повел графа прочь из зала и немедля за своей спиной граф Артуа услыхал голоса досужих завистников:

- Ну, что я говорил! Уже к императрице побежал, кобель!

- Само собой, а зря что ли он лягушачью-то икру горстями ел!

- А я сразу сказал - он только вошел, я уж вижу - жиголо это! Вишь, французы - самого породистого прислали: злой, нос крючком, ляжки во, от сопель так и лопается - жеребец лучшего завода!

- Это они против англичан интригуют, фаворит чтоб свой был.

- Э, - возразил кто-то на это, - какой хошь фаворит, а Ахмеда ему все равно не переплюнуть!

- Ну, Ахмеда куда переплюнуть! - согласились все хором. - Это конечно, но для новинки-то, на переменку с Ахмедом!.. Ты, смотри, как побежал!..

Графу страсть как захотелось повернуться и отразить эти измышления в стиле аббата Крюшона: вот вы говорите, что мне не переплюнуть Ахмеда, а мне его запросто переплюнуть! Но благородный граф счел ниже своего рыцарского достоинства вообще пререкаться с этими ничтожествами - и то сказать, их-то не звали в будуар императрицы для частной беседы.

А графа ввели именно туда. Императрица сделала слуге знак удалиться и ласково позвала графа к себе:

- Ну же, граф, придвиньте ваш табурет ближе... Еще ближе, еще... вот так, да... Я хочу побеседовать с вами как с другом - запросто.

Их колени уже почти соприкасались.

- Моя Зузу, - поведала императрица, - рассказала мне о вашей галантности за столом - вы ведь не будете сердиться на эту кокетку, ведь правда? Мы, женщины, бываем так откровенны между собой...

- Мадам, - отвечал граф как истинный рыцарь, - мое правило - никогда не сердиться на даму, что бы она ни сделала...

- О, - с восхищением протянула императрица, - как это благородно! Ах, граф, нам так недоставало человека, подобного вам! Вы представить себе не можете - я так одинока...

Государыня коснулась руки графа Артуа безотчетным движением человека, ищущего участия. От этого прикосновения графа обожгло как гальваническим разрядом. В один миг все исчезло, все рассеялось - и нелепые дорожные происшествия, и выходки аббата, и оплошность с обсморканным стулом - что могла значить вся эта суета сует и всяческая суета, когда на графа смотрела Она, и Она была в двух шагах, Она нуждалась в его помощи, Она взывала к нему!.. - а больше ничего и никого не существовало в этой прекрасной вселенной, пылающей светом Любви во всех звездах своего прекрасного неба.

- О, мадам, - мужественным голосом отвечал граф, - вы не одиноки более - мое путешествие привело меня сюда, чтобы здесь, подле ваших ног...

- Чтобы что? - слегка улыбнувшись, спросила императрица, жадно внимавшая словам своего собеседника.

- Чтобы служить вам любым способом, каким вы пожелаете, прекраснейшая из прекрасных, - отвечал граф и встал на одно колено.

Глаза государыни сияли как звезды. Ее грудь трепетно вздымалась, выдавая обуревающие её чувства. Она взяла ладонь графа в свои ладони и нежно сжала её.

- Вы так взволновали меня, граф...

Она прижала его руку к своей груди:

- Вы слышите, как бьется сердце? - она медленно опускала ладонь графа все ниже и оставила её на своей коленке. Граф, как бы в рассеянности, подвинул её несколько глубже вдоль прекрасной ноги. Императрица сдвинула ноги, крепко сдавив руку графа на полпути к дикой розе, и прошептала срывающимся голосом:

- Мне так не хватает понимания, сочувствия, ласки...

- Вы найдете это в моем сердце, ваше величество, - пылко отвечал граф, пытаясь продвинуть свою руку ещё глубже к заветной цели, но, однако, безуспешно.

- Ах, граф, вы так горячны! - пролепетала императрица, почти уже не владея собой. - Пожалуй, вам не стоило есть столько лягушачьей икры!

Граф не успел ответить, ибо в эту самую минуту скрипнула дверь, и в будуар внезапно вошел государь со свитой. Он нес в руках какую-то бутыль с желто-зеленой жидкостью.

- Дорогая! Поздравь меня... - начал император с порога и замолк с открытым ртом, узрев пикантную сцену.

Безотчетным движением граф попытался вырвать свою руку, заключенную между сжатых ног своей дамы, чтобы придать происходящему вид мало-мальской благопристойности. Но, очевидно, под влиянием неожиданности, ноги императрицы свела судорога - рука графа была словно зажата в стальных тисках, и он едва не вскрикнул от боли из-за своего безуспешного рывка. "Как, однако, сильны бедра императрицы!" - вторично поразился граф. Он был вынужден так и оставаться - с рукой между ног чужой жены на виду у её мужа и всех прочих.

Весь в красных пятнах, император жалко улыбнулся и попытался съязвить:

- Вы бы хоть форточку открыли, а то так и воняет одеколоном!

Бледная как мел государыня вся задрожала от едва сдерживаемого гнева.

- Карды-барды! - тихо, но злобно процедила она сквозь зубы - и слезы навернулись на её прекрасные очи.

Императрица глядела на своего супруга исподлобья, как затравленный зверек. Император смешался - он понял, сколь не ко времени он здесь, в минуту интимного объяснения между этими двумя, как он излишен, как глупо навязчив в минуту, когда решаются судьбы! Стушевавшись, государь даже попятился, но тотчас овладел собой и, гордо вскинув голову, возразил:

- Народу необходима уринотерапия, я иду проповедовать уринотерапию!

- О, да, ваше величество! - поддержал хор придворных. - Да! Шветамбары уже во дворе, ваше величество!

И вслед за тем император высоко держа царственную голову развернулся и покинул покои императрицы вместе со свитой. "Н-да, положеньице!" - подумал бледный граф. Он снова попытался пошевелить своей рукой - и не смог.

- Государыня! - взмолился граф. - Да отпустите же, наконец, мою ладонь!

- А я и не держу её, - отвечала императрица неожиданно спокойно.

Она раздвинула ноги, перекинула правую через руку коленопреклоненного графа, встала с кресла и отошла к окну. Граф с изумлением увидел, что его рука действительно была в стальном кольце - из дна кресла выставлялись два стальных полуокружья, и между ними-то и оказалась его запястье! Он попытался разжать эти кандалы - и не мог.

Императрица меж тем курила у окна спиной к графу. Граф хотел снова окликнуть её и вдруг ощутил больный укус сзади. Он обернулся - это были проделки принца: пакостный мальчишка издали тыкал в зад графа неким подобием кусачек, приделанных к двум длинным прутам.

- Прекратите, принц! - гневно воскликнул граф. - Что вы себе позволяете?!.

- Ты зачем к моей мамке под подол лазишь, гнида? - отвечал на это "золотой аргонавт".

Граф отпихивал эти удлиненные челюсти то свободной рукой, то ногами, но его маневры были затруднены из-за прикованной руки. Наконец он воззвал:

- Ваше величество! Помогите же - я не могу высвободить руку.

Императрица отвечала не оборачиваясь:

- В левом подлокотнике защелка, нажмите её.

Граф, кое-как уворачиваясь от щипков, ухитрился отыскать рычажок и нажать его. Наручники сдвинулись, и граф вытащил руку.

- Ну, я тебе покажу, паршивец! - в сердцах произнес он и хотел схватить негодного принца.

Но тот сделал графу нос и нырнул куда-то за занавеску.

- Граф, подойдите ко мне! - позвала меж тем государыня.

Потирая пораненное запястье и почесывая больно укушенный зад, граф приблизился к ней.

- Взгляните-ка в окно! - предложила императрица. - Наверняка вам в своем Париже не доводилось видеть такого.

Что верно, то верно - толпу, подобной той, что гудела под окнами дворца, во Франции встретить было мудрено. Численно это скопище не было таким уж огромным - пожалуй, Бастилию брало ещё большее количество головорезов. Но даже среди них не было столько полностью обнаженных собственно, в некитайской толпе таких было большинство. Они о чем-то громко кричали, вздымали руки, чего-то, казалось, требовали, потрясали факелами и плакатами - и все это красиво освещалось яркими фонарями и светом из окон дворца, равно как и немыслимо крупными звездами некитайского неба. Божественное зрелище! - залюбовались все придворные, надзирающие из окон.

- Кто эти голые мужчины, сударыня? - сухо спросил граф - он дулся, что императрица приковала его руку.

- Это дигамбары, к которым примкнули отдельные шветамбары, - отвечала императрица, задумчиво глядя вниз.

- А кто они? Что им нужно здесь? - удивлялся граф.

- По всему, они хотят видеть нашего всесовершеннейшего правителя, божественный светоч Некитая, - моего царственного супруга, - молвила в ответ государыня. - Сейчас мы все увидим.

Женское чутье не обмануло императрицу - скоро показалась процессия, возглавляемая императором - и между прочим, граф с удивлением заметил, что между всех трется и аббат Крюшон с каким-то свитком в руке.

- Хм, - протянул граф, - а что же Крюшон-то здесь делает?

А аббат Крюшон был просто-напросто в полной прострации, узнав о том, как в Ватикане расценили его деятельность миссионера. Столько трудов, невзгод, лишений, пламенных проповедей, честолюбивых надежд - и вот!.. Кровью обливалось сердце аббата, как пеобанный слонялся он по двору с папской энцикликой под мышкой. То он хотел сбросить с себя сутану и свой сан и примкнуть к дигамбарам, забыть все, слиться с этой веселой шумящей толпой, обрести недоступную европейцам мудрость Востока, стать сияющим вестником Шамбалы... То аббат страстно алкал искупить свою вину перед святым престолом и пострадать за истинную веру - например, неделю есть лягушачью икру... То он попросту торчал от всего происходящего, не понимая толком, что происходит вокруг, где он, кто он...

А меж тем, дигамбары завидев императора несколько поубавили гомон и выстроились перед ним в более или менее ровную линию. Император высоко поднял бутыль с жидкостью зелено-желтого цвета и встряхнул её.

- Молодцы дигамбары и примкнувшие к вам отдельные шветамбары! возгласил он. - А также торчащий от всего этого аббат Крюшон!

- Го-о-о!.. - отозвалась толпа.

- Хорошо ли вы меня слышите?

- Любо, батько! - заволновалась толпа. - Любо! Гуторь дальше!

- А видите ли вы эту бутыль?

- Видим, батько!

- А что там, хлопцы? Знаете?

- Не знаем, батько... чи пиво доброе, чи самогон!

- Ну-ка, подайте мне стакан, - повелел император.

Тотчас протянулась услужливая рука со стаканом.

- Ну-ка, кто тут у вас поматерей, - произнес император. - - Вот ты, да, ты - выйди-ка сюда, - приказал он седоусому дигамбару с бритой головой.

- А чего я? Чуть что - сразу я, - заартачился было дигамбар, но несколько дюжих рук вытолкнуло его и подвинуло к императору.

По знаку императора в стакан щедро плеснули из бутыли. Владыка принял стакан и, молодецки подбоченясь, протянул его седоусому старшине.

- Ну, пей, хлопец! - отечески напутствовал император.

Дигамбар было глотнул, но тут же выплеснул все на землю и начал плеваться.

- Видать, крепкая, зараза! - заметил кто-то из толпы.

- Да ни, то она не в то горло пошла, - возразили ему.

- Ну как, хлопец, - понравилось? - спросил, отечески улыбаясь, император. - Добре забирает, верно?

- Не-ет! - простонал незадачливый испытатель. - Не добре!

- А знаешь, что это? - спросил император.

- Гадость какая-нибудь! - сердито отвечал седоусый дигамбар, не переставая плеваться.

- Нет, это моча, - поправил его император, все так же душевно улыбаясь.

Дигамбар заплевался ещё пуще.

- А знаешь, чья это моча? - спросил император.

- Ослиная, наверное!

- Нет, моя! - снова поправил император.

Дигамбар стал плеваться ещё отчаянней.

- Ну, хлопцы, - обратился император, - видите теперь, какая польза от уринотерапии? Ну, кричите "любо" да приступайте с Богом к процедурам!

- Все-таки, как он умеет разговаривать с народом, верно? - произнесла императрица, повернувшись к графу.

- Что-то я не вижу... - с недоумением отвечал граф, имея в виду продолжить: чтобы он умел говорить с народом.

И действительно, дело пошло не так гладко. Дигамбары и отдельные шветамбары не только не закричали: "Любо!", но, наоборот, гневно засвистели и закричали.

- Тихо, тихо, тихо! - увещевал император, подняв руку.

Наконец он кое-как унял этот страшный шум и вопросил:

- Мужики! Кто хочет жить долго и ничем не болеть?

Дигамбары зашумели, но отчего-то никто не вызвался. Тогда император зашел с другой стороны.

- Хлопцы! Знаете Ахмеда?

- Зна-а-ем! - зашумела толпа.

- Ну-ка, Ахмед, выйди сюда, - распорядился император, и к нему подошел Ахмед - ражий негр в шароварах и с безобразным лицом. - Ну, что скажете крепкий хлопец?

- Да, батько!

- Ну так глядите сами! - и император принял вновь наполненный стакан и протянул Ахмеду: - Пей, Ахмед!

- Зачем? Не буду! - решительно отказался конюх.

- На, пей! Полезно! - настаивал император.

Они стояли друг против друга - император-некитаец с лысиной, пожелтевшей от хронического питья мочи, и верзила-конюх с разбойничим лицом, почерневшим ещё в утробе матери - оба непреклонные, решительные, готовые скорее пойти на смерть, нежели поступиться своими принципами. Императрица невольно залюбовалась ими.

- Они - как два кипариса, правда? - доверительно прошептала она, полуоборотясь к графу.

Так длился этот безмолвный поединок стальных воль и великих душ, и первым не выдержал Ахмед.

- Слушай, тебе че надо, а? - заговорил он плачущим голосом, надвигаясь на императора. - Тебе Ахмед что сделал? Ахмед, по-твоему, железный, да? Тебе пососать дай, жене твоей дай, за кобылами ходи... Да ещё мочу пить! Не буду!

Рассерженный конюх плюнул в императора и пошел прочь. Император со стаканом в руке растерянно смотрел ему вслед - он не ожидал этой вспышки и в глубине души сознавал, что несправедлив к Ахмеду, требуя от него так много. Не зная, как поступить, император поднял стакан и громко спросил:

- Хлопцы, а может добровольцы есть? Ну, кто хочет попробовать?

Толпа дигамбаров зашумела явно неодобрительно. В этот момент откуда-то из толпы вышел аббат Крюшон и, не говоря ни слова, подскочил к императору. Он буквально выдрал стакан с мочой из его руки и залпом выдул его. Какой-то миг аббат стоял с лицом - как бы его описать? - в общем, с лицом человека, глотнувшего из стакана с мочой - а затем выплюнул все, что мог, на землю и, отплевываясь на ходу со стоном побежал прочь. Толпа загомонила:

- Вишь, не понравилось аббату!

- Да гадость это!

- Даже французский иезуит пить не может!

В этот момент слуги зажгли свечи в покое императрицы. Окно, откуда они с графом наблюдали за происходящим во дворе, ярко осветилось. Кто-то из дигамбаров это сразу заметил:

- Гляди-ка, вон баба в окне!

- Тю, точно баба!

- А мы голые все!..

Толпа дружно загоготала. Кто-то узнал императрицу:

- Эй, император! А это не твоя ли женка?

- Точно, она! - узнали и другие. - Посмотреть на наши сучки захотелось!

- Го-го-го!..

- Император, а ты штаны сними да тоже ей покажи! - с хохотом посоветовал кто-то, и толпа дигамбаров снова загоготала.

- Да она, небось, уже у него видела! - прокричал кто-то сквозь общий смех.

- Го-го-го!..

- Да, поди, не только видела, а ещё в руки брала! - снова выкрикнул кто-то.

- Го-го-го!..

- Да, наверное, не только в руки!

- Го-го-го!..

Император довольно улыбнулся - он любил так, по-свойски, потолковать с простым народом, и теперь все так удачно настроились на волну беззлобного балагурства. Он, поддерживая установившийся тон, широко улыбнулся и подмигнул:

- Дело, конечно, семейное, но между нами, мужики, - куда надо, туда и брала!

- Го-го-го!..

- Так, поди, - прокричал, едва не захлебываясь от смеха, седоусый дигамбар-старшина, - не только у тебя брала!

- Го-го-го!..

- У Ахмеда!

- Да, поди, не только у него!

Императрица как ужаленная отпрянула от окна. По её несчастному лицу шли красные пятна, в глазах стояли слезы, лоб прорезала страдальческая морщина. Горькие складки легли у рта. Она беспомощно оглянулась на графа и простонала:

- Поскорей бы пришел чудо-моргушник!..

С глубокой печалью и состраданием граф Артуа взирал на страдания этой прекрасной женщины. "Как она одинока здесь! - мелькнуло у него в голове. Ее тут никто не способен понять..."

- Сударыня, - нерешительно заговорил он и протянул руку, желая утешить эту великую женщину и властительницу.

- Нет-нет! Не теперь, граф! - сделала императрица отстраняющий жест. Ах, никто, никто не понимает моего разбитого сердца!..

Она закрыла лицо руками и убежала к себе в спальню. На пороге она обернулась, высоко вскинула юбки и с лукавой улыбкой поманила графа пальчиком.

Граф Артуа сделал было несколько несколько шагов к двери в спальню, как вдруг оттуда понесся ритмичный скрип кровати и стоны. Он остановился в смущении - что бы это могло значить?

- О, Ахмед! - простонал кто-то голосом государыни. - О! О! Сильнее! О!

К стонам присоединилось мужское рычание. Граф застыл, недоумевая, что ему предпринять. Внезапно безумная ревность охватила его. "Пойду да выкину к хренам этого негра из постели! - решил он. - А что, в самом деле!" Он уже шагнул к двери, как вдруг ему показалось, что в окне мелькнуло лицо императора. Граф ошибочно подумал, что ему померещилось. Но лицо вынырнуло снизу снова и вновь провалилось вниз, а со двора понеслись крики:

- Ура-а-а!.. Любо, батько!..

- Ай да император!

- Пи-во!.. Пи-во!..

И вслед за тем лицо императора вместе с торсом так и стало то выныривать снизу, то вновь пропадать. Граф Артуа понял, что толпа дигамбаров вместе с отдельными шветамбарами стала качать возлюбленного императора, божественный светоч Некитая, на руках. Он пожал плечами и пошел прочь из будуара императрицы - ведь не мог же он идти в спальню женщины, когда за окном мелькает бюст её мужа и пялится на него!

Меж тем, догадка графа справедлива была только отчасти. Императора не качали на руках - он подпрыгивал сам. Дело в том, что под самыми окнами будуара располагался великолепный новый батут, и император частенько на нем прыгал - ему это очень нравилось, заниматься спортом. И теперь, желая показать свою удаль и простоту, в порыве солидарности и близости к народу, император залез на батут и стал подпрыгивать. А дигамбары, довольные тем, что император оставил свою затею с уринотерапией, единодушным криком приветствовали блестящее выступление подлинного мастера и артиста, - ну, а император нашел способ проконтролировать, чем там занимаются его жена и заезжий граф.

Впрочем, граф уже не наблюдал всего этого. На выходе из будуара с ним приключилась новая неприятность. Едва он переступил порог, как сзади кто-то подскочил и с силой цапнул его за левую ягодицу.

- Ах ты!.. - невольно вскрикнул граф от боли. Он развернулся, стремясь поймать мерзавца: - Ну, я тебе сейчас!..

Но он не успел - только чья-то темная тень метнулась прочь за занавеску - и она, как будто, была крупней, нежели полагалось быть тени принца. Сгоряча граф кинулся преследовать негодного, как он думал, мальчишку. Но за занавесом оказалась дверь, и она была заперта изнутри. Охая и хромая, граф побрел прочь по коридорам полутемного дворца. Все гости уже разъехались, редкие слабенькие лампы не освещали нигде ни единого лица. Но в этот раз графу посчастливилось - слуги подошли к нему сами и без лишних слов провели к выходу из дворца. Тут же ему подали прямо к ступенькам рикшу. Теперь граф уже не колебался, подобает ли христианину ехать на рикше. Он нарочно громко сказал вслух:

- А верное слово молвил аббат: какой это, к хренам, ближний - это рикша!

Он сел в коляску и ткнул кнутом в некитайскую спину:

- Н-но, пшел!..

Рикша подскочил на месте и сразу рванул с весьма недурной скоростью. Пятки его так и мелькали в свете ярких некитайских звезд. Чем-то он напомнил графу аббата - пожалуй, своим пухлым телом.

- Да, - сказал граф, - крепкий народ эти некитайцы. Разве европеец смог бы бежать с такой скоростью да ещё голыми ногами по камням да ещё в гору! А этот бежит - а ведь такой же толстячок, как наш аббат! А аббат Крюшон - смог бы он развить подобную быстроходность? Куда ему, жирному через пару минут задохся бы да повалился на мостовую. Хорошо, что Библия запрещает ездить на аббатах, а то бы...

Тут граф вспомнил, что не сказал рикше адрес.

- Эй, парень! Ты адрес-то знаешь? Вези меня к дому А Синя!

Тут он припомнил, что не справился об аббате и добавил:

- Да поживее, ты, кляча! Если моего аббата дома не будет, то поедешь во дворец за ним.

Рикша при словах графа как-то подскочил на бегу и что-то нечленораздельно промычал. Он попытался было повернуть голову к графу, но граф строго одернул хама, перепоясав его кнутом:

- А ну, не балуй, ты, быдло! Пшел!..

Рикша подкатил к дому А Синя и остановился, что-то яростно мыча. Граф сошел с коляски и наказал:

- Сейчас, я узнаю, прибыл ли уже аббат, и если нет, то отправишься за ним во дворец.

Рикша бешено взревел, мыча что-то совершенно неразборчивое. Он развернулся вместе с шарабаном лицом к графу, и благородный гасконец обомлел: это рикша был никто иной как аббат Крюшон!!! Но как...

- Аббат!.. - изумленно вскричал граф. - Зачем вы взялись за этот рабский труд?

- О-а-и-е-е-а!.. - простонал аббат - и граф только теперь заметил в его рту тугой кляп.

Как оказалось, и руки аббата были привязаны к оглоблям шарабана. Граф принялся освобождать аббата, орудуя острием и лезвием шпаги. Он не знал, как загладить свою невольную вину, и рассыпался в извинениях.

- Слово чести, аббат! Я не подозревал, что это вы... Простите, ради Бога, что я так гнал вас всю дорогу... Бог ты мой, да кто же вас привязал? Что случилось?

Он вытащил изо рта аббата кляп, и тот простонал:

- Из-де-ва-тель-ство!..

Оттолкнув руку графа, аббат взбежал на крыльцо и хотел открыть дверь. Но та оказалась заперта, и аббат, совершенно лишась сил перед этой новой злополучностью, мешком рухнул на ступеньки. Граф Артуа поспешил к нему, но и он не мог открыть двери. Тогда, кинув аббату слово ободрения, граф стал сильно стучать и звать А Синя. Шум, который поднял граф, должен был бы разбудить всю столицу, но однако, в доме никто не отзывался - и даже не проснулся никто из соседей.

- Крепитесь, аббат! - успокоил граф. - Сейчас я посмотрю, нет ли здесь черного хода, а если что, то заберусь на галерею, проникну в дом и впущу вас.

Аббат Крюшон молча всхлипывал, не желая говорить со своим обидчиком. Граф Артуа обошел дом сзади и, действительно, обнаружил ещё одну дверь, но и её, однако, не мог открыть. Тем временем аббату повезло больше - он поднялся на ноги и толкнулся в дверь. Та, как ни странно, легко открылась очевидно, они с графом ошибочно пытались тянуть её на себя, а надо было от себя. Аббат вошел в дом, поразившись его темнотой после лунной светлой улицы, и через пару шагов споткнулся и повалился на ступеньки лестницы. От падения перед глазами аббата вспыхнули зеленые искры и какая-то смутная догадка пришла ему на ум. Аббат поднялся, поправляя задравшуюся сутану, и вот тут-то на него сошло озарение. "А что если, - осенило аббата, - что если запереть дверь, задрать сутану, лечь на лестницу голым задом вверх и начать громко стонать? А ну-ка, что из этого получится!"

Сказано - сделано: аббат тотчас запер входную дверь и лег с голым задом на ступеньки. "Граф будет ломиться и звать меня, - думал аббат, - а я назло буду стонать погромче!"

Так и вышло - граф, не сумев открыть задний ход, вернулся к парадному крыльцу и обнаружил потерю аббата. Он недолго озирался по сторонам в недоумении - несущие из-за двери тяжкие стоны вскоре привлекли его внимание. Он узнал голос аббата и решительно толкнулся в двери, но те оказались заперты.

- Аббат! - встревоженно окликнул граф. - Что с вами?

- О! О! О! - стонал несчастный аббат Крюшон.

- Аббат! Отоприте дверь! - звал граф. - Что с вами делают?.. Держитесь! Я здесь!..

Но из дому неслись одни только стоны.

- Сейчас, аббат! Я спасу вас! - вскричал благородный граф, сообразив наконец, что над аббатом учинено какое-то чудовищное насилие.

Он всем телом ударился в дверь, но та устояла. Тогда граф разбежался получше и всей тяжестью тела прыгнул на дверь. Та распахнулась, как вовсе не была заперта, и граф полетел в темноту. Он налетел на что-то мягкое и не очень ушибся, но все же из-за падения на какой-то миг потерял сознание. Очнувшись через миг, граф ощутил, что лежит на чем-то мягком, а вверху меж тем послышались голоса.

- Ты смотри-ка, - удивлялся кто-то, - попку ему целует!

- Любит, - ленивым шепотом отозвался другой.

- Ну, ясно, любит, - согласился первый голос, - только чего же он тогда на любови-то своей по столице ездит?

- А ему, вишь, так слаже, - со знанием дела объяснил второй. Терзает-терзает да и помилует - дескать попка ты моя попка, хочу - казню тебя, хочу - взасос целую!

Вверху появился свет, и граф, подняв голову, увидел стоящего с лампой А Синя и его слугу. Внизу же, под лицом графа, обнаружился неприкрытый зад аббата Крюшона, в который, падая, и уткнулся так неудачно благородный граф Артуа. Аббат со стоном выговорил ему:

- Да слезьте же с меня, мерзкий граф, о нас могут подумать дурное!

Отпрянув, граф Артуа вскочил на ноги и сообщил:

- Мы тут упали в темноте...

А Синь со скверной улыбочкой мелко закивал. Не тратя время на пререкания с этим вселенским скептиком, граф Артуа накинул на обнаженный зад аббата сутану и участливо осведомился:

- Аббат, что с вами случилось? Вы не ушиблись? Почему вы не встаете?

- Я, - простонал несчастный аббат Крюшон, - я... прищемил... между ступеньками... яйцо!.. О-о!..

Так вот чем, оказывается, объяснялись его ужасные стоны! Аббата с помощью слуги вызволили из плена - плена, более прочного, нежели тот, в который попал граф, когда беседовал с императрицей в будуаре и угодил рукой в капкан. Едва поднявшись на ноги, аббат Крюшон опрометью кинулся по лестнице в свою комнату, всхлипывая и не желая выслушивать никаких извинений и объяснений графа.

- Понимаете, - рассказывал граф А Синю, - тут кто-то проделал с аббатом скверную шутку - привязал его к шарабану, заткнул рот кляпом и заставил исполнить роль рикши. Я со спины не узнал аббата, а он, вероятно, думает, что я ехал на нем нарочно, и сердится теперь.

- Сю-е-е-та сю-е-ет... - пропел А Синь своим ехидным тоненьким голоском.

У графа уже не оставалось сил, чтобы возмутиться его недоверием. Он поднялся в свою комнату, рухнул в кровать и уснул мертвым сном.

И однако же, приключения этого фантасмагорического дня ещё не совсем закончились. Среди ночи граф проснулся от шума на улице. Шумели, как он сообразил, подгулявшие дигамбары. Окно его комнаты почему-то было открыто настежь, хотя граф, ложась, его не открывал, и голоса отчетливо различались.

- Да я, братцы, пивка... - говорил кто-то голосом императора, - пивка я, братцы, сам всегда со всей душой... Вы думаете, я эту мочу люблю?.. да обрыдла она мне... а пивка... ну вот всегда... - и император икнул.

- От давно бы так! Любо!.. - отвечал нестройный хор дигамбаров. - Да ещё пей, чего стесняешься!..

Послышались глотающие звуки, кто-то отчаянно икнул, кто-то всхлипнул, и голос императора сообщил, вновь всхлипнув:

- Эх, мужики!.. Знали бы вы... Меня ведь - без ножа меня зарезали сегодня... Захожу, а она мне: карды-барды... Как ведь ножом по сердцу полоснуло меня это карды-барды... Эх!..

Послышался гомон и смех.

- А это не графа ли французского окно, что к твоей женке под подол лазит? - спросил кто-то.

- Оно самое! Здесь он, - подтвердил хор дигамбарских голосов.

- А давайте тогда графу под окно нассым! - предложил кто-то. - Пущай знает!

Послышались изобильные журчащие звуки, и кто-то проорал:

- Эй, граф! Выходи с императором на дуэль - кто кого перессыт!

- Того и женка будет! - добавил другой, и все загоготали.

- Эй! - горланили подгулявшие дигамбары. - Граф! Эй! Выходи!

- Да спит он, отрубился, - сказал кто-то из них.

- Да ни хрена не отрубился, - пьяно опроверг другой, - просто выйти к нам ссыт!

- Он нас ссыт, а мы ему под окно ссым! - сострил кто-то, и все снова загоготали.

А граф, действительно, не собирался выходить к этой пьяной толпе. Вряд ли кто мог его услышать, но на всякий случай он крепко закрыл глаза и стал громко сопеть, изображая сонное дыхание.

- Эй! Граф!.. - не унимались гуляки.

- Да не слышит он! - наконец порешили они. - Столько икры съел конечно, теперь в полном отрубе.

Голоса стали отдаляться. Где-то на грани слышимости ещё раз прозвучало:

- Меня ведь... я пивка... как ножом по сердцу... карды-барды...

- И граф наконец действительно отрубился.

* * *

- Господа! - воскликнул вдруг граф. Он приподнялся на локте и оглядел всех глазами человека, ещё ничего не соображающего со сна. - Господа, знали бы вы, что мне сейчас приснилось! Будто бы мы с этим толстяком аббатом Крюшоном поехали в Некитай, а там попали на бал, и я стал есть лягушачью икру, а...

- Да уж знаем, - хохотнув, отвечал Фубрик. - Что читали, то тебе, граф, и снилось.

Граф заморгал, соображая. Последовали долгие объяснения, и наконец, граф Артуа уразумел, что приключения его сна были те самые, о которых вслух читал Ходжа.

- Боже мой! - возопил благородный сын Франции. - Так это только книга! Слава Богу! А то я... - тут он кинул взгляд на себя и осекся. - Господа, прошу простить мою наготу. Может быть, вы дадите мне чем укрыться?

- Ничего, ваше сиятельство, - ободрил дзенец, - мы тут все мужчины, чего стесняться.

- Считай, граф, что ты в бане, - ухмыльнулся и Фубрик.

- Но... а если войдет дама?

- Откуда ей взяться?

- Ну...

- Ничего, граф, ничего, вам нечего стесняться, - прозвенел вдруг девичий голосок. - Я вас уже разглядела. Хи-хи.

Взоры всех обратились в сторону этого голосочка, а принадлежал он, как высветило пламя костра, особе европейского вида и юных лет. Девица, скромно опустив глаза, но смело двигая бедрами, прошла к костру мимо мужчин и присела рядом с тем, кто назвался Конаном.

- Вы позволите даме обсохнуть? - спросила девица и снова хихикнула.

- Мадмуазель, - начал граф Артуа, согнув колени и заслоняя ими то, что в Европе почему-то считают неприличным, - прошу прощения за мою...

- Прелесть Прерий! - вдруг ахнул Фубрик, все это время пристально разглядывавший гостью. Дама, в свою очередь, взглянула на Фубрика повнимательней и завизжала от радости:

- Пи-ит!.. Лапочка! - и она кинулась ему на шею.

В этот самый момент вошедший до девицы очкастый гость будто стряхнул оцепенение, уставился на гостью и заорал:

- Я Конан!

Прелесть Прерий обернулась на него и приветливо кивнула головой:

- Хэллоу, детка, и ты здесь! Рада тебя видеть, - и получалось так, будто она и с этим тоже знакома.

Дзенец и Ходжа обменялись взглядами - они двое чувствовали некую симпатию друг к другу и молчаливое взаимопонимание. Ученик дзенца что-то пискнул.

- Он говорит, - перевел дзенец, - что нехудо бы нам познакомиться с нашим новым гостем.

- Гостьей, - сказала Прелесть Прерий. - Ну, что же ты, Пит, представь меня. - И она кокетливо поправила волосы.

- Чего же нет, - сплюнул Фубрик. - Пожалуйста. Да я всю вообще историю могу рассказать, как мы с этой крошкой познакомились. Хотите послушать?

Все, включая графа и исключая лысого очкарика, выразили живой интерес.

СЕРВИС И МЕНЕДЖМЕНТ

4. ЗОРКИЙ ОРЕЛ (сервис)

Кто вам сказал, что нам с Джимом о сервисе рассказать нечего? Еще как есть. И не из книг, не с чужих слов - сами все пробовали. Стояли, так сказать, лицом к лицу с клиентом - с открытым, так сказать, забралом.

А затеял все Джим. Как-то раз то ли в баре, то ли где ещё прослышал он, что у одного мужика, владельца магазина, весь персонал уволился. Думали, он согласится им зарплату поднять, а хозяин - Картер его звали, кстати, - ни в какую - лучше разорюсь! Джим меня и уговорил - пойдем, говорит, к этому жмоту да снимем у него магазинчик в аренду. А мы как раз после "Ихайко" были, в неопределенном состоянии, я и согласился. Что ж, сходили мы и обо всем сговорились. Джим, он кому хочешь лапши навешает, надо сказать, да и я всегда умел с людьми ладить. Так что все в наилучшем виде прошло. Картер нас спрашивает:

- А чего же вы со своей "Ихуйко"-то ушли?

А я объясняю:

- Знаете, мистер Картер, крупные компании - это не для нас с Джимом. Один бюрократизм - и ничего больше. Нам подавай, чтобы работа живая, чтоб лицо клиента видеть. Я, если мне удается человеку приятный сервис устроить, - у меня прямо сердце поет. А тут что? - одни бумаги.

Старый хрыч ещё спрашивает:

- А как же вы собираетесь вдвоем-то управляться? У меня тут все же восемь бездельников крутилось, да и те требовать начали - или зарплату подними, или ещё работников принимай!

А мы ему:

- Это, сэр, вы правильно сказали, что бездельники они. Ну, а мы не из таких. Живей поворачиваться да правильно работу построить - так, небось, и вдвоем все успеем. А жарко станет, - что же, наймем кого-нибудь, это уж не ваша печаль. Вам ведь чтоб порядок был да вовремя за аренду посылали мы, верно? Так насчет этого будьте покойны! Езжайте себе во Флориду, отдыхайте.

Старый козел прослезился даже:

- Вас, ребята, мне сам Господь послал. В мои-то годы за делом трудно следить, а поди найди нынче приличных людей... А тут вы...

- Будьте благонадежны, папаша! - заверяем мы.

Вот и укатил он во Флориду - поправлять расстроенное здоровье - в полном спокойствии и благонадежности.

А мы с Джимом перебрались в лавку его да там и поселились. Место, скажу вам, хорошее было - как раз два района сходятся: с запада, значит, деловой центр тылами своими надвигается, а вокруг Пампи-Виллидж - уютный такой престижный райончик - для семей с достатком и всяких таких заслуженных чинов на покое. То есть клиентура все больше солидная и постоянная, а с другой стороны, могут и из делового центра заскочить по случаю. Жить, в общем можно, - если, конечно, дело с умом поставить.

А это у нас с Джимом, честно скажу, не сразу получилось, - в муках, так сказать, рождалась наша концепция сервиса. В первый день встали мы за прилавок, я промышленные товары вести взялся, Джим - по части всего съедобного - и попробовали, значит, работать в русле традиционного сервиса. Да только не получилось - уж больно вороватый народ нынче пошел! Едва мы утром открылись, как какой-то пень - виду, главное, такого внушительного, забрался в глубину, спрятался за полками и кило бананов слопал, стервец. Джим у кассы стоял, видит, - первого посетителя нашего что-то долго нет ну и заподозрил неладное. Пошел - а тот сосиску себе в рот пихает.

- Та-ак, - говорит Джим. - Это ещё что такое?

А капитан Вильямс - это он был, мы познакомились потом, - даже не смутился нисколечки:

- Ты, паренек, не удивляйся - это у меня повадка такая: если где можно на халяву поживиться чем-нибудь, то я уж непременно! Хотя и деньги есть, а все равно.

Джим ещё поинтересовался:

- Так это у вас, поди, болезнь, - я слыхал, есть такая?

Капитан Вильямс даже обиделся:

- Никакая не болезнь, а золотое правило мое. Да и не только мое, а все мы в Пампи-Виллидж на том стоим: если проследить не умеешь за товаром, то не взыщи - обязательно упрем!

Тут мы и поняли, почему продавцы, что до нас в лавке работали, подкрепления себе требовали. Выгнали мы капитана с золотым правилом и задумались: не уследить ведь, вдвоем-то, за вороватыми богачами! Растащат магазин! Вот тут меня и осенило - это, почитай, первый гвоздь я забил в новую концепцию сервиса: нельзя пускать покупателя к товару!

- Джим, - говорю, - а зачем нам этого самого самообслуживания держаться? Давай загородим проход и не будем никого пускать - покупателей, я имею в виду.

- Это что же - самим каждый раз ходить? - скривился Джим.

- А что же делать?

А нечего делать - согласился Джим, куда деваться. И вовремя мы с ним загородки подвинули: такая толпа набежала, как на бейсбол, на финал какой. Мы уж потом узнали, что продавцы прежние нарочно, нам на пакость, слух пустили, будто в магазинчике у старого Картера распродажа всего задешево. Ну и что же - пришлось нам с Джимом как угорелым взад-вперед носиться - то одно принеси, то другое покажи. Деньги сосчитай, сдачу сдай ровно, каждому козлу улыбнись, - маетня почти как в том японском обезьяннике. Проходит так час, два, - я бегаю, бегаю - спина в мыле, зад в мыле, кайфа никакого чувствую - мне этот сервис что-то совсем не нравится! Я и кричу Джиму:

- Джим, что-то мне эта карусель надоедать стала!

- А ты думаешь, мне не обрыдло? - кричит Джим из-за своего прилавка.

А его и видать только голову, все коробками завалено да покупателями обступлено со всех сторон.

- Так, может, закончим эту кутерьму? Ты как?

- Ясное дело, обеденный перерыв пора объявить! - Джим меня всегда с полуслова понимает.

Так мы и сделали, спровадили всех, хоть и возмущались многие, но ничего, утолкали мы их. Стали думать, как быть дальше. И сделали второе открытие: сервис должен быть искренним! Если работа по кайфу, чего же мне её не сделать? А если я бегаю, как папа Карло, и никакого от того удовольствия не имею, то с какой это стати я должен надсажаться? И опять же, если мне эти покупательские физиономии отвратны, чего это я должен восторг изображать, будто ко мне Санта-Клаус с подарками заявился? Вы, конечно, скажете - это-де правила хорошего тона! А я вам говорю - лицемерие это! И ничего тут хорошего. Искренность должна быть - допустим, ко мне в лавку корешок заглянул или у меня просто настроение хорошее, - ну, тогда я с человеком и поболтаю по-свойски, и продам ему чего надо - завсегда пожалуйста! А если ты жлоб да ещё ждешь, что я тут перед тобой на полусогнутых буду ходить, так я и вообще тебе ни фига не дам! Хоть ты на коленях меня умоляй. Я не спорю, что жестко, - зато честно, без обмана. А третье, что мы с Джимом поняли в тот день, - чем меньше покупателей, тем лучше, - вот это третье правило, мужики, самое главное. Джим, правда, возражал поначалу:

- Пит, по мне хоть вовсе к нам никто не ходи, - так ведь прогорим же!

- Не трусь, Джим, - отвечаю я. - Куда они денутся! Ты другое возьми в расчет: старый олух Картер восьми рылам платил зарплату, а нам это не надо. Опять же на гостиницу тратиться незачем - здесь и ночуем, место есть. А покупатели мне вообще до фени, я тут в пяти милях видел другой магазинчик, - ну, так кто нам мешает весь товар туда спускать? Скинем в цене немного и все дела.

Джим подумал - да и поддержал меня.

- Правильно, Пит. Я так прикидываю - хрен с ним, если и прогорим. Ну, турнет нас старый козел из лавки. Зато поживем несколько месяцев на приволье, как люди, спокойно, на всем готовом. Одно только, Пит, - как же нам все-таки покупателей отвадить, чтоб под ногами не путались?

Честно скажу - это во всем нашем сервисе самым тяжелым оказалось. Уж мы чего только не пробовали! Перво-наперво, заставили подступы к прилавку всякими ящиками и мешками и разной дряни навалили, чтоб пройти было потрудней. Потом ручку у входной двери снаружи оторвали, а пружину дверную потуже сделали. Думали, это у нас неприступный рубеж будет - нет, куда там! Как-то они все-таки умудрялись - монтировкой или ключом зацепят край двери, - глядишь, уже у прилавка чего-то канючат.

- У вас, - говорят, - ребята, ручка у двери оторвалась - вы проследите.

А нет того, чтоб повернуться да назад себе идти, - что ты будешь делать с таким народом! Я и говорю Джиму:

- Джим! Окопы, заграждения - это все хорошо, но по военной науке главная сила в обороне - это все же солдат!

- Я и то вижу, Пит, - отвечает мне Джим, - что не обойтись нам без личного героизма.

И приняли мы главный удар на себя. Тоже разное пробовали. Джим, например, придумал чесноку наедаться. Продерется, значит, покупатель сквозь полосу заграждений и попросит бутылочку кока-колы. А Джим наклонится к нему поближе и спрашивает:

- Чего?

И чесноком ему в нос, чесноком! Хорошо действовало! А то ещё наберется очередь - мы-то теперь уж поняли, что клиента надо в черном теле держать, а сервис должен быть неторопливым. Чтоб бегом или улыбочки эти - это мы с Джимом отставили. Наоборот - посуровей старались. Так вот, соберется, допустим, очередь - и все ругаются, чтоб побыстрей их обслужили. А Джим возьмет да вообще уйдет. Очередь ко мне:

- Куда это ваш приятель делся?

- Это с каких хренов я буду за приятеля отвечать? - говорю им. Придет, у него и спросите. По нужному делу, наверно, ушел, - расстройство у него.

- Ну, так вы нас обслужите!

- Ага, разбежались! У меня свой отдел - непродовольственный.

А если возмущаться начнут, я тогда возьму да табличку повешу: "Технический перерыв". И сажусь видик смотреть, а на козлов этих - ноль внимания. Те поорут-поорут да и разойдутся. А кому шибко надо - те уж тихо стоят, только между собой базарят всякие сплетни местные. А тут и Джим. Они к нему: где это вы пропали. А Джим:

- Ой, руки забыл вымыть!

Повернется да уйдет ещё на четверть часа.

А то возьмем и бумажку к стеклу прилепим: "Сегодня у нас спецобслуживание - только для элиты. Прочих просим не беспокоить." Какая-нибудь задастая миссис Кетчуп прочтет это и уж непременно норовит проникнуть:

- Это что за спецобслуживание?

- А это значит, только элиту пускаем, по пропускам. И, само собой, цены в два раза выше.

- А кто же эта элита?

А Джим и объясняет, не сморгнув глазом:

- Это, значит, люди из самого приличного высшего общества, заслуженные то есть, ну и, конечно, кореши наши или кто нам понравится.

Миссис Кетчуп, понятно, губы и надует, - стоит, дура толстая, и все её мысли на лице написаны - как бы ей в эту элиту попасть. Ну, а мы, если кто нам по нраву, можем и помочь с этим - пропуск продать месячный за сотню-другую баксов. А кто гоношится или строит из себя - тому хрен, а не пропуск. И что ещё придумали - дни приемные назначили - понедельник и четверг. А в другое время чтоб не совался никто! В общем, вышколили мы покупателя - не сразу, но вышколили. Я по этому поводу вообще что скажу - в корне неправильно у нас сервис поставлен в Америке. Теперь вот долдонят "кризис, упадок, экономика хилая..." Так как же ей не захиреть при таком-то сервисе? Концепция-то у него порочная! Она ведь на что нацелена - всячески ублажать клиента, то ему, се, - и с улыбочкой, как молодой жених перед любимой невестой - я-де исполню те любой твой каприз! Ну и, чего ждать, избаловали народ. Кажется, товара всякого полно, а он, вишь, не берет, все ему чего-то особенного надо и чтоб заплатить поменьше, а качество чтоб повыше. А должно-то быть наоборот: чтоб клиент платил побольше, да говорил спасибо, если вообще что продадут, а о качестве чтоб вообще не заикался! Вот тогда не будет проблем со сбытом и экономика на ноги встанет. Как это сделать, вы спрашиваете. Но мы же с Джимом сделали! Не сразу, конечно, мы пришли к тому, я не отрицаю, - были у нас и творческие муки, и ошибки, так зато и рецепт наш дорогого стоит - рождено жизнью. Пампи-Виллидж на цырлах перед нами ходил, а все почему - спуску им не давали. Вот таким и должен быть настоящий сервис - суровым или крутым, - назовите, как хотите.

Конечно, не все у нас гладко было. Главное - не от всех удалось отделаться, от кого хотелось. Старуха Крэншоу, например, старая балаболка, - никакого средства мы от неё не нашли. Придет, трещит:

- Привет, ребята, я сейчас встретила миссис Кетчуп, она мне говорит: ты опять к этим двум педикам, у которых изо рта говном пахнет? - а я ей говорю: ой, они такие миляги, особенно симпатяшка Джим...

А Джим ей в нос - х-х-х-ы, х-х-х-ы - чесноком:

- Чего?

А старая перечница хоть бы хны, знай свое:

- У вас и правда несет изо рта, Джимуля, вам надо пользоваться дезодорантом для рта, вон он у вас стоит на полке, кстати, дайте и мне два флакона...

И хоть что ты с ней! Я и говорю Джиму:

- Джим, ты неправильно делаешь. Ты к миссис Крэншоу серийный поход применяешь, как ко всем, а тут индивидуально подойти надо.

- Как это?

- А так, что учесть надо своеобразие её женской личности.

И вот как-то раз приходит миссис Крэншоу и просит:

- Мне бы, Джимчик, гребешок какой.

- Это чтоб лобик почесывать? - спрашивает Джим.

И кричит мне - я как раз в глубине был, среди полок:

- Пит, принеси гребешок, а то тут дамочке лобок почесывать нечем!

- Так я уж тогда мастурбатор принесу! - кричу ему.

- Нет, ей гребешок надо. Хотя неси - может подойдет.

И начинает Джим индивидуальный, значит, подход применять - облокотился этак по-свойски на прилавок и спрашивает с задушевностью в голосе:

- Что, бабуленька, мастурбируем потихоньку?

- Что-о-о? - переспрашивает его миссис Крэншоу, а у самой аж глаза круглые стали.

"Экая непонятливая эта миссис Крэншоу!" - досадует Джим и растолковывает несообразительной женщине:

- Я о том, значит, что в жизни-то тоже надо какое-то удовольствие иметь, а старичка-то под боком нету, так одна, значит, радость и остается на старости лет - саму себя пальчиком побаловать, верно?

Тут миссис Крэншоу покраснела вся и кинулась вон из магазина. А у порога встала и кулаком погрозила:

- Я вас, сукины дети, в полицию сдам! У меня сержант сосед, он на моей внучке женат, он мне не откажет!

И верно - через полчаса заваливает вместе с сержантом Залески:

- Этот негодяй - тычет в Джима, - грубо оскорбил меня, - арестуйте его!

У Джима аж челюсть отвалилась:

- Это чем же я кого оскорбил?

- Вы оклеветали меня онанисткой!

- Да не было этого! - мы с Джимом в голос.

- Не было?!. А кто мне предложил свой лобок почесывать?

- Да вы что, миссис Крэншоу, - урезонивает Джим, - я же сказал лобик.

- Нет, вы сказали - лобок.

- Я говорю - лобик!

- А вам говорю - лобок! - аж взвизгнула вредная старуха.

Ну, тут я вмешался:

- Джим, не спорь с женщиной, - ей лучше знать, что она у себя почесывает: говорит - лобок, - значит, лобок.

Старуха Крэншоу так и взвилась:

- А, так ты, сволочь, тоже хочешь меня онанисткой ославить на старости лет? Да я никогда и не думала такой гадостью заниматься!

- А мне-то что, - отвечаю, - мастурбируйте на здоровье, ничего тут такого нет.

- А я вам повторяю, что я не мастурбирую!

- А я и говорю - мастурбируйте сколько влезет, мне-то что.

- А я сейчас тебя сержанту сдам, он мой сосед!

Ну, тут уже Джим вмешивается:

- Пит, не спорь с миссис Крэншоу. Зачем ей мастурбировать, когда у ней такой молодец по соседству!

А сержант Залески стоит себе в стороне, весь красный, но не встревает, потому что видит - мы с Джимом ничего такого себе не позволяем. А как он услышал, что Джим сказал, то повернулся и опрометью из магазина кинулся. Сварливая старуха кричит ему:

- Стой, трус!

А его уж след простыл. Тут миссис Крэншоу развернулась да как даст Джиму по уху! Да как даст по другому! И ушла - этак гордо, с достоинством.

- Да, все-таки чувствуется в ней порода, - говорю.

А Джим на меня - х-х-х-ы, х-х-х-ы:

- Чего? - оглох, не очухается никак.

А потом, значит, в себя пришел и говорит:

- Пит, как ты думаешь, если "Справочник онаниста" издать, то как он ходко пойдет?

Джим - он лепит иногда - сам не знает, что лепит, лишь бы брякнуть. Я ему и возражаю:

- Зачем онанистам справочник?

- Ну, как положено все - чтоб статистику знать всякую, и разные примеры из жизни великих людей, и советы там...

- Да кто ж это брать будет?

- А хоть кто, - надо только портреты знаменитых людей на обложку, артистов или там политиков.

Я его спрашиваю тогда:

- Тебе Крэншоу мало? Тебя вон бабулька отметелила, а что с тобой Шварценеггер сделает?

И что вы думаете, - так у нас с ней и закончилось? Ни фига! И недели не прошло, как снова трещала у нас в лавке:

- Ах, ребята, вы мне такой совет дали! Ну просто чудесный! Я сходила к психоаналитику, а он сказал - что ж вы раньше молчали, отличная штука, и дал мне пособия, и я теперь всем рассказываю, какое вы мне средство подсказали, а миссис Кетчуп говорит - это правда, что тебя эти гомики из магазина выставили? - а я говорю - какие же они гомики, Пит всего один раз сосал у орангутанга, да и то по ошибке, а Джим...

Ну, что ты с такой сделаешь? Вот и мы ничего не могли. Так опять же, я ведь и не отрицаю - были и у нас неудачи. Зато с капитаном Вильямсом все отлично получилось. День неприемный, сидим мы с Джимом, посматриваем сериал какой-то, пивко потягиваем - вдруг слышим - кто-то в дверь ломится. А это старый капитан Вильямс! И на ногах едва стоит, а ведь прорвался - и дверь как-то открыл, и полосу препятствий миновал, и на ногах удержался. Обрушился на прилавок да как заорет:

- А! Полундра! Думали, спрячетесь от старого капитана за парой мешков! Виски мне!

А Джим и не потерялся нисколечки - как подскочит к прилавку с противоположной стороны, да как встанет нос к носу со старым пьяницей, только ростом пониже:

- Чего?!.

- Виски!

- Сколько?!.

- Бутылку!

- На!..

И стоят, дышат друг на друга - х-х-х-ы, х-х-х-ы - Джим чесноком, а капитан перегаром. Я прямо залюбовался ребятами, говорю:

- Вы двое прямо как тигр и леопард в поединке!

Тут капитан Вильямс и загремел на пол, подскользнулся. Поднялся и говорит:

- Ваша взяла, мужики! Хорошие вы люди, хоть и сухопутные крысы. Разливай на троих, так вас распротак!

А тут и сержант Залески подскочил. Хорошо расслабились! И что же - не зря ведь мы подружились со старым капитаном, подсказал он нам. Внес, так сказать, завершающий штрих в нашу концепцию сервиса.

- Вы, - говорит, - охламоны, пошевелиться лишний раз не хотите. И это - правильно. Только зачем же вам самим-то шевелиться, олухи?

- Так а как?..

- А так, салаги, что нанять вам надо козлов каких-нибудь и поставить на живое дело, а самим сидеть на заднем дворике да со мной, старым мудаком Вильямсом, в преферанс дуться! Ну, ты теперь меня будешь учить, что козлов нынче нету! Есть! И где взять скажу. Тут у меня четверо русских эмигрантов на примете, сами спрашивали, нет ли работенки какой. Вы им дайте треть выручки, они и за это спасибо скажут, а вам, небось на пиво-то хватит!

И ведь прав оказался старый пират - отличное дело с этими русскими вышло. Вот говорят, японцы трудоголики. Куда им до русских! До того жадны на работу - меня прямо страх взял. Да, думаю, если бы не большевики ихние, давно бы нас русские задавили! С их-то трудолюбием, с их стремлением к порядку, с их честностью какой-то ненормальной, с их поголовной культурностью и вежливостью! Вот говорят ещё - мол, выпить русские не дураки. И опять брехня! То есть, может быть, и такие встречаются, а вот наши были полные трезвенники. Зато насчет другого верно - все, как один, писатели. Как только кончат работу или перерыв какой наступит - сразу за бумагу хватаются и строчат. Все четверо. Я попросил одного мне перевести о чем хоть вирши-то? Он мне пересказал, так ничего и интересного: жизнь, мол, штука хреновая, все помрем и к чертям пойдем. Это верно, да зачем ради этого бумагу-то марать? Ну, у них оно, видно, вместо выпивки. И ещё намаялись мы, пока концепцию сурового сервиса им растолковали. Ну, не воспринимают! Все, стервецы, поначалу норовили с улыбочкой этой вежливой к покупателям да расторопненько так. Пришлось им внушение сделать, чтоб стиль нам не портили. Уж Джим их отчитывал:

- Это вы у себя в России можете извращаться насчет нежного сервиса. А здесь эти привычки бросьте. Здесь Америка!

- Ты, Иван, - я втолковываю, - пойми: миндальничать с покупателем это значит в слабости своей расписываться. А надо наоборот - пусть он перед тобой себя должником чувствует, что облагодетельствовал ты его! Вот тогда дело пойдет.

Ну, и славно зажили. Сидим, как старый капитан сказал, на заднем дворике, видик сюда же притащили, загораем, пиво пьем да в картишки перекидываемся - с сержантом Залески или тем же капитаном. А тут на нас Зоркий Орел свалился. Лежу я, значит, с баночкой на солнышке в шезлонге и спрашиваю Джима:

- Как ты думаешь, если нашему мэру к жопе крылья приделать и над городом пустить без штанов порхать, то будут его за ангела принимать?

А Джима разморило, он и ворчит:

- Вечно ты со своей философией!..

Это верно, я люблю пофилософствовать. То возьму да задумаюсь - как жираф блюет? Если он блюет, конечно. Поди, бедному, тяжеленько приходится с такой-то шеей. И ведь ни у кого не хватает ума натурную-то съемку произвести! А то ещё другой раз интересно станет - как бы мировая общественность к спортивному сексу отнеслась? Включили бы в олимпийскую программу или нет? И, кстати, какую программу - летнюю или зимнюю? Ну да, сейчас не об этом речь.

Значит, ответил Джим на мой вопрос, и слышу - кто-то ему возражает:

- Э, парень, нет! Нашего мэра никакие крылья с кресла не поднимут! Тут надо "Стингер" в задницу вставлять.

Открываю глаза, смотрю - стоит какой-то тощий хрен в очках.

- Привет, ребята! - говорит. - Можно я у вас тут покемарю часок?

И что скажу - вот вроде и одет богато, и "Линкольн" у него последней модели, и шишка он на ровном месте, судя по всему, а все равно - сразу ясно, что наш. Хорошего человека, его всюду видно!

- А чего, - отвечаем, - возьми кресло да дрыхни. А то вон на ящики приляг.

Он и подрых, а после представился:

- Я, - говорит, - вон из того небоскреба, у меня кабинет окнами на ваш двор глядит.

С Джонсом - а это и есть Зоркий Орел - так получилось: папаша у него шибко в образование верил, а деньжата у него были. Вот и стал Зоркий Орел жертвой чадолюбия своего папани: запихнул тот его в Гарвард, а то, мол, наследства лишу. Пришлось Джонсу-младшему полную программу вытерпеть. А как вернулся он, папа-Джонс его тотчас к своему дружку в компанию воткнул вице-президентом. Папане-то что - он вскоре и концы отдал, а Зоркий Орел так все и маялся на посту. Должность самая дурацкая - и делать ничего не надо, и расслабиться как следует нельзя - на виду все-таки. Что оставалось Зоркому Орлу - только дрыхнуть, запершись в кабинете, да спиваться. Он тем и занимался да ещё хобби себе нашел: купил морской бинокль и стал из окна местность рассматривать. Люди-то не всегда про шторы вспоминают незадернутые, так что много чего познавательного можно увидеть. Вот так он и на нас наткнулся. И такая тоска, такая зависть Зоркого Орла скрутила при виде нашей привольной жизни, что - не вынесло сердце. Два дня рассматривал нас Зоркий Орел, а там сел на "Линкольн" и поехал контакты налаживать. А нам и не жалко, раз человек хороший, - сиди, дремли рядом. А то и пульку распишем. В общем, подружились.

А как он в первый раз уехал, Джим и говорит мне:

- И как это он нас узрел с высоты своей... Прямо Зоркий Орел какой!

- Так бинокль же!..

- Все равно.

Ну, мы так и стали его звать - Зоркий Орел, - да и не мы только, а и сержант Залески, и капитан Вильямс, - только Прелесть Прерий его звала дядя Джонс. Э, я же про неё не рассказал еще! Хорошая такая была девчушка, резвая, хохотушка, конопатенькая из себя. Не помню только, как она к нам прибилась - то ли сама, то ли привел кто. Между прочим, племянница босса той фирмы, где наш Зоркий Орел вице-президентил. Старому судье не до дочери было, а мать померши, так тетка и взяла нашу Лиззи вместо дочки воспитывать. А эта тетка, вы уж поняли, жена босса Зоркоорлиного. То-то смеху у всех было, когда первый раз встретились - Зоркий Орел и Прелесть Прерий! Остолбенели сначала, а потом хохотать оба. А почему мы её Прелестью Прерий прозвали - это уж не помню, - из-за Зоркого Орла, наверное.

Ну и составилась компания - мы с Джимом, да капитан, да сержант Залески, да Зоркий Орел, да Прелесть Прерий, да миссис Крэншоу, и жили мы себе не тужили, и никаких Багамов нам не надо, ну их, Багамы, нам и здесь хорошо. Главная отрада - это, конечно, Прелесть Прерий. Ей одно - чтобы её пошлепали хорошенько. А нам и не жалко - когда Джим пошлепает, когда я, а если Зоркий Орел здесь, то и он пошлепает. А она-то! Довольнешенька, глазенки блестят, щечки розовые, и так и носится взад-вперед по двору, заливается, и ни в какую ей школу не надо. Я Джима и спрашиваю:

- Джим! Ты согласился бы вместо всего этого быть президентом Америки?

Джим даже оскорбился:

- Я что - жлоб какой-нибудь?

Вот. А потом, ребята, подкралась к нам беда. И все из-за Зоркого Орла. Не он, конечно, виноват, а все же через него большой бизнес достал-то нас.

Дело так было. Приезжает как-то Зоркий Орел туча-тучей и начинает стонать:

- Хорошо вам, ребята, отдыхаете себе, никто к вам не пристает. А меня босс посылает в Чикаго переговоры вести. До чего неохота, мужики, знали бы вы!

- Эх, ты, - Гарвард, - говорит ему Джим. - Всему тебя учить надо. Тебе кто велит ехать? Поживи у нас денек, позвони, доложи - так и так, переговоры идут туго, задерживаюсь ещё на день. А потом скажешь - нет, мол, они условия выдвинули невыполнимые, ну их! А этим позвонишь и то же самое скажешь. Всего-то делов!

- А и правда, - говорит Зоркий Орел, - как это я сам не догадался.

И ожил весь. Ну и сделал по-нашему - поспал у нас в кресле пару ночей, потом позвонил боссу - так, мол, и так - сделка сорвалась, прямо с самолета буду к вам. Потом вылез из кресла, шляпу надел, нам ручкой помахал и полетел на свой горный утес - то есть небоскреб. А через полчаса этак и Прелесть Прерий выспалась, выходит к нам:

- А где дядя Джордж?

- Поехал о сделке рапортовать.

Прелесть Прерий так и ахнула:

- А вы не видели, он с лысины хоть стер?

Мы с Джимом переглянулись:

- Да он в шляпе был, не знаем... А что он стереть-то должен?

И принимается Прелесть Прерий рыдать. А мы принимаемся её расспрашивать и успокаивать. А потом начинаем срочно вызванивать Зоркого Орла на его фирме, - думаем, может перехватим. А нам говорят: он уже двадцать минут как у босса и к ним никого не пускают. Опоздали!

А случилось вот что. Пока Зоркий Орел кемарил, Прелесть Прерий взяла да в шутку у него на лысине помадой написала слово "фак". Думала, то-то смеху будет, когда проснется, и все увидят. Да и забыла про дело. А Зоркий Орел мимо нас сидящих прошел, лысину в высоте неся, - мы и не увидели.

Ну и - это все, конечно, мы позже узнали - ну и поехал Зоркий Орел доклад делать о своем героическом переговорном процессе, как он своих неподатливых партнеров обхаживал. Вошел сразу к шефу:

- Я, Тед, прямо с самолета к тебе!

И шляпу-то снял. Ну, босс его посадил - рассказывай, Джордж, какая там заковыка со сделкой. А сам поднялся да стал взад-вперед по кабинету похаживать. И - узрел слово-то помадное. А Зоркий Орел - он почем знает, отчего вдруг босс за грудь рукой схватился, - он думает - того рассказ взволновал - ну и дальше живописует. А босс:

- Извини, Джордж, мне надо срочный звонок сделать!

И давай жене названивать - это тетке Лизкиной, Прелести Прерий-то нашей.

- Мэгги? Бросай все, срочно приезжай! Я говорю - сию минуту! Сразу ко мне!

Ну и через десяток минут Мэгги и заявилась - какой такой пожар? А босс говорит:

- Мистер Джонс, посидите, пожалуйста две минуты не двигаясь.

И подводит со спины супружницу свою - глянь-ка, мол, узнаешь почерк? А ещё бы ей не узнать, если она всю жизнь Лиззи за эту завитушку ругала у буквы "ф"!

Во-от. А дальше... Дальше, ребята, и рассказывать не хочется - полная катастрофа. Если б ещё одного Зоркого Орла пытали, он бы, может, и отбрехался. Ну, а Прелесть Прерий, конечно, раскололась. Совсем ещё дитя, что с неё взять! Так что и про то узнали, куда Зоркий Орел с утеса своего летает, и про наш крутой сервис, и про все остальное, и, конечно, старого хрыча Картера срочной телеграммой из Флориды достали. А он поначалу и в лавку-то свою не мог попасть - дверь открыть не может без ручки, а как колотить начал, русский один выглянул и говорит ему - научили мы их все же настоящему-то сервису:

- Ты куда прешься?

Ну и, говорить нечего, не мог, конечно, старый козел оценить нашей революции в части сервиса. Куда ему! Одно обидно - русских в магазине оставил, а нас, гад, вышиб. Пива с Джимом не допили. Оно так - судьба всех первопроходцев - долго их признание ищет. А только я смотрю - у жизни свои законы, - сервис-то наш крутой все шире распространяется, и неудивительно веление времени. Обидно только, что первооткрыватели-то вроде как в стороне, ну да уж что там. Вот, может, сейчас книжку эту пропечатают, так оценят наш вклад в движение менеджерской мысли.

А Зоркого Орла мы потом с Джимом встретили. Он нас и успокоил:

- Не волнуйтесь, - говорит, - ребята, я Теду Килти за вас сполна отплатил. За вас, за себя и за Прелесть Прерий.

- Как?

- А так - я его добермана подхолостил.

- Чего?!.

- А того - подманил на колбасу, усыпил снотворным да и подхолостил. А потом послал, значит, бандероль с запиской - "Приделай недостающее". Меня, правда, Прелесть Прерий отругала: "Ах, дядя Джордж, что ж вы мне не сказали - я бы ему в суп подбросила!" - да уж поздно было.

Что значит кончить Гарвард! Все-таки образование великая сила. Я так и сказал Джиму:

- Ну, Джим, видишь теперь, что значит высшее-то образование? Ты, небось, до такого бы нипочем не додумался!

- Э, Пит, - возражает мне Джим, - ты не путай. Я ведь не спорю, что у Зоркого Орла талант. Да только образование тут ни при чем, врожденные это способности. Еще неизвестно, как бы наш Орел раскрылся, если б его этим Гарвардом не калечили!

Не верит Джим в Гарвард.

У всех на языке вертелось множество вопросов, но всех опередил Конан-очкарик.

- Этот ваш Гарвард - вертеп порнографии и шпионерии, - брякнул он вдруг ни с того ни с чего.

- Почему вы так решили, любезный? - подпрыгнув на месте, осведомился Ходжа.

- Почему-почему, - сварливо отвечал лысый. - Дураку понятно. Этот, Зоркий Орел, - где он научился доберманов холостить? В Гарварде! А кого этому в первую очередь учат? Шпионов, это первая шпионская наука. Значит, что есть этот ваш Гарвард? Гнездо, где готовят шпионские кадры!

- Кент, - вылупил глаза Фубрик, - по-твоему шпионов учат, как доберманов холостить? Это откуда такие новости?

- Ха, да это малому ребенку известно, - сверкнул очками Конан. - Для шпиона это самое важное, хоть Шеллока Хомса спросите. Мало, что ль, я повидал шпионов!

Все молчали не находя слов. Фубрик в восхищении покрутил головой. Он заметил:

- А ведь парень-то не такой дурак, каким кажется. Почем мы знаем, может, шпионов и правда этому учат.

- Мадмуазель, - меж тем задал вопрос граф - его, как истинного француза и дворянина, во всех обстоятельствах не оставлял интерес к прекрасному полу. - Из истории вашего друга я понял, как состоялось ваше с ним знакомство. Но каким ветром вас занесло на Восток?

- Точно, детка, - согласился и Фубрик. - Расскажи-ка, что это с тобой приключилось?

Прелесть Прерий будто ждала этого. Она сию секунду заболтала, как будто секретничала с верной подругой:

- Ой, я сначала оказалась в Иокогаме, а потом меня украли в публичный дом, а потом один филиппинский дядька в меня влюбился и заплатил выкуп, и мы поехали в Гонконг, а на пароходе в меня влюбился капитан и старпом, он ужасно ревновал, и тогда мы с боцманом сели в шлюпку и...

- Ну-у, поехала! - остановил словоохотливую даму Фубрик. - Раньше-то, до того, что с тобой было?

- А у вас найдется маленькая рюмка бренди, чтобы бедной девушке немного согреться? - спросила бедная девушка.

Рюмка не нашлась, зато нашелся стакан, правда, не маленький и не с бренди, а с рисовой водкой. Бедная девушка немного согрелась и поведала невероятную историю.

ЗНАМЯ БЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА ..........

ЗНАМЯ БЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА

Жили мы с папой дружно, я водила к себе любовников, папа вечерами играл в карты или напивался и только иногда читал мне нотации, выговаривая, что я не прибрала к рукам какого-нибудь толстосума. Слог у него был прямо шекспировский, и слушать его было одно удовольствие - я себя чувствовала, как в театре. Но с деньгами у нас действительно становилось все хуже, потому что папе не везло в карты, и мы делали много долгов. И вот однажды, когда я принимала мистера Моррисона, - а он мне понравился, потому что у него были безукоризненные манеры и он мне напоминал этим папу, - папа как раз вошел ко мне в спальную со стенаниями:

- Доколе, о недостойная дщерь, ты будешь предаваться греховным утехам? Хватит уже ловить кайфы секса, пора взяться за ум!

По всему, папа был чем-то чрезычайно расстроен.

- Но, папочка, - пыталась возражать я, - ты же совершенно не представляешь всей интенсивности моих экстазов!

Однако папа меня не слушал.

- О небо! За что ты послало мне эти испытания? - возопил он наконец и стеная покинул нас с Сэмом.

Мистер Моррисон высунул голову из-под одеяла и попытался ускользнуть, но я его удержала.

- Подождите меня здесь, Сэм. Папа уже ко всему привык и ничего вам не сделает. Видимо, у него что-то случилось.

И накинув халатик, я пошла узнать, что такое стряслось.

- Лиззи, о моя глупая дочь, - отвечал наконец бедный папа. - Мы полностью разорены.

- Но, папа, ты уже четыре года только о том и толкуешь, а мы все держимся. Ты и на этот раз что-нибудь придумаешь, успокойся.

- Что! - вскричал мой несчастный отец. - Что я могу придумать? Участок заложен и перезаложен, счета за дом лежат уже два, нет, три месяца, мое жалованье проиграно на полгода вперед! Мои долги... В общем, если через неделю я не уплачу пятьсот долларов по закладной, мы оба, ты и я, окажемся на улице с голым задом.

Я поняла, что дело серьезно. А папа затянул старую песню:

- Если бы ты додумалась сначала подцепить мужа побогаче, а уж потом принялась спать с целым городом... Почему ты отказала Кримси?

- Ах, папа, он же такой слабенький! И такой ревнивый - я бы не смогла жить с ним.

- Э! Кто тебе мешал ставить ему рога, дура! - плюнул папа. - А что теперь? Он женился на твоей подружке Нэнси, она, как и ты, вешается всем на шею, с той разницей, что у неё миллионы, а у тебя? Глядишь, и старику-отцу было бы чем успокоить свою старость!

Мало-помалу до меня дошла серьезность нашего положения. Я вернулась к мистеру Моррисону и закурила. Мистер Моррисон уже оделся и ждал меня, сидя в кресле.

- Судя по тому, что я поневоле слышал, мисс Элизабет,манеры у мистера Моррисона и теперь оставались безупречны,ваш отец проиграл в карты или растратил иным образом все свое состояние, не так ли?

- Еще как - так, - отвечала я, рассеянно распахивая халатик. - Он говорит, что через неделю мы с голой задницей окажемся на улице.

Мистер Моррисон... Ах, мужчины иногда такие глупенькие! Мистер Моррисон перестал гладить меня и сказал:

- Не сомневаюсь, что уж этот голый задик на улице не пропадет, мисс Элизабет.

- Но мне жалко папу, - объяснила я. - Он такой добрый! И такой умный! Все понимает. Он ни разу не наказал меня. Как он будет жить без ежевечерней рюмки бренди?

- Мисс Элизабет, - простите, что я не осведомился раньше,я чужой в ваших краях - а кто ваш отец?

- Он судья, - отвечала я.

- Что! Судья! С голой зад...

И мистер Моррисон неожиданно расхохотался. Я обиделась:

- Что вам смешно, Сэм? Кажется, вы могли бы проявить большее участие к нашему несчастью!

- О, прошу прощения, я просто вспомнил один анекдот про судью - как он на спор...

Тут мистер Моррисон о чем-то задумался, а потом спросил:

- Мисс Батлер, вы можете мне сказать откровенно - ваш отец способен преодолеть сословные предрассудки? Я имею в виду - он не очень отягощен... э... нормами морали?

- Совсем нет, ведь он уже заглядывал сюда, и вы слышали, как он отнесся к... э... вашему присутствию.

- Ага! Прекрасно! Тогда, я, пожалуй, могу предложить ему одно дело. Мисс Элизабет, вы не сочтете за труд представить меня своему отцу?

Я проводила Сэма в гостиную к папе. Они остались вдвоем и битый час о чем-то беседовали. Вскоре до меня донесся хохот папы, затем его гневный вскрик, а затем беседа пошла в спокойных тонах. А потом мистер Моррисон ушел, а папа за ужином был, казалось, повеселее.

- Не знаю, где ты подцепила этого субъекта, Лиззи...

- У вокзала в баре.

- ...но второго такого прохвоста даже мне не приходилось видеть. И при том - какие манеры! В общем, возможно, что-то и выгорит: мне все равно не переизбраться на новый срок, а...

И папа задумался. Тогда я ещё не знала, о чем они договорились с Сэмом, и потому не поняла его слов. Но позже об этом узнала не только я, но весь город. Оказывается, мистер Моррисон предложил папе баснословно доходное предприятие: показать на пари в окно здания городского суда свой обнаженный зад! Мистер Моррисон брал на себя разыскать таких, которые готовы побиться об заклад, что папа этого не сделает. Ну, а папе оставалось лишь сделать это. И папа сделал.

Утром, ещё не началось заседание, он кряхтя влез на подоконник, повернулся спиной к улице и скинул с себя штаны вместе с исподним. Потом он быстро надел их и также кряхтя слез с подоконника. А мистер Моррисон на улице собрал выигрыш, причем миллионер Кримси прибавил ещё пятьсот долларов со словами:

- Вы изрядный прохвост, Сэм, и конечно, подстроили все заранее. Но знаете - мне не жалко за такой... э... портрет. Теперь маразматика Батлера вздуют, а я готов за это ещё приплатить!

Бедный Кримси! Он считал, что это из-за папы я не приняла его предложение.

Вечером мистер Моррисон и папа разделили выигрыш и слегка отметили почин. Я уже знала, чем они занялись, потому что подружки оборвали мой телефон, пересказывая пикантные подробности. Конечно, я даже не пыталась как-то вмешаться: во-первых, с папой все равно невозможно было спорить, а вовторых... почему бы и нет? Само собой, что папу пытались выпереть из суда, да только папа сорок лет отдал ниве правосудия - куда с ним было тягаться местным крючкотворам! И ничего у них не вышло. К тому же, надо сказать, не все в городе поверили скандальной истории. Одни что-то намекали на какое-то пари, другие толковали про соскочившие подтяжки, третьи вообще считали все дело идиотской выдумкой Кримси. Не верить, однако, им оставалось недолго. Следующую акцию папа и мистер Моррисон наметили на время открытого собрания по поводу пятидесятилетия деятельности общества защиты животных. Папа должен был в числе почетных гостей произнести приветственную речь. Весь город так или иначе что-то обо всем знал, и само собой, что зал городского театра был набит битком. Я не знаю, каковы были ставки, но Сэм сказал, что они очень высоки. Но и папа, надо признать, очень нервничал и то и дело что-то цитировал по латыни про Рубикон и жребий.

- Вот, Лиззи, - сказал он перед уходом, - сегодня, возможно, наиболее ответственное выступление в жизни старого судьи. Пожелай мне удачи, о моя распутная дочь!

- Ни пуха, ни пера, папа!

- К черту.

И он пошел на собрание. Немного позже и я заняла свое место в зале. Все шло как положено: выступление мэра, потом - миссис Марлоу, бессменного президента общества в течение тридцати четырех лет, - и наконец, очередь дошла до папы. Папа поднялся на трибуну, приветствовал собравшихся, и произнес одну из самых своих вдохновенных речей - разумеется, в весьма благородном тоне. Несколько раз за время своего выступления он покидал трибуну и прохаживался взад-вперед по сцене. В эти моменты зал напряженно замирал - мистер Моррисон сказал, что прямо по ходу папиной речи ставки тотализатора рванулись вверх, как какой-нибудь "Шаттл". С одной стороны, папа прямо-таки олицетворял респектабельность и традиции, - и видя и слыша его, просто невозможно было поверить в известный слух. А с другой стороны, на общественных мероприятиях все всегда втайне ждут скандала, - да и ставки были немалые. Так что, когда папа, закончив речь, занес ногу над ступенькой, чтобы сойти со сцены, по залу прокатился гул разочарования. Общая мысль, очевидно, была такой: "И как это мы могли поверить этому идиоту Кримси! Сочинить такую глупость про нашего судью! Ну, пьет старик, но не до того же, чтоб..." Я была в зале и видела бледное лицо мистера Моррисона - он, должно быть, тоже подумал, что папа не решился. И в этот момент папа вдруг повернул обратно, вышел на середину сцены и сказал:

- Извините, леди и джентльмены, я кое-что забыл. Разрешите мне пару слов не по теме нашего собрания. До меня тут доходили какие-то возмутительные слухи. Будто бы я делаю, с вашего позволения, так...

И папа с нашего позволения показал - как. И показав, сказал:

- Надеюсь, теперь я внес окончательную ясность в данный вопрос.

И он сошел со сцены. Зал... Но это не описать: рев, свист, смех, аплодисменты одновременно пятиста, а может, и тысячи человек! Папа сам потом вздыхал:

- Да, такого триумфа, как на празднике защиты животных, у меня уже не будет!

Одним словом, долгожданный скандал произошел, и папина репутация претерпела, как он сам назвал, публичную дефлорацию. Город от нас отвернулся, что нам было безразлично, а папа и мистер Моррисон загребли кучу денег, что нам было очень кстати. Мы заплатили почти все долги и сильно поправили наши дела. Папа купил мне жакетку, а мистер Моррисон серьги. Они вошли во вкус нового промысла, но увы - триумф в городском театре был прощальным. Папе ещё пару раз удалось проделать свой фокус, один раз на заседании городской комиссии по строительству, другой раз где-то на банкете - и все. Больше пари заключать было не с кем: ответ на вопрос "сделает или не сделает" - стал очевидным. К тому же, папе пришлось-таки подвергнуться судебному разбирательству. И хотя папа не очень его опасался, их деятельность, как выразился мистер Моррисон, оказалась чрезвычайно затруднена. Папа и мистер Моррисон погрустнели и начали спорить друг с другом, а наши расходы меж тем держали свой прежний темп. Тут мистеру Моррисону пришла в голову спасительная идея: расширить рынок их с папой бизнеса.

- Судья, а вам не приходило в голову, что мы искусственно сузили рамки нашей деятельности? Я имею в виду, не пора ли нам решительно отбросить расовые и сословные предрассудки?

- Что! - вскричал папа. - Чтобы я, правнук плантатора, стал показывать свою жопу неграм!..

- А что же тут зазорного? - возразил мистер Моррисон. - Я бы понял ваше негодование, если бы негры показали вам. Но наоборот - что же тут обидного для вас?

Папа хмыкнул, подумал - и согласился. Я так обрадовалась за компаньонов, что обещала Сэму добавить к четвергу - а это был его день ещё и субботу в качестве приза: само собой, у меня давно уже появились новые поклонники, но я дала слово, что потесню их, если новое направление у папы и Сэокажется успешным. И мистер Моррисон с удвоенным усердием взялся за дело.

- Трудность в том, - заявил он, - что негры не являются состоятельным слоем населения.

- К чему вы клоните, Сэм? - спросил папа.

- Невысокую цену на билеты - иначе они станут недоступны - нам придется возмещать массовостью зрелища, - объяснил мистер Моррисон.

Его метод состоял в том, чтобы организовать все под видом публичных лекций. Они имели быть под самыми разыми, благопристойными названиями, как-то "Ранний период творчества Гогена" или "История платонической традиции в эпоху Ренессанса", - ну, а привлекательность этих лекций, конечно, была в личности лектора, а вернее даже не в личности, а в её, как это называл мистер Моррисон, номере. Самое поразительное, что этот бизнес у мистера Моррисона и папы пошел, - а то есть, на зрелище пошли негры. Да ещё как - валом. Папа и мистер Моррисон кое-что имели на билетах, но главным, конечно, был тотализатор. Покажет папа или не покажет - об этом уже никто не спорил. Спорили на другое - на какой минуте и сколько раз за вечер. Однако папа уверял Сэма, что негров привлекает не это, а его талант артиста. Мне, впрочем, кажется, что папин успех у черных был и для папы необъяснимой неожиданностью, потому что как-то раз я застала его перед несколькими зеркалами. Папа поставил их так, чтобы видеть себя со спины, и поворачиваясь взад-вперед, разговаривал сам с собой:

- Ну что, что они находят в этих склеротических прожилках, красной сеткой накинутых на шафранную кожу? Чем их так чаруют две мои бородавки на левой ягодице? Какие странные! И что особенного в этих, уже поседевших, волосах, тонким слоем опушающих...

- Папа, ты совсем как молоденькая кокетка перед выходом в свет, заметила я.

- Ах, Лиззи, что ты знаешь о ранимой душе артиста! Не мешай мне - у меня сегодня концерт.

Тут он заметил выглядывающего у меня из-за спины Бена Хартли и вопросил:

- Что здесь делает этот субъект в столь интимную минуту?

- Да я так - посмотреть, - смутился Бен.

- За "посмотреть" я, молодой человек, беру пятьдесят долларов.

- Почему пятьдесят? - возмутился Бен. - Я слышал, черные двадцатку платят.

- А вы что же, юноша, - равняте себя с неграми?

- Вот именно - я демократ!

- Ну что ж, давайте двадцать, - отвечал папа.

В общем, негры шли толпами, и папа с мистером Моррисоном принялись за выездные выступления, а Сэм даже поговаривал о турне. Но тут на папу ополчился ку-клукс-клан. Сначала шли звонки и письма с угрозами, а потом папу похитили и привезли с завязанными глазами на заседании ложи. Но папа не растерялся и произнес блистательную речь.

- Выслушайте меня, джентльмены, - попросил папа. Здесь кое-кто высказался в том смысле, что я, дескать, изменил идеалам белой расы. Чушь! Это я-то - потомок плантатора! Вы просто не понимаете сути дела, а я вам его объясню. Как, по-вашему, чего бы это черномазые вздумали ходить на мои лекции? Вы думаете, их интересует творчество Гогена? Или, вы думаете, может быть, что все они из черных стали голубыми? Или, по-вашему, им больше негде увидеть голый зад? Кто говорит так, тот ничего не понимает в психологии негра. А я - я, правнук белого плантатора, - я эту психологию понимаю.

Вы, небось, думаете: негры - это исчадия ада, у них на уме одно - как бы ограбить белого мужчину да трахнуть его бабу. Ерунда это! - вот мое слово. Негры по своей природе хотят только одного - служить белому человеку и почитать его. А откуда же тогда, спросите вы, эти их бунты да вранье, да эта лень несусветная? Разве этого нет? Есть, джентльмены, да только при чем тут негры? Это же все прямая вина провокаторов-янки, которые свое демократической болтовней и разложили простодушных смирных людей. Представьте-ка себя на их месте: Бог и природа им говорят одно - служи и покорствуй белому человеку, - и они всей душой рады это делать. А со всех телевизоров им внушают другое: нет, не слушай своей природы, ты во всем равен белому, будь, как он, - воруй, дерись, напивайся! И ведь кто говорит - да сам же белый человек! Да после этого не то что в чужую квартиру - в кратер вулкана полезешь! Удивительно, как они совсем не свихнулись, бедняги. Сироты - одно слово, сами себя потеряли. И вот тут, наконец, появляюсь я. И поворачиваю к ним свой зад. А негры-то и сбегаются толпой! Потому что инстинсктивно чувствуют, чего им не хватает: наконец-то белый человек занял по отношению к ним позицию, подобающую белому человеку. Вы бы посмотрели на моих черномазых, когда они с сеанса-то идут - да они после своих песнопений в церкви так не сияют. Потому что вспомнили, наконец, свое предназначение - вот почему. А с чьей помощью? Кто, я вас спрашиваю, взялся нести среди них знамя белого человека? Да кто же, как не старый судья Батлер! И вы меня же обвиняете в измене белой расе!..

Короче, папа уболтал их до того, что они ему тут же на заседании устроили овацию да ещё и руку жали все по очереди. После этого пару месяцев папа и мистер Моррисон мотались по поездкам, но и эта их жила стала помаленьку иссякать. Как-то вдруг пропал у негров интерес к знамени белого человека. Сэм сказал, что нужна консультация маркетолога, а папа сказал, что надо сходить к неграм и послушать их разговоры. Мистер Моррисон намазал руки и лицо черной краской и попробовал сходить на разведку, но безуспешно - негры его как-то сразу вычисляли. Тогда папа и Сэм пригласили на совет одного знакомого негра, чтобы выяснить у него, чем объясняется прежний ажиотаж и куда он девался. Уилли - а так звали негра - и растолковал:

- Сначала мы не верили слухам, потому и шли. Любопытно же - старый судья, внук плантатора, - и надо же, зад нам за деньги показывает. Потом, значит, кто-то свистанул, будто у вас, масса Батлер, веснушки на заднице это... динозавра изображают - ну, силуэт его то есть. Интересно же динозавр на жопе! Мы и ходили. А потом разглядели, что вранье, у вас и веснушек-то нет, только две бородавки - так чего в них особенного, правда ведь? Так что, масса Батлер, мы, - я имею в виду - цветные, крепко вас уважаем, вы - плантатор, судья, все такое, а только зад ваш нам уже неинтересно смотреть. Новизна-то пропала! Хоть бы какая там картинка была, а так...

- Слушай-ка, Уилл, хочешь к нам маркетологом? - неожиданно предложил мистер Моррисон.

- Маркетологом?

- Ну, будешь среди черных разные там слухи пускать, про картинки на заднице, например, а нам будешь подсказывать, что да как.

- А чего же, сэр, если десяток-другой зеленых будете подкидывать, то можно и посоветовать чего.

И с наводки Уилла приглашенный за шестьдесят долларов художник, мой приятель Бен Хартли, нарисовал водостойкой краской картину. Она изображала на левой ягодице гордого американского орла, который вставлял кое-чего глупому русскому медведю (на правой ягодице). Чтоб все было понятно, красавец орел был так и подписан - США, а свирепый медведь - Москва. Причем, когда папа прохаживался, то кое-чего у орла ритмично вставлялось в разинутю медвежью пасть, и медведь только жмурился. Бен сам остался доволен:

- Эх, судья, даже как-то жалко, что такой шедевр не сохранится для потомства! Знаете что - давайте я вам татуировку сделаю.

- Нет, нет, мистер Хартли, - отказался мистер Моррисон,татуировка нам не подходит: мы будем обновлять нашу тематику!

И вот папа принялся выступать с обновленной программой. Возобновился прежний ажиотаж, но и гадкий ку-клукс-клан тоже поднял голову. Папе снова пришлось давать объяснения. Они ему доказывали, что если просто зад - это правильно, это знамя белого человека, а если с картинкой - то это уже порнография. Но папа опять отболтался, объясняя, что никакой порнографии нет, а есть патриотическая пропаганда. Негры, мол, тоже граждане Америки и должны чувствовать свою сопричастность её величию. А чувство это просто так не возникнет, в отличие от расового инстинкта, - его надо воспитывать. И снова мой старый умный папа сорвал овацию. Он сказал мне потом:

- Знаешь, Лиззи, я раньше баб считал дурами, - твою мамашу, например, или тебя. А теперь и не знаю, кто дурней - эти черные или эти олухи в ку-клукс-клане. Одни моей заднице алодируют, другие - этим неграм за их аплодисменты. Так поглядеть - я, пожалуй, из всех-то самый нормальный!

Меж тем дела наши все шли в гору. Папа даже стал меньше пить, а я купила себе манто из ондатры и "Мерседес". Но тут папа и мистер Моррисон решили обновить картинку, и Бен нарисовал архангела Гавриила, а в партнеры ему придал черта на четвереньках, повернутого к нему задом. Негры-то были в восторге, но теперь уже на дыбы встал клан. Папа отбыл на переговоры для, как он выразился, согласования воспитательной тематики, - и не вернулся. У меня сожгли машину. Мистер Моррисон тоже куда-то исчез, и Бен, и все остальные мои дружки тоже боялись заглянуть ко мне. Мне стало одиноко и страшно, я поехала в аэропорт и улетела в Лос-Анджелес, а там села на пароход, который шел в Иокогаму, и оказалась на Востоке...

Перемежая свой рассказ принятием согревающего средства и закусывая его снедью, что путешественники выложили из дорожных мешков для общей трапезы, Прелесть Прерий закончила свое весьма удивительное повестование. Трудно, впрочем, сказать, что удивило пещерников больше - сам ли рассказ или то проворство, с каким бедная девушка уплетала лакомые кусочки, не прерывая при этом повествования. "Хорошо, что её рот ещё этой болтовней занят, а то бы сожрала все, прорва", - тоскливо подумал лысый Конан.

- Ну, а как ты в Некитай попала? - поинтересовался Фубрик.

Прелесть Прерий затрещала:

- О, я же говорю - мы поехали на пароходе, а боцман...

- Да, да, - перебил Фубрик, - в общем плыла-плыла и приплыла.

В этот момент послышался громкий храп - это граф посреди общей беседы вдруг повалился на пол и моментально заснул.

- Вырубился граф, - прокомментировал Фубрик. - Значит, пора нам снова книгу читать - чтобы графу приятные сны приснились. Ты как, Ходжа, - не устал? А то пусть вон дзен читает.

Но книгу читать они не начали. Вдруг граф приподнялся, не открывая глаз протянул руку, крепко схватил за плечо ученика дзенца, притянул к себе и что-то залопотал ему на ухо, будто излагал какие-то секреты или исповедовался. Ходжа подумал, что дзенец вырвется и пустит в ход свою дубину, но нет: ученик дзенца воспринял все как должное, буто оба они исполняли партии в одной пьесе. Он выдернул откуда-то из-за пазухи лист бумаги и чернильный прибор и принялся лихорадочно что-то записывать. "Дорогой Луи... по счету... кататься на аббате..." - слышалось бормотанье графа. И когда он лопоптал это на ухо ученику дзенца, тот записывал, а когда граф Артуа замолкал, поводя глазами под закрытыми веками, то ученик приписывал что-то от себя с творческим выражением на лице. А когда граф закончил, то повалился на спину и заснул, а когда граф заснул, ученик дзенца сложил бумагу уголком, как конверт, сунул за пазуху и опрометью выбежал из пещеры прямо под дождь.

- Куда это он? - спросил Фубрик.

- Вернется, - отвечал дзенец невозмутимо.

- И неправильно, - вдруг заговорил Конан. Он весь налился краской и свирепо глядел перед собой. - Неправильно это!..

- Что неправильно? - спросили его.

- Неправильно это, - упрямо твердил тот, сверкая очками и багровой глянцевой лысиной. - Вся история неправильная.

- Какая?

- Все неправильно - и про сервис, и про судью, и про зад его. И про императора неправильно!

- А что же неправильно, дорогой? - остро глянул на критика мастер дзена.

- А то. Императора облажали, сынок родной, а он что в ответ? Утерся и добавку просит. В чем же тут нравственный пример для подданых и потомства? А этот судья - он что - балерина, чтобы людям голую жопу показывать? Да ещё за деньги! Тебе начальство доверило суд вершить, так ты уж будь добр себя достойно веди! А если ты жопу в окно показываешь, значит, и оправдаешь кого угодно за взятку! Какое же тогда уважение будет к суду? Если б ещё деньги не брал - ну, другое дело, показывай свой зад хоть папуасам - может, тебе это врач прописал. А так - коррупция это.

Обитатели пещеры внимали в величайшем удивлении и восторге. А исправителя нравов все несло:

- А Зоркий Орел этот - он что за начальник, если на своей лысине дает позорные слова писать? Ты, прежде чем уйти на службу, в зеркало поглядись, причешись, а особенно лысину проверь - вдруг там вошка бегает, её на лысине-то очень заметно. Еще Зоркий Орел называется! А эта, - Конан искоса глянул на Прелесть Прерий, - вертихвостка. То, понимаешь, с одним амуры, то с другим. Безнравственно это! Адюльтер. Промесхуитет. Вот так. Литература должна моральные примеры, понимаешь, подавать, чтоб нравственность росла, а это что! Неправильно.

Дзенец мелко кивая с видом величайшего удовольствия. Он спросил:

- Уважаемый Конан, а вы не могли бы привести какой-нибудь пример из истории или литературы, когда высокая нравственность торжествует победу?

- Или пользу кому-нибудь приносит? - подхватил Фубрик, подмигнув остальным. - Может, историей какой поделишься?

- А что? И расскажу! - сверкнул очками Конан. - Пожалуйста. Вот как раз из царской жизни.

Он грозно оскалясь оглядел честную компанию и исполнил обещанное поведал высоконраственную историю.

АЛЕКСАНДР МАКЕДОНСКИЙ

В одной семье девка шибко трудолюбивая была. Только услышит, что парни где сморкаться собрались - стрелой из дома, кружку ребятам подержать. Мать ей: ты куда, шалопутая, корова-то не доена! А та: некогда мне тут проклажаться, а то парни без меня все высморкают да что сделают неаккуратно, на травку прямо. И убежит - и до тех пор кружку держит, пока скулы сводить не начнет. Ну, парни её оченно хвалили - отменно-де кружку держит да ещё причмокивает.

А надо сказать, что семья-то их непростая была, а царская. И папаня, стало быть, царем был, и матка, само собой, тоже царица, да токо больно много покушать любили и как-то так все проели. А как проели, отец, значит, лошадь запряг да остатние пожитки на телегу сгрузил и в деревню с семьей подался, а дворец досками заколотил. И хотя они нонче в деревне жили, а у отца все кака-то спесь была. Вот, он дочь-то и стал корить: дескать, о хозяйстве совсем не думает, а все бы парней обслуживать. Запрет её, бывало, в избе, а девка-то вся изведется, сердечная: кто ж ребятам кружку без неё подержит? Уж така была жалостливая, така до работы охочая... Мать ей: ты бы на себя так робила, как на обчество! - а дочка-то ей: ты чо, с ума повернулась? - я как сама себе в кружку-то сморкаться буду? И в окно вылезет да огородами-то к парням снова убежит.

Вот как-то отец в село ездил да на завалинке с мужиками покалякать присел. А на ту пору парни как раз мимо ехали из той деревни. Один-то и пошутил: ты чо, дескать, приехал сюда кружку нам держать, пока мы сморкаться будем? Отец не понял: чо-о? - говорит. А парень-то соседский: да то - мол, раз дочь к нам не пускашь, дак сам тогда приходи кружку-то держать. Вчера-то пошто не пришел, забыл, што ли? Ну, мужику бы посмеяться со всеми. А отцу, вишь, чо-то обидно показалось, осерчал он да и за оглоблю схватился. Да хорошо, мужики рядом удержали - ты что, шуток не понимаешь?

Вот, отец-то домой приехал, токо дверь открыл - на него вся семья с ухватами: ты чего это по пустякам на людей кидаешься? Ругали его, ругали ну, отец и сам уже видит - неладно сделал. Конешно, оправдываться начал да я то, да я се, дескать, раз у дочки такое трудолюбие дак пущай идет, почмокает маленько, я-де не против. А мать-то ему: вот дурак! да как она таперича почмокает, ежели у ней скулы свело, до того от сраму ревела. - Вот ить беда! - царь-то говорит. - Ну дак ты тогда иди. - Да како я пойду, когда у меня коза с коровой не доена и навоз не убран! - царица-то отвечает. Отец в затылке почесал - жене некогда, у дочери скулы свело, делать нечего, дак тогда я схожу, чего уж, токо покажи как кружку-то держать. Ну, женка ему показала, дак отец и пошел.

Пришел к соседскому парню, говорит: Василий! скидай портки, сморкайся! я кружку подержу. Так парень-то даже рот открыл: да ты чо, мы ить в шутку это. - Како в шутку, - говорит мужик, - когда у девки скулы свело, а мать навоз убирает, некогда ей. Ну, я и пришел. Ладно, давно бы так, Василий посморкался и говорит: дак ты хоть деньги возьми. Отец спервоначалу отказался - не возьму, дескать, - а тот все равно десять денежек сует бери да бери. Отцу неудобно как-то - поотнекивался, поотнекивался, а потом взял - чай, на дороге не валяется.

Пришел домой да похвастал - вот, мол, десять денежек дали. Девка, слышь, в рев: как так, я из одного удовольствия обчеству служу, а ты деньги берешь! Ну, мать на этот случай за отца-то вступилась: тебе-де кто мешает, обчество обчеством, а о себе тоже подумать надо, у меня вон кофта вся износилась. А отец вечерком к парням ещё раз сходил - дак кто ни сморканется, сразу денежку дает. Отец пробовал не брать - да какое там! так в карман и суют, а один пошел да в окно кинул.

Вот, дело-то и пошло - так и стали оба, отец с дочкой попеременке к парням ходить да кружку держать да деньги лопатой грести. Мать видит работа у них заладилась, дак тоже с имя ходить стала, а для коровы и хозяйства работника наняли. Потом отец говорит: давайте цены подымем, чо это мы задешево надсажаться будем. Поднять-то подняли, дак все равно отцу больше всех давали - двадцать денежек, а дочке пятнадцать, а матке-то уж никто больше десяти и не даст - совсем не гораздо с кружкой обращалась.

Ну, значит, как вечер настанет, они уж теперь всей семьей за околицу на луг, где парни-то собираются. Оденутся понарядней - и по улице. Дак вся деревня-то вывалит, любуется. Впереди, значит, дочка чешет, торопыга, чтоб до матки с батьком успеть, а уж отец-то с матерью чин чином вышагивают, под руку, отец в сапогах новых, на матке кофта красная, - старики-то токо головами крутят на завалинках - ах, баско! - семейный подряд идет!

Придут на луг, парни уж строем стоят, дочка-то отцу и кричит: папаня, кто сегодня больше обчеству пособит, я или ты? - на соревнование, вишь, вызывает. А отец и не отказывается: ты, мол, с одного конца, начинай, я с другого - посмотрим, чай, кто вперед-то до середки доберется. Вот дочка и кричит: папаня, я уж с восьмого в кружечку собрала! а батька смеется: ты с восьмого, а я уж от середки по второму разу иду. Дак дочка шибко удивлялась - как так, опосля меня начал, а обогнал? у тебя, чай, секрет какой. А отец-то давно догадался - он двоим зараз кружку держать приспособился!

Вот, прослышали про такое их ремесло, стали к ним городские ездить, дак они опять тогда цену подняли. Дела-то шибко заспорились, дак и корову продали, и избу, и во дворец обратно перебрались. Масть-то совсем другая пошла - теперь шалишь! - ниже графьев да баронов и подпускать к себе не стали, да золотом, слышь, с них все, золотом!

Девка-то сначала из жалости, по доброте своей, к парням на конюшню нет-нет да и сбегает, подержит им кружечку, а потом уж и она отказалась: стоко работы, говорит, стоко работы! к греческому послу родня приехала, мать с отцом, поди, вдвоем-то не управятся! Чмокнет наскоро тому-другому и убежит, дак деревенские-то и приезжать перестали - куды им против графьев-то.

А там совсем хорошо царь с семьей-то зажил своей - и трех лет не прошло, так капиталы такие скопили, куды! А как скопили, значит, они эти деньги громадные, царь, само собой, сразу армию нанял самую большую и генералов самых лучших и сразу воевать пошел, и весь мир завоевал.

Конан закончил рассказ и победоносно огляделся по сторонам. Все хранили восторженное молчание, и наконец Ходжа спросил:

- А как звали этого царя?

- Известно как - Александр Македонский, кто же не знает, - отвечал рассказчик.

- Я это к чему рассказываю, - пояснил он, обводя взглядом онемевших слушателей, - труд и доброта - всему голова. Царь-то вишь как ругал девку-то свою за сердешность её и трудолюбие, а оно вон в какую пользу повернулось. Так-то вот.

Долгое время стояло потрясенное молчание, и наконец, Фубрик покрутил головой и нарушил всеобщее оцепенение:

- Ну, мужики, мы тут все козлы, но это... это...

- Это Суперкозел, - закончил фразу за него дзенец. Он тоже крутил головой с видом величайшего почтения.

- Суперкозел! Суперкозел! - захлопала в ладоши Прелесть Прерий.

И тут Ходжа почувствовал, что настало время продолжить чтение книги.

* * *

ВТОРОЙ ДЕНЬ В НЕКИТАЕ

Весело щебетали птички, вознося хвалу ясному голубому небу. Благодатные лучи приветливого солнца ласково озорничали, щекоча ноздри аббата Крюшона. Он чихнул и проснулся. На душе у него было необычайно ясно и возвышенно.

- Ах, как все-таки благолепна природа Фонтенбло! - сказал сам себе аббат. - В этом месте забываешь все тревоги и примиряешься с нашим скверным миром.

- Ни хрена не Фонтенбло, - возразил чей-то грубый голос. - Ты в Некитае, придурок.

- Как в Некитае? - кротко изумился аббат Крюшон - и окончательно проснулся: все верно, он и впрямь был в Некитае.

Как подстегнутый подскочил аббат на своей постели. Одна мысль зажглась в его мозгу огненными буквами. "Я вчера согрешил, - думал аббат - хотя он и не мог сказать точно, в чем состоял его грех, однако почему-то был уверен, что в чем-то очень грешен. - Теперь, - горело в мозгу аббата, - я обязан искупить свой грех. Ну же, скорее! - подбадривал он себя. - Я должен принести несчастным язычникам, пребывающим в потемках, свет благой вести!" Аббат стал одевать сутану, и тут заметил, что его исподнее куда-то подевалось.

- Странно, - сказал сам себе аббат, - оказывается, я спал совсем голеньким... Куда же подевалось мое исподнее?

Впрочем, это не остановило аббата - он решил, что тайные враги его христианской миссии нарочно строят козни, чтобы воспрепятствовать ему. Конечно, храбрый аббат и не думал отступать. Он накинул сутану и пулей выскочил из комнаты. Затем он простучал каблуками по лестнице и, едва не вышибив входные двери, вылетел на улицу. А Синь кинулся на галерею и окликнул аббата:

- Гос-по-дин Крю-шон!.. Куда вы так рано?

- Я иду проповедовать, сын мой! - отвечал аббат на ходу.

- Но вы не позавтракали! Я приготовил вам лягушачью икру с тараканьими лапками.

- Мне некогда, сын мой! Некогда - погибающие души ждут моего слова, рек великий святитель, не оборачиваясь и не поднимая головы.

Он летел как на крыльях. Его будто вела чья-то незримая рука - аббат ни разу не остановился, чтобы справиться о направлении, и однако же безошибочно вышел к заданной цели. Вот он вывернул на Главную улицу, а вот и перекресток Главной и Набережной, дом Гу Жуя на углу... второй этаж, направо... четыре раза... Нисколько не запыхавшись, аббат единым духом поднялся к нужной двери и постучал четыре раза.

- Тебе какого хрена надо? - послышался из-за двери грубый мужской голос.

- Простите, вы случайно не знаете - к вам император не заходил? учтиво спросил аббат, нимало не смутясь.

Дверь внезапно распахнулась, чья-то волосатая рука, высунувшись, схватила аббата за шею и втянула в квартиру, где другая рука зажала ему рот, глуша рвущийся из уст аббата недоуменный и протестующий восклик. Из-за захлопнутой двери послышалось:

- Колбаса мой сентябрь! Да это аббат!..

- Аббат, ты из горла будешь?.. - раздался другой голос.

А дальше... Но нет, остановись, читатель! Не следуй за аббатом в эту таинственную квартиру, а не то, глядишь, и тебя схватят за шею и учинят неизвестно что, как с нашим аббатом. Давай постоим здесь на площадке, подождем нашего отважного и кроткого аббата Крюшона - ведь он-то не побоялся проникнуть в загадочное помещение, так пускай он и расскажет нам о его волосатых обитателях.

Но нет, нет.. Похоже, все так и останется тайной, покрытой мраком безвестности - вряд ли станет аббат проливать свет на произошедшее в таинственной квартире. Вот он уже покидает её, поправляя сутану и тихонько вздыхая. Загадочная тайна почиет на его покрасневшем лице, задумчиво кивает он опущенной головой, да все знай вздыхает - и улыбка о неизбежном застыла на его лице. А что это за узелок в руке аббата? Ба, да это, никак, его исподнее, которого он хватился утром в своей постели! Но как оно попало сюда? Кто снял его с аббата? И зачем отнес сюда, на эту странную квартиру? Может быть, это были воры? Но нет - зачем им исподнее аббата, оно все такое грязное и заношенное, да и не стали бы воры возвращать свою добычу! Но что же, что же тогда произошло с нашим героическим аббатом? - а, аббат? расскажите же нам, просим, просим!

Но нет, молчит аббат, тихонько семенит вдоль улицы да все крестится и вздыхает.

- Христос терпел и нам велел, - повторяет себе под нос аббат и снова вздыхает - и семенит дальше - и улыбка о неизбежном почиет на его лице.

И мало-помалу задумчивость оставляет аббата. Через несколько кварталов обычная собранность и миссионерский жар вновь возвращается к нему. Вовремя - в пустом переулке аббату попадается какой-то мальчишка, тихо играющий в кучке песка.

При виде мальца аббата осенило. "С детей, с детей начинать надо! молнией пронеслось в его голове. - Взрослые, они люди порченые, одно слово - некитайцы. А невинные детки ещё не закоренели в своем язычестве, их-то я и буду приобщать. Да что откладывать? С этого и начну".

Сказано - сделано. Аббат подошел к мальчугану и с доброй улыбкой окликнул его:

- Здравствуй, некитайский мальчик!

Мальчик опустил голову, сунул лопатку в песок и ничего не ответил.

- Почему ты не здороваешься со мной? - мягко спросил аббат. - Разве папа и мама не учили тебя быть вежливым со старшими?

Мальчик подумал-подумал и ответил:

- Нет, не учили.

- Экие они у тебя невежи! - удивился аббат. - А разве они не учат тебя заповедям Божиим?

Малец смотрел вниз и молча ковырял песок лопаткой.

- Ну, что ты молчишь? - ласково вопрошал аббат, склоняясь пониже к уху мальчишки. - А? Хочешь, я расскажу тебе о Господе нашем?

Мальчик сильно засопел, отвернулся и отвечал не подымая глаз:

- У вас изо рта дурно пахнет.

Аббат выпрямился и с неудовольствием заметил:

- Экий ты скверный мальчик! Разве можно говорить взрослым такие гадости? Ну, хорошо, - смягчился аббат, - я отверну лицо в сторону и буду разговоривать прикрыв рот ладошкой. Теперь уже не пахнет, ведь правда?

Аббат приставил ко рту ладонь, отвернул лицо, чтобы дышать в сторону и вдруг сам почувствовал, что и верно - изо рта-то у него порядком припахивает. Разумеется, аббата это не остановило - вывернув голову и скосив глаза он продолжал благие наставления.

- Ты любишь своих папу и маму? А, мальчик?

- Нет, не люблю, - отвечал мальчик.

- Ах, какой ты негодник! А ведь тебя за это накажет наш Господь Бог! Ты знаешь, что на небесах сидит Бог и все видит?

- Кто сидит? - спросил мальчишка.

- Бог. Неужели папа и мама тебе о Нем не говорили?

- Нет, не говорили, - подтвердил малец.

- Так ты не знаешь, кто такой Господь Бог? - обрадовался аббат возможности пролить свет истины в детскую душу. - Бог - это наш Господин, Он все может, за всем наблюдает, всем распоряжается.

- Как наш император, да? - спросил понятливый мальчуган.

- Да, да, как ваш император, только Бог ещё сильнее, - наставлял аббат - и вдруг почувствовал, что изо рта у него просто засмердело.

Отвернувшись ещё больше и заслонив рот со стороны лица, обращенной к мальцу, сразу обеими ладонями аббат продолжал проповедь:

- Бог - Он все видит, все замечает. Вот ты согрешишь, сделаешь что-нибудь плохое, думаешь, никто не узнает, - а Бог-то видит! А потом ка-ак накажет! Если, конечно, ты заранее не раскаешься. Вот ты - ты часто грешишь?

Мальчик сопел, ничего не отвечая.

- Ну вот бывает так, что ты не слушаешься папу и маму? - попонятней объяснил аббат.

- Нет, не бывает, - нагло отвечал малец.

- Да? Это хорошо... А ты любишь свою папу и маму?

Мальчик подумал и решительно замотал головой:

- Нет, не люблю.

- О! - воскликнул аббат. - Это большой грех, папу и маму надо очень любить! Видишь теперь, какой ты грешник?

Мальчик сопел и ковырял лопаткой в песке.

- Мальчик, а ты знаешь, - открывал аббат сокровенную истину христианского учения, - что Господь наш Иисус Христос пострадал за наши грехи?

- Нет, не знаю.

- Ну вот знай - злые люди прибили его к дереву и распяли. Он сошел к нам с неба на землю, чтобы пострадать за наши грехи, а его нарочно распяли, - и аббат вновь ощутил, как изо рта его понеслось страшное зловоние.

- Зачем же он приходил? - спросил мальчик. - Пусть бы сидел на небе.

- Он это сделал, потому что очень тебя любит, - объяснил аббат. - Вот ты грешишь и думаешь, что никто не заметит, а Бог все заметил и пошел, чтобы пострадать за твои грехи. А если ты не полюбишь его за это, то сам тогда будешь страдать, потому что попадешь в ад в кипящий котел.

Мальчик сопел.

- Ну, понял теперь? - спросил кроткий аббат.

Мальчик кивнул. Аббат Крюшон распрямился, разминая затекшую поясницу и закончил проповедь:

- Вот и славно, хороший мальчик! Теперь всегда слушайся старших, люби свою маму, а особенно папу, молись Господу Иисусу Христу, а если не будешь, то тебя черти в ад утащат и будут мучать.

Тут у аббата изо рта и вовсе засмердело, и, наскоро благословив мальчишку, аббат поспешил прочь. Конечно, причиной протухшего запаха были козни нечистого - это аббат отчетливо понимал, кто мог ему тут пакостить. Но, конечно же, аббата это не устрашило - вот, к примеру, сейчас сатана мешал-мешал ему, а аббат Крюшон знай себе проповедовал и почти что обратил невинного мальчика в истинную веру. Теперь надо будет его только как-нибудь крестить, и дело с концом.

И в радужном настроении Крюшон шагал по улице, будто парил в поднебесье. "С детей, с детей начинать надо, - все думал он. - Уверуют, вырастут, детей за собой потащат, а все почему - потому что он, аббат Крюшон, взял на себя миссионерский труд и отправился затридевять земель аж в самый Некитай".

И аббату представилось, как всходит юная поросль некитайского христианства и как детки все более проникаются проповедью аббата. Их всех, конечно, безжалостно замучают и поубивают эти злодеи-язычники, а они, конечно, как невинные мученики отправятся в рай. И выйдет к ним Сен-Пьер с ключами от рая встретить вновь прибывшие праведные души, и обрадуется:

- Так, так! Вижу, вижу - пожаловали новые праведники. Откуда вы, детки?

- Из Некитая, дяденька Сен-Пьер, из самого логова нехристей и язычников!

- Из Некитая? - изумится Сен-Пьер. - Я даже не слышал раньше о такой стране...

- Это в Азии, недалеко от Шангри-Ла.

- От Шангри-Ла? - ещё больше изумится Сен-Пьер. - Но ведь это же обитель отпетых язычников! Как же получилось, что вы приобщились к истинной вере?

- Аббат Крюшон наставил нас, дяденька Сен-Пьер! Сначала мы смеялись над ним и говорили, что у него изо рта пахнет говном, но потом поняли, как мы ошибались, и уверовали, и нас за это замучили!

- Аббат Крюшон? - поразится Сен-Пьер. - Неужели? А почему же он мне ничего не сказал, когда прибыл в рай?

- Он такой - он творит святые подвиги и не хвастает, - объяснят замученные детки.

- Ах, какое упущение! - огорчится Сен-Пьер. - Выходит, мы не воздали должного заслугам этого святого подвижника! Ну-ка, херувимы - слетайте поскорей за аббатом!

И херувимы принесут под руки упирающегося из-за скромности аббата, и детки с радостным криком кинутся ему навстречу:

- Папа, папа! Как мы тебя любим!

- Узнаешь ли ты этих детей, аббат Крюшон? - спросит Сен-Пьер.

- Конечно, узнаю, - ответит аббат. - Я крестил их и благословил идти на мученическую смерть.

И растроганный Сен-Пьер скажет:

- Ах, аббат Крюшон! Мы так мало тебя оценили. Ведь ты пробрался в такую глушь, куда даже апостол Фома замохал соваться.

- О, какие пустяки, - отмахнется аббат, - я всегда рад проникнуть в места, куда побоялись идти апостолы.

- Вот как! - изумится Сен-Пьер. - Но тогда, аббат Крюшон, ты далеко превосходишь всех нас по заслугам! На-ка вот ключи от рая, стой тут привратником - ты достоин этого гораздо больше, нежели я.

- Ну что ты, Сен-Пьер! Нет-нет! - скромно откажется аббат. - Я не возьму.

- Ах, какой ты скромный, праведник Крюшон! - прослезится Сен-Пьер. Ну, хорошо, давай тогда будем стоять на пересменку: день ты, день я.

- Ну, если ты так просишь...

- Конечно, конечно! - горячо скажет Сен-Пьер. - Ну-ка, херувимы, просите!

- Просим, просим! - зазвенят херувимы серебряными голосами.

- Ну, хорошо, если вы все так хотите... Я только на минутку загляну в ад, проверю, хорошо ли там мучают злодея Пфлюгена за то, что он выхватывает чужие записки, а потом сразу сюда и...

Бум-м! Это аббат, замечтавшись о высоких материях, налетел на фонарный столб. Искры так и полетели из глаз аббата, а голова загудела прямо как чугунная. Очнувшись от высоких дум аббат огляделся и заметил в двух шагах харчевню с вывеской, где была нарисована большая красная рачья клешня. Запахи оттуда неслись самые пищевые, и аббат вспомнил, что отправился миссионерствовать, ничем не подкрепившись.

- А кто пустил парашу, будто я не могу проповедовать в харчевнях? спросил аббат сам себя - и решительным шагом направился ко входу: его ждали коснеющие во тьме невежества несчастные некитайцы, и аббат не собирался медлить ни минуты. Правда, у аббата не было ни копейки, но его не смущали и куда более серьезные препоны, а уж это!

В полутьме харчевни Крюшон обнаружил множество лавок и столов, однако посетитель был только один - здоровенный детина, уминающий миску супа. Подле него лежала здоровенная коврига хлеба. Аббат взял с одного из столов ложку побольше и решительно приступил к детине.

- А ты знаешь, что святой Варсонофий осуждает чревоугодие? - вопросил аббат, усаживаясь на лавку напротив детины.

- Че? - отозвался детина, отхлебнув из миски.

Аббат изо всей силы пнул его под столом носком башмака в колено и задал новый вопрос:

- А ты знаешь, что святой Варсонофий велит делиться миской супа со своим ближним?

Детина неожиданно хохотнул и уставился на аббата разиня рот. Аббат пододвинул к себе миску и запустил туда свою большую ложку. Детина хотел было передвинуть миску назад, но аббат пнул его снова. Тогда здоровяк потянулся к ковриге, но Крюшон зорко углядел это подлое поползновение и припечатал воровскую ладонь могучим ударом кулака с зажатой в нем ложкой.

- Ты, конечно, - излагал аббат, наворачивая из миски и отламывая другой рукой от ковриги хлеба, - ты, мужик, конечно, хочешь узнать о христианской вере, так?

Детина снова хохотнул и ничего не ответил. Аббат на всякий случай пнул его несколько раз обеими ногами поочередно и продолжал проповедь, для пущей убедительности отхлебывая из миски. Он всячески убеждал некитайца оставить его богомерзкое язычество и гнать взашей всех шамбальеро, а его, аббата Крюшона, слушать со всем вниманием и уважением. Верзила, как ни странно, не противился проповеди, он только кликнул хозяина, чтобы принес ему новую миску и ковригу, однако слушал пламенную речь аббата не перебивая и не притрагиваясь к еде. Мужик только почему-то похохатывал во все время проповеди, но это, в свою очередь, не смущало аббата. Наконец, Крюшон доел ковригу, запил её остатками супа и закончил наставления:

- Итак, чадо, не труждающийся да не яст! Ты понял, чадо?

- Ну, хорошо, мужик, - отвечал детина. - Раз ты так уговариваешь, пойдем, как ты просишь, во двор, и я пну тебе по яйцам, раз тебе это надо по твоей вере! Да только, я слышал, император наш от тебя кое-чего хочет, а я пну, так у тебя и яйца отвалятся, так нехорошо же получится, что ты государя-то нашего подведешь!

Теперь разинул рот аббат Крюшон. Он смотрел на мужика вытаращенными глазами, не понимая причины таких странных речей. А дело в том, что у некоторых некитайцев была ещё одна болезнь: если их император говорил не то, что хотел сказать, то иные из некитайцев слышали не то, что им говорили. Вот и этому мужику неизвестно почему во время огненной проповеди аббата Крюшона казалось, Бог весть почему, будто аббат уговаривает его, мужика-некитайца, пнуть ему, аббату Крюшону, под низ живота. Это естественное желание почему-то казалось мужику нелепым, и вот отчего он похохатывал во все время святых наставлений.

Аббат, не находя слов, несколько раз открыл и закрыл рот, когда вдруг послышался какой-то зловещий скрип. Все смолкло вокруг, даже мухи перестали жужжать в харчевне. А скрип шел от входной двери, и обернувшись, аббат увидел троих головорезов, против которых даже этот детина за столом выглядел заморышем. Рожи у троих бугаев были самые бандитские, и смотрели они, свирепо ощерясь, прямо на аббата Крюшона. От этого взгляда аббату стало нехорошо, а детина напротив него как-то весь съежился и с неожиданной юркостью перескочил к другому столу. Тут Крюшон заметил ещё и четвертого это был тот самый мальчишка, которого аббат наставлял почитать своих родителей. В зловещей тишине малец поднял руку, указал на аббата и обличающим голосом произнес:

- Это он говорил, что папу и маму любить надо!

Взревев, трое головорезов приблизились, откидывая столы и лавки, прямо к аббату Крюшону. Они обступили его, и старший, самый плечистый и мордастый, спросил голосом, в котором слышалась из последних сил сдерживаемая ярость:

- Ты чему учишь ребенка, гад?!.

Отважному аббату внезапно невыносимо захотелось очутиться где-нибудь далеко-далеко от этих рож и этой харчевни - хоть где, лишь бы только не видеть этих безумных яростных глаз и свирепого оскала!

ФУТБОЛ АББАТА КРЮШОНА

Молитва аббата не осталась неуслышана. Его окутала некая серая пелена, а когда она рассеялась, перед аббатом показалась какая-то зеленая поверхность. В следующее мгновение он понял, что это лужайка, а мигом позже с удивлением осознал, что бежит по ней изо всех сил, пиная перед собой какойто упругий пятнистый шар. Воздух дрожал от невообразимого рева, как будто - так казалось доброму аббату - сошлись две армии и желали криком устрашить одна другую. Но пока он думал все это, тело вперед его мыслей и чувств продолжало делать нечто, совершенно непонятное аббату Крюшону. Так, ему навстречу кинулся какой-то человек в исподнем, но аббат ловко увернулся от него и напоследок изо всей силы лягнул все тот же пятнистый шар. Шар оторвался от земли и, пролетев в воздухе метров двадцать, затрепыхался в какой-то сетке, натянутой, вероятно, для ловли каких-нибудь зверей. Рев, который и так превосходил все шумы, когда-либо слышанные аббатом, превзошел после этого самое себя. Вслед за тем аббат Крюшон увидел, что к нему кинулось несколько человек с протянутыми руками, и они тоже были одеты в исподнее. Испугавшись, что он сделал что-то не так, аббат пустился от них наутек, озираясь по сторонам. И только теперь аббат увидел, что зеленую поляну окружают со всех сторон высоченные трибуны - наподобие тех, что он как-то видел в Риме - а он там бывал. На трибунах сидели люди и неистово вопили, и аббат понял, что он погиб: бежать от людей в исподнем было некуда...

Тут его настигла погоня и повалила на траву. Аббат ожидал, что его разорвут на клочки, но его только хлопали по животу и груди и теребили за волосы, и когда они оставили его, бедный Крюшон с удивлением осознал, что он все ещё жив. Он тоже поднялся на ноги и принялся оглядываться по сторонам. Аббат увидел, что трибуны хотя и беснуются, но их никто не покидает и не бежит для расправы с ним сюда на зеленое поле, а значит, это место было относительно безопасным. "Мне следует все время оставаться здесь," - решил аббат Крюшон. Потом он заметил, что люди в исподнем, которые вместе с ним находились на этой лужайке, делятся, судя по одежде, на два лагеря, а оглядев себя, Крюшон понял, что и он, очевидно, принадлежит к тем, кто носит синие рубахи и белые портки. Он решил до времени держаться в гуще тех, кто был одет, как и он, - авось, так он будет меньше выделяться. А вскоре аббат заметил на поле священника в черном исподнем и решил, что, вероятней всего, он, аббат Крюшон, присутствует на каком-то религиозном языческом обряде. Однако он тут же заметил на шее у некоторых членов своего да и чужого клана крестики и пришел в замешательство: а что же делают христиане на этом богопротивном празднестве?

- Аббат уже догадался, что все здесь, очевидно, заняты игрой в мяч, но ни её смысла, ни её правил он не понимал, хотя где-то на самом краю сознания какое-то знание все же присутствовало. "Может быть, чуть позже я что-нибудь вспомню или соображу, а пока постараюсь вести себя незаметно," решил наш добрый аббат. Он увидел, что в конце зеленого поля находятся какие-то ворота, в которые, однако, нельзя было пройти, потому что они были затянуты белой сетью. Вблизи ворот стоял какой-то человек, который не бегал вместе со всеми. "Это, наверное, место для уставших или тех, что сильно ушиблись,"подумал аббат и тихонько, по шажочку стал пробираться туда. Наконец, он встал, прислонившись к одному из столбов и сказал себе: "Постою себе тут тихонько, пока все не кончится, а там видно будет." Но человек около ворот подошел к нему и тревожно спросил:

- Ты что, Мишель, получил травму?

- Что ты ко мне пристал, - отвечал аббат заранее приготовленной фразой, - я постою тут немножечко да и пойду себе.

Человек при воротах странно посмотрел на него и сказал:

- Мишель, сейчас не время для шуток. Если с тобой все в порядке, то твое место там.

И он показал рукой в сторону противоположных ворот.

"А, так значит я могу притвориться ушибленным вон у тех ворот!" догадался аббат и так же потихоньку направился туда. Тут кто-то пнул в него мячом. Аббат Крюшон увидел, что мяч летит ему прямо в голову и увернулся. Мяч пролетел мимо и укатился прочь с зеленой лужайки. На трибунах послышался свист. Аббату что-то крикнули, а какой-то человек подбежал к краю поля и принялся ругать аббата - непонятно, за что. Но Крюшон храбро продолжал свое движение в прежнем направлении. Он заметил, что люди на поле время от времени переходят на бег, и, чтобы не выделяться, тоже решил пробежать часть пути. Тут же в него снова пнули мячом, пречем, это сделал человек из его собсственного клана. "За что он ненавидит меня?" - огорчился аббат. На этот раз он решил поймать мяч руками, а когда поймал, то бросил его обратно в того же человека. Немедленно к нему подбежал священник в черном исподнем и дуя в свисток стал что-то показывать руками. Крюшону стало ясно: мерзкий язычник ему чем-то угрожает. Аббат насупился и решил дорого отплатить мерзавцу, если тот посмеет на него напасть. Он по-прежнему мало-помалу приближался к заветным воротам. Тут в третий раз в него кинули мячом, но теперь аббат не успел ни увернуться, ни поймать мяч, как на него навалился спиной какой-то верзила из вражеского лагеря. Аббат Крюшон покатился по траве и больно ушибся. Он был в ярости - за что? Он же ничего не сделал! Обозленный Крюшон поднялся и хотел броситься на обидчика, но его товарищи обхватили его руками и оттащили в сторону. А верзиле что-то принялся выговаривать человек в исподнем и показал ему какой-то желтый листочек. "Видимо, это знак неудовольствия," - сообразил аббат. Он уже понял, что черный священник здесь на положении кого-то вроде судьи. Крюшон увидел, как черный судья ставит перед ним мячик, а потом он снова дунул в свой свисток. Аббат сообразил, что ему предлагают попасть мячом в своего обидчика и так наказать его. Он сделал пару шагов для разбега и почувствовал боль в левой ноге, ушибленной при падении. В нем вспыхнула ярость.

"Ну уж нет," - подумал добрый аббат Крюшон, - "я с тобой разберусь покруче!" Он пробежал мимо мяча и со всего разбега врезался головой в живот своему врагу. Тот рухнул. А аббат Крюшон, как ни в чем ни бывало, продолжал бежать трусцой к воротам. Но его остановили. К нему кинулось сразу несколько вражеских игроков, что-то возмущенно крича и размахивая кулаками. Аббат принял боевую стойку и приготовился дорого продать свою жизнь. Но тут же на защиту Крюшона ринулись люди из его клана. Завязалась форменная потасовка. Черный судья надрывался дуя в свой свисток. К нему на подмогу прибежало двое других чернецов в исподнем. Крюшона, потерявшегося в этой суматохе, осенило - а что, если упасть на траву и притвориться мертвым? может быть, тогда его оставят в покое?

Он так и сделал. Понемногу священникам в черном удалось остановить драку, и тогда они обратили внимание на недвижно лежащего Крюшона. Аббат почувстовал, как его трясут, затем снова трясут, и чей-то голос прошептал ему на ухо: "Вставай, Мишель, судья проглядел, ты отделался желтой карточкой." Он понял, что его притворство раскрыто, и осторожно открыл один глаз. Вокруг него толпились разные люди, и среди них - черный жрец, размахивающий желтым листком. Крюшон решил: если этот язычник будет снова угрожать ему, то он ответит ему по-свойски. Поднявшись, аббат снова побежал к чужим воротам и вскоре встал у одного из столбов. Тут же сновало несколько человек его цветов. В аббата снова кинули мячик. Он увернулся, но на этот раз неудачно - мяч попал ему в голову и, как в самом начале, улетел в белую сетку. Опять поднялся неистовый рев. Теперь Крюшон уже не боялся, когда на него набросились игроки его отряда - он просто лежал на земле и спокойно ждал, когда его кончат тормошить. Затем аббат встал и прислонился к столбу ворот, решив переждать тут. К нему приблизился какой-то человек в одежде, которая отличалась и от одежды клана Крюшона, и от вражеской, так что аббат не знал - на чьей тот стороне. Но, по его виду, он был настроен враждебно, - и так и есть, - он стал прогонять Крюшона.

- Постылый человек, что ты пристал ко мне? Неужели тебе жалко, если я тут немного передохну? - принялся увещевать его наш добрый аббат. - Ведь ты, я вижу, христианин, как и я, - так разве от тебя убудет, если я немного постою здесь. Не беспокойся - через полчасика я пойду себе куда-нибудь.

Тогда этот человек стал показывать всем, что Крюшон его чем-то обидел. К аббату подбежал давешний верзила и принялся его толкать. Отважный аббат решительно воспротивился ему. Тем временем к ним приблизился черный судья и на сей раз почему-то принял сторону верзилы, показывая Крюшону, чтобы он шел прочь. Выведенный из себя аббат утратил столь свойственную ему кротость и плюнул в судью. Тогда тот достал из кармана красный листочек и сунул его под нос аббату. В ответ на это аббат Крюшон выхватил красный листочек и сам сунул его под нос черному судье. Все это время на трибунах стоял невообразимый гул. Крюшона охватили руками люди его цвета и уговаривали успокоиться:

- Мишель, не надо, мы доиграем без тебя, чего уж там!.. Мишель, остается пятнадцать минут, мы ведем два мяча, не кипятись!

А судья в черном исподнем вновь отобрал красный листок и совал его в лицо аббату.

- Да уйди же, Мишель, - продолжали упрашивать игроки.

"Ага! Так этот нечестивый язычник хочет, чтобы я ушел с лужайки!" сообразил аббат Крюшон. Он окинул взглядом злобно воющие трибуны и решил, что нет, не даст послабления этому мерзкому еретику в черном исподнем и не позволит отдать себя на растерзание безумной толпе. "Лучше я сам сражусь с ним, один на один," - мужественно решил аббат. И когда судья в третий раз выкинул ему под нос красную полоску, аббат выхватил её и порвал на мелкие клочки. А затем наш кроткий аббат решительно содрал с себя портки и показал судье кое-что, покраснее его красной бумажки.

Казалось, обрушилось само небо, так загрохотали трибуны. А посрамленный судья, побагровев, схватил мяч и побежал с ним прочь с лужайки. "Моя взяла," - торжествуя, успел подумать аббат.

А вслед за тем на поле выскочили с ужасными криками какие-то люди и побежали к аббату. Но он не слышал их. Аббат Крюшон не слышал даже своих товарищей, которые вопили ему что-то прямо в уши. Несчастный священник уже ничего не воспринимал, потому что внезапно вернувшаяся память разъяснила ему смысл происходящего. А происходило то, что он, Мишель, был капитаном команды, которая побеждала 3:1 в финальном матче Кубка чемпионов - в матче, который был прекращен по его вине и который, очевидно, придется переигрывать заново, и неизвестно, удастся ли его выиграть на сей раз, этот матч, в котором ему уже не играть, да и придется ли ему теперь вообще играть в футбол, - после всего его, наверное, пожизненно дисквалифицируют, а что с ним сделает команда, зрители, журналисты! - БОЖЕ, ЧТО ОН НАДЕЛАЛ!!!

И от смертельной тоски все существо Крюшона воспламенилось горячей молитвой: оказаться сейчас где-нибудь далекодалеко, хоть где, хоть снова в той проклятой пивной, только бы подальше, подальше отсюда.

Не осталась неуслышана и эта молитва (ведь наш аббат был праведник, а разве Небо когда-нибудь забывало праведника?). В один миг все затянуло серой пеленой, где не было ни харчевни, ни зеленой лужайки с орущей толпой вокруг. Пред аббатом вдруг предстал сам Сен-Пьер. Он держал в руках ключи от рая, но, однако, не с тем, чтобы отдать их аббату. Сен-Пьер хмурился. Он спросил аббата:

- Крюшон! Ты по-прежнему равняешь себя со святыми апостолами?

- Нет, Сен-Пьер, что ты! - отвечал аббат. - Я всего только мелкий праведник, к тому же, я вчера хлебнул мочи, а это великий грех.

- А хочешь ли ты снова оказаться на футбольном матче?

- Нет-нет, Сен-Пьер! Мне бы не хотелось этого! Судья все равно удалил меня с поля, зачем же мне туда?

- Тогда, может быть, воротить тебя в харчевню?

- Ох, лучше бы не в харчевню, - отвечал аббат.

- Слушай же, меня, аббат Крюшон! Тогда ты должен снова стать рикшей графа Артуа. Помни - это единственный способ искупить твои грехи, а иначе ты очутишься на том футбольном поле да ещё и в харчевне! Ведь ты вчера очень согрешил перед Господом - ты дискутировал с шамбальеро и дал слабину. Поэтому ты непременно должен отвезти графа Артуа во дворец, помни это, аббат, а не то твоя епитимья не зачтется! Ты понял меня, Крюшон?

- Да, да, я понял тебя, Сен-Пьер! - с жаром отвечал аббат - и в один миг все исчезло, а аббат уже стоял под окнами дома А Синя. Он радостно стукнул копытом в камни мостовой и весело заржал.

* * *

Ходжа отложил книгу и покашлял, прочищая горло. На губах Суперкозла играла какая-то злорадная ухмылка. Все с нетерпением ждали, что он скажет, но Суперкозел пока что молчал.

- Я, мужики, вот чего не пойму, - заговорил Фубрик. - А когда же аббат-то наш научился в футбол играть?

- Все проповедники мечтают, чтобы им яйца отпнули, - внезапно возразил Суперкозел - он то ли не расслышал замечания Фубрика, то ли был увлечен своими мыслями.

- Простите, уваэаемый Су... Конан, вы сказали - все проповедники мечтают, чтобы им яйца отпнули? - переспросил дзенец.

- Ну да, - подтвердил Суперкозел. - Они поэтому и в религию идут.

Последовал предвкушающий обмен взглядами - Суперкозел-таки не обманул общих ожиданий и сморозил такое, что никому бы и в голову не пришло.

- Что-то я ни от одного муллы не слышал подобной мечты, - заметил Ходжа.

- Ха! - ухмыльнулся Суперкозел. - В том-то и штука, что они это держат в строжайшей тайне. Мне это один психиатр объяснил, профессор. Они, священники то есть, этого и сами обычно не осознают. Но причина все равно такая. Медицина это давно доказала.

- По-твоему, - сплюнул Фубрик, - стоит, значит, какой-нибудь кардинал или там аятолла, проповедь толкает - про добродетель там, любовь к ближнему, вечную жизнь на небесах - а сам весь про себя изнывает: когда же ему прихожане начнут яйца отпинывать? Эх, мол, скорей бы! - так, что ли?

- Само собой! - заверил Суперкозел. - Конечно, вслух он этого никогда не скажет. Задача священника - подвести свою паству к тому исподволь, шаг за шагом, чтобы они сами это сделали, без его понуканий.

Фубрик, не находя слов, с восхищением помотал головой, а мастер дзена с завистью заметил:

- Эх, друзья... Что тут скажешь! Всю жизнь мантры бубнишь, медитируешь, пока весь не очумеешь, постишься - и все без толку. А тут приходит мужик, сроду сутры в руки не брал, а как рот ни откроет - сразу откровение. Будто его сам Будда наставляет! Эх!..

Ученик дзенца в это время что-то яростно замычал, схватил дубину и с яростным лицом подскочил к Суперкозлу. Дубина мелькнула в воздухе как молния - но удар, увы, был столь же неточен, сколь и молниеносен. Незадачливый громила покатился по полу, а Суперкозел даже не моргнул.

* * *

- Погоди-ка, - прервал император, - откуда взялся ученик дзенца? Он же куда-то убежал с письмом графа!

- Верно, - согласился Ли Фань. - Он убегал, но вскорости снова вернулся.

- А! А почему же об этом не написано? - строго выговорил государь.

Великий писатель обиделся:

- Обо всем, что ли, писать? Они тут уже день и ночь сидят, в пещере своей. Ясное дело, отлить выходили, ели, то, се... Мне что - про каждый чих писать? Суперкозел зевнул, Фубрик пернул - так, что ли?

* * *

- А верно, бзнул я сейчас, - согласился Фубрик. - Только зачем об этом писать - все и так заметят.

- Святой лама, - меж тем обратилась к дзенцу Прелесть Прерий, - а вам уже отпнули яйца или вы все ещё проповедуете?

Дзенец вежливо вторил общему смеху.

- У моего наставника была своя линия, - ответил он наконец Прелести Прерий. - Яйца ему никак не мешали - даже наоборот. Да и проповедовал он все больше молча: делом, а не словом. Святой человек! Сколько нас, учеников, от него просветления набралось!..

- Уважаемый, вы не могли бы рассказать о том подробней? - обратился заинтересованный Ходжа.

Все горячо его поддержали. Учитель поведал:

КАК МАСТЕР ДЗЕНА ПРОСВЕТЛЕНИЯ ДОСТИГ

- Когда я был ещё совсем додиком, я проходил послушание в монастыре Сяо-Минь. Со мной было ещё несколько таких же олухов, как я. Постились мы с утра до вечера да пели мантры, только дело совсем не двигалось. Пою-пою, а сам чувствую: фигней занимаюсь! Тут как раз прошла по монастырям молва, что учитель Бо Хао нашел новый путь: надо, мол, в миру постигать Будду! Ну, собрались мы, молодежь, а к нам ещё и иные старые присоединились, и решили: пойдем учиться к Бо Хао. Идем и слухи обсуждаем по дороге:

- Говорят, Бо Хао отрицает пост и воздержание.

- Да, он утверждает, что это лишь свое тщеславие тешить годится, а просветления - никакого.

- А слышали, он будто бы и живет с женщиной, и никаких правил не держится?

- Говорят, даже вино пьет!

Вот, обсуждаем мы это и тем часом пришли в Лун-му.

- Где, - говорим, - наставник Бо живет?

Нам показали:

- А вон в том доме, на самой верхотуре!

Пошли мы - квартал из самых подозрительных, сразу видно, что самые подлые людишки живут, да и дом такой - кого только нет - и путаны, и воры, и шарамыги какие-то. Мы все только ахали: такой вертеп - и в нем светоч сияет! Что значит - просветленный - никакая грязь к нему не пристанет. А дальше что было - поднялись мы, как нам сказали, по лестнице наверх, и вошли в комнату Бо Хао. Кругом мусор, винищем разит, посуда прямо на полу валяется, а посередине комнаты замызганный топчан и на нем - наставник Бо: бабенку натрахивает! Потрясенные силой его святости, мы могли только робко плакать в молчании, смиренно дожидаясь, когда учитель соизволит обратить на нас внимание. Бо Хао кончил, отвалился от женщины и тогда нас заметил. Просветленный обвел нас взором высшей мудрости и спросил:

- Вы что за козлы?

- Наставник, мы нижайше просим принять нас в ученики, - всей кучей взмолились мы. - Приведите и нас к просветлению!

Но великий Бо не соглашался:

- На хрена вы мне!

Но мы, распростершись ниц, умоляли просветленного, и наконец учитель Бо сдался*.

_________

* "Грех не обуть таких додиков", - подумал учитель.

- Только знайте, у меня не монастырь, - если что сказал, чтоб беспрекословно делали! Кто хочет на чужом горбу в Нирвану въехать - пусть хоть сейчас уходит. Ну, а кто хочет чему-то научиться в этой жизни, так и быть - поделюсь.

И вот мы стали жить с наставником. Что это была за школа - как вспомню, так мороз по коже. Само собой, что приняли мы на себя все тяготы по содержанию учителя - то ему поесть достать, то вина, то женщину бегаешь ищешь. А то напьется и нас заставляет, а потом как примется лупцевать под пьяную руку! А обзывался как - первый матерщинник во всем квартале. Или кто-нибудь задумается, сидит, бормочет мантру, а Бо Хао подкрадется и как пернет ему под нос! А потом он ещё слег, не вставал два года - и все равно - и вино пил, и баб трахал. А говна сколько мы за ним поубирали! И ведь что удивительно - пришло нас к нему четырнадцать человек - и никто не ушел, кроме тех, конечно, которые за эти восемь лет сами просветления достигли.

- Достигли просветления?!.

- А вы как думаете! Аж четверо. В ином монастыре за сто-то лет хорошо если один-два спасутся, а тут - целых четверо! Друг у меня был, У Дэ, так тому полутора лет хватило: я, говорит, все понял, сам пойду людей учить - и ушел. Ну, а мне и остальным все не давалось оно, прямо в рот наставнику смотрим, пердеж его пьяный чуть не по нотам разучиваем, а что толку! Те просветляются, а мы - никак, а нам ведь тоже спастись хочется. И тут помирать стал Бо Хао. И такая нас тоска взяла - как же так, такой подвиг творили - и все напрасно? Лежит наставник Бо на смертном одре, а мы его умоляем:

- Учитель, вы собираетесь покинуть нас, скажите же на прощание ваше просветленное слово, - может быть, это напутствие подвигнет нас на путь истины!

Бо Хао слушал-слушал наш скулеж да и сказал:

- Ну что за суки, ведь и подохнуть не дадут! Ладно уж, скажу, а то в корягу заколебали.

И светоч мудрости спросил нас:

- Что я делал, пока вы со мной жили?

- Вы пьянствовали, обжирались, трахали баб и называли нас пиздюками.

Дражайший учитель задал новый вопрос:

- Так, а чем вы занимались все это время?

- А мы ходили вокруг вас на цирлах и пахали как папа Карло.

- А кто из нас просветленный?

- Вы, дорогой наставник!

- Так какого ж вам ещё урока надо, козлы!

И тут все достигли просветления - все, кроме меня. Кинулись они вон из комнаты, а Бо Хао как раз концы отдал. Я один остался, мне и хоронить пришлось. Похоронил кое-как, а что дальше - не знаю. Про прежних-то своих товарищей, про просветленных, я много слышал - да идти к ним было стыдно: как же - они все поняли, а я... Ну и побрел куда глаза глядят. И вот как-то раз встретил я отшельника:

- Как, - спрашиваю, - ваше имя, уважаемый?

- Бо Хао.

Я так и остолбенел.

- Да ведь учитель Бо умер!

- Нет, - отвечает отшельник, - это не Бо Хао умер, это самозванец, а Бо Хао - я.

И что же выяснилось: оказывается, настоящий Бо Хао жил в том же самом доме, где мы встретили того пьянчужку, только ещё выше - на чердаке. Когда к нему перестал приходить народ, наставник Бо разузнал в чем дело, но не стал открывать правду, а ушел из Лун-му и поселился в горах. Мы-то думали, что учимся у Бо Хао, а оказывается...

Тут на меня и сошло просветление!

- Господа! - вдруг приподнялся граф Артуа, не открывая, однако, глаз. - Мне снилось, что я проснулся в Некитае! - и граф снова рухнул на пол и сонно засопел.

Весело пели птички, славя привольное житье в майских лугах и рощах. Граф Артуа с большим сачком в руках носился босиком по лугу, ловя красивых разноцветных бабочек. Вдруг одна из них превратилась в красивую обнаженную нимфу, прикрывавшую розовой ладошкой низ прекрасного живота. Граф, отбросив сачок, устремился к ней, на бегу выкрикивая пламенные признания в вечной любви. Он почти что настиг её - и вдруг споткнулся и растянулся на траве. А эта прекрасная фея внезапно превратилась в гигантскую зеленую жабу. Отвратительное земноводное повернулось к благородному гасконцу задом и стало метать икру прямо в открытый рот графа Артуа.

- Интересно, - подумал вслух пораженный граф, машинально жуя жабью икру, - откуда в парке Тюильри взялась столь огромная лягушка? Не знал, что они тут водятся...

- Это не Тюильри, - возразил грубый голос. - Ты в Некитае, додик!

- Что?!. В каком Некитае? - изумился граф - и вдруг вспомнил. - Ах, да, в Некитае...

Он проснулся. К омерзению графа, лягушачья икра не была сном - у постели графа стояло блюдо, наполовину пустое, а его рот и правая рука были этой икрой перепачканы: получалось, во сне Артуа умудрился сожрать едва ли не половину огромного подноса! Вне себя от гадливости, граф соскочил с кровати, схватил поднос и, недолго думая, выкинул в открытое окно остатки кушанья. С улицы раздался возмущенный восклик:

- Эй! Это кто тут бросается лягушачьей икрой?

Граф рухнул обратно на кровать и застонал: да когда же конец всем этим идиотским происшествиям? Он решил для начала разобраться с А Синем - какого дьявола тот сунул ему эту гадость к постели? - затем поговорить с аббатом, потом... да и пожрать же, в конце концов, пора уже чего-то приличного, черт возьми!

Тем временем за окном прежний - обваленный икрой - голос громко спросил:

- Скажи-ка, любезный, это ли дом А Синя?

- Да, это мой дом, - пропел тонким голоском хозяин. - А Синь, А Синь... к вашим услугам, благородный господин!..

- А не у тебя ли остановились французы - граф и аббат?

- У меня, у меня...

- А могу ли я видеть кого-нибудь?

- Да, граф Артуа уже проснулся... заканчивает завтракать... я думаю...

- Ну, так проведи меня в дом и доложи...

Голоса хозяина и гостя сместились и слышались уже не снаружи, и внутри дома. Граф наскоро оделся и привел себя в порядок. Меж тем из-за двери донеслись шаги, и голос незнакомца возмущенно поправил А Синя:

- Нет, не так! Не ПЕ ДЕ Растини, а де Перастини!.. Понял? - де Перастини. Пэ де Растини - это мой предшественник, наш король отозвал его... А я - де Перастини, кстати, бывший граф.

- Да, да, - сладко пропел А Синь, - я так и доложу - де Педерастини...

- Де Перастини! - взревел возмущенный итальянец.

В дверь постучали - впрочем, она оказалась не заперта, хотя граф отчетливо помнил, что закрыл её, ложась спать.

- Господин граф! К вам тут гость, - доложил А Синь, просовываясь в дверь.

Граф широко открыл дверь, и в комнату всунулся мужчина помятого вида и довольно внушительных габаритов, но не плотный, а какой-то по-бабьему рыхлый и с распаренным лицом, будто только что из бани, чем он напомнил Артуа краснолицего британца Тапкина. Гость был одет во фрак и белую рубашку не первой свежести, а его цилиндр и плечи были обсыпаны лягушачьей икрой.

- Разрешите представиться, - обратился незнакомец с широкой дружелюбной улыбкой - впрочем, в ней, как и во всем его облике, было что-то неисправимо низкопробное, - мое имя Винсент де Перастини, бывший граф, а ныне посол Италии в этой азиатской стране!

Он протянул руку графу и наклонившись к уху Артуа произнес многозначительным свистящим шепотом:

- Здесь много н_а_ш_и_х!

И де Перастини, осклабившись, подмигнул.

- Простите, не понимаю вас, - отвечал граф. - Кого это - наших?

- Ну, наших... - и де Перастини вновь подмигнул. - Ну, все, как там тебя - А... ? - обратился он к А Синю.

- А Синь, - подсказал с улыбкой хозяин.

- Да, Синь - иди, нам тут с графом надо о благородных делах потолковать.

- Нет, погоди-ка, - остановил граф А Синя, - я хотел спросить - какого черта вы прислали мне эту лягушачью икру в комнату?

- По вашей просьбе, господин граф, по вашей просьбе, - отвечал А Синь в своей всегдашней манере - кивая и улыбаясь. - Вы ни свет ни заря высунулись из своей комнаты и велели подать вам завтрак в постель.

- Да? - в замешательстве спросил граф. - Что-то не помню, чтобы... Ну, хорошо, а какого черта вы решили, будто мой завтрак - это лягушачья икра?

- А, так это вы сверху вывалили на меня эту пакость? - догадался де Перастини.

- О, я покорно прошу прощения, - спохватился Артуа. - Это вышло совершенно случайно... Но отвечайте же мне, скверный вы человек! Чтобы не смели подавать мне больше эту икру - ни на завтрак, ни на обед, ни на ужин - я терпеть не могу эту гадость. Вы поняли меня, А Синь?

А Синь улыбался и кивал, однако отвечал отказом:

- Никак нельзя, господин граф, нельзя, нельзя... Повелением императора я обязуюсь кормить вас исключительно национальной пищей... Питайтесь в харчевне за свой счет или просите императора, чтобы отменил свой приказ.

- Он прав, - поддержал итальянец. - Тут уж ничего не попишешь. Я изо дня в день вынужден есть спагетти с сыром, увы...

- Что же делать? - спросил граф. - Вы не могли бы одолжить мне немного денег, пока я не переговорил с императором?

- Увы, - развел руками де Перастини. - Хотя... Да иди же ты, А Синь, иди! - мне надо переговорить с графом с глазу на глаз.

А Синь закрыл дверь, и де Перастини затрещал так, что стало непонятно - зачем было прогонять А Синя - голос итальянца можно было слышать и с улицы.

- Ну, ребята, вы даете! Как вы неосторожно - прямо на лестнице, на виду у слуг!.. Все наши сегодня только о вас и говорят... Граф, вам мой совет - поберегите партнера... Хороший партнер это... - де Перастини печально вздохнул. - Уж я-то знаю, что значит остаться без партнера!..

- Позвольте, - холодно остановил его граф, - я ни понимаю ни слова. Кстати, я вчера не видел вас при дворе среди послов.

- Не мог быть, не мог быть... Вы знаете - этот мерзавец прусский посол отнял моего слугу Верди.

- Что вы говорите?

- Да, - жалобно подтвердил де Перастини. - Видите ли, он у меня был из Швейцарии. И вот, негодяй Пфлюген убедил Верди, будто он не из итальянского кантона, а немецкого. Теперь Верди называет себя Гринблат-Шуберт и прислуживает этому захватчику пруссаку. А я... - горестно вздохнул Пфлюген. - Я остался без партнера... Так что, - затрещал он, - берегите, берегите аббата! Я понимаю - вы молоды, кровь у обоих играет, но все-таки это уж чересчур - гнать своего партнера через всю столицу, а потом... прямо на ступеньках... Эх, все же вы, французы, отчаянный народ! Вы, наверное, гасконец, граф?

- Да, верно, но...

- Ну вот, оно и видно! Но все равно - нельзя, нельзя так! Заездите аббата и... Я, конечно, не хочу вам накликать беду, уж я-то знаю, что это такое - остаться без партнера!.. Берегите, берегите аббата!

- Вы, я вижу, - холодно остановил его граф, - подумали что-то совсем не то. Мы с аббатом споткнулись и упали на лестнице.

Де Перастини скверно улыбнулся.

- Ну, конечно, споткнулись, я же понимаю! Мы с милым Верди тоже то и дело спотыкались - правда, обычно у себя в комнате... Конечно, тогда он жил у меня. А теперь, - с жалобной гримасой продолжал де Перастини, - я вынужден ждать, когда этот солдафон Пфлюген уедет во дворец и тайком пробираться к Гринблату... Поэтому меня и не было вчера во дворце.

- Кстати, - снова оборвал граф, - мне показалось, будто англичанин и немец ведут против нас с аббатом какую-то интригу. Вчера, например, кто-то привязал аббата к оглоблям и сунул в рот кляп. Потом это издевательство с лягушачьей икрой - я угадываю тут англо-немецкие козни.

- Ах да, лягушачья икра! Вы правы - против вас действительно составился заговор. Кстати, насчет икры - я бы на вашем месте ей не злоупотреблял. Действительно, она поначалу дает резкое повышение потенции, но потом, у меня точные сведения, спустя короткое время...

- Послушайте, де Перестини, - сказал Артуа, - да я глядеть на эту дрянь не могу, не то что поедать её. Тем более, мне пока что не требуется поправлять потенцию, так что...

- Что же тогда у вас весь рот и подбородок в икре? - недоверчиво осведомился итальянец.

Граф не находя слов посмотрел на него, шагнул к зеркалу и наконец нашелся:

- Это... это я во сне.

- А вчера во дворце, - похабно ухмыльнулся де Перастини, - вы съели целое блюдо - это тоже во сне? А, ну да, - затрещал он, - вся наша жизнь сон! Ах, граф, как я рад вашему приезду! Мы - католики, южане, - мы-то всегда можем найти общий язык, не то что эти холоднокровные северяне. И вы знаете, - тараторил итальянец, - вы совершенно правы насчет интриги. Этот Пфлюген - он нарочно увел моего Верди, я бы посоветовал вам приглядывать за аббатом, этот Тапкин тоже на все способен, а остаться без парт...

- Прошу вас, де Перастини, - вновь был вынужден осадить его Артуа. - Я бы хотел вернуться к вашим словам о заговоре. Что вам известно об этом? Кто в него входит? Тапкин и Пфлюген? В чем их цель, какова причина?

- Да неужели вы не слышали? - удивился де Перастини.

- О чем?

- О провале британской экспедиции в Некитай?

Граф пожал плечами:

- Ни звука.

- Погодите-ка, граф, - удивился де Перастини, - а разве вы приехали сюда не затем, чтобы шпионить?

Граф оторопело смотрел на излишне откровенного итальянца.

- Да полноте, не стесняйтесь, - ободрил его Пфлюген. - Мы же тут все шпионы! Кстати, остерегайтесь А Синя - я слышал, он шпионит в пользу Гренландии.

- Вы говорили о какой-то экспедиции, - напомнил граф.

- Ах да, да! Что ж, могу вам дать кое-что почитать - Верди вчера заглянул в письменный стол Пфлюгена, а тот днем ранее заглядывал в стол к Тапкину...

Де Перастини достал из-за пазухи какой-то пакет. Он протянул было его графу, но потом отодвинул руку и с внезапным сомнением спросил, глядя Артуа в глаза:

- Погодите-ка, граф! А вы точно из н_а_ш_и_х?

Вопрос был способен провалить лучших разведчиков мира. Что бы ответил на это Рихард Зорге? Отто Скорцени? Кадыр-Хан? Мата Хари? Впрочем, Мата Хари, конечно бы, не затруднилась. А вот все прочие раскололись бы как орешки. Но не таков был наш благородный гасконец. Он дал ответ, достойный мудрости Соломона:

- С вашего позволения, де Перастини, - многозначительно произнес граф Артуа, не отводя взгляда, - я бы предпочел не отвечать на этот вопрос.

- А! Правильно - конспирация первое дело! - одобрил де Перастини. - А то что же это - прямо на лестнице, на виду у всех... вы, ребята, с этим поосторожней! Ну, хорошо, читайте. Но имейте в виду - мы теперь партнеры. Дайте слово, что познакомите со мной аббата.

Граф чуть не силой отнял пакет и, развернув его, обнаружил там секретное донесение некоего полковника Томсона. Не слушая более де Перастини, Артуа углубился в чтение.

КРАХ ТРАНСАЗИАТСКОЙ ЭКСПЕДИЦИИ

1. ОТЧЕТ ПОЛКОВНИКА ТОМСОНА О ПРИЧИНАХ ПРОВАЛА ТРАНСАЗИАТСКОЙ ЭКСПЕДИЦИИ

...В начале июня экспедиция под моим началом достигла Кашанского плоскогорья, сразу за которым начинались области Некитая. До сих пор все шло благополучно, но проводники предупредили меня, что в этих местах шалит Жомка. К моему великому сожалению, я тогда не внял их предостережению, тем более, что никто не мог вразумительно объяснить, в чем же состоит опасность. Вскоре нам встретился какой-то американец, который назвал себя Джимом Драккером. По его словам, он тоже направлялся в столицу и попросил разррешения присоединиться к нашему отряду. Я согласился, так как не испытывал в этой связи никаких опасений. Надо признать, в незнакомце, безусловно, было нечто располагающее. Это в полной мере испытали остальные члены нашей группы, так что Джим быстро со всем сошелся. В особенности же он сблизился с рядовым Ходлом, исполнявшим обязанности повара, и, как это ни удивительно, с двумя монахинями, сопровождать которых в Некитай было одной из задач экспедиции. Сестры принадлежали к ордену Святой Терезы и предполагали основать в Некитае религиозную миссию.

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 1663


home | my bookshelf | | Чудо-моргушник в Некитае |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу