Book: Тень всадника



Гладилин Анатолий

Тень всадника

Анатолий ГЛАДИЛИН

ТЕНЬ ВСАДНИКА

Пролог

Тяжелые, ленивые капли еще сыпались с неба, бельгийский дождик встречал у границы, но золотисто-желтый луч прорезал брюхатое облако и оживил зеленый пологий холм, на вершине которого, за белой каменной часовней, темнел лес. В мирном, буколическом пейзаже солнечный луч высветил роту солдат в синих мундирах французской армии, роту, построенную в два ряда, там, где глянцево-коричневая дорога начинала взбираться на холм. Перед ротой, через дорогу стоял человек в новеньких черных сапогах, правда, уже заляпанных глиной, в походной офицерской форме, и с плеч его свисали сорванные погоны. Только что командир батальона, морщась и прикрывая ладонью бумагу от капель дождя, зачитал лейтенанту Шарлю Мервилю смертный приговор. Расстрелять лейтенанта должны были солдаты его роты. Однако внезапный голубой просвет в небе и солнце, разом согревшее лицо, показались лейтенанту добрым предзнаменованием и вселили в его сердце сумасшедшую надежду.

Впрочем, вопреки здравому смыслу, лейтенант не терял этой надежды ни на минуту. Вчера заседал революционный трибунал, приговор был очевиден, но лейтенант прошагал всю ночь из угла в угол по скрипучему деревянному полу деревенского дома, куда его поместили под стражу, и придумывал, придумывал план спасения. Поздно вечером один из часовых, старый капрал, принес своему лейтенанту бутылку вина и набитую табаком трубку, хотя такое послабление строжайше запрещалось. Трубку лейтенант выкурил, к вину не притронулся. "Бедный парень, - вздыхал капрал, прислушиваясь к скрипу половиц за дверью, - так мается". Если бы знал старый солдат, что вспоминал его лейтенант...

Меньше всего Шарль Мервиль боялся смерти. Ведь это он повел роту на штурм Бомона под убийственным шрапнельным огнем. Потом был праздник, и военный оркестр играл на городской площади, и он танцевал с Жанной Мари, и в ту же ночь Жанна Мари пришла к нему в дрянной номер местной гостиницы, реквизированной армией для проживания офицеров. Без слов (как хорошо помнил Шарль Мервиль эти мгновения!) он задрал ей юбки и бросил на постель. Победитель. Привык лихой атакой брать города и женщин! Но уже на следующий вечер он умолял ее прийти опять, и вот когда при дрожащем пламени свечи он целовал ее, раздетую, всю, с головы до ног, вот тогда лейтенант понял, что победительницей оказалась она, Жанна Мари, семнадцатилетняя дочь бомонского почтмейстера. Так закрутилась их любовь - бешеным волчком. Когда Жанна Мари шла по улице, покачивая юбками, все солдаты, как по команде, оборачивались и смотрели ей вслед, и Шарль Мервиль в порыве ревности готов был хвататься за саблю. "Ты у меня второй", - призналась она ему; признание, которое вызвало бы смех в офицерской компании, если бы лейтенант решился этим похвастаться: мол, все женщины так говорят! Но Шарль Мервиль ей верил и не хотел знать, кто был первым, а главное, не хотел, чтоб когда-нибудь появился третий, пятый, десятый. Как же этого избежать - все равно дадут приказ наступать на Шарлеруа, а в город придет новая воинская часть, и оркестр другого полка заиграет на площади, и при звуках его в чуть раскосых зеленых глазах Жанны Мари запляшут веселые чертики. Да, она обещала в любом случае его ждать, а он поклялся, что вернется из северного похода, они поженятся, и ей будет чем гордиться: нынче в армии быстро продвигаются по службе, и она увидит его в капитанских, а может, и в полковничьих погонах. И он купил ей красное бархатное платье, достойное герцогини, с брабантскими кружевами, и сиреневую шелковую накидку, и червонного золота кольцо с изумрудом, под цвет глаз, а себе по ее настоянию приобрел щегольские черные сапоги - "мой полковник не должен ходить как оборванец!". Но в полку давно не получали жалованья, деньги он брал взаймы у интенданта, их надо было возвращать, и когда интендант предложил - он согласился... Ладно, что теперь плакаться, глупая афера, которую командиры попытались замазать, устроив пирушку для солдат. А потом приехал этот, из Комитета, комиссар Конвента, чье имя офицеры в армии произносили шепотом. На следствии Шарль Мервиль, покрывая других, взял вину на себя - батальонные начальники благодарно жали руку и твердили, что не допустят дело до суда, - лишь она, семнадцатилетняя девочка, все сразу поняла и рыдала в его объятиях, причитая: "...Я знала, они дерьмо, твои товарищи, ты один поступил как порядочный человек". И они успели провести вместе последнюю, волшебную ночь, и, вспоминая ее, лейтенант попеременно бледнел и краснел от страсти и желания - о, если бы еще такое могло повториться! Но над ним висел смертный приговор, и у Жанны Мари, конечно, это повторится, ну, не с третьим, так с десятым, раз женщина научилась так любить не забудет, повторит, с пятым, с десятым, непременно! Вот эта картина, которую он рисовал со всеми подробностями в своем больном воображении - Жанна Мари в постели с пятым или десятым, - была для Шарля Мервиля самой страшной мукой. От сознания полной обреченности, бессилия что-либо изменить кружилась голова, однако к утру он нашел ход, который мог бы повернуть ситуацию; унизительный, отчаянный шаг - ради Жанны Мари, ради любви к ней лейтенант все сделает!

Неожиданное присутствие комиссара Конвента, чей серый дорожный сюртук резко выделялся среди синих мундиров, не смутило Шарля Мервиля, наоборот, похоже, благоприятствовало его плану: командир батальона капитан Данлоп не решился бы отменить приговор Трибунала, а этот, из Комитета, правил судьбами тысяч людей. Исподволь наблюдал лейтенант, как комиссар сугубо штатским жестом отбрасывал ладонью прядь длинных волос, упрямо спадавшую на его лоб. И ведь не какой-нибудь старый чурбан, замшелый догматик, нет, примерно одного возраста с лейтенантом, значит, ничто человеческое ему не чуждо.

И когда луч солнца прорезал низкие облака, а солдаты еще не подняли ружья, Шарль Мервиль сказал себе: "...Вот он, момент, иначе будет поздно", - и выбежал на дорогу, опустился на колени перед ротой, проскользив по инерции по мокрой глине, и начал заготовленную речь:

- Ребята! Я ваш лейтенант. Мы были друзьями, мы вместе прошли нелегкий путь от Вальми до Бомона, мы стольких потеряли в боях. Да, я виноват, вы можете меня казнить, но я клянусь: когда мы возьмем Шарлеруа, я позабочусь, чтоб у вас у каждого было по три пары сапог!

Он видел лица своих солдат. Они явно не хотели в него стрелять. Все было рассчитано правильно. Если бы он говорил стоя, это показалось бы бунтом, вызовом военному уставу, но на коленях перед строем... Повинную голову меч не сечет.

Тут чья-то тень закрыла ему солнце, и он услышал резкий, высокий голос:

- Встаньте, лейтенант. Вы не должны этого делать. Нельзя позорить мундир офицера.

Шарль Мервиль поднял голову. Как будто его ударили. Комиссар Конвента смотрел на него сверху с холодным презрением, даже брезгливостью, как смотрят на раздавленную лягушку. От немыслимой обиды лейтенант почувствовал слезы на своих щеках. Он вскочил на ноги, он был выше ростом, но холодный презрительный взгляд комиссара заставлял его втягивать голову в плечи и заикаться.

- Вы... вы не имеете права на меня так... Я не трус... Келлерман дал мне офицерские погоны после Вальми. За атаку на Бомон полковник Журдан представил меня к награде.

- Революция награждает, революция карает. К вам нет претензий как к боевому командиру, поэтому я с вами разговариваю. Вас судят за подлог, за растрату казенных денег.

- Комиссар, если вам знакома армейская канцелярия, система отчетности... Шарль Мервиль тщательно подбирал слова, - то вы понимаете... Я не мог один провести эту... финансовую авантюру.

- Сообщники? Назовите имена!

И почудилось лейтенанту, что странная тишина воцарилась в природе. Даже дождь прекратился, и солнце спряталось в облаках. А капитан Данлоп и Филип Берган, отныне командующий ротой, и сержант Жан-Луи словно сквозь землю провалились. Холодные, чуть прищуренные глаза комиссара гипнотизировали лейтенанта, и если б он приметил в них хоть проблеск сочувствия, кто знает, может, и назвал бы всех, ради Жанны Мари совершил бы предательство. Но Шарль Мервиль в ту же секунду догадался: что бы он ни сказал, кого бы ни назвал, на него будут смотреть с тем же презрением - как на раздавленную лягушку.

- Комиссар... раз я взял вину на себя, я обязан следовать кодексу офицерской чести.

- Ложной морали, оставшейся от Капетов и Бурбонов, которая покрывает мерзавцев и воров! Подойдите ближе к своим солдатам, полюбуйтесь, во что они обуты.

Любоваться было нечем. Рота топала в Бельгию в рваных ботинках с подошвами, подвязанными веревочкой.

- Кстати, вы им обещали по три пары сапог. - В голосе комиссара появились иронические интонации. - Интересно знать, вы их купите на свое жалованье или вы получили наследство?

- Комиссар... - Шарль Мервиль позволил себе вымученную улыбку, - что происходит, когда армия берет штурмом город, известно любой маркитантке. На войне как на войне... И у меня есть карта Шарлеруа, где обозначены склады интервентов.

- Достаточно. Не продолжайте. Себя, однако, вы обеспечили заранее.

Шарль Мервиль понял намек. Подозвал из первой шеренги рядового Дюбуа, неловко, переминаясь с ноги на ногу, снял свои сапоги, протянул Дюбуа, а Дюбуа отдал ему свои рваные ботинки, которые и примеривать было незачем, - явно малы для лейтенанта. Комиссар взирал молча и не препятствовал обмену. Но теперь Шарль Мервиль был уверен: если прикажут в него стрелять, Дюбуа не промахнется. Кто же расстанется с новенькими сапогами?

Тем не менее на этой нелепой операции он выиграл время. Может, у него еще оставался шанс?

- Комиссар, я знаю фортификационный план Шарлеруа. Прошу вас, даруйте мне жизнь. Нашему батальону нужны люди, которые умеют воевать. Лучше я погибну на поле брани...

Он поймал взгляд комиссара и невольно зажмурился. В глазах комиссара уже не было ни презрения, ни раздражения. Так смотрят на покойников.

- Лейтенант, вы совсем потеряли разум. Только что перед строем вы призывали к грабежу и мародерству. Таким, как вы, нет места в революционной армии.

- Комиссар, - одними губами вымолвил Шарль Мервиль, - я люблю женщину. Она беременна. - (Боже, что он нёс!) - Она ждет от меня ребенка. Революция не воюет с женщинами и детьми... Ради маленького человечка, который еще не родился, ради нее...

- Чтоб ей не было стыдно за вас, возвращайтесь на свое место.

Жестом, как собаке, лейтенанту указали его место - не в строю, а по ту сторону дороги.

Держа в руках никому не нужные ботинки Дюбуа, чувствуя босыми ногами холод земли, он прошлепал по лужам, пересек дорогу. Он искал глазами белую часовню на вершине холма - помолиться, но часовня потонула в темной мохнатой туче, которая, зацепившись за лес, смазала все краски, даже зеленая трава разом выцвела.

Он повернулся к роте. Десять солдат в первом ряду, в том числе и Дюбуа, подняли ружья.

Откуда-то, как из преисподней, вынырнул капитан Данлоп:

- Приговоренному - повязку на глаза!

- Отставить! - привычным командирским тоном ответил Шарль Мервиль, и вот этот его приказ, последний, никто не оспорил, а комиссар лишь автоматическим взмахом ладони отбросил прядь длинных вьющихся волос со своего лба.

И увидел лейтенант, как с другого конца неба протянулась радуга, и в ней заиграли все цвета - красный, желтый, зеленый, синий, сиреневый, - краски, которые за спиной, на холме, поглотил серый туман. Огромная, яркая радуга уходила к далекому Бомону, прощальный привет Жанне Мари. "Надеюсь, она еще не с третьим, - подумал Шарль Мервиль, - надеюсь, она просто стоит у окна и радуется этой красоте".

Солдаты тоже заметили радугу, начали оглядываться, в строю возник какой-то ропот.

- Приготовиться, - раздался голос комиссара, и рота застыла.

"Если Бог подает мне знак, - подумал Шарль Мервиль, - он должен что-то сделать, он должен меня спасти. Сейчас последует команда: "Отставить!" Так просто..."

- Огонь!

Ружейного залпа лейтенант не услышал. Тысячи молний разорвали ему грудь.

Часть первая

I. ДЖЕННИ

Девятого мессидора в двенадцать часов дня к зданию Тюильрийского манежа подлетел покрытый пылью экипаж. Кучер резко осадил, так что лошади вздыбились и даже несколько подались назад. Из экипажа выпрыгнул молодой человек в дорожном сюртуке и, поправив упавшую на лоб прядь длинных волос, быстро пошел к дверям, возле которых, как и всегда в часы заседания Конвента, стояло человек двадцать - просители, зеваки, любопытные. Вход в здание манежа охраняли два национальных гвардейца. Рослые ребята, исполненные чувства собственного достоинства, они, прислонившись к стене, снисходительно слушали любезности, которые тараторила им молоденькая торговка. Вдруг гвардейцы, как по команде, вытянулись и взяли на караул. Несколько человек тут же обернулись, и буквально в одну секунду толпа расступилась, а мужчины поспешили снять шляпы.

Молодой человек в дорожном сюртуке, не глядя ни на кого и не отвечая на робкие приветствия, прошел сквозь этот живой коридор, и, держась прямо, даже не наклоняя головы, начал подниматься по лестнице.

Тех, кто видел молодого человека впервые, поражала красота его лица. Классический древнегреческий профиль, вьющиеся волосы, спадающие до плеч, делали молодого человека похожим на ангела, только что сошедшего с полотен дореволюционных художников. Но стоило встретить взгляд молодого человека, как сравнение с ангелом сразу забывалось. Его пронзительные, зимние глаза светились недобрым огнем. В них угадывалась безжалостная сила, ощущая которую, люди невольно замирали. Если бы в природе существовал бог войны, у него были бы именно такие глаза.

Сиейс - в прошлом знаменитый автор брошюры о третьем сословии, а ныне незаметный депутат "болота" - стоял в пролете лестницы, удобно облокотившись о перила, и вел неторопливую, тихую беседу с Тальеном. Неожиданно он заметил, как посерело румяное, самодовольное лицо Тальена, как тот буквально стал ниже ростом. Сиейс обернулся и сразу как-то сжался, почувствовав предательскую дрожь в коленях. Он увидел поднимающегося молодого человека, ощутил на себе его пронзительный взгляд - и первым невольным желанием Сиейса было спрятаться за широкую спину Тальена. В ту же секунду Сиейс, словно кукольный паяц, которого дернули за ниточку, повернулся и застыл в почтительном полупоклоне.

- Привет победителю при Флерюсе, - быстро произнес Тальен почему-то охрипшим голосом.

Молодой человек мрачно кивнул в ответ и проследовал дальше.

В зале Конвента секретарь зачитывал разомлевшим от скуки депутатам корреспонденцию (потому что давно все декреты вотировались без обсуждения, а надо было чем-то занять время), когда шум, внезапно возникший на трибунах для зрителей, заставил его остановиться и оторваться от бумаг. Увидев внизу в дверях молодого человека с длинными вьющимися волосами, секретарь уже в следующее мгновение перегнулся с трибуны, знаками приглашая его проходить, садиться, - ничего, мол, мы подождем.

Взгляд молодого человека, как нож, вонзался в лица депутатов. Но даже не глядя на вошедшего, можно было догадаться, на кого он сейчас смотрит. Вот двое дружно привстали, приветливо машут рукой. Вот на длинной скамье, один за другим, слева направо, депутаты опускают головы. Вот лицо толстяка вспыхнуло притворной, фальшивой улыбкой.

По тому, как депутаты разом задвигались на своих местах, секретарь понял, что молодой человек вышел из зала.

И тут же чуткое ухо секретаря уловило свистящий шепот: "Ну, прибыл Ангел Смерти". Секретарь вскинул глаза и моментально засек того, кто это сказал. Депутат Тюрио сидел внизу, прямо перед трибуной. Мысленно для себя секретарь отметил, что у него есть повод сделать донос на Тюрио, и он это сделает, когда надо будет, но именно когда надо будет, а сейчас... А сейчас секретарь откашлялся и, дождавшись, пока стихнет гул на трибунах, продолжил чтение.

Через два часа Париж знал, что из армии вернулся член Комитета общественного спасения, начальник Бюро общего надзора полиции, второй человек Франции Антуан Сен-Жюст.

* * *

За последнее время все привыкли к тому, что сразу после имени Робеспьера называют имя Сен-Жюста. Политики парижских кофеен придумали, как обозначить распределение ролей между двумя ведущими членами правительства: Робеспьер больше, Сен-Жюст - сильнее; Робеспьер говорит, Сен-Жюст исполняет.

В свои двадцать семь лет Сен-Жюст обладал властью, о которой безнадежно мечтали сильные люди минувших революционных лет - Мирабо, Барнав, Дюмурье, и которой никогда не имел последний король Франции Людовик XVI.

Железную руку Сен-Жюста впервые почувствовали в Страсбурге, куда он прибыл в ноябре 1793 года. У французской армии в Эльзасе не было ни провианта, ни одежды, ни начальников, ни малейшего намека на дисциплину. Контрреволюция торжествовала; обесценение ассигнаций, всеобщая крайняя нужда держали бедных за горло. Белые кокарды передавались из рук в руки. Вновь появившиеся в городе эмигранты расхаживали с гордо поднятыми головами. Никаких реквизиций не производилось, а поэтому не было ни кормового хлеба, ни повозок, ни дров. Подпольные публичные дома кишели офицерами, ошалевшими от безделья. Раненые солдаты гнили на больничных койках без всякой медицинской помощи. В сельских местностях бродили толпы дезертиров. Зато по Эльзасу кочевал прокурор Шнейдер, возивший за собой гильотину и палача и наводивший на округу ужас многочисленными смертными приговорами.



В короткий срок Сен-Жюст провел чистку командного состава, одел и обул армию, сделав ее полностью боеспособной. Он предал революционному суду Шнейдера и путем решительных мер навел в Эльзасе порядок...

С тех пор Сен-Жюст регулярно выезжал на фронт, и весть о его прибытии заставляла трепетать даже прославленных генералов. Храбрые полководцы, хладнокровные перед лицом неприятеля, они боялись неудач, которые могли привести к отставке или к эшафоту; соперничая с командирами других армий, они дрожали перед возможным доносом и шли на компромисс со своими подчиненными; решительные во время боя, они отступали перед крючкотворством хитроумных интендантов и закрывали глаза на то, что сразу замечал проницательный взгляд Сен-Жюста.

"Военная администрация кишит разбойниками, - писал Сен-Жюст Конвенту, субординации там больше не признают и крадут все, взаимно презирая друг друга".

Но коррупция и воровство, которые, казалось, начисто парализовали армию, странным образом исчезали с приездом Сен-Жюста. Появлялись патроны и снаряды, солдаты начинали получать полный паек, интенданты вдруг проявляли чудеса предприимчивости, доставая в нужном количестве обувь и одежду.

Не колеблясь, Сен-Жюст смещал робких командиров. Перед строем расстреливал офицеров-изменников и проворовавшихся интендантов. И генералы развивали энергичную деятельность. А когда этого требовали обстоятельства, Сен-Жюст сам водил полки в атаку.

Никакие громкие фразы, никакие демагогические речи не могли скрыть от Сен-Жюста равнодушия и трусости лжепатриотов. Сен-Жюст говорил: "Патриотизм это торговля словами, каждый жертвует всеми другими и никогда не жертвует своими интересами".

Сен-Жюст оставался в армии до тех пор, пока срочные дела не заставляли его возвращаться в Париж. А вернувшись, выступал в Конвенте докладчиком от Комитета по самым важным вопросам.

Каждое слово Сен-Жюста звучало как удар топора. Он говорил только приговорами. Именно Сен-Жюст в 1793 году убедил Конвент усилить террор.

А 8 вантоза 1794 года он выступил с программной речью: "Не думаете ли вы, что государство может существовать, когда гражданские отношения противоречат форме его правления? Те, кто осуществляет революцию наполовину, лишь роют себе могилу... Собственность патриотов священна, но имущество заговорщиков должно пойти в пользу нуждающихся". Это был самый решительный шаг Французской революции.

И в этой же своей речи Сен-Жюст обратил внимание правительства на злоупотребления местных властей ("Свирепый взгляд, усы, мрачный и жеманный слог, лишенный наивности, разве в этом заслуга патриотизма?") и потребовал установления спокойствия в стране и ограничения реквизиций.

Но жизнь и смерть революции решались на фронтах, и как только положение в Париже немного улучшалось - Сен-Жюст спешил в армию. Армию он из-под своего контроля не выпускал.

В начале мессидора по приказу Сен-Жюста французские войска шесть раз пытались форсировать Самбру, а на седьмой - опрокинули полки коалиции и взяли Шарлеруа. 8 мессидора французы разгромили интервентов при Флерюсе. Враг оставил несколько важных крепостей и покатился на восток. Путь в Бельгию, Голландию и Германию был открыт.

В чем же заключалась сила Сен-Жюста?

На фоне других людей, преданных революции, но подверженных обыкновенным человеческим слабостям - кто топил угрызения совести в вине, кто пытался любым способом делать карьеру, кто не мог устоять перед соблазном легкого обогащения, - на фоне чиновников, тратящих свои силы на ведомственные интриги, проконсулов, охваченных страхом перед недремлющим Трибуналом, генералов, боявшихся совершить ошибки, - Сен-Жюст казался сверхчеловеком. В свои двадцать семь лет он не ведал колебаний и сомнений. В политике он придерживался лозунга: "Кто не с нами, тот против нас". У него была одна любовь - революция. У него был один друг - верный патриот Леба. У него был один кумир, которого он боготворил, - Робеспьер.

Честность Сен-Жюста была вне подозрений. Он вел спартанский образ жизни и не знал, что такое страсть к женщине или родственная привязанность. Не испытывая никаких искушений молодости, лишенный всех так называемых житейских слабостей, отвечая только за самого себя, Сен-Жюст абсолютно не боялся смерти.

Обладая властью, которая позволила полностью раскрыть его способности вождя и политика, энергичный, молодой Сен-Жюст сейчас являлся самым сильным человеком, фактически лидером робеспьеровской партии.

10 мессидора, на крыльях победы при Флерюсе, он примчался в Париж спасать революцию.

* * *

Как обычно, у его кабинета - кабинета начальника Бюро общего надзора полиции, выстроилась очередь чиновников. У всех срочные доклады, но сначала без стука вошел Леба и плотно закрыл за собой дверь. Леба принес самую важную, конфиденциальную информацию сегодняшнего дня - так всегда требовал Сен-Жюст. Сен-Жюст слушал, что-то записывал на листке бумаги. Итак, это принять к сведению, это ждет, а вот это неотложно - в пять часов заехать в Революционный трибунал, а вечером на заседание Комитета общественного спасения.

До пяти Сен-Жюст успел ознакомиться со всеми докладами, поэтому в Трибунал приехал позже. Не беда, в Трибунале всегда запаздывают. И верно, в коридоре среди причитающих и плачущих людей он заметил стоящего обособленно невысокого человека в генеральской форме. Стоит - значит, его дело еще не рассматривалось. Сен-Жюст прошел по коридору, мгновенно притихшему, ощущая на себе просящие взгляды, лишь генерал, мрачно погруженный в свои мысли, не поднял головы. Сен-Жюст догадывался, о чем думал генерал. Вызов в Трибунал никому не предвещал ничего хорошего. Мелькнула мысль: подойти, сказать несколько успокоительных слов. Нет, нельзя, нарушение порядка. И потом, закон одинаков для всех граждан.

Когда генерала вызвали в зал, он опять не обратил внимания на Сен-Жюста. Сен-Жюст в сером дорожном сюртуке сидел сбоку, рядом с секретарями, а перед генералом возвышались судьи в черных мантиях. Генерал мрачно уставился на Трибунал, и на его бледном лице не проступило никаких эмоций. Он не трус, подумал Сен-Жюст.

- Фамилия? - рявкнул председатель Трибунала Герман.

- Бонапарт, - бесстрастно ответил генерал.

- Имя?

- Наполеон.

- Должность?

Можно было бы просто понаблюдать эту комедию, но комедия, зайди она далеко, могла бы при усердии прокурора Фукье-Тенвиля превратиться в трагедию. Фукье-Тенвилю покровительствовал Билло-Варенн, и при теперешнем раскладе сил в Комитете было бы очень трудно заставить суд дать задний ход... Сен-Жюст разбирался в правилах игры, поэтому поспешил ответить за генерала.

- Генерал Наполеон Бонапарт назначен во вторую южную армию. Приказ подписан Лазарем Карно. - (Приказ еще не был подписан, однако Сен-Жюст не сомневался: Лазарь вечером подпишет, особенно когда на него нажмет Робеспьер. К тому же, по информации, которой обладал Сен-Жюст, Карно благожелательно отзывался о Бонапарте. Оставалось навести глянец, потрафить самолюбию судей.) Прошу прощения у высокого суда, - продолжал Сен-Жюст, - что не успел заранее сообщить эту новость. Я читал материалы предыдущего следствия и был потрясен размахом заговора. Трибунал вовремя выявил врагов. Поздравляю от имени Комитета.

Краем глаза Сен-Жюст заметил, что Фукье-Тенвиль удовлетворенно надулся, а генерал, ничего не понимая, смотрит вбок, в его сторону: мол, что это за штафирка, который осмелился вмешаться в работу Трибунала? Он не знает, кто я такой, догадался Сен-Жюст. Ну, корсиканец, провинциал, далек от политики.

- Положение в армии постепенно выправляется. - Прикрыв веки, Сен-Жюст как бы размышлял вслух. - Но по-прежнему сложно с командным составом. Старые офицеры, служившие еще презренному королю, прикидываются патриотами, а на деле саботируют приказы. И шпионы Питта не дремлют. Мы сталкиваемся с фактами прямой измены. - (Сейчас Сен-Жюст был уверен, что члены Революционного трибунала чутко ловят каждое его слово.) - Надежда революции на молодых офицеров. Вы, конечно, помните, как артиллерийский капитан Бонапарт внезапной лихой атакой выбил англичан из Тулона. За это комиссар Конвента, Огюстен Робеспьер, брат Неподкупного, присвоил Бонапарту звание генерала. Нам очень не хватает таких боевых командиров. Кстати, - Сен-Жюст будто очнулся, хотя по-прежнему не поднимал глаз, - что против него? Неужели ложный донос какого-то бывшего королевского гвардейца, обиженного, что его обошли чином? - (Сен-Жюст мог бы добавить имя доносчика, ведь Леба имел тайных агентов и в трибунале, но это было бы уже слишком.) - Впрочем, на то и существует революционный суд, чтоб во всем разобраться по справедливости.

Сен-Жюст встал, сделал рукой приветственный знак Фукье-Тенвилю и, не глядя больше ни на кого, стремительным шагом покинул зал.

Генералу вынесут оправдательный вердикт через 15 минут. Но пусть судьи доиграют свои роли. Сен-Жюста звали заботы поважнее. Если верить информации Леба, а Леба всегда оказывался прав, сегодня вечером на заседании Комитета общественного спасения Барер, Билло-Варенн и Колло д'Эрбуа собираются дать настоящий бой Робеспьеру. Карно, разумеется, будет лавировать... Грустно сознавать, что интриги проникли в правительство..."

Про интриги в правительстве читать было скучно. Барер, Билло-Варенн, Кутон, Колло д'Эрбуа, заговорщики депутаты Фуше, Тальен, Фрерон, Робер, Баррас, Вадье - диковинные французские имена, - кому они нынче интересны? Вот если бы появились Майкл Джексон или Шарон Стоун... Что там дальше? Сен-Жюст уговаривает Робеспьера установить диктатуру. Добропорядочный Робеспьер категорически против: он не хочет быть новым Кромвелем. Сен-Жюст предлагает энергичные меры, чтоб раздавить заговор. Робеспьер: "Я устал, я не хочу больше крови. Пусть нападут первыми, тогда... Тра-та-та..."

Вышла кошка за кота. Включить телевизор. Уф, последняя страница.

"Сен-Жюст возвращался по пустынным ночным улицам Парижа и чувствовал себя человеком, который один бодрствует, когда все кругом спят, - нет, не сейчас, ночью, спят, а вообще спят. Вероятно, то же испытывает путник, который один мог подняться на неприступную вершину и с нее разглядеть скрытый для всех оставшихся внизу верный путь. Это чувство было и радостным и вместе с тем походило на боль, он знал, что стоящие внизу ему не поверят, что ему, поднявшемуся выше всех, придется спуститься и вместе со всеми тупо идти по другой дороге, которая, как он увидел, ведет к пропасти. Если же все кругом спят, то он, полный сил и решимости продолжать борьбу, тоже вынужден заснуть, а неприятель подступает к городу.

Вся трагедия, думал Сен-Жюст, состоит в том, что Робеспьер уже не способен идти дальше. А без Робеспьера не может продолжать свой путь и Сен-Жюст. Через два года Франция пошла бы за Сен-Жюстом, но сейчас - нет, безнадежно.

Если прав Робеспьер, если их миссия состоит в том, чтобы достойно умереть, то умрут они достойно. Тут нет сомнений. Но хоть перед смертью Робеспьер убедится в том, как дальновиден был Сен-Жюст.

Правда, сдаваться совсем без боя он не собирался. Оставался еще первый вариант, предложенный Сен-Жюстом. Может, Робеспьер одумается и примет его.

И Сен-Жюст сделал все, что было в его силах.

5 термидора Сен-Жюст привел Робеспьера на заседание Комитета. Даже Билло-Варенн и тот был растроган и обратился к Робеспьеру со следующими словами: "Мы ведь твои друзья, мы всегда шли вместе". Но снова раздались голоса, обвиняющие Робеспьера в диктатуре.

Однако Сен-Жюст еще надеялся сохранить единство правительства. Он договорился с Барером. Он, Сен-Жюст, выступит с программной речью, которая примирит враждующие стороны.

8 термидора на трибуну Конвента поднялся Робеспьер. Его речь была потрясающа. Конвент сидел как парализованный. Еще раз Сен-Жюст увидел, какую силу представлял собой великий человек. Но эта сила была в то же время и слабостью Робеспьера - он слишком на себя надеялся. Он отказался от всяких попыток компромисса и объявил войну буквально всем. В той обстановке, которая теперь сложилась в Конвенте, объявить войну всем означало открытое самоубийство. Но появилась надежда депутаты стали спрашивать у Робеспьера имена заговорщиков. Имена! Сен-Жюст еле сдержался, чтобы не выкрикнуть с места: "Назови несколько имен, и тогда все успокоятся и пойдут за тобой!" Но Робеспьер еще верил в свою несокрушимость Он не хотел нападать первым и не назвал имен. Это было равносильно подписанию собственного смертного приговора.

И потом, когда начались бурные события ночи 9 термидора, когда Сен-Жюст узнал о торжестве Робеспьера в Якобинском клубе (победа, в долговечность которой Сен-Жюст не верил), когда взбешенные члены Комитета обращались к Сен-Жюсту с угрозами и уже открыто договаривались об аресте робеспьеровской Коммуны, Сен-Жюст продолжал спокойно писать свой доклад, доклад, в котором он еще пытался примирить враждующие стороны, сохранить правительство, сохранить революцию, - доклад, на успех которого он рассчитывал лишь как на чудо, он, человек, не верящий в чудеса.

И утром, когда он поднялся на трибуну, он уже твердо знал, что все погибло, что революция кончилась и что единственное, чего он добьется, докажет свою правоту Робеспьеру. Слабое утешение! Кому нужна эта правота? И когда почти тут же Сен-Жюста прервал Тальен, а потом Билло-Варенн и на протяжении нескольких часов заговорщики сменяли друг друга - надрываясь в истерике кричали Барер, потом Вадье, потом опять Тальен, Лежандр и Колло д'Эрбуа, когда непрерывно звонил колокольчик председателя, заглушая речи немногих верных патриотов; когда изменники выстроились у трибуны и не давали слова Робеспьеру, пока Максимильен не сорвал голос и не задохнулся; когда в конце концов незаметный, как мышь, депутат Луше предложил арестовать Робеспьера, Сен-Жюста и Ку-тона, а со всех сторон неслись вопли "Долой тирана!", Сен-Жюст смотрел на этих людей, которых он считал трусами, демагогами, подхалимами, ничтожествами, на этих медуз, выживших только благодаря собственной бездарности, и думал, что именно эта грязь захлестнет страну, - во время страшных часов агонии революции Сен-Жюст неподвижно стоял на трибуне, скрестив руки на груди и не произнося ни слова".

* * *

Если самолет летит не очень высоко, скажем, из Солт-Лейк-Сити, то хорошо виден этот дикий и пустынный край Америки. Черные скалистые горы с вершинами, подбеленными снегом, быстро сменяются желтым плато, над которым самолет и застревает. Ровно, чуть вибрируя, гудят работяги моторы, а внизу - одно и то же. Наконец выплывает серая полоска шоссе, тянущаяся от горизонта к горизонту, и две-три крошечные машины приветствуют солнечным зайчиком от своих стекол. Потом появляется абсолютно плоский, как на топографической карте, городок, с двумя голубыми квадратиками бассейнов, темно-зеленым пятном на окраине (парк? кладбище?). Задаешь себе вопрос: как тут люди живут, под безжалостным невадским солнцем, а, главное, что они тут делают? И опять желтая пустыня с красноватыми скалами - пространство, поглотившее время. Вырастает горный хребет - словно раскаленная адская сковородка, на которой поджаривают грешников, загибается - а за ним вдруг яркая густая зелень и пестрые гирлянды объемных домиков, спускающихся в долины. Самолет идет на посадку. Под крылом - обетованная земля Южной Калифорнии, а точнее, гигантский урбанистический спрут, названный когда-то религиозными испанцами (когда спрут был еще совсем маленьким и никто не подозревал о его аппетите) Городом Ангелов. Город Ангелов - это мозаика унылых индустриальных комплексов и нарядных дачных долин, сияющих небоскребов Даун-тауна и казарменных двухэтажных построек негритянских районов, незатейливости шахматной доски кварталов в центре и головокружительных зигзагов улиц по каньонам. Город Ангелов крепко перепоясан широкими фривеями, по которым день и ночь несутся машины - куда? зачем? - похоже, они просто не сходят с круга и водители держат левой рукой руль, а правой - мобильный телефон, и ездят так сутки, месяцы, годы и говорят, говорят - с кем и о чем? (Может, теперь они не говорят по телефону, а смотрят на экран компьютера и стучат по клавишам - не знаю, давно не был в Лос-Анджелесе.) В Городе Ангелов в три часа ночи можно купить в супермаркете виски, сосиски, свинину, кошерную курицу, туалетную бумагу и цветы для дамы; в спецзале Федерального Экспресса сделать фотокопии свидетельства вашего рождения (или вашей смерти) и послать их по факсу в страховую компанию или Господу Богу. В диаметре пятидесяти миль прожорливый спрут не оставил ни пяди ничейной земли, даже на крутых скальных каньонах приклеены модерновые виллы (бред доморощенных Корбюзье), но в Городе Ангелов есть места, где никогда не ступала нога человека - вас заботливо предупреждают: опасно! На эти опасности с благоговейным ужасом взирает весь мир, ежедневно, ежевечерне уютно устраиваясь перед экранами своих телевизоров - здешняя знаменитая фабрика грез отсняла тысячи детективов, в которых тут постоянно стреляют, убивают, дерутся и гоняются друг за другом. На самом деле ничего такого нет (или - почти ничего), наоборот, тихо и спокойно, ведь в Городе Ангелов люди не гуляют по улицам. В Городе Ангелов рекордное количество красоток и пенсионеров, бездомных и миллионеров. Китайских ресторанов больше, чем в Пекине, пиццерий больше, чем в Риме. С наступлением темноты Город Ангелов засыпает в долинах и танцует всю ночь под бешеные ритмы в дискотеках на Халливуд (Голливуд) и Сансет-бульварах. В Городе Ангелов никто никого ничем не может удивить! Хотя...



Вот странная, нереальная картина: на открытой террасе верхнего этажа многоквартирного дома сидит молодая женщина и читает русскую книгу.

* * *

Книга называлась "Евангелие от Робеспьера". Когда-то Дженни любила исторические романы, теперь, увы, в этом чертовом городе на чтение не хватает времени. Сегодня, благодаря Тони, выдался свободный час, и удалось несколько повысить свой культурный уровень. Дженни захлопнула книгу. Все, пора спускаться на кухню, где ее ждет немытая посуда (засунуть в машину!), мясо, кабачки, картошка и прочая ерундистика, которую надо приготовить на растительном масле. Она бросила последний взгляд на долину Шерман-Окс, окаймленную, как в театральных декорациях итальянской оперы, далекими горами: кроны деревьев, крыши домов, розовый отсвет заката на кромке восточного хребта - за этот вид с террасы, считала Дженни, и дерут с нее дополнительные двести долларов в месяц. За удовольствие полагается платить. За удовольствие взглянуть на город, раскинувшийся у твоих ног, и чувствовать себя победительницей. Пять лет назад, снимая тесную квартирку с низкими потолками в русском квартале около бульвара Санта-Моника, Дженни, честно говоря, о таком не мечтала. Она начинала простым клерком - эвфемизм, подразумевающий работу счетовода, и свои амбициозные знания в области кино и медицины пришлось завернуть в тряпочку и спрятать в чемодан, привезенный из Риги и пылящийся в подвале, - чтоб не было соблазна вытирать слезы, естественно, невидимые миру. Дженни вкалывала по десять часов в сутки, ломала глаза перед экраном компьютера, и ныне она является вице-президентом медицинской компании, в ее руках все финансы. Обычно такой пост занимают взявшие усердием и прилежанием дамы, к которым уже подступает климакс. А Дженни умеет делать деньги ("У тебя не голова, а филиал Уолл-стрита", - повторяет хозяин), поэтому она, двадцатишестилетняя девчонка, всех обогнала! Успела выйти замуж, родить Элю, разойтись с мужем. Успевает крутить романы, отнюдь не исторические... "Ты разбила сердце половине мужиков в Лос-Анджелесе", - сказала Кэтти. Вот именно, половине! В Лос-Анджелесе нет мужиков - или гомики, или половинки. Секс для них на двадцатом месте, на первом - протирание штанов в офисах. С такими полумужиками нечего церемониться. Кладешь их в постель, а потом посылаешь к еб... матери. И мужики в полной растерянности: причитают, скулят, дежурят под окнами. Бедная Кэтти, застрявшая в нижних этажах бухгалтерии, откровенно ей завидует. Между прочим, Кэтти - стопроцентная американка из Филадельфии, и у нее диплом Принстонского университета. И внешностью Бог не обидел. С принстонским дипломом Дженни завела бы собственное дело. Но для этого надо работать. А Кэтти работать скучно, она попеременно переживает то трагедию, то драму, ибо каждого типа, у которого в брюках что-то слабо шевелится, принимает за заморского принца. И после удивляется, почему у нее вечно проблемы. Пусть следует методу Дженни! Конечно, Дженни ведет себя не так, как католическая монахиня, тем не менее в двадцать шесть лет - второй человек в компании!

...Но не второй человек Франции, каким был Сен-Жюст. Наверно, потому Тони и подсунул ей "Евангелие от Робеспьера", чтоб не зазнавалась. Неужели Тони разгадал ее характер, скрытые желания? Крутая девочка, в спортивной серой паре от Диора, ангел смерти, входит в Конвент, и от ее взгляда депутаты прячутся, как тараканы - жалкие полумужики, озабоченные лишь прибавкой к зарплате и протиранием штанов в офисах!.. Стоп, немного из другой оперы, смещение жанров... Итак, Сен-Жюст говорил только приговорами. Неплохо. В книге написано, что Сен-Жюст не знал женщин. Но окажись он с ней в постели, она бы посмотрела, как завертелся бы красавец с зимними глазами Бога войны! "Лишенный всех житейских слабостей". С каких это пор спать с бабой считается слабостью? Спросить у Тони, как было на самом деле. Энтони, профессор истории, спланировавший в Город Евнухов из нормальной Европы, живой компьютер: нажимаешь на нужную кнопку - получаешь исчерпывающую информацию. За что его и любим.

Не за это. В кафе самообслуживания модерного конторского здания, облицованного коричневыми полированными мраморными плитками с зелеными прокладками (местная достопримечательность!), он сел за соседний столик и не отводил от Дженни глаз. В Америке такого не бывает, во время ленча все торопятся! Явно не клерк, не босс, не бизнесмен. Подтянутый холеный джентльмен с красивым профилем, серебристыми висками, в строгом твидовом пиджаке - герой английского фильма пятидесятых годов: Лондон, туманы, детективная интрига, забыла название. Дженни хорошо знала все приемы мужских заигрываний. Он не кадрил ее. Так смотрят на музейную живопись. Любуются.

Обычно она предпочитала вместо ленча съесть что-то нехитрое в своем кабинете, выпить кофе в пластмассовом стаканчике из кофеварки в коридоре, но на следующий день она опять пришла в мраморно-коричневую самообслужку. Он сидел за тем же столиком и улыбался ей, как старый знакомый. Дженни решительно поставила поднос на его стол, села напротив. Тактика, которую она называла "не тяни кота за хвост". Насладившись произведенным эффектом, нейтрально спросила:

- Вам понравилось здесь? Вкусные салаты с малым количеством калорий. Полезно для здоровья.

- Ненавижу диетическую кухню. Как все американки, вы озабочены калориями. Национальное помешательство.

"Ого, - подумала Дженни, - моя фронтальная атака его не смутила! И он говорит без всяких калифорнийских "а-а", значит, англичанин. Что ж, усилим натиск".

- Тогда, извините за грубость, зачем вы сюда приперлись?

- Догадайтесь.

- У вас странная манера заводить знакомства. Начинаете с оскорблений.

- Видимо, элементарная зависть. Девочка, я вам в отцы гожусь. Это мне надо соблюдать диету. А в вашем возрасте...

Дальше они ели молча. Она чувствовала на себе его взгляд, но глаз не подымала. Он элегантно орудовал ножом и вилкой, у мужика была аристократическая школа - Дженни понимала толк в таких вещах. Однако требовалось продолжать роль нахальной простушки...

- Ваш салат с креветками вы слопали без отвращения.

- Faisable.

- Французское словечко? Что оно означает?

- В данном случае - "вполне сносно".

Теперь их взгляды встретились, и она, в свою очередь, улыбнулась:

- Догадалась. Я вам кого-то напоминаю. Кого-то из вашей молодости. Судя по мировой тоске, которую прочла в ваших глазах, вы любили эту бабу.

- Браво! Какая умная девочка! Сейчас ваш обеденный перерыв кончается и вы спешите на службу. Но я приглашаю вас вечером в настоящий французский ресторан. Еда - это не только калории...

Она рассмеялась:

- Папаша... извините, сами сказали, что в отцы мне годитесь... Ну и темпы у вас! С места в карьер. Так вот, несмотря на мой юный возраст, я все-таки знаю, что бесплатных ужинов не бывает.

- Бывает. Для меня это воспоминания молодости. И вообще, я не по этой части.

- Жаль...

Она его приколола без всякой задней мысли, автоматически.

* * *

Он снимал номер в третьеразрядной гостинице на Голливуд-бульваре, он не умел водить машину. В Лос-Анджелесе жить без машины! Два раза они ужинали во французском ресторане (кормили очень прилично), и он платил "кэш", наличными. Не признавал кредитных карточек! Забавный чувак из другой эпохи. Не "голубой", "голубых" она чуяла за версту. Впрочем, никаких поползновений. Прощаясь, он церемонно целовал ей руку. Бай, девочка!

В воскресенье утром, когда Джек, ее бывший муж, забрал Элю (родительский день), она заехала за Тони в гостиницу и повезла его на побережье, в Окснард. Зимнее калифорнийское солнце (греет, но не припекает) соответствует. Свежий океанский воздух (после трехнедельных дождей) возбуждает. Они что-то заказали в уютном кафе у причала яхт, и Дженни приготовилась к обычной иронической словесной перестрелке. Яхты и перестрелка - по ассоциации - вывели разговор на военные парусные фрегаты, фрегаты приплыли в Швецию (попутный ветер их туда пригнал?), дали пушечный залп по местной модели социализма, просвещенной монархии и традиционному шведскому флегматизму. "Какой флегматизм? - возмутился Тони. - Еще при дворе короля Бернадота там были интриги! В 1810 году шведы избрали наполеоновского маршала Бернадота наследным принцем, разумеется, сам Император этому выбору не препятствовал, наоборот..." "Ну вот, - подумала Дженни, - мы жаждем продемонстрировать американской провинциалке свою эрудицию, более занятной или актуальной темы не нашли".

Дженни опомнилась через час. Наверно, она так и просидела с открытым ртом.

- Тони, по большому секрету сообщаю: в следующий раз, когда вы пожелаете развлечь подобной историей молодую девушку, вы можете заодно ее изнасиловать она не заметит. Вы гениальный рассказчик.

- Я умею держать аудиторию, - скромно потупился Тони.

- Уважаемый Энтони Сан-Джайст! Не знаю, кого и за что вы умеете держать, но вам надо читать лекции в университете.

- В ноябре меня пригласили на маленький курс лекций. Я выступал в Беркли, Стенфорде, Ю.Си.Эл.Эй, в университете Южной Калифорнии.

- ???

- У меня академический отпуск. Вообще-то я преподаю историю французской революции в Сорбонне.

- Что вы делаете в Париже?

- Я француз.

О-ля-ля! С французами она еще не спала! Планировался легкий флирт с подтянутым английским джентльменом, чтоб заполнить паузу. Но вон как все поворачивается. Такой интересный человек ей до сих пор не попадался. Профессор! Лекции в Стенфорде и Беркли! Даже Кэтти не поверит, а поверит - уйдет в очередную депрессуху. И, между прочим, мировая скорбь в его глазах исчезла. Профессор смотрит на нее, как преданный пес, умная псина, хорошая.

- Я развелась с мужем, - сказала Дженни. - Мой муж...

И выложила все про мужа (почти все) на блюдечке с голубой каемочкой. Исповедоваться постороннему - плохой признак, знала по опыту. Но Тони уже не был для нее посторонним или потусторонним. И она простила ему сентенцию: "Счастье, что у Эли есть отец. Не вмешивайся в их отношения" (это она вмешивается? Джек появляется раз в неделю, как красное солнышко. А так у него нет времени на ребенка!), приняв ее за элементарную мужскую солидарность. Ничего. Постепенно поймет, что происходит. Мы тебя вымуштруем, профессор. К ноге, верный пес!

Она припарковала машину у дверей его гостиницы.

- Спасибо, девочка, мы провели прекрасный день.

- Я отобрала у Джека ключи от дома. Мне пора. Скоро они должны вернуться. Когда я свободна - готова работать у тебя шофером.

Три минуты молчания в эфире. SOS. Спасите наши души! Она его не провоцировала. Само получилось. Они поцеловались. Видимо, это было неожиданно для Тони. Он смутился.

- Пардон. Я не знаю, как теперь целуются.

"Поклянись, - сказала она себе, - что ты не будешь его обижать".

* * *

Но сначала она обиделась на Тони.

Как и все советские эмигранты, которые хотят скорее стать американцами, Дженни старалась не общаться с русской средой. Однако Элю она отдала в русский детский сад, половина ее бэби-ситтеров были русскими бабами, и дома она говорила с дочерью по-русски. А иначе девочка забыла бы родной язык. И вот, вообразите: после работы Дженни заезжает за Тони в гостиницу, потом вместе они берут Элю из детского сада (импозантная фигура профессора вызывает соответствующие комментарии у русских воспитательниц), в машине Эля трещит как пулемет (по-русски), по дороге прихватывают Галю или Клаву, беседа на вольные темы - Тони безмолвствует. Лишь когда они едут в город (в ресторан или гулять по пешеходному кварталу в Санта-Монике), Дженни слышит безукоризненный английский Энтони Сан-Джайста. Так продолжается до субботы. В субботу Дженни оставляет Элю и Тони на детской площадке в парке (Ты с ней справишься? Справлюсь. Уверен? Шур!), а сама отправляется в женский спортивный клуб через дорогу. Полтора часа жесткого тренинга на снарядах, четыреста метров кролем в бассейне. Уф, наконец-то Дженни чувствует себя в форме. Дженни спешит в парк. Издалека видит, что Тони с Элей сидят на скамейке, к ней спиной. Порядок. Дженни подходит поближе, и у нее темнеет в глазах. Тони рассказывает сказку, Эля послушно внимает. Ничего удивительного, Тони мастер заговаривать зубы. Удивительно другое: профессор Сан-Джайст свободно чешет по-русски, без акцента.

Дженни лихорадочно вспоминала, какие глупости она наболтала за эту неделю и что она могла ляпнуть сама в адрес Тони. Галя сказала: "Он в тебя влюблен". Клава сказала: "Где ты отоварилась таким классным мужиком?" Эля сказала, что ей Тони нравится. О'кей, слава Богу, присутствие Эли сдерживало язык. Но был какой-то вопрос, на который Дженни ответила, кажется, так: "Когда я его приглашу на ужин с завтраком, он упадет в обморок". То есть ее намерения ему ясны. Сволочь!

Дженни обогнула скамейку.

- Эля, пошли домой!

- Мама, почему ты сердишься?

- Доченька моя, на тебя я не сержусь.

Она взяла Элю за руку и направилась к калитке. На светофоре пересекли Вентура-бульвар. Тони плелся сзади. А ведь сказано было по-английски "Эля, пошли домой", чтоб все поняли, кого это касается. Посадить его в такси? Дженни обернулась. Профессор выглядел как побитая собака. Осознал. Ладно, посмотрим.

Дженни возилась с Элей, кормила ее, мыла, говорила ей ласковые слова. Профессор затих на диване. Читал газету. За несколько часов не перевернул ни одной страницы.

Уложив девочку, Дженни вышла в гостиную, плотно прикрыв за собой дверь, ведущую в спальню.

- Тони, хватит прятаться за газету. Иди сюда. Сядем за стол. Вот так. Надеюсь, у тебя нет трудностей с русским языком. Ты все понимаешь. Зачем эти шпионские номера?

- Прошу прощения. - Лицо его было нейтрально, но глаз он не поднимал. - Ты же меня не спрашивала, какие языки я знаю.

- Какие?

- Например, шведский, немецкий.

- Я не говорила ни по-шведски, ни по-немецки. Не валяй дурочку.

- Курите? Курите. Не валяйте дурочку.

- О чем ты?

- Тон. Точно таким тоном со мной беседовали на Лубянке.

Еще секунду назад она готова была вызывать такси. Однако с ее профессором не соскучишься.

- Что ты делал на Лубянке?

- Что делают на Лубянке? Сидят.

- За что?

- По обвинению в шпионаже.

- ???

- Давно это было. Неинтересно.

- Брось. Все, что ты рассказываешь, очень интересно.

- Не сейчас. Когда-нибудь. Конечно, чтоб исправить ситуацию, мне выгодно рассказать нечто невероятное, желательно с погоней, стрельбой и мордобитием. Одиночная камера и пытка голодом тоже сгодятся. Тогда ты подумаешь: человек такое пережил, столько испытал, а я к нему пристаю по пустякам. Надо чем-то козырнуть, чтоб тебя разжалобить - ты этого ждешь? - (Ее пронзил острый, допрашивающий взгляд. Он читал ее мысли и не скрывал того, что видит ее насквозь. На миг она невольно зажмурилась. Позже, анализируя свои ощущения, она пришла к выводу, что поразил ее контраст между мягким интеллигентным профессором, к которому она успела привыкнуть, и этим сильным, волевым животным. А в тот момент, как в страшном сне: домашняя кошка превращается в тигра. Первый симптом - меняются, свирепеют глаза.) - Так вот, гражданин начальник, когда ты заговорила с Элей по-русски, это было так неожиданно для меня, что я растерялся. Через минуту было поздно признаваться. Я чувствовал себя вором, влезшим в чужую квартиру. Я мог бы продолжать, как ты выражаешься, валять дурочку. Но я сам раскрылся. Вызывай такси.

Смена декораций. Или смена масок. Энтони Сан-Джайст, милый, предупредительный, с застенчивой улыбкой, сидел напротив и смотрел на нее влюбленными глазами. Верный пес, разве что хвостом не помахивал.

- А если я тебя приглашаю на ужин с завтраком?

- Какая-то пьеса в московском театре. Это там один персонаж приглашает даму на ужин с завтраком.

- Отличная заготовка. Вместо того чтобы упасть в обморок, меня разоблачают в плагиате. Эффектный удар шпагой.

- Шпагой не ударяют, шпагой колют.

- С тобой надо быть настороже. Зазеваешься, пропустишь удар, извини, укол. Короче, прокол.

- Это мне преподали урок. Ласковая кошечка, мяу-мяу, и вдруг лапой по морде. Выпустила когти. Когти как у пантеры.

И про кошку прочел! Их разговор терял логику и приобретал тайный смысл, понятный лишь им обоим.

- Ты долго жил в Москве?

- Когда ты переехала из Риги в Москву, меня уже там не было.

- Откуда... ах, да, забыла. Болтун - находка для шпионов. Да, я из Риги.

- Ты моя подданная. Латвия когда-то принадлежала Швеции.

- Не вижу связи. Напустили вы, профессор, туману. Интриги при дворе короля Бернадота. Но ведь действительно никогда бы не догадалась, что меня прослушивают.

- Профессиональная выучка.

- Много секретов насобирал?

- Ты слегка модифицировала свое имя в Америке.

- И только? Это записано на компьютере в иммиграционном департаменте. Я бы сама тебе сказала...

- ...За мной, мальчик, не гонись!

- Какой фольклорный репертуар у иностранных шпионов! Кто вы, доктор Зорге?

- Профессор истории.

- Возник из знойного марева на Патриарших прудах. Аннушка разбила бутылку подсолнечного масла.

- Если кому-то должны были отрезать голову, так это мне.

- ...Сжечь на костре и пепел развеять по ветру.

- Не имел чести принадлежать к нечистой силе.

- Значит, рядовой заурядный агент 007.

- Увы, не Джеймс Бонд.

- Почему?

- Джеймс Бонд супермен, красавец.

- А ты - моральный урод. Пудришь мозги бедной девочке. Ответь на вопрос: мне надо устраивать стриптиз, чтоб завлечь тебя в постель?

Его лицо вспыхнуло. Губы задрожали. Хороший получился удар: шпага по рукоятку в груди. Вот так, Тони, мы тоже умеем фехтовать.

И пошла в спальню, на ходу расстегивая юбку.

* * *

Позвонили в нижнюю дверь. Дженни знала, кто звонит, однако перед тем, как нажать на кнопку интерфона, проскользнула мимо окна, кинула быстрый взгляд на улицу. Зеленого "ягуара" не было, да его и не могло быть. К противоположному тротуару припаркованы старый грузовичок "шевроле" и красная "тойота". Дженни пришла в ярость: значит, кретинка, ты еще ждешь Роберта, надеешься, что он приедет - иначе зачем выглянула в окно? Ведь решено: никогда не встречаться с этим ничтожеством, вонючим миллионером, который считает себя покорителем женщин (покрывателем - как покрывает всех кобыл жеребец). На какой дешевый трюк она поддалась! Кое-что намечалось, не больше, но он протянул ей ключи и сказал: "Вести машину будешь ты!" Она села за руль "ягуара", сначала вела осторожно, потом за городом, на фривее, нажала на педаль, наслаждаясь скоростью, мощью мотора. (Полиция не остановит? Ерунда, ответил небрежно Роберт, заплачу штраф.) Наверно, для него - сотни раз отработанный прием. Для нее - вылет из привычной обыденной жизни. (Не обгоняй, тормози на поворотах! А ей нравилось: обгонять и не тормозить...) Вылет на скорости 90 миль в час. Потом она задавала себе вопрос: кого она тогда полюбила - "ягуар" или Роберта?

Старую обиду Дженни не собиралась гасить. Мгновенно подбросила пару горячих углей. Чтоб выжгло навсегда.

...Итак, они в ее спальне. Занимались сексом. Нет, Дженни знала разницу между сексом и любовью - это была любовь. Конечно, нельзя особо давать мужику волю, лучше самой контролировать ситуацию, но если любовь, девочка... "Хорошо, милый, ты хочешь меня перед зеркалом? Нахал!" Стоя на коленях, уткнувшись лицом в подушку и получая, получая, Дженни одним глазом наблюдала, как Роберт, тоже на коленях, склонившись над ней, стонал от удовольствия. Вдруг раздалось: "бип-бип-бип". И эта гадина, вместо того чтобы отшвырнуть свой мобильный телефон, с которым не расставался, схватил его, распрямился и, продолжая ее трахать, начал деловито обсуждать курс нефтяных акций! Дженни кубарем свалилась на пол, побежала в ванную, включила душ. В ванную стучали, но дверь уже была на задвижке. Тщательно вытеревшись, поправив прическу и макияж, Дженни вышла в наглухо перепоясанном синем халате. Роберт, голый, растерянно топтался в коридоре и его... гм, орудие покорения женщины, было еще в состоянии готовности.

- Одевайся и убирайся из моего дома!

- Ты обиделась? - залепетал Роберт. - Но это же бизнес! Девочка, я ворочаю миллионами, приходится постоянно быть на стреме.

- Одевайся и убирайся из моего дома! - повторила Дженни змеиным шепотом, от которого, знала по опыту, мужиков парализует.

Роберт надевал пиджак, когда Дженни появилась из спальни и бросила к его ногам кольцо с бриллиантом и часы "Ролекс".

- Мой тебе совет, и последний: имей дело с проститутками, их можно купить.

Роберт не поднял свои подарки, ушел не попрощавшись. Хоть на это его хватило. Дженни намеревалась послать их по почте, да столько мороки... Потом она спрятала кольцо и "Ро-лекс". Куда? Не помнит. И не искала.

* * *

Красно-розовый колобок с голубыми глазами и двумя короткими белыми косичками энергично вкатился в квартиру, завопил, затараторил, включил телевизор, магнитофон, зашвырнул туфлю, надел одну тапку, притащил из своей комнаты в гостиную куклы, книги, карандаши, альбом для рисования, перемешал их, как салат (ноги Барби торчали из книжки), захотел делать все одновременно: смотреть американские мультики, слушать кассету с русской музыкой, танцевать, рисовать, играть с плюшевым мишкой, ездить на плечах у Тони и чтоб мама читала вслух. После, поддавшись уговорам, Эля соизволила переодеться. Сняла красную куртку, розовые колготки и, шокируя публику, начала ползать по ковру, кверху голой попой. Впрочем, публика незаметно отвалила на свою вечернюю прогулку - 10 км по Вентура-бульвару со скоростью паровоза. Проведя с Элей полтора часа в парке, публика явно нуждалась в передышке. Не та закваска, что у Гали или Клавы, на должность бэби-ситтера не тянула...

Публика вернулась, когда Дженни кормила девочку ужином, и забилась куда-то в угол, но так, чтоб не упускать Дженни из виду. Дженни купала Элю в ванной, прибирала в ее комнате и, не оборачиваясь, знала - публика за спиной. Занимаясь домашней работой, Дженни старалась немного импровизировать плечами, руками, бедрами - ведь живешь как на сцене, публика не сводит глаз. Уложив Элю спать и переждав два ее обязательных сольных выступления ("Мама, хочу пипи, поцелуй меня, мама!", "Мамочка, я хочу соку, и пусть Тони мне расскажет сказку" - Если ты, чертова кукла, еще раз появишься, мы уйдем из дому!), Дженни смогла наконец обратить внимание на публику.

Теперь надо было ужинать с Тони. Варианты: французский стол с вином и сыром, русский - с водкой и пивом, китайский (когда Дженни надоедала готовка, которую она ужасно не любила и заказывала блюда из ближайшего ресторана) - с виски и коньяком. Раньше Дженни не ела на ночь, предпочитала не пить, но не сидеть же как дура за столом, тем более что Тони уплетал все подряд с завидным аппетитом! С первого дня переезда к Дженни он навязал ей свой распорядок, и она, не успев оглянуться, как бы снова оказалась замужем. Вроде бы скучный, монотонный ритм семейной жизни, а с другой стороны - совсем не то.

Пятилетнее супружество оставило у Дженни горький привкус. Джек женился на ней в Риге (что по тамошним условиям было непросто) и вывез в Америку. Джек (Джек Лондон или Джек Потрошитель - она называла его так и так, в зависимости от настроения) профессиональный боксер, ныне спортивный тренер, был великолепен и неутомим в постели (за что ему долго все прощалось). Он боготворил Элю. Он присутствовал при ее родах и двенадцать часов держал Дженни за руку. Он заполнял анкеты, подписывал счета, выбирал страховки, вел переговоры с гаражниками и домовладельцем - какая эта головная боль, Дженни поняла после развода. Она вышла замуж за Джека Лондона, за человека с высоким чувством собственного достоинства, она видела в нем свою американскую мечту. Но обычное, всегдашнее "но", особенно в браках - он не хотел идти вперед; ни карьера, ни деньги его не интересовали. Пренебрежение к противным зеленым бумажкам - хорошая черта характера, однако тогда, когда они есть. Получалось, что семью содержала Дженни, и чем больше она зарабатывала, тем меньше денег приносил муж. Почему она должна была уродоваться за компьютером, а Джек играть в теннис и прохлаждаться перед теликом? "Мани, мани, мани!" - пела Лайза Минелли в "Кабаре". Но и это не главное. Джек, догадываясь, что она от него отходит, стал агрессивным (с мужиками такое случается), превратился в настоящего Джека Потрошителя. В доме установился режим террора. Стоило Дженни опоздать с работы на двадцать минут (застряла в пробке на Лорел-каньоне), как Джек ее встречал прокурорской филиппикой: "Где ты была? За это время тебя могли вые... полгорода!" Однажды он ей врезал, и она отлетела в другой угол гостиной. "В следующий раз он меня убьет", - подумала Дженни и решила, что следующего раза не будет - все, развод! Он не соглашался на развод, они мирились, ссорились, она разрывалась: "У Эли должен быть папа" и "У меня должна быть нормальная жизнь", хотя, возможно, нормальнее не вообразить, просто сама норма ей претила.

У Джека на первых местах были:

Эля,

тренировки,

теннис,

телевизор,

фотографии (он их здорово делал, с художественным вкусом, мог бы сменить специальность!),

обед,

и уж потом, на ночь глядя, Дженни.

В ее романах до замужества (после - лишь увлечение кентавром, "ягуаром" Робертом) она, конечно, главенствовала, романы ей нравились неопределенностью, напряжением, в романе до финальной точки не ясно: ты победила или проиграла? Но стоило мужику "отовариться", вдоволь "наесться", как он утыкался в газету, телевизор, книгу, садился на телефон или убегал по каким-то своим собачьим делам.

Сколько прошло, месяц или больше? Каждый вечер она дома, ужинает с Тони. Забыты культпоходы в гости, на концерты, в кино. Дженни возвращается с работы и попадает в театр одного зрителя. Ему интересна только она. Дженни подозревает, что ужин для Тони - повод сидеть и смотреть на нее. А ей интересно с ним разговаривать. И она ему выболтала много интимных подробностей из своего прошлого. Болтун - находка для шпиона, n'est ce pas Тони? Но как устоять, когда этот оболтус гипнотизирует ее влюбленными глазами. Никогда ничего подобного Дженни не испытывала.

* * *

- О'кей, налей мне полрюмки коньяка. Зачем ты меня спаиваешь? Ладно, мне самой приятно. Естественно, ожидала вопроса: приятно ли с другими? По обстоятельствам. Нет, замужем я была девочкой-паинькой. Вот до замужества... Это у вашего поколения очень серьезное отношение к сексу. Вернее, наоборот, сначала высокие принципы, мораль, а секс - нечто постыдное, о нем в приличном обществе не говорят. Теория стакана воды? Как ни странно, знаю: Коллонтай и эта, как ее, кокотка революции, Лариса Рейснер, комиссарша в пыльном шлеме. Образованна? Я? Что есть, то есть. Книги читала. Не похоже? "Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав, к сожалению, трудно. Красавице платье задрав, видишь то, что искал, а не новые дивные дивы. И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут, но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут - тут конец перспективы". Угадай с двух раз. Элиот? Мимо. Кто? Да, с русской поэзией у тебя, профессор, туго. Бродский, Иосиф Бродский, нобелевский лауреат. Так вот, когда я была мелкая - извини, жаргон - ну, маленькая, 15-16 лет, наше поколение совершило Великую Октябрьскую Сексуальную Революцию. Секс для нас удовольствие, физиология, спорт, полезно для здоровья... Жду реплики. Правильно, профессор, сжигает лишние калории. "Не забуду мать родную и столовую самообслуживания на Вилшер-бульваре". Выколи на груди. Так вот, продолжаю. Я могу тебе рассказать, не краснея, как я спала с каким-нибудь мальчиком. Ты - не сможешь. Не спал с мальчиком? Охотно верю. Пауза. Жду вопроса. Стоп. Пишу его на салфетке, закрываю тарелкой. Итак, сколько их у меня было, мальчиков? Отодвинь тарелку, читай. Медиум, угадываю мысли. Двести пятьдесят? Фу, за кого ты меня принимаешь? Я пыталась бить рекорд Латвии в беге на 80 м с барьерами, но не в этом жанре. Тридцать. Ну, тридцать пять. Так тебе все и докладывай. Могу иметь свои тайны девичьи? Между прочим, с тебя очередная новелла. Или лекция. Как скажешь. На любую тему. Пользуюсь случаем повысить свой культурный уровень. После горячего у кого-то будет заплетаться язык и кого-то надо будет укладывать спать. Со мной, конечно, не с чужой теткой. Я дочитала "Евангелие". Про автора никогда не слыхала. Был в моде? Для нас шестидесятые годы - как средние века. А Робеспьер мне понравился. Тридцать шесть лет - и такая усталость от жизни! Сен-Жюст? Суровый чувак. Герой не моего романа. Кстати, неужели он совсем не знал женщин?

- Их было много у него, - сказал Тони и почему-то смутился. - Как у тебя мальчиков.

- В книге написано...

- В книге он обрисован точно. Но таким он был до Девятого термидора.

- Позвольте, профессор! Девятого термидора его казнили на Гревской площади.

- А наполеоновского маршала Нея расстреляли в 1815 году. Однако есть свидетельства, что маршал Ней дожил до глубокой старости в спокойствии и благополучии. Вместо маршала Нея расстреляли уголовника, тело положили в гроб, накрыли маршальской шинелью. Для чего такая инсценировка? Надо было для острастки наказать изменника Нея, но убивать самого популярного маршала Франции? Могли быть волнения в армии. Волнений не произошло, и все остальные наполеоновские маршалы ладили с Реставрацией. Доказательств у истории нет, это гипотеза. Такая же загадка с Сен-Жюстом. В ночь на девятое термидора его арестовали в парижской ратуше, но отвезли не в Консьержери, а в Шотландский лицей у Монтрейских ворот, превращенный в тюрьму. Есть гипотеза, согласно которой в Шотландском лицее Сен-Жюста опоили каким-то снадобьем и в бессознательном состоянии куда-то умыкнули. Утром гильотина - не на Гревской площади, на площади Революции, теперь это Concorde - отрубила голову другому человеку, внешне похожему на Сен-Жюста. Нашли какого-то глухонемого...

- Кто нашел? Кому это было нужно?

- Мы вступаем в область легенд, фантастических предположений, которые невозможно проверить строго с научной точки зрения.

- Тони! Наука меня не колышет. Сказала бы резче, да боюсь шокировать профессорский слух... Я хочу легенды и тайны. Пожалуйста!

- Понимаешь, якобинский террор создал беспрецедентную в истории карательную машину. Эту технику полицейского сыска потом использовали многие режимы в разные эпохи, Сен-Жюст был начальником Бюро общего надзора полиции. К тому же он обладал исключительной памятью. Живая картотека или, как бы сказали сейчас, компьютер. Кому-то могло понадобиться для дальнейших интриг.

Теперь Дженни не пыталась ловить его взгляд. Наступил редкий момент, когда Тони на нее не смотрел, то есть он смотрел в ее сторону, но кто-то очутился между ними, и этого, видимого только ему, профессор разглядывал. Такова была его манера читать лекцию, вживаясь в образ...

- Наверняка применяли особые препараты, действующие на психику. Пластические операции лица делать давно умели. И что-то еще, то, что мы презрительно называем черной магией, рецепты которой до сих пор не разгаданы. Ладно, для тебя важны тайны и легенды. Мой рассказ по документальному материалу, по дневниковым записям одного безвестного кавалерийского офицера, который после тяжелой контузии потерял память. Дневники могут показаться бредом сумасшедшего, но в них множество любопытных открытий. Совпадений с реальностью. В любом случае доказано, что у этого молодого капитана был роман с Жозефиной Богарне.

- Это что за баба? - не выдержала Дженни.

- Что за баба? - Тони усмехнулся, и его усмешка адресовалась не Дженни, а тому (той?), кто их сейчас разделял. - По мнению историков, самая красивая баба восемнадцатого века, первая, нет, пожалуй, вторая куртизанка Парижа и, между прочим, будущая императрица Франции.

II. ЖОЗЕФИНА БОГАРНЕ

Получив эскадрон и поселившись в кавалерийских казармах, я все время проводил в манеже и на учениях. Было очевидно, что после длительного лежания в госпитале я потерял профессиональный навык, поэтому, отпустив к вечеру солдат на отдых, я скакал на коне по дорожкам Венсеннского леса, пока совсем не темнело, или фехтовал в манеже с офицерами. В свою комнатушку на третьем этаже я поднимался на ватных ногах и падал замертво в незастеленную кровать. Утром болели руки, ноги. Над корытом с холодной водой я смывал лошадиный и человеческий пот (запах пота меня преследовал!), доставал из развалюхи-шкафа чистую рубашку (о моем белье - за умеренную плату - заботилась маркитантка), и день начинался, как обычно.

- Ру-у-бить! Ска-а-кать! Пры-гать! На-ле-во! На-пра-во! Сохраняйте строй! Плотнее друг к другу! Ребята, поодиночке вас перебьют, как щенков!

Конечно, когда колонной, в шеренге по шесть всадников, неспешной рысью мы шли на полигон в Монтрё, то гуляки Венсенна останавливались и провожали нас одобрительными взглядами. Наверно, красивое было зрелище. Однако на полигоне я гонял эскадрон повзводно до седьмого пота, и рубашка на мне была хоть отжимай. Извечная армейская проблема: белье меняют, мундиры не меняют. Поэтому в армии не только устоявшиеся традиции, но и - пардон! - устоявшийся запах. Армию лучше наблюдать издалека, когда она дефилирует полками и эскадронами. Красивое зрелище!

Однажды полковник Лалонд присутствовал на моей муштровке, ни слова вслух не произнес и лишь потом конфиденциально заметил:

- Не знаю, Готар, откуда у вас эта идея - рубиться шеренгами, сохраняя строй. В бою все смещается и смешивается. Впрочем, вы правы в одном: солдат надо воспитывать в духе взаимовыручки, поощрять чувство локтя.

Сам полковник Лалонд, мастер вольтижировки, который, стреляя из пистолета на скаку, попадал в цель, сам полковник Лалонд изволил меня похвалить! Я прибавил рвения и месяца через два вошел в форму. Мой конь легко перепрыгивал изгородь, а ладонь не ощущала тяжести сабли. Я мог рубиться по очереди с тремя-четырьмя напарниками, и иногда удавалось выбить из их рук оружие. Я даже продержался минуты три против Лалонда, пока моя сабля, как перышко, не взлетела к потолку, но все офицеры на манеже обступили нас и внимательно наблюдали за поединком, ибо все знали, что полковник просто так с n'importe qui (с кем попало) не фехтует.

На вантозских маневрах мой эскадрон занял второе место в дивизии.

Поэтому, честно говоря, я не удивился, когда меня вызвали к командиру полка. Я удивился тому, что сказал мне полковник Лалонд:

- Капитан Готар, я вам предлагаю взять отпуск.

В армии не обсуждают приказ. Меня огорчила его жестокость. Все блага, что я получил от армии, - крохотная клетушка с продавленной кушеткой, колченогим стулом и тумбочкой, шкафом, готовым с плачем рухнуть, когда открываешь дверцу... Но это было мое жилище, я привык к нему и к казарменному быту, я чувствовал здесь себя как дома. Больше я ничего не имел в этом мире, и никто нигде меня не ждал. И вот награда за труды! Отпуск? Завуалированная отставка. Освобождайте помещение!

К счастью, полковник понял мое смятение.

- Готар, вы хороший боевой офицер. Вижу, как вы стараетесь. Я знаком с вашим досье. Отличились при Вальми, Бомоне, одним из первых форсировали Самбру. И эта страшная контузия... Нет, я вас не удаляю из армии, я хочу вас сохранить для армии! Теперь затишье на фронтах, воспользуйтесь передышкой, забудьте казарму, снимите номер в гостинице. Воевать всегда успеется. Вы же молоды. Полковник вздохнул. - Мне бы ваши годы!

Я догадался, что имеет в виду полковник. В казармах все - от новобранцев до высших командиров - с жаром дискутировали тему нынешних парижских нравов. По общему мнению, после отмены террора Париж сошел с ума. На площадях танцуют и веселятся до глубокой ночи, пьют безмерно, а женщины отдаются чуть ли не каждому встречному, на военных - так просто виснут. Офицеры, получившие увольнение в город, возвращались с ухмылкой сытых котов.

Полковник, служивший еще в королевской гвардии, делал мне неслыханный подарок - пять недель вольной жизни! - а я, бестолочь, упрямился...

Казначей протянул мне пачку банкнот. Я вылупил глаза.

- Мой дорогой Готар, - рассмеялся казначей, - нам перевели ваше жалованье за те полгода, что вы провалялись в госпитале. Не думайте, что это большие деньги. Нет таких денег, которые нельзя истратить в Париже. Сейчас все изменилось, дельцы и спекулянты наживают огромные состояния, швыряют золото налево и направо, цены растут. Но у меня есть адрес приличного дешевого отеля на улице Короля Сицилии. И купите себе гражданскую одежду.

Мои личные вещи уместились в тощем бауле. Шинель я оставил в казарме. В лавчонке на Сан-Антуан примерил темный широкий плащ-накидку. Пока достаточно. Вот с чем я решил не расставаться, так это с саблей. Под плащом ее не видно, а мне спокойнее. Ведь по сведениям той же казармы, в городе не только танцевали...

Хозяин гостиницы "Сгоревшая мельница" и вправду брал недорого. Мог бы и ничего не брать, ибо номер оказался копией моей комнаты в казарме: продавленная кушетка, колченогий стул и тумбочка, всхлипывающий деревянный шкаф. Одна лишь новация - на стенке, рядом с окошком с грязными стеклами, висело круглое зеркало. Оттуда выглянул незнакомец, коротко, по-армейски стриженный, с впалыми щеками и очень недобрыми глазами. Я подумал, что такого человека обойдут своим вниманием и парижские красотки, и парижские грабители.

Первая гражданская ночь прошла тревожно. В казарме после отбоя все дрыхнут, как сурки, боятся упустить драгоценные минуты сна, а тут в коридоре шаги, громкие голоса, женский визг... Потом, когда все утихомирились, я услышал за стеной плач. Женщина плакала, стонала, всхлипывала. Перемежалось это с мужским бормотанием. Он ее бил, злодей? Я собрался было одеться, достать саблю и спасать бедняжку, но вдруг женщина начала смеяться... Вот и пойми их, штатских.

Черт бы их всех побрал! Надо жить, как привык, по казарменному расписанию и уставать за день так, чтобы валиться в кровать и засыпать беспробудным сном младенца.

Сказано - сделано. Я гулял по улицам, методично обходя квартал за кварталом, пока ноги меня держали. Вечером ужинал в соседней харчевне "Жареный петух" и читал газеты. И такое времяпрепровождение доставляло мне удовольствие, ибо каждую минуту я был готов к тому, что вид какого-то дома, таверны, булочной или хотя бы строчка в газете волшебной искрой озарит мой мозг и я вспомню свою жизнь.

Поиски прошлого - увлекательное занятие. Ведь что я знал про себя? В досье, которое прислали в полк вместе с моим назначением, сообщалось: "Жером Готар родился 6 декабря 1768 года в Марселе, окончил в Арле офицерскую кавалерийскую школу, участвовал в таких-то боях, тяжело ранен третьего мессидора 1794 года при форсировании Самбры, представлен к капитанскому званию в рапорте полковника Бернадота от 10 мессидора, представление утверждено военной коллегией 13 брюмера. Жером Готар не женат, адреса его родственников не имеем. Несмотря на частичную потерю памяти, пригоден к строевой службе".

Где мои родители? Кто мои родители? Живы ли они?

"Адреса его родственников не имеем".

...На Марсовом поле цвели белые и розовые каштаны. Мне нравились розовые. Я медленно брел по аллее, любуясь розовым пухом на ветках. Стоп, сказал я себе, никто мне не говорил, что эти деревья называются каштанами, а я уверен - это каштаны, и мне нравятся розовые. Значит, память постепенно возвращается, значит, правы были врачи, утверждая, что все восстановится.

У меня был уникальный в медицине случай. Очнувшись после ранения и контузии в госпитале, я не мог вспомнить своего имени, но мог абзацами цитировать военный устав. Я помнил все, связанное с армией, и начисто забыл свою жизнь на гражданке. Диагноз врачей гласил: "Нервные центры мозга не затронуты, травма психическая, годен к строевой службе".

Что ж, врачам виднее.

...В Пале-Руаяле играли уличные оркестры. Я фланировал в разнаряженной толпе, наблюдал, как танцуют. Фокусники показывали трюки с картами. Пожиратель огня выпускал изо рта пламя. Торговки сновали по саду с лотками. Горячие пирожки мигом раскупались.

Молодежь веселилась.

Молодежь? Дамы и господа примерно моего возраста. Но что общего было между ними и мной? Я чувствовал себя пришельцем из другого мира. Мира, где не выделывают кренделя ногами под музыку, не хватают прилюдно женщин за задницу, не горланят фальшивыми голосами: "Девчонки Ла-Рошели все слабы на передок". Может, я тоже был таким, скакал резвым козликом? Нет уж, увольте! Наверно, изначально был создан только как "годный к строевой службе".

...Приближаясь к своей гостинице, я услышал звуки шарманки. У дверей таверны слепой нищий крутил ручку механического ящика и пел:

Жанна Мари, не жди своего милого.

Твой милый в земле лежит,

Над ним трава растет,

Ее щиплют козы и коровы...

Я остановился. Что-то шевельнулось в моей памяти. Как будто в темной комнате, растопырив руки, я ищу что-то... Не нашел. Кинул в старую солдатскую фуражку монету.

* * *

Следующий день я дисциплинированно маршировал по северу Парижа, а потом, с устатку, окопался в кофейне на улице Монмартра. Вдруг неожиданная атака неприятеля опрокинула мои боевые порядки. Поясняю диспозицию. Рисую схему.

"Я" обвел в кружок, ибо держу круговую оборону. Стрелка показывает направление удара противника. Когда я рисую схемы офицерам эскадрона, то стрелки на моих схемах - по бокам. Я учу взводных и ротных, что ни один дурак не попрет в лоб, будут обходить с флангов.

А тут - нагло, в лобешник!

Еще раз поясняю диспозицию: к моему столику подсела рыжая девица и, улыбаясь, спросила:

- Кавалер, угостите стаканчиком красного?

Характеристика противника: из разряда легкой кавалерии, мастерица, опрятно одетая. Специалисты определили бы как изящную и стройную.

На мой взгляд - мало там заманчивых женских выпуклостей. Уж больно худа. Но смешные веснушки на носу придают шарм. Словом, на любителя. Отбиться можно.

Как же я отбивался? Спешил эскадрон и открыл прицельный огонь? Иронично заметил, что приличные девушки к чужим столикам не подходят? Гордо заявил, что я из другого мира и годен лишь к строевой службе?

Куда там! Капитана Жерома Готара бросило в жар, он что-то промычал, промямлил и не спешил эскадрон, а спешно заказал бутылку бордо.

В войсках полнейшая паника. О чем вести разговор? Однако девица-мастерица сама выручила. Однажды раскрыв рот, она его уж не закрывала.

Мне популярно растолковали, что мужчины нынче жмоты, норовят угощать вином в разлив, и поди проверь качество вина; все кругом потеряли стыд и совесть, в кофейнях в винные бочки подливают воду, ей подружка рассказывала, а Софи прислуживает у стойки, марочные бутылки, конечно, стоят дороже, зато без обмана, впрочем, год назад вообще ничего не было, люди давились в очередях за хлебом, за углем, за мылом, теперь в лавках товару до потолка, и кому понадобился якобинский террор, слава Богу, что Робеспьера отправили к дьяволу, жаль только, что он не успел отрубить головы тем, кто разбавляет вино водой...

Я спросил, не хочет ли... - как? Одаль? рад знакомству! - не хочет ли Одиль поужинать? Одиль авторитетно заверила, что от дармовой еды никто не отказывается, хотя она, Одиль, не из тех, кто потерял стыд и совесть, чтоб я не беспокоился.

Смысл последней фразы я понял, когда Одиль привела меня в свою мансарду. С неимоверной быстротой она разделась и юркнула в постель.

- Ну, иди же...

Идти куда? Эх, сейчас бы на маневры с эскадроном! Привычно и спокойно...

Я снял плащ, отстегнул саблю.

- Так и думала, военный или полицейский, - прокомментировала Одиль. Взгляд строгий.

Сумерки, льющиеся из окна, помогли мне преодолеть робость. Я скинул одежду.

- Что ты лежишь, как бревно? В атаку, офицер!

- Я был ранен, я не знаю, - забормотал я в замешательстве, но оказался в умелых руках, и скоро подо мной попискивало что-то мягкое, теплое. На улице зажгли фонарь, окно чуть освещало мансарду, я заметил, что Одиль лежит с закрытыми глазами, а на лице довольная гримаса. "Давай, офицер, работай", требовала Одиль, и я исправно работал, здорово разогрелся. Вообще, по здравом размышлении, это не самая тяжелая работа, бывает и похуже... Весьма приятная работа... Что же дальше? И вдруг - ой-ой-ой - я не удержался, из меня потекло.

Одиль вскрикнула и как будто потеряла сознание.

Какой конфуз!

Какой позор!

Одеться и бежать от стыда!

Но так поступают жалкие трусы. Надо хотя бы извиниться...

Одиль открыла глаза. Я извинился. Одиль не поняла. А когда поняла, начала хохотать, как сумасшедшая:

- Это же и есть любовь!

Это любовь? Я полагал...

Ночь прошла под знаком ликвидации моей половой безграмотности.

Одиль находила, что у меня "гусарский клинок" (сохраняю ее жаргон), и попросила взять ее par derriere, дескать, женщины хоть и кричат при этом, но так им больше всего нравится, нравится, когда их "дерут", и чтоб я это учел на будущее, просто не у многих мужчин получается.

Объяснить экспозицию? Нарисовать схему?

Я смог. Получилось. Она орала. Снизу в потолок стучали соседи.

- Как хорошо ты меня "отодрал", - сказала Одиль, и мы с ней провалились в небытие, заснули рядом, вповалку, как солдаты после изнурительного сражения.

Примерно такой же урок повторился с Софи. Софи явилась на свидание вместо Одиль, объяснив, что подружку приревновал ее постоянный кавалер. По глазам Софи я догадался, что Одиль меня горячо рекомендовала, и ей не терпится. Что ж, смена караула, как в казарме. Я не возражал. К тому же фигура Софи была похожа на гитару, то есть излишество форм. И это прибавило мне пылу. После легкой разминки я положил ее навзничь ("Нет, нет, нет", - заверещала Софи) и всадил свой "клинок".

- No, nо, nо... tu est fou? No... Vas-y! Encore! Eme!

Выйдя наутро от Софи, я был убежден, что овладел наукой покорения женщин. Оставался лишь вопрос: зачем мне это надо? Разумеется, любой урок впрок, и обходной маневр, подсказанный мне подружками, теоретически переосмыслив, можно было использовать и на плацу. Однако в армии каждый сержант и так знал, что лучшая атака - это атака в тыл противнику.

* * *

Я сидел на площади Святой Екатерины. Квадратный каменный колодец сохранял еще тепло весеннего дня, поэтому публика предпочитала столики, выставленные у дверей кофейни и рыбного ресторанчика. Только что зажгли четыре газовых фонаря на столбах, и площадь преобразилась, стала похожа на большую уютную залу, где все расположились по-семейному. Вечер обещал быть приятным... Допивая вторую чашку кофе и вытянув ноги, гудевшие после пятичасовой ходьбы, я лениво-лениво думал: что, мол, дескать, и так далее, молодец полковник Лалонд когда еще мне выпадет фарт вести такое ленивое существование но почему здесь на площади и вообще во всех злачных местах Парижа всегда полно народу откуда такое количество бездельников в городе можно подумать что никто не работает с полудня до полуночи все сидят пьют жуют и глазеют друг на друга - нет иного более интересного занятия?

Хотя конечно вон там в углу за столиком красная шляпка сиреневая шаль красивая баба кавалер в сером плаще гвардейская выправка кудрявые бакенбарды влюбленная парочка сказав что у меня "гусарский клинок" Одиль посчитала что сделала мне комплимент ничего не смыслят женщины это же оскорбление ведь я служу в драгунском полку!

Да конечно молодец полковник Лалонд хотя честно говоря уже хочется в казарму интересно бы знать каким я был до ранения до контузии как проводил время на гражданке может был таким же бездельником прохлаждался в кофейнях брал за руку красотку в красной шляпке и сиреневой шали какой она ему послала обжигающий взгляд вряд ли это влюбленная пара вон гляди гвардеец кипит от злости!

Действительно, в углу назревали события. Красотка попыталась встать. Гвардеец в сером плаще силой ее усадил на место. Пророкотал, эхом отскочив от четырех стен, властный мужской голос:

- Если вы желаете быть шлюхой, то нет ничего проще! Площадь затихла, заинтригованная, и все услышали презрительный ответ:

- Эй, кто-нибудь, неужели все тут трусы? Помогите мне избавиться от этого хама.

"Какие глаза у бестии, - уж совсем не лениво подумал я, - вполне могут свести с ума. Только у меня отпуск, приятный вечер, я в уличные ссоры не вмешиваюсь".

Тем временем призыв красотки нашел отклик. Двое широкоплечих удальцов за соседним столиком переглянулись, встали и решительным шагом направились к паре. Резким движением белокурый гвардеец выхватил из-под плаща саблю.

- Назад, сопляки!

Удальцы-молодцы попятились. Страшный удар сабли развалил столик, за которым они сидели. Гвардеец бросил им под ноги горсть монет, звонко запрыгавших по булыжной мостовой. Красотка в сиреневой шали попыталась ускользнуть, но рука гвардейца легла ей на плечо.

Сообразительный официант, нагнувшись, начал искать монеты. Наверно, он опасался, что кто-то, пользуясь темнотой, наступит на монету ботинком, а потом втихаря ее присвоит. Однако публика собралась удивительно добропорядочная: все, как по команде, опустили головы и начали шарить под столиками, указывая официанту на блестящие кружочки. Под столики заглядывали даже клиенты рыбного ресторана, хотя туда монеты уж никак не могли докатиться.

- Полковник, отпустите, пожалуйста, вашу даму, - сказал я, обнажая саблю.

...Я это сказал? Помилуйте, граждане, да ничего подобного я и не думал говорить! Я провинциал, зачем мне встревать в парижские дрязги? После тяжелого ранения у меня частичная потеря памяти. Я пытался вспомнить, каким я был раньше, до контузии, и вот вспомнил на свою голову... Это он, дурацкая башка, тот, каким я был раньше, вытолкнул меня из-за столика, вылез, дурень, и саблю обнажил...

- Дуэль! - ахнула площадь.

Первые удары, обрушившиеся на меня, показали, что я имею дело с профессионалом. Я случайно (или по наитию?) назвал его полковником, но он фехтовал не хуже Лалонда, а против Лалонда я продержался три минуты. Мы рубились в центре площади, в свободном пространстве, как на манеже, но на манеже шли учебные тренировки, а тут меня били на поражение. Каждый выпад моего соперника, который я с трудом отражал, грозил смертью. Я понимал, что вот-вот он меня достанет, и, прощаясь с жизнью, успел подумать, что, видимо, в штабе перепутали, что тот, кем я был раньше, никогда не служил в кавалерии, служил, наверно, в артиллерии, а то и в интендантстве, иначе он не полез бы, дурень, в рубку на саблях, не втянул бы меня в безнадежный поединок, сейчас гвардеец снесет нам нашу дурацкую башку, совсем обезумел гвардеец, разве можно так яростно драться из-за женщины?

Вдруг раздались свистки, крики: "Полиция, полиция! Немедленно прекратите!" - солдаты вооруженного патруля скрестили перед нами штыки, меня крепко взяли за руки, и седой полицейский объявил:

- Вы оба арестованы. Дуэли запрещены еще декретами Революции.

Поверх солдатских плеч и скрещенных штыков я покосился на гвардейца и, убедившись, что его крепко держат и саблю отобрали, облегченно выдохнул:

- Какая же это дуэль? Урок фехтования на потеху публике.

Мой соперник мрачно на меня глянул, потом в его глазах мелькнуло нечто вроде признательности. За столиками начали аплодировать и выкрикивать:

- Браво! Красивый бой! Браво, офицеры!

Публика в пику полиции отводила от нас обвинение в нарушении общественного порядка. Может, зрители были рады, что мы не испортили им ужина и приятного весеннего вечера. Может, парижане, привыкшие к уличным представлениям, посчитали, что это была игра. В общем, хлопали так, что я малость испугался: как бы не потребовали повторить на бис.

Ободренный публичной поддержкой, гвардеец иронически хмыкнул:

- Ради чего нам было драться? Не вижу повода.

Реплика адресовалась полицейскому, а ирония - мне. Действительно, дамы в сиреневой шали и красной шляпке след простыл...

- Отвезти их в участок, там разберутся, - приказал полицейский чин.

С площади Святой Екатерины два выхода. Нас развели в разные стороны. На улице, куда меня вывел седой полицейский, ждал закрытый экипаж с кучером в цивильной одежде. Полицейский чин, отворив дверцу, положил на пол мою саблю в ножнах.

- Скажите спасибо, офицер, что это произошло не год назад. Карно или Сен-Жюст передали бы дело в Трибунал, и, уверяю вас, не сносить бы вам головы.

Пятясь и глядя на полицейского, я сел в экипаж, где уже кто-то был. Седой чин козырнул и захлопнул дверцу. Коляска тронулась, копыта зацокали по мостовой. Я обернулся к своему спутнику, резонно предполагая, что меня сопровождает патрульный солдат...

- Слава Богу, нам повезло, я быстро навела полицию, - взволнованно проговорила виновница моих сегодняшних бед, - он бы вас убил...

Ну... В общем... Да... Одно дело, когда наблюдаешь за ними на почтительном расстоянии... Абстрактно красивая женщина. Другое дело, когда эта абстрактность сидит рядом, невольно (вольно?) прижимаясь к тебе, когда коляска поворачивает, ты вдыхаешь аромат ее духов... Как она сказала? Не "вам повезло", а "нам повезло"... Да...

Мною овладела слабость. Сейчас бы сабля выпала из моих рук. Запоздалый страх? Когда он ударом развалил столик... Такой удар был у Лалонда, он демонстрировал его офицерам. Особое мастерство. Даже штатские зеваки поняли, с кем будут иметь дело, и иметь дело не пожелали. Мысленно я еще дрался на площади, в полумраке сверкала сабля гвардейца. Бац! Бац! Скрежет стали. Теперь, как бы со стороны, я видел свои ошибки, он трижды мог меня достать, то есть ранить. Не захотел? Он хотел наверняка, эффектным ударом разрубить меня, как столик, как муляж на манеже.

Ладонь коснулась моей щеки. Я услышал мелодичный, завораживающий голос:

- Успокойтесь, рыцарь. Вы были отчаянно храбры. Мы едем в мой дом. Я должна вас отблагодарить.

Я успел подумать, что не случайно полковник Лалонд отправил меня в отпуск, видимо, таково было указание врачей, я не готов еще к ратным баталиям, я не выдержал первого настоящего боя. Явно вернулась моя болезнь. Смутно помню проход по комнатам, какие-то лица (слуг?), нам сервировали ужин (есть я не смог, выпил немного вина), а потом будуар и бронзовый подсвечник с двумя свечами. Завораживающей красоты женщина смотрит на меня, в ее зеленых глазах полыхают зарницы, и под пламенем этого колдовского взгляда я таю, как свечка, и рассказываю свою историю, все, что знаю про себя.

- Бедный Жером, - повторяла женщина.

Я понял, что пропал. Я в ее власти. Заботливые руки меня раздели. Я ощутил ее гладкую атласную кожу... Во мне проснулась сила, мы слились в одно целое. Именно так! Мы соединились, и я делал все, чтоб ее не отпускать, ибо только в ее объятиях я не боялся сабельных ударов, я все забыл, существовала лишь она, только она, только мы вместе, и я понял, что любовь - это желание, желание не отпускать от себя женщину. Ни на день, ни на час, ни на миг.

И она, Жозефина, меня тоже любила и возвращала мне слова, от которых я терял разум, вернее, потерял бы, если удержал бы их в памяти,

Впрочем, значительно позже, когда обстоятельства заставили, я их вспомнил. Нежности пропускаю. Основной рефрен: какое счастье иметь молодого любовника!

* * *

Потолок был обтянут голубой материей, которая складками от центра, как спицы колеса, расходилась к стенам. Постель еще хранила тончайший аромат ее духов. В соседней комнате с зеркалами мне была приготовлена ванна с теплой водой. Там же на вешалке висел тщательно выглаженный мундир - мой и чистая рубашка - не моя, но мне предназначенная. На полочках, среди флакончиков и душистого мыла, я нашел даже бритву. Чью?

В гостиной меня встретил важный господин, коего я принял за хозяина дома (отца Жозефины?), но он сообщил:

- Мадам виконтесса вернется к вечеру. Приказала вас накормить.

Завтрак подали на тарелках с золотыми ободками, нимфетками и цветочками. Слева от тарелок лежали три серебряные вилки, справа - три ножа. В какой последовательности ими орудовать? Видя мою растерянность, слуга отвел глаза. Однако вельможа в напудренном парике, с розовыми щеками, в дореволюционной армейской форме с лентами королевских орденов, смотрел на меня с портрета надменно и осуждающе, и мне стало как-то неуютно. Я понял, что я в его доме...

Мои плебейские сапоги скользили по навощенному паркету. За дверью одной из комнат слышались детские голоса. Я спустился по лестнице, по светлой желтой ковровой дорожке (оглянулся: не наследил ли?), на выходе мне протянули плащ и саблю. "Я пошел прогуляться", - сказал я, хотя меня ни о чем не спрашивали.

Фиолетовый сумрак плыл по улице Короля Сицилии. Гостиница "Сгоревшая мельница" по сравнению с аристократическим особняком Жозефины выглядела воровским притоном. Я поднялся по узкой грязной лестнице со стертыми ступенями в свой нищенский номер и, не зажигая свечки, снял плащ, отстегнул саблю, рухнул на кушетку. И почти сразу началась дуэль. Как зарницы в глазах Жозефины, сверкала сабля над моей головой, только я дрался не с белокурым гвардейцем, похожим на немца, а с надменным вельможей в напудренном парике, и этот, сошедший с портрета на стене, владел тайной удара полковника Лалонда, и я знал, что он выбьет из рук мою саблю и развалит меня надвое, как муляж, и я звал Жозефину, лишь она могла меня спасти... Появилась ли она? Не помню. Я куда-то провалился и очнулся, когда рассвет четко обозначил раму окна. И тогда я заснул спокойно, без сновидений.

К полудню, приведя себя в порядок, я пил кофе в кофейне и хладнокровно обдумывал случившееся. Во-первых, нечего соваться к дому на Пасси. Во-вторых, мадам виконтесса проявила максимум благородства (приказала накормить!). Не пытайся вспомнить ее слова, произнесенные прошлой ночью. Для Жозефины это очередное приключение. Что еще требовать от красивой женщины? Не был ли белокурый гвардеец твоим предшественником ("Он бы вас убил!" - откуда такое знание предмета?), а потом захотел продолжить, то есть с точки зрения Жозефины, повел себя как хам. Не повторяй его ошибки. В-третьих, о свиданиях с мастерицей не может быть и речи. После Жозефины? Смешно. Значит, самое разумное вернуться в казарму.

Бодрым шагом я поднялся в свой номер, быстренько собрал вещи. Присел. Прилег. И провалялся пластом до вечера. Бредил Жозефиной.

За ужином в "Жареном петухе" я рассудил, что утро вечера мудренее.

На следующий день ноги понесли меня к Пасси. Я долго кружил около ее дома и наконец постучал деревянным молотком в дверь.

Мне могли не открыть, или на пороге мог возникнуть гвардеец с бакенбардами, или вельможа в напудренном парике, седой полицейский, дьявол с рогами - я ко всему был готов.

Открыл слуга, молча принял плащ, саблю, проводил на второй этаж в гостиную. Вошла Жозефина. В будничном платье, не накрашенная и не такая молодая, как мне казалось. Но для меня - еще более красивая. Легкий кивок вместо приветствия. Ее лицо ничего не выражало.

- Мадам, это было невежливо - уйти не попрощавшись. Мадам... Говоря это, я говорю ложь. Я пришел, чтоб увидеть вас.

Жозефина смотрела на меня... Да, ее взгляд обладал колдовской силой. Позже, привыкнув к Жозефине, я понял природу этой силы. Страстные слова, язвительные обвинения бушевали в ее голове - она подавляла этот гневный речитатив, не давала ему выплеснуться наружу. Ее глаза становились непроницаемыми, но скрытое за ними пламя обжигало.

Легендарный взгляд Жозефины, о котором впоследствии столько писали ее биографы, взгляд, которым она сразила шеренгу своих поклонников, взгляд, которым - цитирую - "она пронзила сердце того, кому была предназначена судьбою!"

Ничего этого я тогда не знал и не мог знать. Одно было ясно: бешеный от ярости (ревности?) гвардеец не успел на площади Святой Екатерины нанести роковой удар, а тут меня достали играючи.

Жозефина смотрела на меня, ожидая продолжения. Продолжения не было. Я повернулся, как на плацу, как учил своих солдат поворачиваться по команде "раз-два", и вышел из гостиной.

На крутом спуске к Сене меня обогнал знакомый экипаж и перегородил дорогу.

- Рыцарь, объясните Жан-Жаку, куда нам ехать, чтобы взять ваши вещи, сказала Жозефина.

Я сел рядом с ней.

- Вы повели себя, как жестокий, гадкий мальчишка.

Я смиренно прижал ее ладонь к своим губам.

* * *

Жозефина, женщина с бурной и сложной биографией, жила сегодняшним днем. Я, человек без прошлого, - завтрашним. Жозефина умела радоваться каждой счастливой минуте, меня терзала неопределенность будущего. Спрашивается, о чем еще можно было мечтать скромному провинциалу, которого, как говорится, принимали в аристократическом доме!

Принимали?

Меня кормили, поили, холили, лелеяли, заказали одежду у модного портного ("чучело в плаще, чтоб я тебя таким больше не видела!"), научили управляться с ножами и вилками за обеденным столом, на мои деньги мне разрешали лишь дарить цветы ("Виконт Александр Богарне имел солидное состояние, Dieu merri, якобинцы не посмели "заграбастать его своими грязными лапами"), а главное - меня любила самая обольстительная парижанка!

Я осмелился даже завести разговор о женитьбе. "Глупости, - парировала Жозефина, - я старше тебя на четыре года, и у меня двое детей". "Я хочу, чтоб их было пять, трое моих, а тебе - сорок лет" - "Почему?" - "Тогда бы ты меня не бросила" - "Бросить любовника, с которым я каждую ночь умираю в постели? Откуда у тебя эта неутомимость? Боюсь, ты скоро увлечешься какой-нибудь молодкой. Думаю, до меня ты просто не знал женщин".

Знал ли я до нее женщин? (Мастерицы не в счет.) Знаю ли я их теперь? Риторический вопрос: знает ли вообще кто-нибудь женщин? Благодарность, которую до сих пор я испытываю к Жозефине, не позволяет мне рассказать подробности наших с ней - как бы поделикатнее выразиться... Ночами было полное ощущение, что она вся, до последнего вздоха, принадлежит мне, и только мне! Когда мы гуляли с Гортензией и Евгением в Булонском лесу, она светилась от радости, видя, что я нахожу с ее детьми общий язык, мы весело играем, дурачимся... Запомнилось: мы сидим в кофейне на Риволи, Жозефина в зеленой накидке и новой прелестной шляпке, я в чем-то омерзительно штатском в крупную клетку, франтоватые нувориши буквально поедают виконтессу глазами, а она смотрит на меня, смотрит с гордостью (как на свою собственность?).

И еще она заметила, что у меня какие-то сложности с портретом виконта Александра Богарне, и тактично перевесила портрет из спальни в кабинет.

Всего несколько раз (не нарочно!) мне дали понять, что она хозяйка большого дома и великосветская дама.

...Случайно зашел в ее кабинет (бывший кабинет виконта), машинально (зачем?) начал перебирать бумаги на столе (счета на значительные суммы!), она заглянула в открытую дверь, ни слова не промолвила, однако я догадался: ей это не понравилось!

...Жан-Жак остановил экипаж у манежа Тюильри. Часовые у входа в парадной форме. Публика на них глазеет. И я тоже застыл. "Что с тобой?" - забеспокоилась Жозефина. "Какие-то воспоминания связаны с этим местом". Жозефина пренебрежительно фыркнула: "Какие? Умоляю, Жеромчик, не придумывай себе загадочных историй. Что может быть общего у тебя с Конвентом?"

"...Рыцарь, почему во взоре грусть-тоска?" - "Завтра кончается мой отпуск. При строгом казарменном распорядке не знаю, когда мы теперь увидимся". Жозефина рассмеялась мне в лицо: "Жеромчик, существуют распорядки и существуют полезные знакомства". Откровенно говоря, я удивился легкомыслию своей возлюбленной. Ее не страшит разлука со мной? Я ей надоел? Но еще более я удивился, когда полковник Лалонд сказал мне в пятницу:

- Готар, в субботу вечером и воскресенье у вас увольнительные. Кого из офицеров назначим дежурным по эскадрону?

...Иногда в память о дуэли на площади Святой Екатерины она называла меня Рыцарем. Чаще всего уменьшительными именами: Жеромчик, Драгунчик, Солдатик. И сколько было в этом нежности... Я чувствовал, что я для нее игрушка. Пусть. Ценность игрушки в самой себе. А что я мог дать Жозефине, кроме самого себя?

Во время нашего "медового месяца" у нее были две или три долгие отлучки. Она возвращалась поздно какая-то притихшая, усталая и уходила спать к детям. Объясняла: "Обязательные визиты к родственникам Александра. Снова вспоминали его казнь на Гревской площади, улюлюкающую толпу... Эта рана еще не зажила. Он отец моих детей. Ты должен меня понять..." Я понимал, всячески сочувствовал и запирался в ее спальне, подальше от соблазна.

И вот в субботу вечером, как обычно, Жан-Жак ждет меня у казармы, мы приезжаем в Пасси, а Жозефины нет. Метрдотель почтительно докладывает: "Мадам срочно вызвали к Богарне. Прислали карету".

М-да. Я понимаю, всячески сочувствую и уважаю ее отношение к родственникам. Однако... Меня тоже можно понять. Я из казармы Пять ночей бегал по потолку... Почему именно в субботу вечером? Нельзя было выбрать другой день?

Мадам появляется за полночь, возбужденная, злая, с ходу Выпивает бокал вина, говорит, чтоб сегодня я на нее не рассчитывал, и в ответ на мой обиженный взгляд закатывает истерику.

- Ты не представляешь себе, как мне трудно, как трудно женщине без мужа вести дом, заботиться о детях, об их будущем. Надоело от родственников зависеть, да они оплачивают мои счета, включая наем кареты с Жан-Жаком, не хочу... Подруга предлагает снять квартиру в Париже, присмотрела на улице Шантерейн. Возьму детей, сбегу туда. Если бы я была одна! Не могу, не имею права... Сложности с наследством... Должны думать о детях, поддерживать связи... Если бы ты знал, как это унизительно и противно - им, семейству Богарне, кажется, что я ничего не сделала для спасения Александра (слезы)... Я готова была на все, понимаешь на все... Ух, как я их ненавижу... Особенно Сен-Жюста!

Я позволяю себе прервать это извержение вулкана. Дескать, про родственников все ясно - рикошетом мне досталось за неспособность финансово содержать ее дом. Не спорь. Я понял и намотал на ус. Но любопытно знать, при чем тут Сен-Жюст?

Мне рассказывают историю. Когда Александра Богарне арестовали и посадили в Консьержери, Жозефина начала обивать все пороги. Бесполезно. Лучшие друзья отвернулись. Обвинение в контрреволюционном заговоре. Снять же это обвинение могли только три человека: Робеспьер, Кутон и Сен-Жюст. Робеспьер - фанатик. Кутон - злобный паралитик. Оставался Сен-Жюст, о нем говорили, что справедлив. Писала ему письма, умоляла принять ее лично. Назначил встречу. Приехала вечером в его канцелярию, в Бюро общего надзора полиции, готовая на все, понимаешь? Можешь себе представить, как женщина одевается перед таким свиданием, как обдумывает малейшую деталь туалета? А в приемной штук двадцать разодетых, расфуфыренных молодых дам! Кстати, среди них - четыре мои светские приятельницы... Каждая рассчитывала на свой шарм, каждая была готова... И поняв все про других, тем не менее молча сидела и ждала, ибо каждая втайне надеялась, что именно ее он предпочтет. Потом вышел какой-то задерганный, затюканный чиновник, сказал, что Сен-Жюст уезжает на заседание Комитета, Сен-Жюст сожалеет, что он не смог вас принять, но просит передать: он уверен, что Революционный трибунал решит ваши дела беспристрастно, порок будет наказан, добро восторжествует. То есть он над нами, дурами, поиздевался, показал нам вас много таких, готовых задрать юбки, а он, мол, выше этого! Так что, дорогой, я предложила себя, как публичная девка, да мною не воспользовались. До сих пор не знаю, кем он был, Сен-Жюст, идеалистом или изощренным палачом? Извини, милый, у меня раскалывается голова. Спокойной ночи...

На этот раз я не заперся в спальне, а по примеру Жозефины стал подливать себе в бокал вино. В кафе я заказывал вино к ужину, потому что все заказывали, и я делал как все, а тут бокал за бокалом, и я почувствовал, что оно помогает мне успокоиться, а то я так возбудился, так переживал за Жозефину, так ее жалел (уж не столько желал, сколько жалел), бедная, такое ей пришлось вытерпеть в ужасное время террора, которое, по милости небес, я не помню. Видимо, этот вечер был для меня поворотным моментом, я открыл лекарственную силу вина. Бокал, еще бокал, и я уже тупо бормочу: "Я была готова на все". Что значит эта фраза? Готова отдаться? Понятно. Готова на все? На что еще? Не понимаю. Любят женщины говорить красиво. Последний бокал. Спокойной ночи, моя Жозефиночка..."

* * *

Клонилось к закату лето 95-го года. Теперь в казарме обсуждали две основные темы: 1) Армия застоялась. 2) Зреет роялистский заговор. На пыльном плацу под палящим солнцем я проводил учения, вечерами фехтовал в манеже, пока моя сабля сама не выпадала из рук. Я спал без сновидений и просыпался с именем Жозефины на губах. Только неимоверные физические нагрузки помогали мне дождаться субботы.

Помню, в субботу 30-го термидора я вручил Жозефине свое месячное жалованье, половину которого мы тут же прокутили в таверне. И была совершенно феерическая ночь, и Жозефина, обессиленная, шепнула: "Ты мое счастье, Жером, единственное счастье!"

А утром ей принесли конверт, она вскрыла его, прочла записку, вспыхнула, скривила рот:

- Семейный праздник у Богарне. Совсем забыла. Пропал сегодняшний вечер. Так обидно...

Когда детей уложили спать, я усадил Жозефину в карету, присланную семейством Богарне, дорогую берлину с лакированными дверцами. Наследственная карета, в ней еще виконты ездили на королевские балы... "Проклятые аристократы, почему их недорезали в 93-м году?" - подумал я и, естественно, устыдился своих мыслей...

В казарму меня отвез Жан-Жак. Жозефина его специально вызвала, позаботилась о своем Жеромчике, Драгунчике, Солдатике...

Долго не мог уснуть, мерил шагами комнату. Бедняжка Жозефина, семейные обязанности, вынуждена присутствовать на скучных торжествах, мы бы с ней отлично провели время, но она зависит от родственников, сложности с наследством, она обязана думать о будущем детей... Кстати, почему семейный праздник без Гортензии и Евгения? Она читала письмо, покраснев, пригнув голову... А в карете у нее были мерцающие, отрешенные глаза...

И вдруг не я, а тот, кем я был раньше, сказал слова, которые я боялся услышать:

- Ложь. Измена. Жозефина поехала не к Богарне. Вдова казненного виконта. Ее втягивают во что-то нехорошее. Ты должен помешать этому.

* * *

Эскадрон расседлал коней. Солдаты отправились на обед. Я подошел к полковнику Лалонду:

- Мне надо в город. Дело государственной важности.

...В первую очередь, согласно уставу, я обязан был доложить своему непосредственному начальству, то есть Лалонду. Однако с того дня, когда он объявил, что я имею право на постоянные увольнительные, в наших с ним отношениях появились какие-то нюансы. Складывалось впечатление, что он знает обо мне больше, чем я сам. Полковник наморщил лоб и ровным служебным голосом ответил:

- Разумеется. Вы можете располагать своим временем.

Странное состояние я испытывал. Кто-то, скрытый во мне самом, командовал мною, вел по улицам, по лестницам, по коридорам департамента полиции. Почему я открыл именно эту дверь? Человек, явно обладающий властью, оторвал глаза от бумаг на столе, в глазах читалось недоумение: как посмел армейский офицеришка его потревожить? У меня секунда просветления, собираюсь извиниться, объяснить, дескать, после тяжелого ранения, контузии, наблюдается двойственность поведения, неадекватность поступков, однажды уже полез в драку на площади, подтолкнули... Но тут внезапно чиновник привстал, захрипел, застыл в нелепой позе, лицо его исказилось, словно он узрел в своем кабинете жуткий призрак:

- Вы?!!

Кто "вы"? Кто я? Я не спрашивал, я приказывал:

- Жозефина Богарне. Вдова Александра Богарне, участника контрреволюционного заговора. Подозревается в связях с роялистами. Я хочу знать, куда она ездит, с кем встречается, в частности, в прошлое воскресенье. Прислать мне доклад. Описать все, до малейших деталей.

На улице я почувствовал дикий приступ головной боли и еле-еле доплелся до казармы.

Конец следующей недели прошел без приключений. С Жозефиной - семейная идиллия. Моя эскапада в понедельник вспоминалась, как кошмарный бред. Где я был? Зачем? С кем говорил? Ведь я даже не назвал своего имени, не оставил адреса. Но если все это действительно произошло, не приснилось, не плод больного воображения, то ОНИ - тут я был уверен - меня найдут.

* * *

Полковник Лалонд протянул толстый конверт с сургучной печатью.

- Просили передать лично, из рук в руки.

По выражению его лица я понял, что полковник решительно ничего не желает знать ни о содержимом пакета, ни о том, откуда его прислали.

Я заперся в своей комнате и сорвал печать. На первой странице крупным почерком: "Строго конфиденциально. Прочесть и сжечь". Далее страниц десять агентурной разработки.

М-да... Зря я подозревал свою красотку в чем-то нехорошем. Жозефина была невинна, как цветочек, чиста, как родниковая вода. Абсолютно никакого касательства к заговору роялистов! Ну... обыкновенные женские слабости. Преимущественно с высшим командным составом. Например, бурный роман с генералом Лазарем Гошем (в какой славной компании я оказался!). Моего предшественника, с которым я дрался на дуэли, звали Мишель Ней. Полковник. Чин его я угадал, имя ничего не говорило. Зато имя человека, который мог приглашать Жозефину к себе в дом в любое время дня и ночи, объясняло все. И почему мне такой фавор в дивизии, и почему Жозефина так свободно распоряжалась деньгами? У нее не было сложностей с наследством, и она не зависела от капризов семейства Богарне. Она зависела только от капризов своего покровителя, Поля Барраса.

Я имел счастье наблюдать его на вантозских маневрах. Парадной рысью, поэскадронно, мы проходили перед группой генералов, среди которых выделялся штатский в белых чулках, малиновом камзоле с белым обшлагом и залихватской треухой шапке. "Кто этот щеголь?" - спросил я потом капитана Отеро. "Баррас? догадался Отеро. - Комиссар Конвента по армии и фактический правитель нашей многострадальной Франции. Отвечаю на вопрос, который вы, Готар, собираетесь задать. Баррас не самый худший политик. После Девятого термидора он почуял, куда дует ветер, и сразу отменил террор. Ему хватает ума прислушиваться к мнению профессиональных военных".

...Так вот, отвечая на вопросы, которые я, ей-богу, не собирался задавать, агентура мелким почерком сообщала о некоторых капризах Барраса, с явным удовольствием смакуя малейшие детали. В частности, Баррас во время интимного ужина заставлял Жозефину делать ему кое-что под столом.

Я сжег листы, выбросил пепел в окно (хотелось бы добавить: сжег и выбросил в окно свою любовь к Жозефине... увы...), захлопнул, несмотря на духоту, окно наглухо. Никто не должен был видеть, как я умираю, сгораю от ревности, катаюсь по полу, беззвучно плачу - но ведь ОНИ видят и слышат сквозь стены! К середине ночи я попытался себя образумить соображениями общего порядка: дескать, куртизанок надо содержать (а она содержала тебя - давай называть вещи своими именами), трудно одной вести большой дом, заботиться о будущем детей, и женщина, обладать которой мечтает весь Париж, естественно, находит богатого и могущественного покровителя. Зачем ей строевой офицер со смехотворным жалованьем? Для забавы. Так ли уж противны тебе были эти забавы? Но, ублажая Барраса, она сохраняла свою независимость, не скрывала - афишировала! - связь с тобой (я выступал как адвокат Жозефины!!!), и покровительство Барраса невольно распространилось и на тебя. Седой полицейский, почему он был так снисходителен на площади Святой Екатерины? Полиция обязана знать, с кем имеет дело. Мои регулярные отпуска - тоже результат умело заброшенной информации, дивизионное начальство не захотело ссориться с Жозефиной. Короче, в поведении Жозефины есть логика (и смелость!), она, можно сказать, невинна (ха-ха!), значит, решай для себя, как жить дальше: знаешь ли ты то, что знаешь, или делаешь вид, что ничего не знаешь? (Благоразумнее делать вид... а Жозефина будет продолжать делать под столом Баррасу...)

Почему я не повесился, не застрелился в ту ночь? Я вертел в руках заряженный пистолет, даже взвел курок...

Что меня остановило? Желание. Скотское, плотское желание, которое было сильнее меня. Провести с Жозефиной хотя бы еще одну ночь (которая спасет меня или спасет нашу любовь?), а там - гори все синим пламенем!

И вот наступил субботний вечер. Боже мой, что я с ней делал! До утра. В том числе, вспомнив совет мастерицы Одиль, взял Жозефину par deriere (она вцепилась зубами в подушку, чтобы не кричать). Всю ночь, до утра, я владел Жозефиной, я любил Жозефину, я мстил Жозефине, и она была моей, покорной, послушной, и к утру я почувствовал умиротворение и заснул в ее объятиях.

Днем я избегал оставаться с ней наедине. Она явно намеревалась меня о чем-то спросить. Но суета с детьми, какие-то визитеры...

- Ты не был похож ни себя, - сказала Жозефина за ужином. - Мне даже понравилось. Пронзительное ощущение.

Она смотрела как-то открыто, обнаженно, беззащитно... Интуиция мне подсказывала, что, если сейчас предложить Жозефине стать моей женой (забудем прошлое, начнем с белого листа!), она согласится, и я, вероятно, буду самым счастливым человеком на свете. Редчайший шанс, который мог соединить наши жизни.

- Тебе понравилось? - услышал я свой скрипучий, противный (чужой!) голос. - Мне бы тоже понравилось, если бы ты кое-что сделала под столом.

Ее лицо дрогнуло, как от невидимой пощечины. Жозефина тут же совладала с собой. Могло быть случайное совпадение.

- Хорошо, милый, - ее голос звучал бесстрастно, приглушенно, - если Рыцарь такой шалун.

Слово шалун меня взбесило.

- Не торопись, май дарлинг, обычно ты это делаешь перед десертом.

Теперь случайные совпадения исключались. Ей указали точное время, с любимым обращением к ней Барраса по-английски - май дарлинг.

Ужин кончился. Слуги недоуменно убрали со стола нетронутые блюда. Я угрюмо разглядывал узоры на скатерти, не поднимая глаз на Жозефину. В боях - помню я это или нет - мне приходилось наносить роковые удары. A la guerre comme a la guerre. Но наблюдать, как корчатся в мучениях - извините... И потом, выражаясь военной терминологией, я давал ей передышку, возможность перегруппироваться, хоть наскоро возвести линию обороны. Оценила ли она это?

Я упорно разглядывал скатерть и ждал, как Жозефина отреагирует. Могло быть:

1) слезы,

2) оправдания,

3) гневные обвинения (мол, как не стыдно повторять грязные сплетни?),

4) "Вон из моего дома!",

5) сама выбежит из столовой и хлопнет дверью.

Ничего подобного не происходило. Мы сидели за пустым широким столом друг напротив друга и молчали (вечность!). Я чувствовал, что меня испепеляет взгляд Жозефины. Дело принимало дурной оборот. Моей военной стратегии Жозефина противопоставила беспроигрышную тактику женщины: ждать, пока я сам за нее все себе объясню, найду ей веские оправдания, обвиню себя в жестокости, хамстве и в конце концов упаду перед ней на колени (никогда, опомнись, капитан Готар!), буду вымаливать прощения... Я боялся поднять на нее глаза. Еще немного...

- Ты не мог этого узнать, Жером, - заговорила Жозефина, и в голосе ее не было эмоций, что меня, признаться, удивило. - Дом Барраса плотно охраняется, дьявол туда не проникнет. Тебе сказали... Кто? Зачем? Кто нами играет? Меньше всего это нужно Полю.

...Прекрасно, послушаем про Поля?!

Конечно, он ревнует, но он политик, у него другие масштабы, он не видел в тебе опасного противника.

...Какая душка Баррас!

- Ты думаешь, я с ним, потому что ищу покровительства у власть имущих?

...Думаю, думаю, моя любовь, а иначе зачем? Ведь тебе хорошо со мной. Я кое-что научился понимать. Сама меня научила!

- Ты не понимаешь женщин, Жером. Год назад Поль прибежал ко мне в жутком состоянии, умолял меня его спрятать где-нибудь в доме. Мы были едва знакомы. Его трясло от страха... Он заметил, как на него смотрит Сен-Жюст. Поль сказал, что если Сен-Жюст так смотрит, значит, человек обречен на гильотину. Сен-Жюсту стало известно про заговор... Я отдалась Баррасу из жалости и... общей ненависти к Сен-Жюсту... Вот так, Жером, старая связь, и я ее поддерживала, потому что в какой-то степени была причастна к правлению страной. Я, наверно, честолюбива. Я не хочу быть ни куртизанкой, ни примерной матерью семейства... А сегодня я была готова все порвать и стать твоей женой

...Моя интуиция!

- Ты меня очень обидел. Намерен вернуться в казармы пешком? В такую темень? Мне будет спокойнее, если Жан-Жак отвезет тебя. Конечно, он шпион Барраса. И нам лучше, что мы это знаем. До свидания, мой гордый мальчик. Я не говорю "гуд бай, мой мальчик". Я говорю: "до свидания". Через неделю ты приползешь ко мне.

Экипаж отъехал от дома. Я услышал крик:

- Жером!

Жан-Жак осадил лошадей. Я оглянулся. Жозефина стояла в освещенном пространстве распахнутой двери.

- Жан-Жак, - сказал я, - мне обязательно надо в полк. Рано утром маневры.

Но всю дорогу этот крик, ее голос преследовали меня: "Жером!"

* * *

За неделю я провел большую работу над собой: самовнушение, самоанализ или, если хотите, выкорчевывание последних иллюзий. Ведь как я ни был занят службой (днем), обработкой металла (вечером на манеже), мыслями о Жозефине (24 часа в сутки), я следил за событиями. А события постарались, поднавалили: изменение Конституции, Совет Пятисот, Директория (во главе с Баррасом) - все доказывало, что Жозефина выбрала верную лошадку. Она метила в первые дамы Франции, моя честолюбивая виконтесса, и в ее жизни - логически! - для меня не оставалось места. Но звучал, звучал в ушах ее голос: "Жером!" - и было ощущение, что тогда, в тот вечер, все можно было переиграть... Переиграть как? Не явиться на маневры? Кто бы командовал эскадроном? И потом, суровый взгляд полковника... "Нет, - повторял я себе, - очередная химера. Рано или поздно Жозефина тебя выбросит, как надоевшую игрушку".

И все-таки в субботу, направляясь в манеж, я выглянул за ворота. Экипаж с Жан-Жаком на козлах стоял напротив казармы. Жозефина позаботилась, чтоб мое "приползание в Каноссу" было комфортабельным.

Да, она знала капитана Жерома Готара лучше, чем он сам себя. Ее верный Жеромчик, Драгунчик, Солдатик был готов наплевать на все свои клятвы, вскочить в карету, помчаться в Пасси, на полусогнутых подняться по лестнице в будуар, и там, уж точно, ползать, обнимая ее колени... Но ледяная рука того, каким я был когда-то, буквально сдавила мне горло.

Вечером в манеже мне удалось одним ударом разрубить надвое муляж. Получилось! И я был горд, что мои труды не пропали даром, что постепенно я овладеваю тайной мастерства ветеранов кавалерии.

В следующую субботу полковник Лалонд как бы между прочим спросил:

- Разве вас не ждут?

Ждали. Я видел. Плохо скрывая свои чувства, я посмотрел на полковника, и Лалонд поспешно отвел глаза.

Впервые за мое пребывание в казарме я получил три письма. Пришли с коротким интервалом. Конверты, надписанные круглым почерком, без обратного адреса. Я не вскрыл их. Однажды Жозефина черкнула мне записку, и я обратил внимание на округлость букв... Я собирался хранить письма как залоговый билет возврата в Пасси (если не выдержу, если сорвусь), но носить их в кармане мундира было не очень удобно. Я уж отмечал: армейские мундиры аккумулируют специфическое амбре (поэтому Жозефина купила мне сразу штатскую одежду и требовала, чтоб в ее доме я принимал ванну каждый день!!! То есть... Именно так!.. Задним числом я обиделся на Жозефину, холил, поливал из лейки эту обиду, обида придавала мне решимости противостоять соблазну). В любом случае я не хотел, чтобы письма набрали казарменный душок. И потом, в манеже я оставлял китель на вешалке, письма могли вытащить. Прятать в комнате? При желании их легко найдут. Кто? Те, кто видят и слышат сквозь стены.

Я стал мнительным, нервозным, мне казалось, что за мной шпионят...

Короче, я сжег письма. Компрометировать Жозефину не входило в мои планы.

А что входило? Ждать. Эполетами ее не удивишь, офицерское жалованье для нее - медные гроши, да я и не очень-то верил в свою успешную армейскую карьеру. Однако Жозефине 32 года, и когда-нибудь развратник Баррас предпочтет ей юных мастериц... Некому будет оплачивать особняк в Пасси и карету Жан-Жака. Бедная вдова с двумя детьми укроется в деревенской халупе (воображение дорисовывало соломенную крышу и грядки с морковной ботвой на огороде), подальше от злых языков. И вот тогда Жером Готар в своем пропахшем потом мундире медленно подъедет верхом, накрепко привяжет коня к покосившимся воротам и скажет:

- Мадам, ваш покорный слуга.

* * *

Незнакомый офицер обратился ко мне, как к старому приятелю: "Готар, помогите мне..." Я спустился за ним в подвальный коридор казармы (не подозревал о его существовании), он открыл какую-то дверь, улыбаясь, пропустил меня вперед. Дверь за мной захлопнулась, лязгнув замком.

- Садитесь, капитан Готар, - раздался начальственный голос из глубины комнаты.

Я сел за маленький столик, на котором горела свеча. С обеих сторон от меня, чуть наискосок, два больших зеркала. В них я хорошо видел себя и пламя свечи, но едва-едва различал три силуэта в глубине комнаты.

- Вы догадываетесь, где вы находитесь? - спросил меня тот же голос.

- Помещение для допросов военной разведки.

Пауза.

- Почему вы так уверены?

- Не знаю. Не могу сказать. Но я уверен, что вы пришли от Барраса.

После паузы, более длительной, другой голос:

- Готар, в результате контузии вы потеряли память, но не потеряли способность быстро схватывать ситуацию. Обнадеживающий признак - ведь я один из тех врачей, кто лечил вас в госпитале. Значит, ваша память со временем восстановится.

Силуэт приблизился. Танец теней. Пламя свечи заколебалось. На столе оказался стакан с какой-то жидкостью.

- Выпейте, Готар, это лекарство. Оно поможет прояснить память, правда, на короткий срок. Потом будет болеть голова, но так надо, Готар.

- Понятно, - сказал я, сжимая стакан и собираясь выплеснуть его содержимое на пол, - Баррас приказал вам меня отравить.

В полумраке другой половины комнаты засмеялись:

- Если бы Баррас хотел от вас отделаться, он придумал бы способ поэлегантнее. И полиция не вмешалась бы так энергично в вашу дуэль с полковником Неем на площади Святой Екатерины.

- У вас хорошая информация.

- Но нет той, которую мы надеемся от вас получить.

Я чуть не задохнулся от возмущения. За кого они меня принимают? Да, капитан Отеро просвещал меня "по политике", не скрывая своих симпатий и антипатий, ведь я же ни в чем не разбирался. Но я армейский офицер, а не доносчик! Или они желают выпытать у меня какие-то подробности касательно Жозефины? Мерзавцы!

Третий голос, мягкий, вкрадчивый. Такой дружественный, такой знакомый, что, услышав его, я даже вздрогнул.

- Капитан Готар, мы вас настойчиво просим и предупреждаем: не ведите, повторяем, никогда больше не ведите самостоятельных расследований! У человека, к которому вы обратились, неприятности... серьезные неприятности.

Они и это знают? Они все знают, неужели ты не понял? Они знают больше, чем записано в твоем полковом досье. Тогда у меня к ним множество вопросов... Но сначала надо выгородить человека, попавшего в беду.

- Передайте Баррасу, что мной руководили не личные цели. Я действовал так в интересах Республики. Хотел знать, кто замешан в роялистском заговоре. А почему чиновник исполнил...

Третий голос, не меняя дружественной интонации, перебил меня:

- Это детали, Готар, второстепенные детали. Главное, что вы правильно оценили опасность. Поэтому мы к вам пришли. И придем опять, если потребуют чрезвычайные обстоятельства. Это наша инициатива, не Барраса. Баррас по своей должности получит необходимую информацию - и только. Время не терпит, Готар. Выпейте лекарство.

Я выпил. Третий голос продолжал:

- Вы абсолютно правы, капитан. Зреет роялистский заговор. Заговор разветвленный, в него втянуты значительные силы. Заговорщики формируют штурмовые колонны. Республика в опасности! Завоевания Революции в опасности! Патриоты должны сплотиться. Роялистский заговор, Готар.

...Третий голос варьировал одни и те же фразы, но этот набор слов меня успокаивал. В нем было что-то привычное. Где я мог слышать этот голос, почему он мне знаком? Или просто мне знакома интонация, с которой произносятся эти слова? В голосе теперь как будто пели трубы, стучали барабаны. Тра-та-та, Республика в опасности! Та-та-та, та-та-а-а-а, роялистский заговор, первая шеренга - в ружье!.. Слегка кружилась голова. То ли от лекарства, то ли от повторения фраз. Но вот я уловил нечто новое:

- Десятого мессидора прошлого года бригадный генерал артиллерии Наполеон Бонапарт был вызван в Революционный трибунал. Суд не состоялся, ибо в дело вмешался член Комитета общественного спасения, человек, обладавший тогда огромным влиянием, который специально явился на слушание. После Девятого термидора материалы по обвинению Бонапарта исчезли из архивов, как и многие другие дела. Однако вы, Готар, по чистой случайности прочли это досье. Напрягите память, вспомните, что там было. Обвинялся ли Бонапарт в связях с роялистами?

Неожиданно прямо перед глазами отчетливо всплыли рукописные листы, и с убежденностью, поразившей меня самого, я произнес:

- Дело строилось на ложном доносе майора Лекруа, бывшего королевского гвардейца. Лекруа обошли чином, и он сводил счеты с Бонапартом. Генерал Бонапарт никогда не был связан с роялистами. Наоборот, симпатизировал якобинцам. Генеральское звание Бонапарт получил по рапорту комиссара Конвента Огюста Робеспьера, брата Неподкупного...

Дикий приступ боли расколол мне голову. Я очнулся на госпитальной койке, в сумеречном состоянии (сумерки на улице?), очень хотелось спать, но в мозгу моем еще покалывали иголки, а в виски били, как в барабан: "Бух! Бух! Бух!" Зачем меня разбудили, что там бухает за окнами? Прислушавшись, я понял, что это грохот артиллерийских орудий. Неужели австрияки прорвались к Парижу?

И опять провал, и когда я пришел в себя (когда? через день? через неделю?), в голове была вата, уже ничего не покалывало и не стучало в висках. Ставни окна открыты, солнечный луч грел мне ноги, за окном чирикали воробьи.

Заглянул врач, ласково зажмурился:

- Поздравляю, Готар, кризис миновал. Теперь вы быстро поправитесь. Вот примите микстуру. И отдыхайте Хорошо, что вы много спите. У вас железное здоровье.

- Долго я провалялся?

- Скажем, так какой-то отрезок времени. Ерунда по сравнению с вечностью.

- А в этот отрезок времени, случайно, не началась война? Мне показалось, что я слышал артиллерийскую канонаду.

- Вы пропустили важное событие, - оживился врач. - Был подавлен роялистский заговор. Военный комендант Парижа генерал Бонапарт расстрелял мятежников из пушек у церкви Сан-Рош.

- В центре города стрелять из пушек? Невероятно!

- Крутая мера, - согласился врач. - Есть жертвы среди гражданского населения. Но у мятежников было численное превосходство. Баррас не ошибся, назначив комендантом Парижа энергичного человека.

"Ему помогли не ошибиться, - подумал я. - А генерал Бонапарт далеко пойдет".

* * *

В начале 96-го года генерал Бонапарт собрался действительно далеко: освобождать Италию от власти австрийской короны. Все офицеры нашей дивизии мечтали попасть в армию, формируемую Бонапартом На казарменном жаргоне это называлось "кони бьют копытами". Я бы тоже с великой радостью отправился в Итальянский поход. Чем бы он ни кончился, - пусть моей гибелью от пули или сабли, - все лучше, чем тот бред, в котором я жил. Да, Жозефина умерла в моем сердце. Я поставил точку. Две точки. Десять точек. Ну и что?.. Я беру увольнительную, иду к дому в Пасси. Открывается дверь. На пороге Жозефина! "Жером?" И она падает в мои объятия. Нет, не так. Жозефина молча поворачивается, поднимается на второй этаж, я следую за ней, мы сидим в гостиной, ее взгляд испепеляет меня: "Гадкий, жестокий мальчик!" Нет, не так. Я прогуливаюсь около казармы, замечаю, что меня сопровождает экипаж с Жан-Жаком на козлах (экипаж больше ни разу не появлялся)... Я пью кофе на площади Святой Екатерины - и вдруг за спиной знакомый голос: "Рыцарь, угостите даму бокалом вина". И вот так, в разных вариациях, это прокручивалось в моей голове. Наваждение не кончилось. Кончилась зима.

* * *

Полковник Лалонд смотрел на меня с нескрываемым любопытством, как будто узрел нечто ему неведомое, как будто я трижды повторил его знаменитый сабельный удар. На конверте, что он мне вручил, стояла печать: "Штаб генерала Н. Бонапарта".

В своей комнате я торопливо вскрыл конверт. Одновременно ощутил разочарование и учащенное сердцебиение. На узком листе бумаги строчка круглых букв:

"Жером, верните, пожалуйста, мои письма. Верю, вы человек чести".

Какая умная чертовка! Угадала, что конверт с печатью штаба армии Бонапарта меня обязательно заинтригует. Как она его раздобыла? Хотя при ее связях... Конечно, надо ей ответить.

Длинным посланием с намеком все возобновить? И опять превратиться в игрушку в ее руках? Нет, никогда! Сам факт, что письма не были прочитаны, ее обидит... Надо ли это тебе? Можно объяснить тогдашним твоим состоянием, дескать, естественная защитная реакция. Продолжать гнуть свою линию, то есть дать нейтральный вежливый ответ?

Мои размышления прервал визит капитана Отеро. По его глазам я понял, что слух о конверте из штаба Бонапарта разнесся по казарме. Ведь это могло быть предложением подать рапорт о переводе, и если предложили мне, то кто следующий? Видимо, в полку мне прочили блестящую карьеру, ибо после нескольких ничего не значащих фраз Отеро приступил к делу:

- Готар, из чувства товарищества, полковой корпоративности не могли бы вы походатайствовать, чтобы наша часть была зачислена в Итальянский поход?

Я криво усмехнулся. Небось Отеро пришел как глава делегации. Делегация затаилась в коридоре. Придется разочаровать коллег.

- Сожалею, я не знаком с генералом Бонапартом. Никогда не был ему представлен.

- Готар, шутки в сторону. Существуют другие каналы...

- ???

- Хорошо, ваше право держать в тайне то, что было известно всему Парижу. Но теперь это в прошлом. И одного слова виконтессы Богарне будет достаточно, чтобы повлиять на нашу общую судьбу.

Так получилось, что я не заимел друзей в полку. Возможно, моя вина, хотя я старался поддерживать добрые отношения со всеми офицерами, с Отеро - в первую очередь, ведь он в какой-то степени меня опекал. Однако тут я вспылил. Грубо, сапогами залезать в мою личную жизнь (которой уже не было!)? Значит, из чувства товарищества, полковой корпоративности (Смирна-а-а-а! Направо равня-я-йсь!) я должен просить Жозефину, чтоб она попросила Барраса (до или после ее упражнений под столом?) замолвить словечко перед Бонапартом о нашей кавалерии-сиротке?

- Что известно Парижу, мне неведомо. Давно не был в увольнении. А вам, Отеро, известно, что Баррас побаивается Бонапарта. Вы мне сами объясняли: Директория утвердила план итальянской кампании, ибо желает услать подальше строптивого, непредсказуемого генерала. Расстрел роялистов из пушек в центре Парижа произвел сильное впечатление не только па публику.

- При чем тут Баррас? - изумился Отеро.

С минуту мы глупо глядели друг на друга.

- Наверно, вы не в курсе, - пробормотал Отеро извиняющимся тоном. - В высших сферах об этом только и говорят.

- Не вхож в сферы, - отрезал я сухо.

- Готар, официальная церемония назначена через неделю. Генерал Наполеон Бонапарт женится на Жозефине Богарне.

* * *

Мой ответ уместился в две строчки:

"Мадам, клянусь жизнью, письма были сожжены невскрытыми. Об их содержании никто никогда не узнает".

* * *

Долгие годы я размышлял над этой историей. По прихоти судьбы мой путь пересекся с траекторией Кометы. Финал закономерен. Я не был достоин даже находиться с ней рядом. Да, Баррас сам познакомил Жозефину с Бонапартом, намеревался с ее помощью контролировать генерала. Да, кто-то заранее позаботился, чтоб убрать меня с дороги. Все так, но я-то вел себя как болван, по чужой подсказке, меня элементарно спровоцировали, я оказался послушной куклой в чьих-то руках. Я пускал сопли, лез на стенку, а проницательная Жозефина сразу догадалась: "Кто? Зачем? Кто нами играет?" Интуитивно она поняла то, что я понял гораздо позже.

И когда игра пошла по второму кругу, когда после вынужденного отречения Жозефина угасала в замке Мальмезон, я хотел, я должен был ее навестить.

Но играли уже другой колодой, сменились правила, многие игроки выбыли из игры, и на карту ставили карту Европы.

Крупные заголовки французских газет: "Бернадот вошел в Бельгию!" - вызвали панику в Париже На севере грохотала война Рушилась Империя. Нас с Жозефиной разделяла линия фронта.

И не меня она ждала.

III. ДЖЕННИ

Почему восемьдесят метров с барьерами? Потому что половина из ее класса вообще не могли перепрыгнуть через барьер, тем более на скорости Ее это сразу выделило, и мальчишки к ней стали относиться не так, как к другим девчонкам, зауважали.

Почему юношеский рекорд Латвии? Потому что Зигрида Юрьевна, тренер "Буревестника", строгая дама с аристократическими манерами (говорили, что она из семейства прибалтийских баронов), которую все побаивались, ее в упор не видела. В глазах Зигриды Юрьевны Дженни была обыкновенной еврейской девочкой, без выдающихся физических данных; такие косолапые плебейки ходят какое-то время на тренировки, потом исчезают бесследно. Почему Дженни буквально страдала от невнимания Зигриды Юрьевны? Бессмысленный вопрос Просто наступает момент, когда человеку (человечку!) надо, чтоб внешний мир, чужой и холодный, на все взирающий равнодушно, наконец тебя заметил. И, как правило, внешний мир олицетворяется в ком-то конкретно: в мальчике в кожаной куртке на платформе "Дубулты", в школьном учителе биологии, в черноволосом итальянце-бизнесмене в костюме от Риччи, в пожилом художнике в ленинградском ателье (спокойно сказавшем: "Раздевайся! Да не для этого, дура! Рисовать тебя буду, ню!") или в тренере "Буревестника", что в конечном счете не самый плохой выбор. Дженни тренировалась как одержимая, плюс ежедневно по утрам делала кроссы по парку, она знала, что все зависит от нее самой - ее воли, силы, собранности. И вот в финальном забеге республиканских соревнований она, неожиданно для всех, легко перелетев последний барьер, первой коснулась ленточки! И ей не забыть, как на нее тогда смотрела Зигрида Юрьевна (внешний мир ошарашенно трет глаза: что происходит? я пропустила такую девочку?). Естественно, изменились отношения, тренерша ей достала олимпийскую форму made in Bulgary, адидасовские кроссовки, приглашала домой на ужин, где Дженни и научилась красиво орудовать ножом и вилкой.

Позже коварный внешний мир воплотился в столичного Знаменитого Актера, 3.А. (мужественно скрывавшего под маской неизменной веселости свои многочисленные хвори). 3.А. преследовали поклонницы, самоуверенные московские шлюхи, но Дженни пробилась и через этот заслон (воля, собранность и женская сила, которую в себе она уже почувствовала), и 3.А. нахально звонил в деканат Первого медицинского института и вежливым голосом просил: "Будьте добры позвать... это 3.А. из Театра Сатиры". И надменные секретарши деканата резвым галопом скакали по коридорам и разыскивали ее, никому не известную (и разом ставшую известной) первокурсницу.

В Рижский медицинский ее не приняли по банальной причине: пятый пункт, квота на евреев была исчерпана. В шестнадцать лет остро переживают явную несправедливость. Но вместо того, чтобы обидеться на весь свет и целый год бить баклуши в привычной рижской молодежной компании, Дженни рискнула - поехала в Москву и прошла по конкурсу в Первый медицинский. (Рискни! - стало ее девизом.) Смехотворная стипендия, комната в общежитии на шесть коек и прочие атрибуты райского студенческого быта Дженни не устраивали. Существовать за счет родителей она принципиально не хотела. Брать деньги у мужиков было бы унизительно. Любимая заставка советских кинематографистов: крупным планом дверь с надписью: "Нет выхода". Только не для Дженни. Прокрутив несколько операций с импортными тряпками, она быстро разобралась в обстановке. Зарегистрировала кооператив, сняла подвал, купила машины и засадила своих студенток за работу. По ее эскизам студентки с утра до ночи кроили и шили "импортные" маечки и брюки, а Дженни развозила по торговым точкам дефицитный товар. Трудовой коллектив вкалывал с энтузиазмом, ведь такие деньги никому не снились. Дженни переселилась в двухкомнатную квартиру на Фрунзенской набережной, приобрела подержанный "фольксваген"-пикап и начала подрабатывать как маклер сдачей московской жилплощади иногородним.

Страна, разбуженная перестройкой, слабо шевелилась, никто толком не знал, что можно и что нельзя. Подпольные миллионеры, имевшие горький опыт общения с ОБХСС (не путать с КПСС!), пока не спешили высовываться. Желторотая молодежь, будущие дерзкие кидалы и мастера офшорных фокусов, еще не понимали, что выгоднее - рэкет или покер? - и куда податься - в фирмачи? хохмачи? трепачи или циркачи? - и какая разница между дилером и киллером?

Дженни рисковала, но не зарывалась. Снимала пенки. По ее мнению, жаловаться на отсутствие денег могли лишь лентяи и идиоты. Никогда больше она не чувствовала себя так вольготно в финансовом отношении, как в период московской учебы. И училась еще заочно во ВГИКе!

Спрашивается: откуда столько энергии? Пожалуйста, спрашивайте.

Сама Дженни не спрашивала, энергия ее была естественная, как дыхание.

"Очень целеустремленная девочка", - говорили все вокруг.

Родители, обеспеченные рижские врачи, далекие от политики, на которых вроде ничто не капало, сообразили, что ради блага их дочери они должны переехать в другие края, где все стабильно и удачная инициатива приносит твердые дивиденды. Родина вечно зеленых помидоров в любой момент могла крутануться в обратную сторону, и опять возникнут проблемы с пятым пунктом, а частных предпринимателей посадят... ну, не в тюрьму, надеемся, дочке повезет, посадят на зарплату в 85 рэ. Корыстные мотивы? Не только. Остались в памяти рассказы бабушки, свидетельницы того, как в ее захолустное местечко ворвалась конница Петлюры и порубила всех евреев мужского пола, мирно читавших Тору в тени придорожных деревьев. Таким образом, Дженни внутренне была готова к перемене климата. Однако в еврейском дружном семействе если что стабильно, так сложности: то дед заболел, то бабка, то тетка разводится, то жена дяди не дает разрешения, то младшая сестрица Дженни укатила с грузинским мальчиком на Кавказ - ищи ветра в поле! И потом, межпуха намыливалась в Израиль, а тут появился Джек, совпало много обстоятельств, и Джек, как и подобает боксеру, резким ударом отправил Дженни в глубокий нокаут, в Америку.

Более всего поражало саму Дженни, что в Лос-Анджелесе она утратила свои честолюбивые планы, превратилась в обыкновенную бабу, спряталась в скорлупу семьи и была счастлива, особенно когда родилась Эля. Такая метаморфоза с ней, с Дженни! А еще ее называли целеустремленной девочкой! На диком московском западе ее подружки, робкие ученицы, вышли на дорогу большого бизнеса. Правда, раздавались и ночные истерические телефонные звонки и знакомый голос плакал в трубку: "Меня обобрали до нитки, прокрутили на пятьдесят тысяч долларов!" Короче, когда Дженни пыталась заводить разговор на тему: где прошлогодний снег, боксерская реакция Джека сразу сбивала ее с ног:

- Скажи спасибо, что я тебя увез оттуда. Ты начинала в вегетарианский период. С твоим характером сейчас тебя бы пристрелили или изуродовали.

И Дженни понимала: Джек, пожалуй, прав.

Что же касается обстоятельств, имеющих скверную тенденцию совпадать, то к тому возрасту, когда ее могли избрать депутатом Верховного Совета (21 год), Дженни убедилась: мальчики ее поколения приятны в постели, забавны на вечеринках, но... полная пустота и ничтожество. Употребить очередную телку, на халяву заработать сто долларов, сесть в иномарку, напиться вусмерть в ресторане - предел их мечтаний. Более того, в компании своих сверстников Дженни становилась такой же, как и они. Ее заносило. Не два-три вздыхателя, вокруг нее должна была клубиться вся улица, вся тусовка! Однако романтические чувства из мезозойской эры ее предков считались смешными, мальчики клубились охотно, когда чувствовали запах свежесорванной клубнички. Короче, дорогой мой профессор Энтони Сан-Джайст, вряд ли я расскажу тебе все мои подвиги, ибо случалось, что твоя целеустремленная девочка вела себя как девочка легкого поведения ограничимся этим эвфемизмом. И вопрос не в том, кто кого употреблял - у Дженни на этот счет была своя теория, - просто Дженни поняла, что ее натуральное окружение - замшелое болото, в которое можно погрузиться и не вылезти. Еще один довод в пользу Калифорнии, где солнечные дни одиннадцать с половиной месяцев в году.

Роман с 3.А. открыл ей какие-то вещи в ней самой, или, скажем так, ее настоящий человеческий умственный потенциал. Роман был обречен заранее. Тривиальная ситуация: неглупая жена, позволяющая мужу прыжки в сторону и умело игравшая на семейной привязанности и его любви к ребенку. И слишком много славы. И слишком много профурсеток вокруг, ждущих удобного момента запустить руку в его брюки. Разумеется, Дженни нравилось появляться с 3.А. в престижных домах, на концертах и в театре и слышать со всех сторон восторженное "ах", и ощущать на себе завистливые взгляды. 3.А. был слаб, капризен, мнителен, но личностью - совсем другой интеллектуальный уровень. Личность, величина, человек иного измерения - таких теперь нет, вымерли, как мамонты. За ним хотелось тянуться, учиться всему, в том числе и душевной щедрости, размаху. Самое интересное: он ее не подавлял, она чувствовала, что соответствует ему, что его слабость компенсируется ее силой, и сложись жизнь иначе, они бы составили идеальную пару.

Когда он упал на сцене и после лежал в больнице, так и не приходя в сознание, его друзья, дежурившие у изголовья, впустили Дженни в палату. Они помнили, что она для него значила. Она плакала над ним и (признаться или нет?) оплакивала себя. Она думала, что теряет последний шанс. Ведь окажись она в адекватной себе компании, кто знает, может, и она бы стала значительной личностью, кем-то вроде Голды Меир или Софьи Перовской.

Джек (тогда еще Джек Лондон) козырнул картой. Географической. И он был старше ее на 15 лет. Значит, по логике, она попадала не только в другую страну, но и в другую среду. Особых иллюзий в городе Грез Дженни себе не строила. Внешне она не соответствовала американским стандартам (голубоглазая блонда, рост 180 см, причем полтора метра приходятся на ноги), около нее не затормозит красный "феррари" и известный режиссер не позовет: "Хэлло, бэби, я хочу тебя снимать в кино". Такие номера откалывали в Москве третьестепенные киношники, и кончалось, естественно, тем, что девочку не снимали, а с девочки снимали. Однако по теории вероятностей где-нибудь в десяти милях от Голливуда вполне мог иметь место какой-нибудь вшивый коктейль, и какой-нибудь (нибудь - второй смысл: не быть?) старый приятель Джека, сменивший боксерские перчатки на... Осветитель? Оператор? Администратор? Козел-каскадер в телеогороде? И вот светская беседа о погоде плавно заворачивает на профессиональные творческие темы (скандал на съемке, который закатила N, звезда секс-поп-рока) и приятель Джека, заинтригованный эрудицией Дженни (все-таки ВГИК, факультет кинокритики!), небрежно роняет: "Позвони мне, деточка, в контору". И если бы Дженни зацепилась хоть четвертой ассистенткой пятого помощника, то дальше благодаря воле, энергии, целеустремленности - она бы вышла со временем на определенный уровень, она бы поднялась по этажам. Режиссер? Гм... проблематично. Пресс-атташе? Возможно. Менеджер? Да! Человек, к которому прислушиваются звезды и мимолетные кометы голливудского небосвода. Ведь от нее бы зависело, какая завтра будет погода.

Фигушки, фигушки, фиг-фигнюшечки!

Ее Лос-Анджелес оказался глухой провинцией. Из этой провинции не было доступа в воздушные телекинозамки. Видит око, да зуб неймет. Как ни странно, теоретически из Москвы было ближе. Гостя из Москвы встретили бы не через парадный ход, но с любопытством. Правда, для этого требовалось быть 3. А. или... быть рядом с 3.А.

Она не нашла адекватной себе компании. Нашла работу в медицинской компании. Поднялась на второй этаж. Вице-президент. Звучит впечатляюще.

Звонит Президент:

- Дженни, мы горим. Нам надо триста тысяч долларов.

Что ж, разговор в духе большого бизнеса. А подоплека? Хозяин, хитрый, пронырливый япошка, сделал деньги на медицинских страховках. И продолжает в том же направлении. Значит, Дженни нужно просмотреть досье каждого пациента и посоветоваться с каждым врачом. Какой курс лечения в госпитале они могли бы еще провести (совсем не обязательно, что проводили!), который социальное страхование обязано компенсировать. И не лепить от фонаря (перелом обеих ног шизофренику! Выгодная операция, да инспекция Сошел Секьюрити, социальное страхование поймает, накажет крупным штрафом, и накрылись тогда карьера Дженни алюминиевой пуговицей), а придумать нечто достоверное, например, в случае с шизом - ежедневные сеансы психоанализа. Их наличие или отсутствие никаким рентгеном не обнаружить. Тут главное - не промахнуться. Безнадежному шизу психоанализ - как мертвому припарки, явная ошибка диагноза, доктора на себя ответственности не возьмут. Выбрать полувменяемого пациента, который бормочет несусветную чепуху, - к нему инспекция приставать с вопросами не будет. Выбор кандидатов (в депутаты!) на совести докторов. Задача Дженни просчитать рентабельность операции и, если годится, - правильно ее оформить, внести в компьютер. И искать следующую. Это Дженни называла "скрести по сусекам". Так она наскребла требуемую сумму. Между прочим, зарплату ей платили не за это, от основной работы ее никто не освобождал. Никого не интересовало, как Дженни выкрутится, хоть сиди по ночам. Зато когда она приносила то, что наскребла, на блюдечке с голубой каемочкой, представитель Страны восходящего солнца встречал ее, как императора Хирохито. "У тебя не голова, а филиал Уолл-стрита!" Хирохито с Уолл-стрита! В Дженни пропадал поэт.

Но где наша не пропадала! Пусть ей не мелькать на голливудских party, не украшать своим присутствием интеллектуальные тусовки - эта жизнь прошла мимо, у Дженни другой путь. Нормальные герои всегда идут в обход. Она вылезет, наберет сил и опыта (и материальных средств), а потом откроет собственный бизнес. Деловая женщина, хозяйка фирмы, офис в стеклянном небоскребе Даунтауна - вот исполнение ее американской мечты.

И хорошо бы ей заранее запастись партнером. Лучше - партнером и мужем по совместительству, с деньгами, связями и чтоб умел пахать, не отлынивал от работы. К экзотическому Востоку Дженни склонности не имела. Выходцы из России автоматически исключались. Сколько она их повидала, непризнанных гениев театра, кино, зубоврачебных кабинетов, общественных туалетов, геологических перемычек и дверных отмычек - перекуры, перезвоны, пожарная боевая готовность к задушевной беседе о смысле жизни и к приему стакана. "А работать когда будешь?" "Работать? Завтра". (Вот кто пахал почти круглые сутки на концертах, съемках, спектаклях и репетициях - так это 3.А. Не халтурил, вкалывал без дураков. Увы, 3.А. - штучного производства, таких больше не делают.) То есть вырисовывался портрет-робот (Роберт? Пускай повесится!) туземного американца, потомка пионеров и землемеров, помесь ковбоя с плейбоем (писать, писать надо Дженни стихи!), неутомимо погоняющего лошадей или машину мощностью в двести лошадиных сил. Но тут вступала в действие специфика Города Ангелов. К тому же плейбоя требовалось заарканить в ближайшие несколько лет, ибо Дженни, как специалист по истории кинематографа, знала: плейбои-ковбои гонялись по пустыне и прериям за кем и чем угодно - коровами, бандитами, золотом, бизонами, дилижансами, индейцами, злодеями, прохиндеями - и никогда никто за пожилыми дамами!

Леди и джентльмены! Не выдавайте наших тайн! Ведь на самом деле смелая и решительная Дженни была жуткой паникершей, она дико боялась возраста.

Ладно, разберем проблему строго и научно. Слово докладчику и оппоненту.

Докладчик:

- Природа крайне несправедлива к женщинам. Девичий век короток. Сейчас на меня много охотников...

Оппонент (хихикая):

- Я бы тебя трахнул.

Докладчик:

- А через десять лет?

Оппонент:

- В тридцать пять баба ягодка опять!

Докладчик:

- А через двадцать? Оппонент:

- Мм... смотря по обстоятельствам.

Докладчик:

- Да ты и смотреть на меня не будешь. На пятидесятилетнюю женщину залезет разве что верный муж раз в месяц в целях поддержания своего здоровья. Я разочаровалась в мужиках. Умные, многоопытные, талантливые мужики, все после пятидесяти теряют голову, скачут козлами за молоденькими юбками, падая по дороге от инфарктов. Мужик, он долго в цене. Вон Тони. Сколько баб еще готовы (вижу по их глазам) немедленно лечь с ним в постель, а ведь ему за... за... даже не знаю, надо спросить.

Оппонент (притворно вздыхая):

- Закон природы... Кстати, замечание по стилю. Молоденькие юбки неграмотное выражение.

Докладчик:

- А образ старого козла тебя устраивает? О'кей, поговорим о природе. Ты хотел меня трахнуть. Да не красней... На сколько раз ты способен?

Оппонент (оживившись):

- Такая сексапилочка! Четыре или пять.

Докладчик:

- Хвастун бессовестный! Два, три раза, и ты отвернешься, захрапишь. А я, по закону природы, еще желаю. Что прикажешь делать? Бежать к другому?

Оппонент (возмущенно):

- Это блядство!

Докладчик:

- Это лицемерие! Когда на меня спрос, я не имею права им воспользоваться. Нарушаю законы приличия. Для мужика поиметь как можно больше баб - дело чести, доблести и геройства. Почтенные литературоведы изучают донжуанский список Пушкина. Скоро он станет академическим предметом, студенты будут по нему сдавать зачеты, зубрить наизусть: "такого-то числа с Божьей помощью уе... Анну Керн". Прошу прощения, цитирую по первоисточнику. В то же время амурные подвиги Анны Керн стыдливо замалчиваются. Почему? Ведь не потаскуха. Пушкин ее назвал "гением чистой красоты". Да слишком много было амуров, публика шокирована. Значит, если мужик получает удовольствие от женщины - бурные, продолжительные аплодисменты. Если женщина от мужика - из зала оскорбительные выкрики: "ай-я-яй, как не стыдно!" Но когда через энное количество лет я захочу на законном основании, то обнаружу вокруг себя пустыню: ковбои и плейбои стремительно улепетывают к горизонту.

Какая резолюция принята в итоге научной дискуссии - нам неведомо. Во всяком случае, это не поколебало решимости Дженни искать американца с нужным профилем. Иначе она повторит за Марселем Прустом поиски утраченного времени. Что тянуть? Как гласил советский лозунг: "Наши цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!" Причем Дженни была не прочь выполнить пятилетку в четыре года, советское воспитание.

И вдруг - та-та-та-та! та-та-та-та! - позывные Судьбы, Пятая симфония Бетховена (эрудитка Дженни, с ума сойти!), встреча в столовке самообслуживания на Вилшер-бульваре. Все планы к чертовой матери. Нужному профилю энергичного ковбоя-плейбоя, компаньона по бизнесу профессор Сан-Джайст абсолютно не соответствовал. Полное несовпадение! Тогда зачем? Любопытный вопрос, особенно если учесть, что Дженни не могла и часа высидеть в конторе, не позвонив домой и не услышав его голоса...

* * *

- Тони, Тони, возьми трубочку. Тони, где ты шляешься? Привет. Что делаешь? Был наверху, читал газету? Какую? "Фигаро"? Ага, купил на Вентуре. Соскучился по своей Франции? Нет? Клянешься? А я по кому-то соскучилась. Угадай. Смотрю на экран компьютера, а там... Тони, почему бы тебе не научиться водить машину? Не хочешь? Жаль. Я бы тебя взяла на должность ковбоя. "Хорошо в степи скакать, свежим воздухом дышать, лучше прерий места в мире не найти, тра-та-та-та!" Откуда я знаю песню твоей молодости? Тони, я все знаю. Такая попалась тебе девочка. Я тебе полностью соответствую, а ты даже в ковбои не годишься. Что? Ты умеешь скакать на лошади? Чудеса! Ты умеешь стрелять из пистолета? Ага, тогда ты должен еще уметь спрыгивать с поезда на полном ходу - так вас учили в вашей французской шпионской школе (или как там она называлась?), перед тем как забросить в Советский Союз. Не забрасывали? Верю, ты приехал как студент-славист в Московский университет слушать курс о революции 1905 года. Глупости говорю? Такая попалась тебе девочка, всегда говорит глупости. Ни разу не прыгал с поезда? А с парашютом? О'кей, Тони, мне достаточно, что ты умеешь скакать, извини, ездить верхом и стрелять. Покупаю тебе техасскую шляпу, лассо и вношу коррективы в свои проекты. Ты мне работать не мешаешь, трубку прижала к плечу, рука на клавишах. Намек поняла, я отвлекаю тебя от любимого занятия: поисков в "Фигаро" нового рецепта приготовления лягушек. Что я делаю? Развлекаюсь. Умрешь от зависти. Сверяю по алфавиту списки больных, все ли зарегистрированы в компьютере. Тони, именно за это мне платят деньги. Ты бы предпочел, чтоб я плясала голой в кабаре? Подожди. Пришел доктор. Не боись, он не будет меня хватать за разные места, он, как шарик, голубой. Минуточку... Тони, это надолго. Кладу трубку. Сегодня приеду пораньше. Бай!

* * *

Дженни засыпала мгновенно. Люди, которым надо вставать в шесть утра, бессонницей не страдают. Кажется, и минуты не прошло, как заиграла музыка в радиобудильнике или Эля потянула за руку. Но сны ей снились, и в сновидениях она вспоминала старые сны. Выстраивалась другая реальность: воспоминания о жизни, которой не было, но которая когда-то ей снилась. Последнее время повторялся сон: она в узкой комнате с высоким сводчатым потолком, из окна видны парижская улица и парижские дома напротив, Дженни стремится выбежать на улицу и не может - дом окружен каменным забором, у ворот солдат, а над воротами распятие. Во сне Дженни четко видела эту улицу: старинные дома, мостовая вымощена булыжником, изредка громыхают конные экипажи. В первые секунды пробуждения сон рассыпался на клочки, исчезал, таял в воздухе. Ночью опять все склеивалось - узкая комната, длинные каменные коридоры, по ним бродят мужчины и женщины, какие-то между ними отношения (галантные?), но все, как и Дженни, мечтают вырваться на улицу, которая видна из окна, близка, да недоступна. Забор, непреодолимый забор и солдат у ворот, над воротами - каменный крест.

В воскресенье сквозь утреннюю дремоту Дженни услышала приглушенные голоса Эли и Тони за дверью, поняла, что Тони встал раньше, чтоб дать ей возможность выспаться, улыбнулась, перевернулась на другой бок и... провалилась в узкую комнату с высоким сводчатым потолком и окном на парижскую улицу. И когда она проснулась, ей удалось схватить этот сон за хвост, вывести из иной реальности, где все растворяется, как в тумане, до следующей ночи, запомнить его.

* * *

- Вторая рюмка, Тони. Пей на здоровье, я не комиссар по трезвости. Просто мне бы хотелось, чтоб ты продолжил историю про Жозефину. Она не дает мне покоя, иначе чем объяснить...

И Дженни рассказала свой сон.

- Теперь смотри, Тони. Почему Париж? И явно другая эпоха, кони цокают по мостовой... Никогда я там не была, но уверена - это парижская улица. Присутствует еще военный, без погон и без сабли. Мы с ним ходим по коридору... Правда, одно не стыкуется: он меня зовет Роз, это я запомнила сегодня утром.

Тони на нее смотрел как-то странно. Потом рассмеялся:

- Нет загадок, девочка. После моих историй ты втихаря прочла какую-нибудь книжку про Жозефину.

Дженни жутко обиделась. Ушла в спальню, хлопнув дверью. Тони долго к ней подлизывался. Ну и... задержались в постели. Дженни отметила, что Тони старается в первую очередь доставить удовольствие ей. Ладно, простим за хорошее поведение...

- Ты еще нацепи на себя галстук. Я же в халате. Оставайся в пижаме. Тоничка, на сегодня ты выдохся, тем более что утром встал рано, дал мне поспать. Видишь, я это оценила (оценила другое, в постели - но не все ж ему сообщать?) - и не жду никаких выступлений. Расслабляйся. Ужин проведем по системе бикицер[1]. Тоничка, я тебя люблю, я тебя кормлю. Гуляй - полный релакс, расслабуха, можешь петь пьяные песни. Я тебя доведу до постели и... руки под щеку, спатеньки. Заслуженный отдых. Налей мне тоже рюмку... И все-таки, прежде чем уйдешь в глухую несознанку, ответь на вопрос. Почему ты так среагировал на мой рассказ? Ведь я тебе никогда не вру.

С потолка спланировала ехидная улыбка 3.А. Дженни беззвучно (для 3.А.) откорректировала: "В данном случае я ничего не выдумала".

Тони опустил рюмку. Взгляд, который Дженни не могла расшифровать.

- Тоничка, не заводись. Не хочешь, не отвечай.

- А как мне было реагировать, моя девочка? Допустим, Париж ты видела в кино. Он, как на пленке, проявился в твоих снах. Нормально. Но улица, которую ты мне описала, это улица Вожирар. Каменное здание с высокими сводчатыми потолками, забором и распятием на воротах - это монастырь Кармелиток на улице Вожирар. Во время якобинского террора он был превращен в тюрьму. Узников держали в кельях, впрочем, режим не строгий, разрешалось гулять по коридорам, да и много чего. Жозефина там завела роман с генералом Лазарем Гошем, который, как и она, был заключен в монастырь Кармелиток по подозрению в контрреволюционном заговоре. Полное имя Жозефины: Мари-Жозеф-Роз. До Наполеона ее все звали Роз. Генерал Бонапарт, очевидно, ревнуя к своим предшественникам, запретил упоминать имя Роз, только - Жозефина.

- Тони, ты мне ничего не говорил про монастырь Кармелиток!

- Правильно. Жозефина Богарне не рассказывала капитану Готару, что Девятое термидора встретила в тюрьме. Капитан Готар не знал того, что знаю я, специалист по французской истории. Вопрос: как ты это узнала?

- Сны... Мистика.

- В мистику я верю, - серьезно сказал профессор Энтони Сан-Джайст, выпьем за мистику!

* * *

...За мистику. За Элю. За Дженни. Профессор стремительно уходил в глухую несознанку. В этом состоянии он был очень мил и забавен. Ее домашний пес. Верит в мистику. Дженни в мистику не верила. По своему складу ума она искала логическое объяснение: почему она влюбилась в Тони? И сейчас, наблюдая за ним, она нашла разгадку. Разумеется, у Тони масса достоинств и прочее и прочее. Однако в Москве был заведующий кафедрой биологии, профессор Богомолов, высокий, стройный, с темными мешками под глазами, в летах, по которому вздыхали все студентки. В институте его звали "принцем Уэльским" за вежливость и английскую выправку. Дженни пыталась попасть к нему на кафедру, добилась собеседования. Увы, ее познания в области биологии сильного впечатления на "принца Уэльского" не произвели. Тогда Дженни решила взять крепость фронтальной атакой, тем более что ее отношения с 3.А. кончились, но резонанс этой связи еще приятно звучал в институтских стенах... А тут был провал, позор, стыдно вспоминать. Она сидела в унылой забегаловке, пила кофе с молоком, в стакане плавали пенки... В глазах Богомолова читалась ирония и то, что не она первая идет на штурм. С ледяной вежливостью Богомолов отбил ее разведку боем, показав, что ей рано претендовать на роль роковой женщины, она просто сопливая девчонка. Конечно, она постаралась это сразу забыть - инстинкт самосохранения, да, видно, это поражение с привкусом горькой обиды застряло в подкорке. И вот реванш! Профессор Сан-Джайст, улучшенный вариант "принца Уэльского", у ее ног (за ее столом, в ее постели), доверчив и беззащитен. Что же касается мистики (путаницы в именах - с кем все-таки был роман у капитана Жерома Готара: с Роз или Жозефиной?) - это Дженни выяснит в следующий раз.

Дженни специально задержалась в ванной, и, когда вошла в спальню, Тони тихо посапывал. Она легла, придвинулась к нему, обняла. Тони не реагировал. В глухой несознанке. Хоть приводи другого мужика. Дженни улыбнулась своим мыслям, А размышляла она вот о чем. В принципе, она не любила спать с мужиком в одной постели. Заниматься сексом - пожалуйста! Отработал - вали на другую кровать. Джек привык к ее причудам, уходил наверх. В кабинете стояла его койка. Правда, иногда вынужденные перемещения по квартире служили ему поводом для скандала. Сейчас все наоборот. Сексом не занимались (то, что было до ужина, - не считается, как будто в прошлом столетии), Тони давит храпака, а ей приятно и радостно, что он рядом, Тони рядом, он принадлежит ей. (Имущество, сделать инвентаризацию! Типичное мышление главы финансового отдела, с чем себя и поздравляем.) Кстати, о птичках. Об имуществе. Бог создал Еву из ребра Адама. Если бы Дженни могла выбирать, из чьего ребра вылепиться, то, конечно, из Тониного. Интересно, что ей придет в голову при дальнейшем исследовании этого маршрута? Сказать завтра Тони или профессор зазнается? Она встала, вышла в коридор, где были такие же высокие сводчатые потолки, как и в ее комнате, спустилась во двор и через ворота с каменным распятием - ворота не охранялись! - на парижскую улицу с булыжной мостовой. Она прекрасно узнавала эти места, "Ведь сны повторяются, Тони, мне хотелось быть вылепленной из твоего ребра, смешно, да? Вчера ты не был похож на себя, мне так понравилось", - но Тони, молодой офицер с длинными вьющимися волосами, взглянул на нее надменно, как профессор Богомолов, сказал какую-то гадость и исчез в ночи... Она кричала, звала, потом со злостью захлопнула дверь. "Ладно, так надо". В своем будуаре, сидя у зеркала, она наводила макияж. В дверь постучали. Появился хозяин, хитрый японец в белых чулках, малиновом камзоле с белым обшлагом. Треухую шапку он держал в руках. Как всегда, с умильной улыбкой он поцеловал ее голое плечо. "Поль, не приставай". - "Деточка, ты же умница, у тебя не голова, а филиал Уолл-стрита, нам нужно опять наскрести полмиллиона". - "Якимура, мне некогда, понимаете? Нет времени". Хозяин оглянулся и тревожно зашептал: "Солнышко, деточка, цветочек! Что ж ты, блядь, делаешь? Почему не едешь к мужу в Милан? Бонапарт в ярости, грозит бросить армию и примчаться в Париж. И накрылась тогда вся наша итальянская кампания".

- Мама! Мамочка! - Эля водила пальцами по ее щеке.

- Встаю, дочка. Дай мне еще три секунды. Раз, два, три. Видишь, мама как ванька-встанька. Хоп - и на ногах.

"Что-то мне такое диковинное снилось", - подумала Дженни в ванной. И не смогла вспомнить.

* * *

Пусть живет со мной, как на облаках. Без забот о завтрашнем дне. Наверно, он это заслужил. Что будет завтра? Никто не знает. Ни Господь Бог, ни Нечистая Сила, ни я, грешница. Кстати, я грешу уж тем, что называю Господа Бога по имени. У евреев такое панибратство не принято. Надо скромненько и почтительно: Г.Б. На моей родине аббревиатура Г.Б. имела определенный зловещий смысл. Парадокс русского языка. Улавливает ли профессор Сан-Джайст такие тонкости в "правдивом и могучем, великом и свободном"? Сия цитата ему ничего не скажет, боюсь, он даже не читал Тургенева. Тем не менее Г.Б. (небесный! неземная организация) видит: я прилагаю массу усилий, чтоб не влиять на ситуацию. Понимает ли это Тони? Ведь я еще ни разу не задала ему элементарных вопросов. Примитивных и естественных. Например: "Вы женаты, профессор?" Или: "Сколько вам лет?" Сколько бы ни было, но все эти годы он не порхал в безвоздушном пространстве. Такое невозможно в природе - где-то садился (с кем-то ложился) и кто-то его кормил ужином! Значит, вполне вероятно, что по странам и континентам разбросаны его жены и дети, которые начинают подумывать: почему, дескать, дорогой папаша и добропорядочный супруг подзастрял в Калифорнии? У меня чешется язык спросить его о множестве вещей, я прикусываю язык до крови, я не возникаю. Я лишь надеюсь, что Тони сам разберется в ситуации, определит мне в ней место и сделает соответствующие оргвыводы. И никто меня не обвинит, что я давила, нажимала на клавиши. Какой соблазн - нажать! Нет, никто и никогда. И учтите, герр профессор: геометрические фигуры, разные там любовные треугольники и квадраты я проходила с 3.А. Больше я их не кушаю. Если я в 26 лет знаю, что для меня главное, то вам, герр профессор, по возрасту положено хотя бы иногда открывать глаза. Все, Тони, я не возникаю. Г.Б. нам подарил уникальный шанс жить на сказочном облаке. Не прозевай его, Тоничка...

* * *

Момент для удара она выбрала удачно. У Тони кончились наличные, он ждал перевода, поэтому без всяких опасений зашел с Дженни в магазин готовой одежды. Он уже привык к тому, что Дженни по дороге с работы покупает себе или Эле какую-нибудь тряпку. В профессорской рассеянности он послушно топал за Дженни и не обращал внимания, что ее вдруг заинтересовал мужской ассортимент. Дженни набросала в тележку полдюжины рубашек, полотняные брюки и куртку, джинсовый костюм. Очнулся он от своих грез (Где он странствовал? По замку Фонтенбло, о котором рассказывал в машине?) в примерочной кабинке, естественно, попробовал поднять бунт на корабле, но Дженни дала залп из бортовых орудий:

- Мне надоело, что со мною рядом ходит огородное чучело. Ты небрежен в одежде. Твоя парижская мода середины 1968 года, майской революции и баррикадных боев с полицией, устарела. - (Она проглотила фразу: мол, если у тебя есть бабы во Франции, то хорошо бы им следить, как ты одеваешься.) - Я хочу, чтоб ты приобрел современный спортивный профиль. Деньги откуда? От товарища верблюда. Я получила премию. Свалились с неба. Тут сейчас дешевая распродажа. Фирменные рубашки продаются за гроши. Тоничка, пожалуйста, раз в жизни доставь мне удовольствие. Примерь. Я тебя смущаю своим присутствием? Правильно, я тебя никогда не видела... в трусах.

Наблюдая за ним, она отметила, что Тони сохранил фигуру. Разумеется, мускулатура не такая, как у Джека, однако вполне приличная. Ее профессор, ее собственность.

- Останься в джинсовом костюме.

Тони обрадовался, подумал, что легко отделался, что остальное не подошло. Но все годилось и по цвету, и по размеру. У Дженни глаз - ватерпас. И напрасно Тони скулил у кассы.

Они забросили сумки с одеждой в машину.

- Теперь, Тони, прогуляйся. Да недалеко. До ворот паркинга и обратно. А я посмотрю, как на тебе сидит костюм.

Профессор Сан-Джайст в джинсовой паре прошагал по тротуару, вернулся.

- Поздравляю, Тони. Ты помолодел лет на десять. Ей начинала нравиться роль хозяйки.

* * *

- Я уезжаю.

У нее потемнело в глазах. Выражение, ставшее литературным штампом, было неточно. Спустилась тьма египетская, в которой молниями прорисовывались слова, принесенные по телефону с другого континента: "Энтони - домой! Энтони, ты забыл, что у тебя семья?" Наверно, этому предшествовали переговоры, о которых ей не считали нужным сообщать. Пока тьма египетская рассеивалась, Дженни отбрасывала вопросы: куда? (кудакудакуда? - женское бессмысленное кудахтанье) когда? (когда вернешься?) зачем? (совсем глупо. Из разряда - зачем меня покинула?). Она уставилась на спортивную эмблему его рубашки, купленную ею три дня назад (а теперь, значит, в прошлом тысячелетии).

- Когда тебя везти в аэропорт?

- Девочка, у меня идея. Бредовая, но все-таки... Тебя не могут отпустить с работы? На неделю? Возьмем Элю, в Вашингтоне я сниму вам номер в гостинице, где мне забронировали... Гонорары за мои лекции с лихвой покроют расходы.

Вашингтон! Лекции!

- Тони, - кричала она, удивляясь пронзительности собственного голоса, тебя никогда не называли садистом?

- Почему?

Он смотрел на нее недоумевающе. Невинная физиономия. Не понимает. Впрочем, хорошо, что не понимает. Есть вещи которые мужики никогда не должны угадывать.

- Почему ты мне раньше не говорил?

- Все было неопределенно. Я боялся, что сорвется. И вдруг сегодня звонок из Вашингтона и буквально следом Федеральным Экспрессом получаю билет на среду.

- Среда послезавтра. А чем ты будешь заниматься в уик-энд?

- Деловые встречи с нужными людьми.

- Ой, деловой человек! Бизнесмен! - Дженни разбирал смех. Истерика. Разрядка. - К бабам небось пойдешь? Тони, я постараюсь. Думаю, что ничего не получится. Я сама себя не отпущу. У меня очередной завал в конторе. Но так хотелось бы послушать твои лекции. Спасибо за предложение. Если не получится, отложим до другого раза. Сколько тебе обещают платить? Мерзавцы. Могли бы и побольше.

- Дженни, я беру, что дают. Я должен зарабатывать деньги.

- Молодец. Кормилец нашей семьи. Тоничка, ты никому ничего не должен. Я твоя золотая рыбка. Приплыла и спросила:

"Чего тебе надобно, старче?" Что за рыба? Рыба-кит. Беда с этими иностранными неучами. Не знают сказок Пушкина.

Вашингтон, лекции - нормально. Сказка продолжается. Пусть летает по Америке и зарабатывает. Деньги ерундовые, но ему необходимо сознавать, что он участвует в семейном бюджете. А она будет встречать и провожать герра профессора в аэропорту. Даже интересно. Выстраивается какая-то новая романтическая линия.

Дура! Идиотка. Совсем забыла!

- Тони! В чем ты намерен читать лекции? В джинсовой куртке или в старом ублюдочном твидовом пиджаке?

Тони обиделся:

- У меня для подобных случаев есть костюм от Ив Сен-Лорана.

- Переоденься и покажись в нем.

Ее тон не допускал возражений. Тони поднялся в кабинет, где стояли два его допотопных чемодана. По лестнице спустился солидный ученый муж в темно-синем костюме, внушающем уважение. Гм... надо признать - французы кое-что умеют. Но в следующий раз, когда Дженни полетит с ним на лекции, она купит костюм по своему вкусу.

* * *

Дженни набирала номер вашингтонской гостиницы. Оператор ей вежливо отвечал, что мистер Сан-Джайст еще не вернулся. Где его носит? Деловая беседа с нужными людьми? По местному времени час ночи. Почему Тони сказал "я уезжаю" и сделал загадочную паузу. Почему не сказал просто: "Я уезжаю в Вашингтон на неделю". Мужская толстокожесть? Не похоже на Тони. Он тонко улавливает нюансы. Проверка - как она среагирует? Подготовка? Тони, есть другая русская сказка. Орел переносит Ивана-царевича через море-океан и вдруг отпускает когти. Иван-царевич падает в море, у самой воды Орел его подхватывает: "Страшно тебе было?" - "Страшно. Зачем ты это сделал?" - "Чтоб ты понял, Царевич, как мне было страшно, когда ты целился в меня из лука". Профессора-слависты досконально изучали Булгакова и Мандельштама и не знают русского фольклора. Не надо со мной играть, Тоничка. Я очень злопамятна. И если это была игра, пристрелка... Оператор в Вашингтоне уже узнавал ее по голосу: "Сожалею, мистер Сан-Джайст еще не вернулся". Куда он пропал? Может, он остановился не в той гостинице или в справочной ей дали неправильный номер? "Мистер Сан-Джайст еще не вернулся". Может, это другой мистер Сан-Джайст еще не вернулся. Может, это другой мистер Сан-Джайст, однофамилец, специалист по ночным борделям? Зря она его отпустила. Нечего ему шататься по Вашингтону. Решено: она покупает цепочку и бантик. Нацепим на профессора бантик и будем водить за собой на цепочке по улицам. Как он смел оставить ее одну? Подонок! Кретин! "Минуточку, соединяю", - сказала трубка.

- Тони! Что случилось?

- Ты почему не спишь?

- Как я могу спать? Тебя нет и нет. Бог весть что передумала.

- Смешная история, девочка...

Действительно, смешная. Он рассказывал - она умирала от смеха. Встретили как полагается. Чин чинарем. Повели ужинать в семь часов по-ихнему, в четыре часа по лос-анджелесскому времени. Мне же кусок не лезет в горло! Поклевал с отвращением салат. Беседа с нужными людьми затянулась. Привели в гостиницу. Поздно. Ресторан закрыт. В баре к выпивке подают соленые орешки. Два часа, как последняя сука, бегал по городу. Это не Калифорния, ни один занюханный "Макдоналдс" не работает. Глухо и темно. К счастью, обнаружил в кармане плаща четыре печенья и плавленый сырок, оставшийся от самолетного завтрака. А фляжкой с виски я запасся заранее в аэропорту. Разложил все на столе, буду пировать и пить за твое здоровье. А зачем ты звонишь?

- Зачем? Сказать, что я тебя ненавижу, потому что очень соскучилась...

В обеденный перерыв она набрала вашингтонский номер. Жив Тони или нет? Вдруг лежит в голодном обмороке? Оператор соединил сразу. В трубке ответил молодой мужской голос:

- Приемная профессора Сан-Джайста.

Ого!

- Это из Лос-Анджелеса... (А хотела сказать: "Это Дженни из дома".)

- Минуточку... - Пауза. - Сейчас профессор подойдет.

- Тони, что это значит?

- Дженни, извини, мне неудобно разговаривать. У меня совещание, сидят люди. Через два часа лекция в Джорджтауне. Вечером тебе звоню. Бай!

Понятно. Люди пришли из университета. Уточняют тему и вопросы после лекции. А трубку поднял студент и схохмил. Шутка! Дженни повернулась к компьютеру... и замерла. Опять что-то не то! Что именно? Голос студента. Ей же приходится обзванивать массу контор. Она привыкла к определенным интонациям. Так не шутят. Так говорят служащие государственных учреждений.

* * *

Свидание намечалось давно, но Дженни, хоть и была заинтересованной стороной, не форсировала сроки. Теперь она воспользовалась отсутствием Тони (когда еще будет свободное время?) и поехала. Предварительно она долго и тщательно выбирала свой туалет. Надела черную длинную юбку, белую блузку, темно-коричневый пиджачок. Минимум макияжа. Строго и официально.

По ее инициативе встреча проходила на нейтральной территории (в чужом кабинете поневоле выглядишь просительницей): ленч в китайском ресторане, окна плотно зашторены, на столиках лампочки с красными абажурами, интимный полумрак.

В угол, на нос, на предмет.

Предмет ее воздыханий оказался любителем китайской кухни, уплетал с аппетитом, предложенное Дженни меню имело успех. Светская беседа за столом Предмету тоже нравилась, он явно был не прочь возобновить ее вечером в более непринужденной обстановке. Однако все, что говорила Дженни по делу, влетало Предмету в одно ухо и тут же вылетало из другого, ни на секунды не застревая в голове, - Дженни как будто видела следы своих слов, испаряющихся в воздухе. Ну не хочет ее Предмет, не хочет! Дженни продолжала по инерции, Предмет по инерции делал вид, что слушает. Резюме у него готово, подумала Дженни, он выложит его за десертом. И точно - подали десерт, и Предмет сменил тон.

- Миссис Галлей, прошу прощения за резкость, вы очаровательная девочка, но хватит мне читать лекции о финансовой стратегии бизнеса. Мой госпиталь один из самых больших частных госпиталей в Лос-Анджелесе. Мы существуем уже тридцать лет, у нас солидная репутация.

- Госпиталь не приносит прибыли.

- Откуда у вас такая информация?

- Иначе я бы не предлагала вам сотрудничество.

- О'кей, допустим. Но мы на режиме самоокупаемости, персонал исправно получает зарплату. И я в том числе. Мне достаточно. Не получаем прибыли? Временный конъюнктурный спад. Не впервой. Все наладится. Бизнес должен расширяться? Согласен. Не согласен, что надо ориентироваться на больных, выгодных с финансовой точки зрения. Невыгодным больным от ворот поворот? Госпиталь - гуманитарная организация.

- Вы неправильно меня поняли. Моя вина. Я плохо объясняла.

- Вы объяснили превосходно. Просто я знаю эту школу, школу вашего шефа доктора Якимуры. Пришел, увидел, победил! Как Гай Юлий Цезарь. Метод Цезаря хорош в сражениях. А госпиталь требует терпения. Репутация приходит с годами...

Теперь Дженни в одно ухо влетало, в другое вылетало. Эту музыку она знала наизусть. Предмет наслаждался собственным красноречием на тему гуманитарных принципов. Тема нашего разговора, уважаемый шкаф, была другая. Ваш госпиталь еще не горит, но уже попахивает паленым. Поэтому Предмет на свиданку пришел и увидел... девицу. Трудно выглядеть деловым партнером, внушающим доверие, в двадцать шесть лет. Вот если бы рядом с ней сидел Тони, который ни бельмеса в бизнесе, да ему и не надо - надувал бы щеки и молчал, - то Предмет сразу бы проникся к ним почтением. Урок на будущее. Взять Тони в партнеры. Профессорская осанка должна производить впечатление.

Предмет достал кредитную карточку.

- Разрешите мне заплатить за ленч, - сказала Дженни. - Ведь я вас приглашала. Разрешите мне хоть в такой мелочи сохранить лицо.

В глазах Предмета мелькнуло что-то человеческое.

- Вы расстроены, миссис Галлей? Зря. Я был с вами откровенен. О сложностях в своем бизнесе не принято беседовать с конкурентами. Понимаю, что вы потратили массу времени, проделали глубокую разведку. Догадываюсь, через кого произошла утечка информации. Буду вынужден наказать. Впрочем... проведем эксперимент. Как вам известно - а вам все известно, - лаборатория у меня на отшибе и не сводит концы с концами. Возьмите ее на баланс. Если случится седьмое чудо света и лаборатория вашими молитвами даст прибыль, прибыль делим пополам. Согласитесь, что я не такой упрямый осел, как вы думали. А вы так подумали? Файн! Доктор Хоффер вам завтра позвонит.

* * *

- Приемная профессора Сан-Джайста. Здравствуйте, Дженни. Секунду, отвечу по второй линии... Как погода в Лос-Анджелесе? У нас дождь и холодрыга. Конечно, я привык к вашим звонкам. Профессор сейчас работает в архиве. Нет никакой мистификации, Дженни. С помещениями в офисах всегда туго, и мы сняли в гостинице соседний номер, чтоб хоть как-то разгрузить профессора Сан-Джайста. На него тут большой спрос. Мы тоже в свою очередь воспользовались присутствием профессора, надеемся, он поможет нам разобраться в одном деле. Видимо, он задержится на несколько дней. Не беспокойтесь, Дженни, в одиннадцать вечера профессору Сан-Джайсту привозят горячий ужин из ресторана. Вашингтон все-таки не глухая провинция. Обязательно передам. Сенкью вери мач!

О нем заботятся. Прекрасно! Но кто "мы"?

* * *

Дорогу к аэропорту Лос-Анджелеса она могла проехать с закрытыми глазами. Иногда она себя называла "рейсовым автобусом". Кого только не встречала: родителей из Израиля, друзей из Канады и России, партнеров по бизнесу доктора Якимуры (по какой-то табели о рангах хозяин считал, что ему самому присутствовать в аэропорту не положено - посылал Дженни), но первый раз любимого человека.

Радио заиграло старую песню Пола Анки. Она включила приемник на всю мощь, чтоб заглушить шум фривея, и подпевала: "You are my destiny".

Он появился на выходе раньше, чем она ожидала, и Дженни не успела спрятаться за колонну. Отметила, что в самолет профессор сел в ее джинсовом костюме.

Она не хотела отпускать его ни на минуту. Для приличия предложила:

- Я отвезу тебя домой. Отдохнешь. Мне еще на работу и за Элей.

- О'кей.

Значит, действительно устал. Укатали Сивку на вашингтонских крутых горках. Надо ей помнить о разнице в возрасте.

Какой хитрец! Хулиган! Они поднялись в квартиру, и он тут же ее... извините. Не мог дотерпеть до ночи.

Потом он поехал с ней в госпиталь и привел в восторг ее отдел фразой: "Так вон он "кампутор", на котором ты подсчитываешь свои дневные калории".

И как Эля ему обрадовалась!

За ужином опять хулиганил: достал из бумажника пачку денег, отложил себе двадцать долларов, остальное вручил ей, на ее протестующие вопли - ноль внимания.

* * *

В субботу утром Джек взял Элю на сутки (что это с ним случилось?).

Хулиган профессор, зная, что Дженни и дня не проживет без магазинов, заставил ее идти в торговый центр пешком. Приятная получилась прогулка, туда и обратно - два часа. В отместку Дженни купила ему очередную рубашку. И перед тем как отправиться в кино, потребовала переодеться в сен-лорановский костюм.

Фильм. Молодая баба влюбилась в пожилого писателя. Писатель, неимоверный пакостник, наплевал на высокие чувства. Изменял ей направо и налево. После его сбила машина и он стал калекой. Баба к нему вернулась, исправно за ним ухаживала и... приводила в дом здоровенных бугаев. Парализованный писатель слышал из соседней комнаты стоны и крики бабы. Реванш.

Тони смотрел с интересом, а Дженни смотрела, как они вместе смотрятся на публике.

Поехали в ресторан. Сели за столик на отапливаемой веранде, чтоб Тони мог курить.

Видимо, под влиянием фильма Дженни пребывала в агрессивном настроении. А Тони ничего не замечал. И вообще он прилетел из Вашингтона более уверенный в себе. "Приемная профессора Сан-Джайста!" Якобы ему все это устроил университет. Любопытно знать, как отвечал этот якобы аспирант на звонки из Европы... "Здравствуйте, мадам Сан-Джайст. Не беспокойтесь, в одиннадцать вечера вашему мужу привозят горячий ужин из ресторана". Стоп, Дженни, ты же поклялась не возникать и не задавать щекотливых вопросов.

Она рассказала о свидании с Предметом.

- Понимаешь, он отмахнулся от меня. Бросил кость.

- Он не дурак. Осторожничает, проверяет. Подымешь лабораторию, он предложит еще что-нибудь.

Вот так. Искала сочувствия, получила Волгу, впадающую в Каспийское море. Ему с ней удобно, не нужно напрягаться, очень понятливая попалась девочка.

Он что-то заподозрил.

- Ты как-то загадочно на меня смотришь.

- Тони, за кого мы пили? За меня и Элю? Какая идиллия. И нет проблем. Я думала, думала и решила. Я не хочу быть твоей женой. Слишком много осложнений. Боюсь, я их просто не выдержу. Пустим все на самотек. Нам ведь и так хорошо?

На секунду ей показалось, что промелькнул кадр из фильма. Вместо Тони парализованный писатель.

Куда девалась профессорская осанка? Забормотал что-то сумбурное:

- Дженни, почему? Я тебя люблю. Для меня ты - моя жена. Моя будущая жена. Проблемы есть, но это мои проблемы, и я не хочу тебя в них впутывать. Мне не нужен легкий романчик. Дженни, пожалуйста, возьми свои слова обратно...

Тони отодвинул тарелку. Закурил.

Дженни созерцала картину. Разумеется, она догадывалась, что герр профессор принадлежит ей. Знать бы, до какой степени. Наполовину беременных не бывает. Ты сам, Тоничка, мудро рассудил, что Предмет не дурак, осторожничает, проверяет. Вот и я не дура. Проверка. И если это не реакция на испорченный вечер - извини! - то позволь мне загнать еще пару иголок. Терпи.

Он закурил вторую сигарету.

- Я забыл, с кем имею дело. Чуть расслабился, зазевался - и получил лапой с когтями по морде.

- Помнишь у Киплинга, Тони? "Я буду добр к твоим женам, Руб, сколько бы их ни нашел". Напрасно ты не ешь, дома ужина нет.

- Я не могу делать резких движений, Дженни. Резкие движения причиняют боль.

- Тони, я не тяну тебя за язык. Не ляпни что-нибудь такого, о чем потом будешь сожалеть. Я никому не желаю того, чего не желаю себе. Поэтому предлагаю разумный вариант. Хватит курить.

- У нас с тобой нет разумных вариантов.

- Как скажете, герр профессор. Учти, я в ситуацию несчастной и покинутой девочки не попаду. Не мое амплуа. В любом случае я не хочу больше слышать внезапных "я уезжаю". Ты свободный человек, мотайся по всему свету, однако сроки предварительно согласовывай со мной. Почему ты задержался в Вашингтоне? Кто-то приехал из Европы?

По его взгляду поняла, что не промазала. И закусила удила.

- Тони, в Америке все легко проверяется. Наводить справки по телефону моя профессия. В Вашингтоне ты прочел две лекции Какого черта ты там торчал?

Жалкое выражение его лица сменилось осмысленным. Последовал пассаж:

- Если ты когда-то был связан с системой, система тебя не отпускает, даже если ты из нее давно ушел. Как только ты начинаешь что-то раскапывать, раскапывать для себя, система это чувствует и спешит установить контакт. Контакт всегда возникает в причудливой форме. Коллега из университета, пригласивший на лекции. Попутчик в самолете в соседнем кресле. Врач, приехавший домой по вызову. Хозяин маленького придорожного мотеля (мотель затем может как сквозь землю провалиться). Официантка в ресторане, откровенно намекающая. Кстати, юную девицу, смело севшую ко мне за столик в кафе самообслуживания, я, честно говоря, принял за контакт. Система достаточно умна и денежные вознаграждения не предлагает. Принцип системы - взаимная выгода. Вы - нам, мы вам. То, что вы ищете, мы постараемся найти. А вы, пожалуйста, просмотрите эти материалы. Если вам удобно работать в Эмпайр Стейт Билдинг, не беспокойтесь, мы там снимем этаж.

- Если ты думаешь, что я хоть что-то поняла...

- Я объяснил в общих чертах. Дальше говорить не имею права.

- Тони, раз я показалась тебе юным контактиком, скажи, кто меня послал. Иначе я умру от любопытства. Система конкурирующих фирм? Масонская ложа? Инопланетная система? От тебя всего можно ожидать. Ты выстроил в своей башке светлое будущее, в котором я занимаю определенное место. Если это так - а не подлая попытка уйти от скользкой темы, запутав меня в системах (системах координат?), - то я имею право кое-что знать. Обещаю тут же забыть и заткнуться на всю жизнь.

- Система многолика.

- Тони, кто "мы"?

- В данном случае - ЦРУ.

- Мисс, - Дженни показала официантке на Тонину тарелку, - сложите это в пакет. Мы возьмем все с собой.

* * *

- Тони, что ты там копаешься наверху? Я разогрела ужин.

Естественно, он спустился с перекошенной рожей.

- Интересно, - ангельским голосом пропела Дженни, - что я сейчас услышу? "Дженни, иди спать, я ужинаю один". Или "Никогда с тобой не буду говорить ни о чем серьезном". Или... "я улетаю завтра в Вашингтон"?

Она легонько прижалась к нему, но ловко вывернулась из его рук.

- Садись. Ты надутый, как Эля. Обидели, обидели, обидели. Что ты пьешь? У нас, как в Греции, все есть. Сознайся: системный город ты нагородил в корыстных целях - поужинать в привычной обстановке.

- Зачем ты меня дразнишь?

- Потому, что ты лгун и негодяй. Скажи, откуда приезжали визитеры в Вашингтон? Обрати внимание, я не спрашиваю кто. Абсолютно неинтересно. До лампочки. Обещала не задавать вопросов? И ты поверил? Никогда не имел дела с бабами? Скажи, никогда? Так откуда? Жажду расширить свои географические горизонты.

- Из Москвы.

- М-да... С тобой и впрямь не скучно. Как ни странно, эта информация меня успокаивает. Но все равно ты лгун и негодяй. Поначалу меня заманил, а теперь крутишь динамо бедной девочке.

Опять его лицо передернуло.

- Вот ты о чем. Тебе недостаточно...

- Тони, тебя так приятно дергать за ниточки. Умора. Ведь я изучила каждую твою реакцию. Если ты об этом, ты прав. Мне недостаточно. Всегда буду тебя хотеть. Такая постановка вопроса устраивает? Продолжаю. Чем ты меня взял? Своими историями. И только я вошла во вкус, как ты стал отлынивать от работы. Профессор, сегодня вы читаете лекцию мне персонально. Готовьтесь. Ты так классно рассказываешь! "Ее взгляд пронзил сердце того, кто был предназначен ей судьбой"...

- А как бы ты сказала?

- Да просто у него на нее все время стоял. Понимаю, это не стиль восемнадцатого века. Между прочим, в лекциях ты гораздо откровеннее на сексуальные подробности. Пожалуйста, почаще. Жозефина ему делала?

- Дженни!

- Что?

- Побойся Бога!

- Почему?

- Речь идет об императрице Франции.

- А разве императрица не строчила? Ладно, сегодня оставим Жозефину в покое. Что произошло дальше с Сен-Жюстиком? Помню, помню, капитан Жером Готар. Профессор, умоляю...

Тони вздохнул:

- Это были самые черные годы его жизни.

IV. ПОЛКОВНИК ГОТАР

Это были самые черные годы моей жизни. События неслись стремительно, как конница Мюрата, имперский орел распластал крылья над Бельгией, Голландией, Италией, Баварией. Великая армия разбила свой бивуак на правом берегу Рейна, а мои часы остановились - сломалась пружина, кончился завод.

Десять лет я провел в казарме, обучая новобранцев военному ремеслу. Капитан Готар, инструктор, без всяких перспектив продвижения по службе. Продвигаться можно было в войсках, которые неумолимо продвигались на восток. Но я давно перестал писать рапорты о переводе в действующую армию, их явно клали под сукно. И однажды мне намекнули: не возникай. Я понял, что мне предназначено быть достопримечательностью казармы, своеобразным памятником старины. Наверно, новичкам показывали: вот плац, вот конюшня, вот ворота с вензелями, оставшимися со времен королевской гвардии, а вот капитан Готар, вечный тыловик, который до конца своих дней будет командовать учебным эскадроном.

Менялось начальство, менялся офицерский состав. Как быстро делались карьеры! Мой бывший приятель Отеро получил генеральские эполеты, мой бывший соперник Мишель Ней - маршальский жезл и миллионное состояние, моя бывшая любовница восседала на троне... А я привык за неделю до выдачи жалованья считать мелочь в кармане. Грустная необходимость Мне полагалось 233 франка в месяц. Весьма не густо, учитывая высокие парижские цены. В действующей армии все было за казенный счет, плюс различного рода надбавки. В тыловых гарнизонах офицеры платили из собственного кармана. Я находил такой порядок разумным и рациональным (как и все, что делал Император): люди должны рваться в боевые части, а не отсиживаться на зимних квартирах. Разве я поначалу не рвался? Но, как говорят наши чиновники, меня засунули в шкаф.

Уйти из армии, овладеть другой профессией? Какой? Торговать было бы противно, административные должности, как я догадывался, были для меня закрыты. Десять лет в казарме не прошли бесследно. Командовать эскадроном, рубить головы чучелам, перескакивать на коне изгородь, стрелять в деревянные мишени - вот и все, что я умел. А в казарме крыша над головой, 233 франка, капитанские погоны. И в дивизии ко мне относились с сочувствием, ибо знали мой послужной список: тяжелое ранение при форсировании Самбры, частичная потеря памяти.

На мою беду, память вернулась. Вернулась тогда, когда я осознал, что стал другим человеком. Другой человек в другой жизни. Где революционный энтузиазм площадей, фанатичная жертвенность якобинцев? Куда все подевалось? Народ, который когда-то радостно приветствовал Робеспьера, теперь ликовал при виде Императора. Революционеры-якобинцы, те, кто уцелел, ревностно служили в министерствах. Желчные журналисты, яро разоблачавшие козни агентов Питта, ныне пели дифирамбы властям. Писатели, художники, актеры, ранее кичившиеся своим вольнодумством, на полусогнутых, на четвереньках, ползком пробирались поближе к трону.

Со смешанным чувством я вспоминал наших врагов - Вернио, Жансоне, Гаде и других лидеров жирондистской партии. Ладно. Пусть Так сложилось. Или мы, или они. Но по сравнению с теперешними политиками, обладавшими одним достоинством гибким позвоночником, это были ораторы, мыслители.

Память вернулась. Я как бы очнулся в иной стране. Республиканская Франция, провозгласившая свободу, равенство, братство, сама посадила Бонапарта на трон, дважды открытым голосованием вручив ему полноту власти!

А ведь я уговаривал Робеспьера решиться на диктатуру, я предвидел ее неизбежность. "Я уговаривал, я предвидел..." Это походило на склоку под могильной плитой, где гнили кости моих товарищей и единомышленников. Мы были забыты, никому не нужны. Нас как будто никогда не существовало. Если нас вспоминали, то с ужасом и отвращением.

Разумеется, святотатство, неблагодарность судьбе, однако - клянусь! - я порой завидовал погибшим. Они не ведали, что произошло потом, а я, живой мертвец, заключенный в склеп казармы, наблюдал все воочию.

Парадокс был в том, что Франция получила почти все, о чем я мечтал Рабочие имели хлеб и работу, крестьяне - землю. Главное, во что я вкладывал в свое время столько сил, - была создана Великая Армия, в которой лучшие офицеры выдвигались на командные посты.

Но, словно в издевку, все это произошло вопреки нашим теориям и убеждениям.

Свободе, равенству и братству наш горячо любимый народ предпочел спокойствие, порядок и стабильную зарплату. Генерал Бонапарт повел в Италию голодную, плохо обмундированную армию. В Италии армия, что называется, отъелась и приоделась. По моей теории, грабеж населения подрывал боевой настрой войск. Не тут-то было, итальянская кампания - серия блистательных побед!! Феодальная Европа рушилась не вследствие революционной пропаганды, а благодаря наступлению французских дивизий.

Каюсь, униженно бью себя в грудь - однажды я усомнился в провидческом гении Наполеона Бонапарта. Нельзя, никак было нельзя оставлять экспедиционный корпус в Египте. Одиночное плавание Бонапарта на корвете через Средиземное море, контролируемое полностью эскадрой адмирала Нельсона, представлялось мне чистым безумием. Даже если дико повезет и он доберется до родных берегов, то народ встретит генерала презрением и насмешками: сбежал, бросил армию на погибель...

Франция встретила генерала как Мессию. Пинком под зад Бонапарт прогнал Барраса (я не очень рыдал по этому поводу) и установил консульское правление. И почти тут же исчезли воровство, коррупция, спекуляция, то, чем так прославилась Директория. Народ почувствовал твердую руку.

И тогда я понял, что ничего не смыслю в настоящей Политике, что настоящая Политика (с большой буквы), как и военная стратегия - это искусство появляться в нужный момент в нужном месте, и, на счастье Франции, такой человек появился. Я не смею о нем судить. Он на своем месте, ему решать судьбы страны и Европы. Мое же место - казарма. Мои заботы - подготовка к очередному смотру и подсчеты своих жалких франков, чтоб выкроить себе денежку на рубашки, вино, сапоги.

По-прежнему внимательно я читал газеты и все меньше книг. Сюжетные выдумки романистов казались мне тоскливым бредом по сравнению с причудливыми изгибами моей биографии. Что же касается энциклопедистов, которыми я раньше так увлекался - Руссо, Монтескье, Вольтер, - да, я перечитывал их труды с интересом... и вдруг ловил себя на циничной, озлобленной мысли - дескать, вы целый век искали в муках универсальную истину, а ее играючи нашел генерал Бонапарт. "Во всех запутанных теоретических философских дискуссиях большие батальоны всегда правы".

Оставалась загадка Девятого термидора, над которой, честно говоря, я уже не ломал голову. Те люди, что меня спасли (Зачем? В чем заключалась интрига? Никогда не узнаю!), теперь должны были вести себя тише воды, ниже травы. Ведь полицией правил всемогущий Жозеф Фуше, предатель и мой злейший враг. Тоже романтическая биография: бывший священник, друг и поклонник Робеспьера в Аррасе, комиссар Конвента, потопивший в крови волнения в Лионе (когда я сообщил об этом Робеспьеру, Максимильен отмахнулся: "Жозеф малость перестарался"), и, наконец, организатор Термидорианского заговора.

Жозеф Фуше. Образцовый шеф полиции. Горе мне и горе тем людям, что меня спасли, если сверхсекретное досье попадет ему в руки. Впрочем, я полагал, что мои покровители из той породы людей, которые умеют заметать следы. Между прочим, их давно могли уволить из полицейских служб (сколько было чисток!). Вообще-то мог проводиться (кем?) эксперимент: сломанная карьера, мизерная зарплата, тупой, тяжелый каждодневный труд - и все это в течение долгих лет! подрубали честолюбивые планы человека надежней, чем гильотина. Вот о чем нам надо было задуматься, когда мы устанавливали режим террора. Но у нас не было в запасе долгих лет...

Надо! Не надо! Опять склока под могильной плитой.

Министр Жозеф Фуше выслушивал доклады в своем кабинете и делал пометки на тайных донесениях.

Капитан Готар в своей маленькой клетушке тоже делал записи на клочке бумаги. Какие? Стыдно признаться. Столбики цифр. Сколько, кому и за что должен. Арифметика определяла сознание. И еще требовалось исхитряться, экономить, чтоб набрать необходимую сумму, ну да, на это самое. Конечно, я представлял собой неплохую партию для порядочной девушки из бедной семьи, однако после несчастного романа с Жозефиной мои чувства атрофировались. Выступать в роли соблазнителя? Пардон. Что у меня сохранилось, так это понятие чести. Эпоха бескорыстных мастериц прошла. Молодые вертихвостки жаждали обогащаться (Чем они хуже ростовщиков и спекулянтов? Бесспорно лучше). Я их понимал. Веяние времени. Короче, примерно раз в месяц. Исключительно для здоровья. Я предпочитал платные услуги.

* * *

Подготовленные нами полки уходили в действующую армию, дивизия принимала новых рекрутов. Но сначала устраивали учебный парад, и в этом году маршал Журдан удостоил смотр своим присутствием, а потом соизволил посетить казарму, побеседовать с офицерами. Беседа заключалась в том, что маршал Журдан говорил, а офицерский состав, выпучив глаза и выпятив грудь, благоговейно слушал.

- Слава Франции, наши великие победы - всем мы обязаны гению Императора. Господа офицеры, в ранце каждого солдата лежит маршальский жезл. Чтоб заслужить его, надо проявлять смелость, смелость и еще раз смелость...

(Никто не осмелился почтительно поправить маршала, уточнить, что в данном случае он цитирует не Императора, а Жоржа Дантона.)

- ...и тут нам пример подает сам Император, когда под убийственным огнем взял знамя, шагнул первым на Аркольский мост!

Далее маршал Журдан скромно сообщил, что нечто подобное, разумеется, никак не сравнимое с великим подвигом на Аркольском мосту, произошло в битве при Флерюсе. Огонь неприятеля был так силен, что наши войска заколебались и какие-то части попятились. Но он, Журдан, тогда еще полковник, и маршал Бернадот, тогда еще тоже полковник, подняли древки знамен и повели полки в атаку, и такой был сокрушительный напор, что враг не выдержал, побежал, и победа при Флерюсе решила судьбу Революции.

Господа офицеры стоя аплодировали герою.

* * *

...Все было так. Более того, полковник Журдан разработал диспозицию. Все развивалось согласно его плану, пока наша кавалерия не попала под шрапнельный огонь и не начала улепетывать, увлекая за собой пехоту. "Надо сгруппироваться, - закричал Журдан, - даем команду отступать". "Бернадот, - сказал я, - берите знамя или черт знает что, но так, чтоб солдаты нас видели. Офицеры, вперед!" "Вас перестреляют, как куропаток", - причитал Журдан, но мы уже шли с Бернадотом и Бернадот держал знамя. Воздух свистел и грохотал, но пехота нас увидела. Справа, навстречу противнику, стремительно выдвигался марсельский полк, и очень скоро я заметил, что слева от меня, обнажив саблю, идет Журдан.

Потом я понял, что нам помогло. Передовые части неприятеля бросились преследовать отступающие войска и тем самым помешали своей артиллерии вести прицельную стрельбу. По всем правилам войны мы должны были пятиться ("перегруппировываться" - эвфемизм Журдана). Наша внезапная атака застала противника врасплох и изменила ход сражения.

Однако кому теперь интересно, как все происходило на самом деле? Победителей не судят, победители придумывают лестные для себя легенды, которые входят в учебники Истории.

Вот уж точно, чего не боялся храбрый маршал Жан-Батист Журдан, так это появления в зале неудобного и ненужного ему свидетеля. Комиссар Конвента Сен-Жюст был казнен Девятого термидора на площади Революции. Покойники не воскресают и не корректируют патетических рассказов. А дисциплинированный служака капитан Готар вежливо аплодировал почетному гостю казармы и эгоистически молил Господа Бога даровать ему (Готару, а не маршалу) увольнительную в город, с тем чтобы какая-нибудь красотка с помощью бутылки хорошего вина и профессионального мастерства (плакали мои новые сапоги!) отбила - у Готара, а не у маршала - утомительную привычку вспоминать подробности.

* * *

Август 1806 года выдался ужасный. Немыслимые для Парижа жара и духота. Хотелось раздеться донага, прыгнуть в Сену (и никогда не вылезать из воды) или отлежаться в прохладной темной комнате с закрытыми жалюзи на окнах. Однако ежедневно полк выезжал на полигон в Монтрё, и полковник Паскаль Тордо, командир нового типа - молодой, самоуверенный (он отличился под Аустерлицем), - нещадно гонял эскадроны по самому солнцепеку. В этот день четверо моих новобранцев грохнулись наземь в обмороке. Их облили водой из ведерка и заставили подняться в седла. Я предложил Тордо устроить передышку, подождать, пока солнце не так будет печь. Зачем напрасно мучить ребят? Им еще предстоит хлебнуть лиха.

- Готар... - сказал полковник и начал считать про себя до пяти...

Ну не сложились у нас отношения! Он мне нравился, Паскаль Тордо, энергичный, удачливый, знающий себе цену, а я его явно раздражал. Я был для него музейным экспонатом из прошлого века, сразу родившимся старичком и бездарностью. Думаю, он бы меня вышиб в отставку, но я был единственным в полку, кто обладал тайной удара покойного Лалонда (царство ему небесное!). Правда, Паскаль Тордо утверждал, что в современной войне вольтижировка отошла на второй план, а все решает скоростной маневр. Тем не менее кто-то должен в казарме обучать солдат технике рукопашного боя. То есть Паскаль Тордо был вынужден меня терпеть и, чтоб не срываться в крик, каждый раз говоря со мной, делал паузу. У офицеров его Императорского Величества модна была ироническая интонация

- Готар, - досчитав до пяти, полковник успокоился, - довожу до вашего сведения, что в армии, действующей армии, не существует плохой или хорошей погоды.

Нам в утешение существовал календарь. В августе солнце садится пораньше, и к вечеру полегчало. Мы возвращались серые от пыли, прилипшей к нашим лицам и мундирам. Мой эскадрон замыкал колонну. Вдруг впереди раздались крики: "Да здравствует Император!" Подали команду съехать на обочину. Показались всадники в парадной гвардейской форме, а за ними запряженная шестеркой лошадей золоченая карета с буквой N на дверцах. Поравнявшись с полком, карета сбавила ход. И хоть все знали, что Император в Германии, Паскаль Тордо и старшие офицеры сопровождали карету, сабли наголо.

Солдаты подтянулись, повеселели, а когда отодвинулась красная шторка и из окошка выглянула Императрица, опять грянул приветственный клич: "Vive L'Empereur!"

Карета остановилась. Императрица милостиво улыбнулась Паскалю Тордо. Дала знак приблизиться. Нет, не ему. Майору Дефоржу?

Как боевые офицеры разбирались в державной мимике? Разбирались, понимали без слов. Удивленные взоры обратились на меня.

Я медленно, бочком подъехал на коне. За десять лет я видел ее впервые, и было впечатление, что она совсем не изменилась, годы над ней не властны, такая же красота, разве что более строгая.

Жозефина пристально смотрела на меня. Я пытался расшифровать ее, как всегда, загадочный взгляд Пожалуй, так смотрит принцесса, бывшая Золушкой, случайно попав в свою прежнюю убогую обитель.

"О Боги, неужели я жила тут, в такой нищете?" А я был взволнован, смущен и растроган - меня узнали, меня помнят! Я забыл, что женщины забывают все, кроме давних обид. И публично получил по морде.

- Бедный Жером! - громко и отчетливо сказала Жозефина. - Вы все еще капитан? Это несправедливо. Надо было написать мне прошение.

Я не успел раскрыть рта, как шторка задернулась, вальяжный кучер хлестнул лошадей, и карета с гвардейским эскортом укатила.

Можете вообразить, какие рожи были у офицеров нашего полка, невольных свидетелей этой сцены.

Через неделю Паскаль Тордо торжественно объявил перед строем, что приказом военного министра маршала Бертье мне присвоено звание полковника. Паскаль Тордо старался быть любезным, даже слишком, но глаза его меня не обманывали, в них читалось: "Я заработал свои погоны в боях, кровью, а не по протекции..."

Да, я все понимал, однако надо понять, до какой степени я опустился за эти годы, ибо первой моей реакцией - признаюсь перед Страшным Судом - была арифметика. Теперь мое жалованье увеличат на 330 франков!

* * *

26 августа Пруссия предъявила Франции ультимативные требования: увести все наши войска на левый берег Рейна. Пруссия была самым могущественным государством Северной Европы, и, как в 1792 году, герцог Брауншвейгский грозил походом на Париж. Но Франция стала другой, и армия, уверенная в своей силе, восприняла прусский ультиматум как неожиданный подарок. Война! Можно отличиться!

Для офицеров, естественно, война - хлеб насущный. Удивительно, что солдаты рвались на фронт.

Я давно заметил, как меняется рядовой состав. В лучшую сторону. Тоже закономерно. За десять лет быть военным стало престижной профессией. Думаю, мало кто из ребят надеялся, что маршальский жезл лежит именно в его ранце, но все знали, что путь к офицерским погонам лежит через действующую армию.

Я вспоминал последний смотр, на котором присутствовал маршал Журдан. Ах, как славно проходили эскадроны! Мы подготовили отменную дивизию. И я ловил себя на постыдной штатской мысли: "Пусть ребят подольше держат в резерве". За десять лет в учебном полку поневоле превращаешься в наседку. Еще немного, и вместо армейских команд буду бормотать: "цып, цып, мои цыплята".

Каприз Жозефины нарушил чью-то игру. Капитана Готара можно было "прятать в шкафу". Новоиспеченному полковнику Готару нечего было делать в казарме. Я, что называется, всплыл на поверхность. Меня срочно перебросили в Германию, в корпус маршала Нея.

* * *

Приближающийся гул артиллерийской канонады лучше всяких дорожных указателей и карт вел нас на Йену. Мой полк шел в авангарде корпуса. Успеем или не успеем? Мы торопились, словно на свадьбу, словно на дележку пирога. Прибыли в разгар сражения.

Шеренги прусских войск в белых мундирах прицельным ружейным огнем только что отбили атаку нашей пехоты. По диспозиции мы должны были с ходу вступить в бой. Я приказал командирам развернуть эскадроны широким фронтом и - рысью вперед! Мне показалось - командиры не поняли приказа. Я повторил: широким фронтом! Иначе пруссаки - недаром я столько лет изучал их тактику в казарме искусно отступят, и мы попадем в окружение.

Я получил полк три дня тому назад. Возможно, офицеры с боевым опытом не очень доверяли мне, назначенцу из Парижа. Чтоб рассеять их сомнения, я рубился в первых рядах.

В сущности, битва "стенка на стенку" - это тяжелая, изнурительная работа. Как на казарменном плацу. Но здесь без права на ошибку Или ты достанешь противника саблей, или он тебя штыком и пулей. Когда бой кончится, если он кончится, если тебе повезет, если останешься в живых, - тогда поговорим об эмоциях.

Прусская "стенка" медленно отступала под нашим натиском, но держалась. Внезапно, без всякой видимой причины, неприятель дрогнул и бросился наутек. И тут я заметил впереди улепетывающих пруссаков синие мундиры французской кавалерии.

Позже мне объяснили, что произошло. Следовавшие за нами полки вклинились в пруссаков колоннами, протаранили пехотные цепи и оказались за спиной противника.

* * *

Поздно вечером солдаты жгли костры, пили вино, пели песни. Армия ликовала. Все знали, что пруссаки разбиты наголову. Император объезжал бивуаки, поздравлял офицеров с великой победой.

Я не принимал участия в общих торжествах. Я чувствовал, что совершил серьезный промах. В моем полку было больше всего потерь личного состава. Служебный эвфемизм. Мои молодые солдаты спешили на Йену, как на свадьбу, а я их завел в мясорубку.

Прискакал нарочный, сказал, что меня вызывают в штаб корпуса.

Когда я вошел в штабную палатку, маршал Ней, оживленный и бодрый (как будто не было трехсуточного марш-броска и утомительного дня сражения), прощался с корпусным начальством, каждому пожимал руку, говорил благодарственные слова. На меня зыркнул глазом и обратился ко всем:

- Спасибо, господа, и еще раз - браво! Не хочу вам портить праздник, поэтому предпочитаю поговорить с полковником наедине.

- Покорнейше прошу вас учесть, Monsieur le Marechal, - почтительно сказал командир нашей дивизии, - полковник Готар сам повел полк в атаку и бился в первых рядах.

Мой генерал пытался меня защитить!

- Геройски сражалась вся ваша дивизия, - ласково улыбнулся ему маршал Ней.

Улыбка сошла с его лица, как только за последним генералом опустился полог палатки. Страшен был в гневе первый маршал империи, непобедимый Ней!

- Откуда вы свалились, Готар? Что за архаическая манера воевать? Так воевали при Бурбонах и Капетах: выстраивались фронтом и под барабан в атаку, как на параде. Наша армия прорывает оборону противника колонной, массированным кулачным ударом! Так обучают новобранцев в казармах? Чудеса! Недаром я говорю солдатам: забудьте все, чему вас учили тыловики, не нюхавшие пороха! Кто вас назначил в мой корпус? Бертье? Идиот Бертье и прислал идиота. Я бы вам не доверил даже роту пожарной команды. Как прикажете с вами поступить, Готар? У меня боевой корпус, не богадельня.

- Проще всего меня убить, - ответил я, стараясь выдержать его взгляд, - и у вас не будет никаких забот с офицером, которого заперли в казарме и не пускали в действующую армию. Кстати, вы уже пробовали это сделать одиннадцать лет назад, когда мы дрались на дуэли на площади Святой Екатерины.

Маршал нахмурился:

- Дуэль? С вами? Вы, случайно, не сумасшедший? Постойте, мне знакомо ваше лицо. - И вдруг Ней развеселился: - Помню! Хорошо помню! Если бы не вмешалась полиция, я бы вас порубил, как капусту. Однако, Готар, вы же тогда меня выручили. Вы сказали патрульным, что мы устроили урок фехтования на потеху публике. Ха-ха! На потеху! Я еще подумал: "Отважный малый". Не знаю, долго ли вас мариновали в участке, а меня быстро отпустили. - Теперь маршал смотрел на меня с любопытством: - Да, сколько лет прошло... И вы их провели в казарме. Вас здорово задвинули... Были какие-то основания?

- А вы не помните, из-за кого мы дрались на дуэли?

Судорога передернула лицо маршала Нея, но он тут же взял себя в руки.

- Не помню, полковник. И вам не советую. Ладно, сегодня мы празднуем победу. По этому поводу - и только по этому! - я сохраняю за вами полк, но подержу вас какое-то время в резерве. Набирайтесь опыта. Как видите, я стараюсь вас прикрыть. Но не забывайте, у Императора отличная память. Мне передали, что он наблюдал ваш маневр и воскликнул: "Какая бестолочь!" Он когда-нибудь вспомнит, и тут я буду бессилен.

* * *

Мокрый снег, ледяной ветер. Какой уж там аллюр! Наши бедные кони вязнут в грязи. Закоченевшие пальцы с трудом сжимают эфес сабли. Снежный заряд слепит глаза. Нас накрывает белая, клубящаяся, обжигающая холодом волна. Небо рухнуло. Земли не видно. Вой снежной бури заглушает ружейные залпы. Слева и справа, как привидения, слабо маячат силуэты моих солдат. Неожиданно, словно разорвали белый занавес, буря уносится. Свет? Светопреставление! Прямо перед нами стена русских войск, и заблудившийся луч солнца играет на их штыках.

И потом все повторяется. Снова и снова сквозь слепящую белую тьму мы идем (бредем!) в атаку и натыкаемся на стену русских штыков.

Это не кошмарный сон. Это восьмое февраля, битва при Эйлау.

Прав был полковник Паскаль Тордо. В армии не существует плохой или хорошей погоды. Я бы уточнил: в армии существует только плохая погода. Кони месят копытами грязь. Снег, ветер, дикий холод. Эйлау.

Русские стояли.

Мы атаковали так, как нас учили наши маршалы: Ней, Мюрат, Даву. Мы вклинивались колоннами, били кулачным ударом.

Русские стояли.

Мой полк поредел наполовину. В других частях было еще хуже. В сумерках последней атаки мы шли по трупам. Император ввел в бой весь свой резерв кавалерии. Никогда не видел такую массу конницы. Фронтальный напор семи дивизий отодвинул русскую стенку.

На этом сражение кончилось.

При свете факелов мы подбирали раненых. Император объезжал побоище. От его свиты отделился всадник и направился в нашу сторону. Когда он приблизился, я узнал маршала Нея. Маршал задержался у подводы со стонущими людьми, затем выпрямился в седле и отдал нам честь:

- Молодцы, ребята! Браво, полковник Готар!

Но в его голосе не чувствовалось радости.

* * *

Густые белые хлопья кружились в воздухе, когда мы подъехали к заиндевевшим воротам немецкого замка, в котором размещалась зимняя штаб-квартира Императора. У меня было недоброе предчувствие, и почему-то я подумал: снег заметает мои следы, я могу исчезнуть бесследно.

Часовые козырнули сопровождавшему меня офицеру штаба, нас пустили во двор, мы спешились, наших коней увели.

В замке на первом этаже громкие, оживленные голоса, мелькание гвардейских мундиров, запах кухни. На втором этаже тишина, в нишах коридора застыли фигуры средневековых рыцарей с закрытыми забралами. И опять тревожная мысль: это не пустые железные панцири Прусского ордена, может, чьи-то глаза наблюдают из прорезей шлема за идущими по коридору? И вообще, вызов к Императору - это предлог (почему меня? с какой стати?), на самом деле я окажусь там, где однажды побывал - в помещении военной разведки, оборудованном для допросов.

...Свет ослепил. В зале пылали сотни свечей. Император в оливковом мундире без эполет сидел за большим столом и что-то писал. При моем появлении он даже не поднял головы. Зато от стены отделился человек в черном сюртуке и пошел мне навстречу. Фуше, министр полиции!

Что все это значило? Великая честь? Или сбывались мои худшие опасения? Мысли закружились беспорядочно, как снежные хлопья в воздухе. Я ощутил себя в разных временах - испытал нечто вроде раздвоения личности. Но в этом хаосе проглядывалась какая-то логика, странная логика. За столом сидел не бригадный генерал артиллерии Бонапарт, которого я видел близко тринадцать лет тому назад в Революционном трибунале, - нет, Император, Наполеон, Сир! И я был для него всего лишь безвестным полковником Готаром. А всесильный министр мог спокойно стереть меня в порошок, однако в моих глазах он по-прежнему оставался депутатом Конвента, презренным Жозефом Фуше, интриганом и организатором Термидорианского заговора. И поразительно, он это понял, ибо, сладко улыбаясь, шепнул мне приветствие, как раньше, бывало, в Якобинском клубе:

- Салют, гражданин!

- Салют, предатель, - ответил я тихо, но жестко.

Он насупился, поиграл лицом, стараясь произвести самое зловещее впечатление. Полковник Готар отметил, что технику наведения страха министр освоил великолепно: тонко сжатый рот, раздувающиеся ноздри, обжигающий огонь темных зрачков. Наверно, даже высших полицейских чинов, не угодивших министру, пробирала дрожь. Но тот, кем я был раньше, помнил, что Жозеф Фуше панически боялся моего взгляда, и Фуше это тоже помнил. Театральным жестом он вознес руки к потолку и опять расплылся в приторной улыбке:

- Не надо беспокоить тени прошлого, полковник Готар, они этого не любят.

- О чем вы там шепчетесь, заговорщики? - раздался голос Императора, и хоть в голосе звучала ирония, мы с Фуше отпрянули друг от друга.

Строевым шагом я подошел к столу и отрапортовал:

- Полковник Готар, командир второго драгунского полка из корпуса маршала Нея прибыл по вашему приказанию, Сир!

Я не скрывал своих эмоций. И впрямь, мог ли я мечтать еще года два тому назад, что меня удостоят высочайшим вниманием! Благословенный день! Видеть перед собой Великого полководца, Императора Франции! Готов умереть за него и за Отечество!

Император откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди. Знаменитая поза. Он молча меня рассматривал. Его глаза, все понимающие и схватывающие, обладали такой силой, что я поплыл, скукожился и начал тупо созерцать свои сапоги.

- Тонкая работа, Фуше, - услышал я голос Императора. - Невероятно. Разумеется, полковник Готар выполнит любой мой приказ и геройски погибнет, штурмуя русские редуты. У меня хорошая зрительная память, но я, пожалуй, его бы не узнал. Хотя что-то проскальзывает в его взгляде, что-то осталось от Ангела Смерти.

Когда он успел это заметить? Спросить? Императору вопросы не задаются. Мне много раз рассказывали: аудиенция у Императора заключается в том, что Император произносит монологи, а все присутствующие благоразумно помалкивают. Однако, видя, как вольготно, без робости (удивительно!) передвигается по залу Фуше (то он за моей спиной, то за спиной Императора), я догадался, что лишь министр полиции имеет здесь право слова. И какое-то мелкое чувство - ревности или зависти? - кольнуло меня.

- Я помню, как он внезапно появился в Революционном трибунале, - продолжал Император. - Я не знал, кто это, но по тому, как судьи пригнулись и пришипились, понял, что именно он, а не они, будет решать мою судьбу. Фуше, ему ведь отрубили голову? А выглядит он замечательно. Моложе нас.

- Сир, на гильотине казнили глухонемого разбойника, внешне похожего на него, - ответил Фуше (без робости, без робости! - милостивые государи, Фуше беседовал с Императором почти на равных!). - Робеспьер был ранен, Кутон впал в истерику. Царила такая неразбериха, что мне удалась подмена. Ему дали стакан воды, он упал и не приходил в сознание. Ночью я тайком вывез его из Шотландского колледжа...

- Надеюсь, такой стакан воды меня минует?

- Сир! - верноподданнически взревел министр.

- А зачем вы это сделали?

- Услуга за услугу. В тот день он стоял на трибуне, скрестив руки, и не произнес ни слова. Если бы заговорил - Термидор был бы невозможен.

- Вот чему я не верю, так это благородным помыслам моего министра полиции, - язвительно рассмеялся Император. - Если вы что-то задумали, то с дальним прицелом.

- В октябре 95-го года он нам очень помог. И пригодится еще, - бесстрастно ответил Фуше.

- И пригодился ранее, когда спал с моей будущей женой?

- Сир! - невольно вырвалось у меня.

Фуше довольно грубо сделал мне знак - дескать, тебя не спрашивают. Но Император опять соизволил посмотреть в мою сторону:

- Полковник, вы предприняли бестолковый маневр при Йене, - (сбылось предсказание Нея, Император ничего не забывал), - потом вы выравнялись. При Эйлау дрались отменно. В общем, я вами доволен. Полк - для вас мало. Но что вам предложить? Вы были инициатором смелой контратаки при Флерюсе... Маршал Журдан может рассказывать сказки кому угодно, только не мне. Правда, рядом с вами находился Бернадот. - (Император переглянулся с Фуше. Продолжение другого диалога, в котором мне не было места. Еще меньше я хотел бы оказаться на месте Бернадота... Что-то я уловил в воздухе.) - Бернадот мне почти родственник, без всякой логики (для меня!) добавил Император. Взгляд на Фуше, потом - на мою скромную особу. - Итак, вернемся к Флерюсу. Совсем неплохо по тем временам, хоть и рискованно. Теперь это прошлый век. Мюрат контратакует играючи. А как Сульт взял плато Аустерлиц кинжальным ударом? Согласитесь, другой класс! На маршала вы не тянете. Кроме того, - в голосе Императора появились капризные нотки, - я не желаю, чтоб в моей армии служил человек, который спас мне жизнь и у которого был роман с моей женой. Такое соседство мне не нравится. Тем не менее я не желаю быть вашим должником. У меня свои принципы. Поэтому выбирайте: королем в Швецию или послом в Россию? И подальше с моих глаз!

Я - король Швеции? Я - посол в России? О чем говорит Император? Может, у меня начались галлюцинации?

- Сир, будьте покойны. Полковник Готар примет новое назначение, - учтиво заверил Фуше. Затем так же учтиво он кивнул мне, показывая, что аудиенция окончена.

Мне стало жутковато. Любезность министра, не знаю почему, пугала. Словно проснулся звериный инстинкт и я нутром почувствовал опасность. В голове пронеслось: "Снег заметает мои следы. Я исчезну бесследно".

И не презренный интриган Фуше, депутат Конвента, провожал меня по коридору, когда за нами затворились двери приемной Императора, - нет, министр полиции! И он знал, что я это знаю.

- Полковник, сейчас в моем кабинете я вам изложу суть дела, - любезным тоном дьявола объяснял министр. - Император перекраивает карту Европы. В Швеции положение нестабильно. Континентальная блокада там непопулярна. Мотовство и легкомыслие короля Густава раздражают народ. Естественно, проанглийская партия...

На повороте (коридор загибался дугой, следуя конфигурации наружных стен замка) министр чуть-чуть ушел вперед. Такое было впечатление - оглушающее, последнее, - что средневековый рыцарь, застывший в нише, ударил меня сзади алебардой.

* * *

Они, эти канальи и ублюдки, свора эмигрантов, ничего не умеют и не хотят делать сами - только чужими руками! Они боятся привести приговор в исполнение, но держать маршала Нея под стражей еще страшнее - вдруг стража ненадежна? Он, маршал Ней, прекрасно понимает куриную логику дряблого короля и его камарильи. На подмогу вызвали наследного принца шведского престола - ха-ха! - Жана Батиста Бернадота. Пусть один маршал бывшей империи расстреляет другого! Публике это будет подано, как сведение старых счетов. А мешок с дерьмом - Луи Восемнадцатый выходит сухим из воды. И у шведских солдат не дрогнет ружейный прицел. Вот что придумали, курвы! Тюрьму обложили тройной охраной, да тюремные стены имеют уши. Не сегодня, так завтра появится Бернадот.

Ней подставил табуретку, взобрался на нее и попытался через решетчатое окно заглянуть в тюремный двор. Стекло покрыл иней, и в синеве декабрьского утра он бы все равно ничего не увидел. К тому же, подтягиваясь к окну, он потерял равновесие и чуть не грохнулся с табуретки. От этой неудавшейся глупой затеи маршал пришел в еще большую ярость.

Merde! Как он ненавидит холода! С зимой у него связаны все неудачи: Эйлау, отступление из Москвы, переправа через Березину... По иронии судьбы, что ли, Император дал ему титул Князя Московского? Бр-р-р! Любая выжженная солнцем испанская провинция, только не Москва. Он ведь по темпераменту южанин. А Бернадот прижился в Швеции, не зябнет. Неужели Бернадот пришлет за ним конвой, а сам будет прятаться за спинами солдат? Нет, Бернадот не трус и в каком-то смысле человек чести, хоть и переметнулся на сторону коалиции. Недаром, когда Император отрекся в Фонтенбло, военные, и Ней в том числе, предлагали кандидатуру Бернадота в правители Франции, да Сенат проголосовал против. Немудрено. Фуше и Талейран уже плели свои интриги... Конечно, лучше всех Бернадота знал Император. То ли в шутку, то ли всерьез повторял (и Ней сам его слышал): "Бернадота надо расстрелять или сделать королем". И сделал. А в благодарность...

"Вот как вы отблагодарили Императора, маршал! - скажет Ней, когда Бернадот перешагнет порог этой камеры. - А теперь не стыдно ли вам быть на посылках у толстозадого кретина и всей этой дряни, которые ничего не забыли и ничему не научились? Видя вашу жалкую роль, я ни секунды не жалею, что в марте присоединился к Императору. Есть и на моей душе грех, ляпнул сгоряча: "Если Наполеон высадится на юге, я его поймаю, посажу в клетку и привезу в Париж". Продажные газеты это напечатали. Но Император забыл мои слова, Император простил меня. Вот величие души! Увы, нам фатально не повезло при Ватерлоо. Злой рок. Иначе не гулять бы эмигрантской своре по нашей земле. Меня обвиняют в измене. Но одиннадцать лет тому назад вы, Бернадот, и я, Ланн, Массена, Бертье, Даву, Мюрат, Келлерман, получая маршальские звания, присягали на верность Императору. В чем, спрашивается, измена, кто кому изменил? В Швеции вас избрали наследным принцем, потому что так захотел Император. Я, маршал, нисколько не сожалею, что ухожу из жизни в расцвете сил. Я имел все: славу, почести, богатство, ибо честно служил Императору и своей стране. Разумеется, "заблудись" я с корпусом, как это сделал в решающий момент Ватерлоо маршал Груши, - никто бы меня пальцем не тронул. При нынешнем режиме трусость поощряется. - (Нет, про славу и почести и так далее говорить не стоит. Получаются жалобы, недостойные офицера.) Надо сказать так: - С чем вы приехали, маршал? Привезли радостную весть, что меня не казнят, как вора и разбойника, на гильотине, а расстреляют? Не вам ли я обязан таким снисхождением? Если "да" - спасибо. Встать перед строем - это своего рода продолжение армейской службы. Вы, маршал, достойно воевали в наших рядах, но попадись вы мне под руку после Ваграма, когда вы проявили удивительную пассивность, я бы первый поставил вас к стенке, у Императора было такое намерение, да победа все списала".

Шаги! Множество шагов! Шаги по лестнице, шаги по коридору. Четкий строевой солдатский шаг, приближаясь, гулко резонировал в тюремных стенах.

Маршал Ней накинул на плечи шинель, выпрямился и по-наполеоновски скрестил руки. Вот так встретит смерть.

Лязгнули засовы, дверь открылась, солдаты в шведской форме внесли подсвечники, камера наполнилась светом. Ней успел подумать: "Койка не заправлена, беспорядок", но тут вошел высокий человек в зеленой шинели с золотыми эполетами, рявкнул что-то на чужом лающем языке (шведском?), и солдаты оставили их наедине, закрыв за собой дверь.

Маршалы молча смотрели друг на друга, набычившись, как перед дуэлью. Дуэль? Почему дуэль? С Бернадотом он не дрался на дуэли. Ней давно не видел Бернадота, естественно, с годами лицо Бернадота несколько изменилось, исчезло выражение веселой удали, с которой Бернадот выслушивал поздравления Нея после Аустерлица, а так Бернадот все тот же... Однако цепкая зрительная память подсказывала Нею - странные, нереальные ощущения, - что он встречался с этим человеком в иных обстоятельствах.

Волевым усилием отбросив мистику, Ней начал заранее заготовленную речь:

- Не стыдно ли вам быть на посылках у толстозадого кретина?

- Маршал Ней, - прервал его Бернадот, - у нас мало времени. В саквояже как в камере очутился черный саквояж, Ней и не заметил - вы найдете все необходимое. Быстро сбрить бакенбарды. Быстро переодеться. Надеть парик. А я пока буду громко читать приговор. Не обращайте на него внимания. Действуйте!

"Что это значит?" - хотел спросить Ней, но подчинился напряженному незнакомо-знакомому взгляду.

- "Именем Его Королевского Величества..." - читал Бернадот, уткнувшись в бумагу, что было весьма деликатно с его стороны: Ней не смог бы раздеться перед посторонним человеком.

Маршал Ней облачился в мундир шведского офицера, надел зеленую шинель, темноволосый парик. Бернадот придирчиво его осмотрел, поправил парик, сложил одежду Нея и синюю маршальскую шинель без погон в саквояж, громко прочел последние строчки:

- "...приговаривается к расстрелу. Оный произвести во дворе тюрьмы 7 декабря 1815 года".

Потом опять рявкнул на чужом лающем языке. Возник шведский пехотинец и, не поднимая глаз, схватил черный саквояж, исчез с ним за дверью.

- Маршал Ней, - сказал Бернадот, - минут через десять за вами придут, выведут во двор и... - тень улыбки замаячила на губах Бернадота, тень улыбки другого человека, - ...посадят в мою карету. Умоляю, никому не слова. Рта не раскрывать.

За Бернадотом со скрежетом захлопнулась дверь. Лязгнули засовы. Четкий строевой солдатский шаг, удаляясь, глухо резонировал в тюремных стенах.

Перед уходом Бернадот загасил свечи. В маленьком решетчатом окне забрезжило мутное зимнее утро.

Никогда не вспоминал маршал Ней, что он передумал, свой хаос мыслей за эти десять минут в полумраке камеры. И шведского офицера, жестом пригласившего его следовать за собой - и говорившего, говорившего на непонятном лающем языке, а маршал Ней в ответ кивал, будто участвовал в разговоре, - и они спустились во двор (тюремная охрана им козыряла!) и сели в большую шестиместную карету с вензелями шведской короны на коричневых лакированных дверцах - все произошло как во сне. Зато каждую ночь - отчетливо, словно наяву - он видел фигуру приговоренного, в синей маршальской шинели с белой повязкой на глазах, которого тюремщики вели под руки через двор, и тот еле волочил ноги; и били барабаны, и взвод солдат (французских!) вскинул ружья, а приговоренный стоял у стены, пошатываясь (болен или пьян?), и грянул сухой залп, и приговоренный рухнул, ударившись спиной об стенку, и застыл в скрюченной позе.

Перед тем как сесть в карету, Бернадот приказал:

- Маршала Нея похоронить согласно воинскому ритуалу!

* * *

В затемненной комнате придорожной таверны им принесли бутылку вина. Шведский конвой расположился в общей зале.

- Выпьем за ваше второе рождение, маршал Ней, - предложил Бернадот, - вам пора взбодриться. Осторожно, не опрокиньте бокал. Я специально не зажигаю свечи. По правилам конспирации. Скоро сюда явится генерал Паскаль Тордо, верный вам человек (кажется, он был начальником вашего штаба?) и уведет вас через черный ход. Куда? Не знаю. Под каким именем вы будете жить дальше - меня не касается. В какой стране? Не ведаю. Думаю, что ваши друзья обо всем позаботились.

- Зачем вы это сделали, Бернадот?

- Меня попросили люди, которым мне трудно отказать. Но я это сделал с удовольствием. Однажды вы меня хорошо прикрыли.

- Под Фридландом, когда Багратион атаковал вас с фланга?

- Именно.

Но маршал Ней почувствовал, что Бернадот имеет в виду совсем другое, только говорить не хочет. И не стал спрашивать, какие люди просили Бернадота, догадавшись, что Бернадот на этот вопрос не ответит.

- Вы привыкаете к Швеции?

- Народ мне доверил свою судьбу, и, кажется, не ошибся. Я вывел Швецию из войны и из континентальной блокады. Шведы мне благодарны.

- Я вам тоже благодарен, Бернадот. Единственное, о чем сожалею, - так это о том бое в Северной Германии, под деревушкой - как ее? забыл! сложные немецкие названия. Я вам проиграл тогда и отступил. Право, досадно. Однако в тринадцатом году побить меня было немудрено. Мы комплектовали дивизии из новобранцев. Великая Армия осталась в российских снегах.

- А вы остались маршалом Неем, - рассмеялся Бернадот, - такая манера благодарить очень в вашем характере.

Без шума и скрипа отодвинулась часть стены. Потайная дверь? В светлом квадрате вырос силуэт во французской военной форме, приложил ладонь к треуголке:

- Votre Altesse monsieur le Marechal Bernadotte! - И этот негромкий голос сразу успокоил Нея. - Генерал от кавалерии Паскаль Тордо. Смею ли я забрать моего гостя?

* * *

В карете с зашторенными окнами генерал Тордо докладывал маршалу Нею, что удалось спасти от конфискации половину его состояния, деньги переведены в иностранные банки, пас, порта... Тут генерал заметил, что Ней сидит с закрытыми глазами, вроде бы задремал. Он понял: маршал устал. Еще бы! Пережить сегодняшнее ужасное утро!

А маршал мучился над загадкой. Он обладал прекрасной зрительной памятью, такой же, как у Императора, он знал всех своих офицеров в лицо. Так вот, утром к нему в комнату вошел не Бернадот, то есть копия Бернадота, абсолютно похожий на Бернадота человек, но взгляд другой, выражение глаз другое, характерная манера речи - короче, маршал Ней готов был поклясться, что это был полковник Готар, командир второго драгунского полка, бестолково действовавший под Иеной и отличившийся при Эйлау. Потом полковника Готара зачем-то вызвали в императорский замок, а на обратном пути его убили прусские солдаты-мародеры. Он присутствовал на похоронах полковника, видел, как гроб опускали в могилу. Однако он готов поклясться всеми святыми, что сегодня разговаривал с Готаром (недаром при его появлении он вспомнил дуэль), трясся с ним в королевской карете, пил вино в таверне. Разве такое возможно? А почему нет? Ведь все, кто утром находились на тюремном дворе, поклянутся, что своими глазами видели казнь маршала Нея! И человек в маршальской шинели, с кудрявыми бакенбардами и белой повязкой на глазах, застывший у стены в скрюченной позе, был, конечно, маршал Ней! Тем не менее полковник Готар и наследный принц Швеции Бернадот - в одном лице? Все вопреки здравому смыслу! Но жизнь давно потеряла здравый смысл (уж точно, начиная с Бородино, когда Император отказался двинуть в бой Старую Гвардию и сломить сопротивление русских), и в этом маршалу Нею (или кто он теперь?), наверно, еще предстоит убедиться.

V. ДЖЕННИ

Израиль звонил в семь утра, так было всем удобно: родители как раз приходили с работы, а Дженни выскакивала из ванной. В разговоре с противоположной точкой земного шара Дженни не покидало ощущение, что кто-то из них (она или родители) стоит на голове. Вышколенные папа и мама лишних вопросов не задавали (сестра - другое дело), но в их интонациях чувствовалась скрытая тревога: еще бы, бедная девочка, разошлась с мужем, всеми покинута, кто ее кормит манной кашей? Они звали дочь в Тель-Авив, обещали сами приехать - пустые обещания, хотя своего рода маленькая поддержка. Отец недавно открыл кабинет, обрастал, так сказать, клиентурой, и Дженни понимала: ему нельзя срываться с места. Видя, что он помощник только на словах, и зная, что дочь озвереет, если тема "манной каши" прорежется, папа мужественно старался вести светские беседы, рекомендовал читать экзотических американских авторов, например Чарлза Буковского, то есть стоял на голове. Мама методично интересовалась подробностями быта и Элей, и так здорово замаскировалась, что Дженни обомлела, когда услышала:

- У тебя в последнее время изменился голос.

- В какую сторону? - осторожно спросила Дженни и посмотрела на дверь в спальне. Дверь закрыта, Тони дрых.

- По-моему, в лучшую.

- Мама, у меня роман. Пока тайна. Не феерия. Не могу сказать, что я безумно счастлива. Но мне очень спокойно. Наверно, сейчас для меня это главное. То, что доктор прописал. Поздравляю, твоя интуиция тебя не обманывает.

* * *

Доктор прописал:

В первую очередь сесть за руль. В своем "понтиаке" пикапе она преображалась. Летчик-истребитель. Ас. Матвей Абрамович, муж Гали и бывший подполковник советских ВВС, так комментировал ее вождение: "Покрышкин в воздухе!" По словам Матвея Абрамовича, во время войны немцы очень боялись товарища Покрышкина и поднимали тревогу, завидев в небе его самолет. Ахтунг, ахтунг! Покрышкин в воздухе! Разумеется, у кота Покрышкина (конечно, кот, нет людей с такой фамилией!) были свои сложности с немцами, зато больше пространства. И полицейские машины на "стоп" кота Покрышкина не караулили. Главное - избегать фривея. Фривей, кроме как ночью, братская могила, там не развернешься. А на магистралях Лос-Анджелеса можно сделать глубокий вираж и огородами (боковыми улицами) выйти на оперативный простор. На светофоре стойбище "ниссанов" и "тойот" - япошки замуровали. И справа поджимает "мерседес". Но мы, пользуясь преимуществом тяжеловесной категории, отодвинем "мерседес", руль налево, руль направо, газ, в сантиметре разминулись с "фордом" (у дядечки инфаркт!), мертвая петля на бульваре Санта-Моника и... свободный полет на Беверли-Хиллз.

Тормозили у библиотеки. На тротуаре нас ждет и.о. профессора Богомолова, неприступный и недоступный для всего мира. До сих пор Дженни удивляется, что она говорит ему "ты". Ее профессор, ее собственность! Сейчас противным голосом спросим:

- Много накопал сегодня, Тони?

Тони приучен. Ее подковырки пропускает мимо ушей.

- У меня выстраивается курс лекций. К весне подготовлю резюме и разошлю по университетам Западного побережья.

Aгa! По американским. Не Сорбонна. Это то, что доктор прописал. Наверно, Тони искоса за ней наблюдает. Какая будет реакция? Сохраним каменную рожу.

- Тема?

- Две войны как предтечи двадцатого века: гражданская в Америке и франко-прусская. Их итоги повлияли не только на исторический ход событий, но и на дальнейшее развитие экономики, философии, нравственности...

А-ап! Фигура высшего пилотажа на Фэрфакс-авеню. Даже у самой дыхание перехватило. Извини, Тони, не было иного выхода. Этот бульдог, водитель "ленд-ровера", видимо, полагает, что едет на танке.

- Дженни, ты чуть-чуть не задела автобус.

- Чуть-чуть не считается. Или я задела, или не задела. Тони, я за рулем с шестнадцати лет. Моя вторая профессия. Сиди. Не дергайся. Я тебя внимательно слушаю.

- О чем я говорил?

- "Генерал Шерман прекрасно изучил военные теории Клаузевица. Прорыв фронта южан и рейд по тылам..." Ты так ясно все излагаешь, что нечего терять время. Пиши резюме.

- Если ясно, то плохо. Для американцев я чужак. Претендую на чье-то место. У тебя в мире бизнеса простота приветствуется. В университетском - наоборот. Им подавай нечто экстравагантное, шибко заумное и сверхзапутанное. Если никто ничего не поймет, тогда меня примут с распростертыми объятиями.

- Профессор, я поднимаю лапки. Каждый дока в своем ремесле. Пойдешь со мной в детский сад за Элей?

Пойдет. Знает, что ей приятно, когда он ее сопровождает.

По Лорел-каньону ползем сомкнутыми рядами. Публика из центра валит домой, в долины. Темная обходная аллея, но и она забита красными тормозными фонарями, не одна Дженни такая хитрая, все норовят ловчить. С вершины перевала последний взгляд на огни Лос-Анджелеса Вниз покатились порезвее.

С появлением Эли теоретический диспут в "понтиаке" закончился. Эля сама любительница выступать. Ей зубы не заговоришь. "Мама, почему...", "Мама, а что..." - "Эля, прочти лучше "У лукоморья дуб зеленый". Как дальше? "Златая цепь на дубе том". Как я и Тони. Эля, Тони Пушкина в детском саду не учил, он тебя слушает с удовольствием. "И днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом". Между прочим, кота зовут Покрышкин. Тони, кто такой Покрышкин? Советский маршал авиации? С ума сойти! Откуда ты знаешь фамилии всех маршалов на свете?

На Вентура-бульваре завернули к супермаркету. Тони взял тележку, и Дженни повела свой партизанский отряд по торговым рядам. Пока она выбирала основную еду - мясо, рыбу, овощи, фрукты, йогурты, - ее партизаны шустрили вовсю. Супермаркет единственный магазин, где Тони оживал и развивал бурную деятельность: тащил в тележку воду, спиртные напитки, закуски. Причем высматривал, что подешевле. Эля безошибочно находила всевозможную отраву, выставленную на самых видных местах, а именно: пирожные, шоколадные конфеты, леденцы, "Marc", киндер-сюрприз. Тележка набивалась доверху, и тогда Дженни устраивала ревизию. С Элей был разговор короток: "Сахар - это яд. Хочешь стать такой же толстой, как эти тетки? Гадость я выбрасываю. Возьми себе орешки и сушеные фрукты". Маленькая притворщица корчила рожицу, как будто слышала мамины слова впервые. Затем наступала очередь Тони. С брезгливой гримасой Дженни выуживала со дна тележки пакет уцененной ветчины, держала его двумя пальцами, как дохлую крысу, перед лицом профессора (Тони отводил глаза), заменяла на что-нибудь приличное. Дженни повторяла Тонин маршрут, выгружала русскую водку, ставила "Абсолют", выгружала дешевые вина. Напрасно Тони бормотал, что он знаток - Дженни верила не этикеткам, а ценам. Сомнениям не подвергались лишь пятилитровые канистры с питьевой водой.

Двигаясь к кассе, Дженни украдкой заглядывала в тележки молодых женщин. Ассортимент продуктов красноречиво свидетельствовал о семейном положении. Точнее, есть мужчина в доме или нет. И гордо платила кредитной карточкой. (Ранее несколько раз Тони пытался рыпаться, но она его отшила.)

Зато в их подземном гараже командовал профессор. Вручил ей и Эле по легкой сумке, остальное навьючил на себя.

Позже всем семейством они спустились в гараж, чтобы загрузить стиральную машину. Дженни отмеривала дозы порошка. Эля кидала в щель кватеры. В обязанность Тони входило переложить белье в сушилку, когда Дженни будет укладывать Элю спать.

На вечерние телефонные звонки Дженни почти не реагировала, лениво прослушивала голоса, записываемые автоответчиком... Знакомая докторша, клиент из Сиэтла, Лариса... Что у них за страсть беспокоить людей после работы? Впрочем, Ларисе надо бы перезвонить, давно не болтали, обидится подружка, ладно, может, завтра... Сегодня почему-то вспомнила, как еще несколько месяцев назад она, шастая по дому, не расставалась с переносной телефонной трубкой и нажимала на кнопку при первом треньканье...

Дженни кормит Элю. Тони смотрит последние известия по телику. Трубка... Где трубка? А черт ее знает!

Наконец Дженни запихнула ребенка в кровать. Появляется профессор с охапкой чистого белья. Успеет ли она погладить? Поздновато, пора накрывать на стол.

- Что было интересного в новостях?

Тони открывает рот.

- Какие суки! - говорит за него Дженни. - Показывают только свою Америку.

- Но действительно, девочка, - возмущается профессор, - форменное безобразие. Что мы видим? Скандал со строительством коттеджей в Сакраменто, недовольство повышением местных налогов, убийство в Сан-Хосе, Клинтон в Вашингтоне оправдывается, дескать, двусмысленных предложений я этой мисс не делал, репортаж о гололеде в Чикаго, концерт рокера в Нью-Йорке, открытие нового магазина биологически чистых продуктов в западном Голливуде. Все! В остальном мире ничего не происходит!

- Ты прав, - вторит ему Дженни, увертываясь из его рук, - такая скучища. Подожди! Не хулигань. Хочешь, включим детектив по двадцать пятому каналу? Предпочитаешь свое кино? Тони, отстань! Хорошо, поглядим. После второй рюмки. Тебе не надоело? Три ха-ха. "Не обещайте деве юной любовь и нежность на земле". За кого пьешь? Ума не приложу. Никаких идей по этому поводу. Тони, ешь. У меня свой ритм. То, что доктор прописал...

* * *

Первый раз вместе с Тони Дженни оказалась в гостях случайно, вернее, случайно попал туда Тони. О том, что он живет у Дженни, знала Кэтти, знал Джек, бэби-ситтеры, ну еще пара подружек с работы. Инстинктивно она свой роман не афишировала. Не хотела пересудов. Дома, пряча его ото всех, она сохраняла камерную атмосферу, если не счастья, то чуда. Посторонним вход запрещен! В гостях, у знакомых (или на следующий день по телефону) будет суд, будут невольные (или вольные) вопросы (полувопросы). Где Тони работает? Какой у него заработок? Что он ей дарит? Какие у вас планы на будущее? В Америке браки со значительной разницей в возрасте уже никого не удивляли, более того, становились модой. Но при условии: 1) мужчина богат, 2) мужчина знаменит, 3) занимает высокое положение в служебной иерархии. В идеале - то, и другое, и третье вместе. Однако ни того, ни другого, ни третьего не было. Деньги за лекции давно истрачены, новых лекций пока не предвиделось. Из повседневных привычек Тони складывалось впечатление, что в Париже он, мягко говоря, не шиковал. И проблема не в том, какова зарплата профессора в Европе, а в том, на сколько человек (домочадцев) она делилась. Вот этого Дженни никогда не спрашивала. Свободных денег, кубышки Тони явно не имел, иначе (тут она была твердо уверена) он бы ее засыпал подарками. До сих пор все, что она получила, три букета цветов. Если Тони кое-что припрятал в заначке, то лишь на карманные расходы - сигареты он покупал сам, - и Дженни очень сомневалась, что во время своих шастаний по городу он позволяет себе роскошь посидеть в кафе. Планы? Официально профессор не предлагал руки и сердца. Правда, он и так принадлежал ей с потрохами, но похвастаться, что завтра она станет миссис Сан-Джайст Дженни не могла. Значит...

Жизнь, к сожалению, жестокая штука. У американских сверстников Тони свой бизнес, дом, машины, круглый счет в банке. На худой конец - солидное положение на фирме (и солидный оклад). Даже советские эмигранты семидесятых годов прочно вросли в калифорнийскую землю. И в глазах этой публики парижский профессор в джинсовом костюме... М-да, хуже будет, если ее вынудят взглянуть на Тони их глазами...

Короче, пригласили Дженни и она пошла одна. Повод завязать контакт с деканом университетской кафедры Ингой Родней.

Итак, восьмиэтажный кондоминиум на Вилшер-бульваре, восьмикомнатная квартира, служанка в белом фартуке, снобская компания интеллектуалов, белых воротничков, не скрывающих, что их годовой доход за двести тысяч. Хозяин, правда, исключение - известный физик, нобелевский лауреат, милый, учтивый, сильно в летах, засыпающий после каждой второй рюмки, но расталкиваемый его энергичной женой. Ужин чинно катился по расписанию, как электричка на Рижском взморье, с остановками на очередные блюда, с разговорами о синхрофазотроне, экзистенциализме, парапсихологии и - "вот этот салат с зелеными бобами вам особенно удался, дорогая Мэри". Дженни чувствовала себя как Золушка, попавшая на королевский бал в своем кухонном наряде. То есть одета она была лучше всех (немного перестаралась), но это как раз и раздражало Ингу Родней, бывшую роковую женщину, с подтянутой кожей на лице (сколько сделала операций? две или три?), с еще вполне пристойной фигурой. Добрая Мэри, хозяйка, покровительствовала Дженни, однако Инга Родней догадывалась, зачем она пришла ей уже передали, что Дженни просит разрешения присутствовать на вечернем семинаре по кино, и заранее упивалась своей властью. Вышедшие в тираж красотки не прощают молодым соперницам того, что мужчины смотрят на них. Инга Родней вела себя как царица бала и в длинных фразах, пускаемых, как из автомата, веером от пуза, успела сообщить о своих давних знакомствах с Апдайком, Олби, Феллини, Кончаловским, Бродским, Аксеновым... Декану кафедры престижного американского университета ничего не стоило заполучить в друзья мировых знаменитостей, думала Дженни, достаточно пригласить их почитать курс лекций, но русские фамилии - это прицельные выстрелы по мне. Родней славистка, знает, что я из России (еще одна причина меня невзлюбить). Прицельные выстрелы предупреждение: сиди, уткнувшись в тарелку и не высовывайся. Дженни так и делала и вдруг чуть не поперхнулась ломтиком помидора.

- Когда у меня на кафедре выступал профессор Энтони Сан-Джайст...

От неожиданности Дженни пропустила фразу, не поняла смысла, зато отлично поняла, что было важно для Инги Родней: заявить, именно у нее на кафедре выступал Сан-Джайст.

Проснулся хозяин, знаменитый физик.

- Я слушал одну лекцию Сан-Джайста. Как говорят в науке - другое измерение. Потрясающее впечатление.

- Сан-Джайст лучший специалист по французской истории, - заметил кто-то из гостей.

Новую тему подхватили со всех концов стола:

- Когда он опять приедет с лекциями?

- Говорят, он еще в Лос-Анджелесе.

- Враки. Он был в Вашингтоне и давно вернулся в Париж.

- Его трактовка якобинской диктатуры чрезвычайно оригинальна.

- Особенно в устах француза, которые помешаны на своей революции.

- Я помню его рассказ о маршале Нее. Такое ощущение, как будто он живой свидетель, лично присутствовал на расстреле.

Тут по ритму ужина должна была последовать реплика:

"Вот этот соус к рыбе вам особенно удался, дорогая Мэри", но черт дернул Дженни.

- Профессор Сан-Джайст мне говорил, что маршала Нея не расстреляли. Существует гипотеза, по которой вместо Нея расстреляли другого человека.

На несколько секунд Дженни оказалась в центре внимания, и симпатичный брюнет напротив нее протянул "э-э...", собираясь задать вопрос; несколько секунд всего, ибо последовала автоматная очередь Инги Родней, не веером, а в упор:

- Что меня восхищает в нынешних студентах - это колоссальная мифомания...

(Это я студентка? Я зарабатываю больше тебя, старая корова!)

- Они уверены, что им принадлежит весь мир. Дженни, бесспорно, привлекательная девочка, у нее много поклонников. Утверждают, что она была любовницей одного очень известного у нее на родине артиста. Вполне возможно, у него было миллион девок. Он умер, поди проверь...

(Тони бы сказал: "У нее досье на тебя".)

- Милочка моя, извини за резкость, но все-таки... Если ты и переспала с кем-то, это еще не означает, что он был твоим любовником. Поверь мне, я в таких вещах разбираюсь. Если ты слушала лекцию профессора Сан-Джайста, это не означает, что он тебе персонально говорил. Ты просто прослушала лекцию и запомнила ее, что, согласимся, уже прогресс. У нынешних студентов ветер в голове, я, как преподаватель, увы, это наблюдаю. Не обижайся на меня. Американцы очень доверчивы, все, что им скажешь, принимают за чистую монету. Поэтому я и внесла коррективы.

Дженни чувствовала, что ее щеки пылают, будто их отхлестали мокрой тряпкой.

- Э-э... - протянул симпатичный брюнет, - дорогая Мэри, ваш соус к рыбе сегодня особенно удался...

Сменили тему. Дженни вышла в соседнюю комнату и позвонила бэби-ситтер. Потом набрала номер своего телефона.

- Тони, ты где? Тони, возьми трубку. Привет. Ничего. Эля легла? Сказку ей доскажет Линда. Она сейчас приедет на такси, ты в него садишься и едешь. Да, срочно. Вот адрес, записывай. Нажимаешь интерфон на фамилию... Пятый этаж, справа от лифта.

- За мной приедут, можно? - спросила Дженни, отвечая на сочувственный взгляд хозяйки.

- Милочка, куда ты торопишься? - проворковала Инга Родней. - Еще не вечер.

Когда Тони появился в гостиной, Инга завопила:

- Какой приятный сюрприз! Почему скрывали? Темнила ты, хозяйка.

И побежала обниматься с Тони. Хозяйка ничего не понимала. Ей объяснили. Легкий шок. Хозяин встал из-за стола. Чрезвычайно польщен. Не соизволит ли профессор Сан-Джайст разделить их компанию? Тони просек ситуацию. Соизволил. Сел рядом с Дженни, поцеловал ее в щеку. Зажурчала светская беседа. Поразительно, что Инга Родней не спряталась под стол, а весьма активно в ней участвовала. Какое самообладание у бабы!

Через полчаса Дженни сказала:

- Прошу прощения у общества, но мне завтра к восьми утра на работу. Тони, поехали!

* * *

Инга Родней (сама!) позвонила Дженни в госпиталь (телефон взяла у хозяйки?) и по-русски, как старой знакомой:

- Дженни? Ну ты вчера дала шороху! Поздравляю! Признаюсь, была бы в хорошей форме, я бы его у тебя отбила. Мэри мне сказала, что ты вице-президент компании? Растет молодежь! Да, ты хочешь записаться на семинар? Нет проблем! С какого дня? Когда решишь, позвони мне домой. И вообще, ребята, заходите ко мне на чаек, всегда буду рада.

Дженни подобострастно заверила, что они зайдут, обязательно и непременно.

* * *

Естественно, про этот звонок Дженни не могла не рассказать Тони. Пусть профессор знает, что она знает, какой он знаменитый. Его реакция была неожиданной:

- Я скотина и старый болван. Должен бы сообразить, что для тебя заезжать за мной в обеденный перерыв и отвозить в библиотеку - непомерная нагрузка. Отныне встаю вместе с вами, и ты меня высаживаешь по дороге в госпиталь.

Все ее протесты и заверения, что ей лишний раз промчаться по городу, когда нет особого движения, - одно удовольствие, не дали результата. Профессор, по его словам, твердо решил принадлежать к тому младому племени, которое просыпается в шесть утра.

На следующий день встал раньше всех, принял душ, успел побриться. В машину сел бодрый и веселый. Дженни планировала доставить его хотя бы до Беверли-Хиллз, но они застряли на Лорел-каньоне.

Тони взглянул на часы:

- Ты опаздываешь. Тормози здесь, на углу Голливуд-бульвара.

- Тони, тебе топать полгорода!

- Ничего, через час дотопаю.

- Через час? Это невозможно! Позвони мне сразу из библиотеки.

Тони взял свой атташе-кейс, приветливо помахал рукой. Ровно через час раздался звонок:

- Прибыл, стою в вестибюле.

В полдень Дженни впрыгнула в "понтиак" и понеслась в библиотеку. Нашла профессора в читальном зале, на его столе толстые фолианты в темно-коричневых переплетах. Тони снял очки, в глазах тревога:

- Что случилось?

- Ничего. Хочу выпить с тобой где-нибудь кофе.

- Дженни, ты с ума сошла!

- Сошла. Ты только сейчас заметил?

* * *

Она сразу узнала каменное распятие над воротами, длинный коридор с высоким сводчатым потолком и обрадовалась, как будто попала домой. Инга Родней, молодая, красивая, в полупрозрачном платье с талией, поднятой до груди, бросилась ей навстречу, обняла: "Ты хочешь записаться на семинар? Нет проблем! Мы свободны, Роз, сегодня танцуем до утра". И они танцевали на булыжной мостовой городской площади, меняя кавалеров, и один из них, бесстыжий, прижал ее, навалился и, кажется, получил, чего желал (в темной комнате гостиницы?), но все равно было очень весело, танцы продолжались, пары скользили по паркету в огромном зале с зеркалами и вазами с цветами, а она восседала на тронном кресле, и все подходили к ней, почтительно целовали руку, пока музыканты не заиграли что-то совсем не соответствующее - "Гуд бай, мой мальчик, гуд бай, мой милый" - и Инга Родней (сделавшая три подтяжки) не прошептала со скрытым торжеством в голосе: "Бал кончился, Ваше Величество!.." И страх, животный дикий страх: неизбежное свершится! В опустевшем зале шаги. Она не поднимала головы, видела лишь сапоги и белые в обтяжку военные брюки своего Властелина. И Он сказал: "Ты не можешь иметь детей, мне нужен развод. Это не моя злая воля, так диктуют интересы Империи". И она плакала и кричала - плакала и кричала про себя, беззвучно - она знала, что внешне изображает на своем лице улыбку, и говорила ласково: "Сир, я родила Евгения и Гортензию, я хочу дать тебе наследника, дело не во мне..." И услышала то, чего больше всего боялась услышать: "Не спрашивай меня, как и почему, но я убедился, что могу иметь детей". И она поняла: все ее обманы и уловки напрасны, она перешла в тот возраст, когда надо просто смириться... "Мой Властелин и Повелитель, все будет так, как ты прикажешь", - и, чувствуя, что уже никого около нее нет, она повалилась на квадратную кровать под балдахином и запричитала навзрыд. Она знала, что эта кровать под балдахином - последнее ее прибежище в последней обители.

Дженни проснулась с мокрыми щеками. Сон улетучивался. Ей удалось схватить что-то за хвостик. Еще минуту назад она ясно различала картины на стенах своей последней обители, теперь все смешалось. Конечно, могут пригрезиться любые кошмары. Но ее поражало то глубокое отчаяние, которое она испытала, отчаяние отвергнутой, покинутой женщины, вышедшей в тираж. Запомнилось: не Тони ее обидчик (Тони мирно посапывал на боку), им станет кто-то другой, после Тони.

Дверь приоткрылась. Появилась Эля. День закрутился.

* * *

Центробежная сила дневного круговорота на скорости, запрещенной в Городе Ангелов, выбросила ее в лабораторию Хоффера, и за час (большим временем она не располагала) Дженни должна была вбить в седую голову упрямого доктора следующее: лаборатория переезжает в новый район. Да, там рядом два госпиталя, но именно туда люди приходят лечиться, поэтому клиентура не уменьшится, а увеличится. В любезном вам квартале, к которому вы так привыкли, уважаемый доктор Хоффер, ныне бродят лишь наркоманы, отпугивающие приличную публику. У наркоты нет социального страхования, и проблемы собственного здоровья их не заботят. Прежняя клиентура потянется за вами, если это действительно стоящая клиентура. Лаборатория должна сверкать, быть идеально чистым помещением. Тогда повышение тарифов, которое компенсирует новые затраты, никого не удивит. В антисанитарной обстановке у людей вообще не возникает охоты раскошеливаться. Неужели вы не чувствуете столетний, застарелый запах мочи?

Вбивать свои идеи приходилось ударами молота. Доктор Хоффер покорно втягивал голову в плечи. "Кто-то красиво страдал, правя бал в паркетном зале, со злостью подумала Дженни. - Посмотрела бы я на сию особу, окажись она не на мягкой кровати с балдахином, а в этой зловонной преисподней!"

Далее надо избавиться от балласта. Увольняем миссис Гарибьян, Джекобсон, Ленард. Сами знаете, они работают плохо, лениво, ошибаются, им не хватает квалификации. Я нашла молодую энергичную лаборантку, она заменит троих. А вы найдете соответствующие слова утешения. Я вам сильно облегчила жизнь: в роли кровожадного серого волка выступаете не вы, а я, точнее - результаты независимой финансовой экспертизы. Человеческий фактор? О'кей, открывайте богадельню, я умываю руки. Догадайтесь, почему мистер В Угол, На Нос, На Предмет сбросил мне вашу лабораторию со своего барского плеча? Если все пустить на самотек, то через полгода лавочка закроется, и весь ваш персонал, двенадцать человек, останутся на улице. Вот арендный договор, подписывайте. Вы же шеф предприятия.

Доктор Хоффер надел на свой фирменный нос очки и стал им водить по страницам. "Астигматизм, - определила Дженни, - доктор тоже выходит в тираж, пора и ему на пенсию. Никому не жалко людей, которые уже не могут. И ведь меня никто не пожалел ночью, вернее, не меня, а ту, что мне приснилась. Какое я имею к ней отношение? Бред собачий..."

Что он там вычитывает? Прекрасно знает, что не исправит ни буквы. Как надоела ей эта игра! Респектабельные стариканы произносят пышные фразы о человеческом факторе и снимают с себя ответственность. За все отвечает Дженни! На аренду, переезд, новое оборудование нужны деньги. Дженни их перевела со счетов своего госпиталя. Разумеется, предупредив Хозяина. Мистер Якимура сладко улыбнулся: "Я тебе полностью доверяю". Что означает: "Если получим прибыль, я тебе продекламирую стихи про Хирохиту с Уолл-стрита; если затраты не окупятся выгоню в шею!" То есть в принципе рискует только Дженни.

Доктор Хоффер шмыгнул фирменной трубкой и поставил закорючку.

Дженни вспомнила, как в первую их встречу доктор долго хорохорился, как поблескивали надменно его очки. А сегодня он более покладист. А в чем разгадка? Дело в том, что теперь Дженни ему выписывает чеки. Как просто все объясняется в этом лучшем из миров...

* * *

- А в обед я ездила в лабораторию и отчитала доктора Хоффера, как мальчишку. Иногда я себя спрашиваю: зачем взялась разгребать авгиеву конюшню? Умный очкастый доктор и ни хрена не соображает в элементарных вещах! Хоть вешайся с отчаяния

И подумала: это совсем не то отчаяние, которое я пережила ночью. И решила: не надо рассказывать Тони про сон. Осторожненько проверим...

- Профессор, на минуту вернемся к твоей Жозефинке. В монастыре Кармелиток у нее не было подружки?

- С чегой-то ты вдруг? - улыбнулся Тони.

- Любопытство бабье.

- Была. Еще похуже вертихвостка, чем виконтесса Богарне. Терезия, которую называли Богоматерь Термидора. Любовница Тальена. Спасая ее, он форсировал термидорианский переворот. Устраивала знаменитые балы жертв гильотины. Сплошной разврат. Кстати, потом стала придворной дамой.

- А что конкретно послужило причиной развода Наполеона и Жозефины?

- Долгая история.

- А ты покороче.

- Наспех сколоченная Империя нуждалась в законном наследнике. Жозефина по возрасту уже не могла иметь детей. Развод был неотвратим. Как ни странно, больше всех (кроме Жозефины, которой это представлялось концом света) противился Император. Он был мнителен и суеверен, держался за Жозефину, как за волшебный талисман. А та водила его за нос: дескать, у тебя что-то не в порядке. Несколько дам объявили, что у них ребенок от Императора, однако Наполеона было трудно в этом убедить. А когда родила графиня Валевская, ей он поверил - точно, его сын. Молодая полька его любила беззаветно.

- И он променял ее на австриячку...

- Высшая дипломатия. Требовалась особа королевских кровей.

- Брр... Ну и семейка. Спасибо, профессор. Благодаря тебе подымаю свой культурный уровень. На халяву.

* * *

Нет, Дженни его не идеализировала. Например, у ее профессора была отвратительная черта характера: он абсолютно не замечал, во что она одета. Пожалуй, его устроило, если бы она с утра до вечера ходила в синем махровом халате.

Дженни подбирала свой гардероб с особым тщанием. Во-первых, как и все служивые американки, она должна была каждый день менять туалеты, учитывая, что не имеет права появляться в конторе с голыми ногами - обязательно в чулках, колготках или брюках. Это приносило дополнительные сложности, ведь исключался вариант легкого облегающего платья. Во-вторых, одежда для женщины - оружие. Оружие бывает обоюдоострым. С трудом натянув узкую юбку и встав на шпильки (чтоб выглядеть секс-бомбой), женщина страдает от каждого шага, как святой Иорген в испанском сапоге. Никаких инквизиторских пыток Дженни себе не придумывала. Она покупала только в дорогих магазинчиках, руководствуясь правилом: сначала удобство, потом мода. В принципе в любом своем наряде она могла пробежать восемьдесят метров - правда, без барьеров. Она ощупывала материю, и если прикосновение к ней доставляло удовольствие - примеряла. Поэтому ее вещи давали определенный настрой на рабочий день или развлекательный вечер, она их называла по именам: Арлекин, Дюймовочка, Недотрога, Мишка Косолапый (брючный костюм для визитов в налоговое управление и прочие проверяющие финансовые инстанции), Змея Подколодная, Мужчинам некогда, Вырви глаз (для Кэтти), Броненосец Потемкин, Леопард, Одуванчик, Сейф, Вальпургиева ночь, Белоснежка, Смерть мужикам - эта комбинация из черного свитера, кожаной юбки в обтяжку (длиной двадцать пять сантиметров) и черных узорчатых колготок сразила Роберта наповал...

Увы, теперь ее верные друзья-приятели скучали на вешалках за зеркальной дверью стенного шкафа. Конечно, Дженни их надевала, но без прежнего энтузиазма. Что толку стараться, когда Тони их в упор не видит? Однажды дома за ужином Дженни вырядилась в Красного Разбойника (не платье, не костюм - шелковый динамит, кое-что прикрывающий), и профессор изволил обратить внимание:

- Ты куда-нибудь в этом ходила?

- Пока нет. Придумай адрес - пойдем.

- "Шумит ночной Марсель в притоне "Трех бродяг", там пьют матросы эль, а девушки с мужчинами жуют табак".

- Шикарное заведение...

- Разве что туда и при условии: у меня в руках автомат Калашникова. Иначе придется наблюдать, как тебя хором насилуют на столе.

Дженни заперлась в ванной и вышла в махровом халате.

Иногда, забывшись, она спрашивала:

- Тони, в чем я тебе нравлюсь? В брюках?

- В брюках.

- В короткой юбке?

- В короткой.

- В длинном платье?

- В длинном.

Тьфу! Как жить с таким человеком? Хоть вешайся.

Зато ее зоркий глаз замечал все.

Собралась после работы в женский клуб ("Only woman"). Еженедельное мероприятие для поддержания формы. На этот раз взяла с собой Элю, Эля трехколесный велосипед. Тони сказал, что он их проводит, ибо под горку на Вентуру Эля доедет, а обратно в гору надо будет кого-то волочить - девочку или велосипед. Поднялся за чем-то в кабинет, спустился, и Дженни засекла, что левый бок его пиджака чуть оттопыривается.

Дженни предпочитала не сразу выходить на Вентуру, а следовать по параллельным улицам, тихим, спокойным, где не чувствовалось бензиновой гари. Эля рулила впереди, и темная улица вдруг вспыхивала яркими фонарями - когда Эля пересекала пространство перед домом, на котором было установлено световое автореле, - Эля любила такие эффекты. Вечером явственнее проступал запах цветов, деревьев, травы - зелени Южной Калифорнии, ради чего Дженни и выбрала этот район. Она скучала по запахам. В госпитале или на больших магистралях разве их услышишь? И в темноте можно было прижиматься к Тони, интимная игра телодвижений, справа, слева... Нет, почему-то сегодня он упорно вел ее по правому борту.

По сравнению с глухими боковушками, Вентура-бульвар сиял иллюминацией. Расстались во дворе "Only woman". Эля отправилась в специальную детскую комнату, а Тони - совершать традиционный переход Суворова через Альпы, причем договорились, что он их не ждет, возвращается раньше домой, ведь Дженни не знала, сколько времени ей взбредет в голову трепыхаться на снарядах.

Кое-что ей в голову взбрело. Тони сидел в вестибюле.

- Why?

- Я нагулялся вдоволь, но около клуба слоняется какой-то подозрительный тип.

- Подозрительного типа зовут Родригес. Он охранник.

На обратном пути, к удивлению Эли, велосипед норовил ехать назад. Девочка быстро устала, закапризничала. Тони потащил ее на буксире. В бурлацких забавах Дженни не участвовала. Зря Тони балует девочку, так она никогда не научится рассчитывать на свои силы.

Прибыли домой. Дженни сразу запихнула Элю в ванну и неслышными шагами по лестнице - в кабинет, куда только что поднялся Тони. Он стоял к ней спиной. Обернулся. С профессорской невозмутимостью начал перелистывать какую-то книгу. Дженни испепеляла его взглядом, как Юпитер грешников, однако профессор продолжал изображать из себя ангела.

- Тони, это опасно?

- О чем ты?

На профессорском челе детская невинность, непорочное зачатие.

- Это опасно? То, что ты копаешь?

- А-а, понял... Абсолютно нет. Персональный интерес к архивному делу.

- Дай! - Дженни протянула ладонь. - Не заставляй меня расстегивать твой пиджак.

На ее ладонь лег вороненый пистолет, миниатюрный, но вполне тяжеловесный.

- Осторожно. Он на предохранителе. Лучше его не трогать.

- Ты часто с ним ходишь?

- Крайне редко. Вообще-то у меня есть разрешение. Имею право носить его с собой. Один я ничего не боюсь. Сегодня, зная, какой ты выберешь маршрут, я подумал, что с вами, да в темноте... Наткнемся еще на какое-нибудь хулиганье...

Тоном, не допускающим возражений, Дженни прочла ему лекцию. Хулиганье в ее кварталах не водится. Если забредут гастролеры - спокойнее отдать кошелек. Если бандиты вооружены и ты затеешь перестрелку, то первыми мишенями окажутся она и Эля. Если бандиты безоружны, а ты кого-то ранишь на улице - загремишь в тюрьму. Вот если бандиты ломятся в квартиру, то тогда, согласно закону графства Лос-Анджелес... Понятно, профессор?

Она спрятала пистолет на дно его чемодана под кучу грязного белья (белье надо постирать!), застегнула "молнии" и ремни. Закрыла тему.

* * *

- В этом пакете сто двадцать тысяч долларов. В основном - чеки и "мани-ордера". Надо заехать в банк. Никакого впечатления.

- Тони, ты держал когда-нибудь в руках такую сумму?

Он помедлил с ответом.

- Не было надобности.

В подземном гараже знакомый охранник подсказал, где найти свободное место. Тони следовал за ней как тень.

В зале к ним подошел управляющий. Поговорили о погоде.

- Как поживаете, миссис Галлей? - осведомилась кассирша, прежде чем начать обычную процедуру инкассации.

- Тебя тут все знают, - заметил Тони.

- У госпиталя солидный счет. Я респектабельный клиент.

Кассирша попросила кое-что уточнить. Дженни уточнила. Дальше нужно было просто ждать у окошка, пока кассирша не закончит операцию. Кассирша пересчитывала толстую пачку стодолларовых банкнот. На всех людей сам вид больших денег действует завораживающе. Кэтти, например, балдела, когда Дженни брала ее с собой в банк. Помнится, с Робретом они провели целый вечер, раскладывая пятьдесят тысяч долларов в разных купюрах - острое, захватывающее удовольствие для них обоих и, кажется, гораздо сильнее того, что они получили потом в постели...

Тони откровенно томился, как застоявшийся конь, разве что не бил копытами. Презрение к противному металлу? Второй Джек?

- Тони, почему "не было надобности"?

- Деньги ведь казенные.

Ах, вот что! Пожалуй, честный ответ. А она думала - профессорское чистоплюйство...

- Тогда скажи, ты не хотел бы сменить профессию? Чтоб грести деньги лопатой? Я очень люблю их тратить. Вопрос теоретический.

- Честно?

- Положа руку на Библию. Понимаю, странное требование от правоверной иудейки. Хорошо, на Библию, на Коран, на Талмуд. Я не знаю, какому Богу ты молишься. Клянись хоть статуей Будды.

- Клянусь. Я мечтаю быть твоим телохранителем. Настоящим телохранителем. Запирать тебя в хрустальный шкаф, естественно, с удобствами - ванна, биде, холодильник, компьютер, телефон, - извлекать по надобности и опять в шкаф на замок, чтоб никто не мог до тебя дотронуться.

- И заковать меня в пояс целомудрия, как в средние века, - рассмеялась Дженни. - Ты неисправим. У тебя одно на уме.

* * *

Все постепенно входило в свою колею. Вплоть до того, что уже неделю Тони не вставал как ранняя пташка, а вольготно отсыпался. За ним приезжали к полудню, привозили вечером. Кто? Разумеется, бабы, юные поклонницы, закадрил в библиотеке. Им по пути. Ну, на провокации мы не поддаемся. Если рассчитывает вызвать у нас некоторую ревность, мол, не совсем под пятой, появились конкурентки, то не на тех нарвался. Мы гордые, больше вопросов не задаем. К тому же Дженни всегда беспокоилась, наблюдая через боковое зеркало "понтиака" фигуру профессора, бодро уходящего, утопывающего по Голливуд-бульвару. Хотя, спрашивается, чего волноваться? В восемь утра преступный мир Города Ангелов отдыхает от трудов праведных.

Но откуда у нас шпионские наклонности? "Стыдно подсматривать, подслушивать, проверять", - повторяла себе Дженни, припарковав "тойоту" на другой стороне Диккенс-стрит, в ста метрах от дома. "Тойоту" одолжила у Ричарда из административного отдела, сказала, что ее "понтиак" не заводится, а надо срочно. В театральный бинокль (привет из Риги!) Дженни хорошо видела свою дверь, лестницу... В одиннадцать сорок пять в дверях возник Тони, с атташе-кейсом и мусорным мешком. Мусор отнес к зеленому ящику, вернулся к лестнице. Минут через пять стал прохаживаться взад-вперед. А если приблизится? Выйду навстречу как ни в чем не бывало, объясню, что забыла дома важные бумаги, чего-нибудь наплету.

Черный "рейнж-ровер" притормозил у тротуара. Из него вывалилась юная красотка - усатый амбал в коричневой куртке. Амбал поприветствовал Тони за руку и распахнул дверцу кабины. "Рейнж-ровер" с визгом развернулся, укатил. Американские интеллектуалы выглядят по-разному. Совсем не обязательно худые очкарики, и все-таки морда амбала напомнила Дженни что-то родное, российское... Может, издалека показалось?

Дженни подождала минуты три - и бегом к дому. Вихрем в кабинет. Открыла чемодан. Под стопкой белья (чистого) вороненый пистолет. А это что? На листе бумаги крупными буквами: "Девочка, я свое обещание держу. Умоляю, не трогай игрушку, она заряжена".

Дженни догадывалась, какого цвета ее щеки. Впрочем, выяснять отношения она не будет. Дженни аккуратно уложила все обратно, застегнула "молнии" и ремни. Никто не читал никакой записки. А болтуны - находка для шпиона.

* * *

Вот это было именно то, что доктор прописал, скрупулезно соответствовало рецепту.

Нормальный американский прием в нормальном американском доме. A la fourchette. Бумажные тарелки, пластмассовые ножи и вилки. Но бокалы с золотыми ободками дорогого стекла. И на мельхиоровых старинных блюдах и посудинах китайского фарфора искрилась, переливалась яркими цветами, как на европейских натюрмортах, холодная и горячая закуска из фирменного ресторана - не в супермаркете купленная. Ракетные установки ("катюши") всевозможных напитков: шотландское виски, французский коньяк, финская водка, вина итальянские и бургундские, шампанское "Вдова Клико", минеральная вода "Перье". Кока-кола, извините, местного разлива...

Коктейль гостей, взбитые сливки (ну не сливки Города Ангелов, но добротного качества - такими в медицинских и компьютерных конторах не отоваривают), круговорот, вращение, волчком от группы к группе, от пучка редиски к одиноким морковкам, застывшим с бокалом в руке, оброненная фраза, подхваченное слово, диалог в стиле пинг-понга (острее дашь - острее получишь!), лавирование среди магнитных полей (кожей ощущаешь, кто притягивает, кто отталкивает), взгляд, намек, недомолвка, легкое касание, минутный флирт, очередной обход завоеванных позиций (этот на нее глаз положил, а у того явно стоит - фу, грубо...) - и немного кружится голова. В юности это называлось "брызги шампанского".

- Да, мне тоже не нравится, когда гостей усаживают за стол. Тупо ждешь кусок курицы и чувствуешь себя клавишей рояля. Игра по нотам. Наступает твой черед, и ты должна, чтоб не испортить гамму, пропеть свое "ля", то есть сказать что-нибудь умное.

Кажется, неплохо сымпровизировала. Неопознанный Объект отреагировал потоком альфа- и бета-частиц (сексуальных? светских?) и с любезной улыбкой произнес:

- Может, вы с профессором Сан-Джайстом посетите мое ателье? У меня любопытнейшая коллекция фотографий. Смею надеяться, что они пополнятся еще двумя: вашей и профессора.

Протянул визитную карточку.

Волна прилива (отлива) мягко, но цепко уволокла Дженни в другой угол гостиной. Пряча карточку в сумку, машинально взглянула на адрес и фамилию. А-ап! Невероятно! Тот самый, у которого снимается весь Голливуд! Расскажу завтра Кэтти - не поверит. Или сдохнет с досады. Ей-богу, Дженни не виновата, да, видимо, у Кэтти на роду написано: умереть от черной тоски и зависти.

И опять скольжение по кругу. По кругу, в который ее ввел Тони. Чем-то напоминало московские походы с 3.А. Но 3.А. сразу оказывался в центре внимания, и потом обычно они попадали в разношерстные компании, где можно было нарваться на откровенную лесть и еле прикрытую грубость - от ревности или комплекса неполноценности. Здесь же все равны, один круг, поэтому никакой напряженки, первомайская демонстрация радушия, делать нечего. И если к профессору проявляли чуть больше интереса, то только из-за его оперения заморской птицы. И Дженни знала, что ранее Неопознанный Объект профонтанировал альфа-бета-частицами благодаря ее собственному шарму и обаянию, лавры профессора тут были ни при чем. Она вошла в круг. Точка. В этом кругу она самая молодая (так получилось) и (позвольте набраться наглости) самая красивая. Леди и джентльмены (джентльмены преимущественно), протрите глаза!

В машине Тони заметил:

- Ты хорошо смотрелась.

- А ты смотрел лишь на меня. И много потерял. Там были милые дамы.

- Я кадрил направо и налево

- Рассказывай сказки. У меня отлично развито боковое зрение.

Как и предполагала, ее сообщение о приглашении к фотографу Тони пропустил мимо ушей. Беда с Тони, он начинает ей действовать на нервы! Неужели не понимает важность таких знакомств? Чтоб скрыть раздражение, перевела разговор на другую тему:

- Ты давно знаешь этого миллионера?

- Какого?

- Не прикидывайся дурачком. Хозяина дома. Твой приятель. Процветающий тип...

- Джордж? - Тони помолчал, - Когда-то у него были трудные времена, он приехал в Париж, и я устроил его к себе на кафедру. По возвращении в Америку европейская репутация ему здорово помогла.

Тони сказал явно половину того, что хотел. Как кассету магнитофона, предназначенную только ей, Дженни прокрутила ход его мыслей, восстановила пропущенные фразы. Пора было бы догадаться, что у профессора тоже комплексы. И какие...

* * *

И тут появилась Зина.

Собственно говоря, Зина появилась тогда, когда у Дженни зашаталась семейная жизнь, когда стало ясно, что рассыпается теремок с Джеком, когда Дженни вынуждена была выйти на тропу войны и приключений. Война требует тыла, то есть верной подружки, которой можно сообщать, что муж лицемер и негодяй, а Роберт - шикарный парень (потом - тоже подлец) и т.д. и т.п., и встречать полное сочувствие и понимание. Своего рода сеанс у психоаналитика, не носить же все в себе? Обратная сторона медали та, что со временем тебя нагружают по макушку чужими секретами, большими и маленькими, для подружки ты превращаешься в несгораемый сейф ее конфиденциальной информации, однако чужие тайны не тянут, более того, иногда даже веселят. Искать приключений тоже сподручнее вдвоем, особенно если компаньонка послушно следует за тобой в фарватере. Дженни не видела в Зине соперницу, хотя Зина прошла жесткую жизненную школу (не везунок, как Дженни) и, в отличие от Дженни, глупостей не делала. Зина была старше, Зина не казалась такой эффектной, но умело использовала свои приемы кадрежки. Один из ее методов: произвести впечатление, дескать, дам сразу, где и когда угодно. И Дженни удивляло, что почти каждый раз этот прием срабатывал: умные опытные мужики глотали наживку, а Зина ловко затягивала сеть.

Позже Дженни поняла, что появление Зины диктовалось сюжетом: без отрицательного персонажа сказок не бывает. И по законам жанра злодейка возникла в детский праздник.

День рождения Эли праздновался сначала в детском саду, где Дженни исполняла роль Затейника, Деда Мороза и Доброй Феи (все дети в Элиной группе получили подарки), а потом Дженни решила его повторить, но уже для взрослых. Пригласили Галю с Матвеем Абрамовичем, Цилю с Виктором Ивановичем, Линду с Флемом, Клаву с Михаил Израилевичем, Лену с Игорем Соломоновичем - то есть всех своих бэби-ситтеров с мужьями, людей, которые не только ей помогали, но и искренне любили Элю. Для родных соотечественников сняла зал в русском ресторанчике. И нельзя было не пригласить Кэтти и других сотрудниц из отдела (обидятся!), Ларису (давно не виделись), а уж Зина сама собой подразумевалась. Словом, народу набежало.

Марк Захарыч - бывший солист Харьковской консерватории, ныне совладелец ресторана - пел с эстрады репертуар военных лет ("На позиции девушка провожала бойца", "Синенький скромный платочек"), ветераны утирали слезы, американцы наслаждались русской экзотикой, а профессор Сан-Джайст с изумлением взирал, как отставные офицеры советских войск хлещут водку с двенадцати дня (забыл, забыл, дорогуша, нравы Страны победившего социализма).

Да, все, кто мог, привели с собой внуков. Эля не скучала. Первой шла плясать, когда Марк Захарыч играл на скрипочке.

После киевских котлет и карского шашлыка Марк Захарыч сменил пластинку. Зазвучала Алла Пугачева и Таня Буланова. Шлягер "Скажи мне правду, атаман, зачем тебе моя любовь?" заставил старшее поколение отбросить вилки и ножи. Публика бацала диковинный фокстрот.

Естественно, что Дженни, королева бала, была нарасхват. Ее партнеры Матвей Абрамович, Виктор Иванович, Флем, Игорь Соломонович - демонстрировали неувядающий класс.

...Боковым зрением отметила, как Зина проскользнула к Тони и увела его на танец. Что ж, нормально. Правда, слишком к нему прижимается. Ладно, сегодня праздник, все дозволено.

Бессмертное аргентинское танго двадцатых годов. Та-ра-та-та, та-та-та. Дженни вел Стенли, хахаль Кэтти. Вел очень плотно. Та-ра-та-та, та-та-та. Южноамериканский темперамент. Там-та-ра-та-та-та - намекала мелодия. Дженни почувствовала, что Стенли в боевой готовности. Зинка, паскуда, просто прилипла к профессору. Пары сблизились, и Дженни услышала:

Тони:

- У вас довольно редкое для России имя.

Зина:

- Потому что аристократическое. Помните в "Даре" у Набокова: "Ты полуженщина, ты полумнемозина, полумерцанье в имени твоем". И в этих стихах спрятано имя героини. Полумнемозина, полумерцанье - Зина Мерц! А еще...

Там, та-ра-та-та, та-та, та! - зарыдали струнные бурных двадцатых годов, заглушив еще одно литературоведческое откровение Зины. Стенли буквально оторвал Дженни от пола, прогнулся, выставил ногу и прокрутил Дженни так, что...

- Совесть надо иметь, Стенли, - сказала Дженни, обретя равновесие. Отпихнула партнера и скрылась в женской комнате.

"С такой рожей только пугать детей, - думала Дженни, глядя на себя в зеркало. - Сдохнуть можно! Зинка, блядища, чье литературное образование остановилось на "Приключении Буратино", козыряет Набоковым!"

Было огромное желание тут же разоблачить мерзавку, спросив во всеуслышание: "Зинуля, где происходит действие "Дара"? В Америке?" Однако пикантность ситуации заключалась в том, что когда-то в интимной беседе Дженни призналась подружке в постыдном проколе времен своей юности. Рижский поэт, волочившийся за Дженни, процитировал ей эти строчки. Дженни тогда еще Набокова не читала, в Союзе его книги были большой редкостью. Дженни легкомысленно повторила понравившуюся цитату ленинградскому художнику, а тот, не моргнув, осведомился: "Это при их первой встрече в Нью-Йорке?" Дженни поплыла...

Какая память у холеры! И ведь знает, что ничем не рискует, что я не буду выводить ее на чистую воду. Но раз Зинка применила такую домашнюю заготовку, значит, намерения серьезные. Грабеж среди бела дня! Вот и доверяй подружкам...

Дженни решила не портить торжества, не устраивать сцены. А вечером предупредить Тони: отобью все твои мужские причиндалы, если когда-нибудь увижу тебя в Зинкином обществе!

Повесила на лицо улыбку, поправила, чтобы не качалась, и вышла в ресторанную залу.

А потом гости окружили раскрасневшуюся Элю и хором исполнили: "Хэппи берсдей ту ю".

Эля была очень довольна. Праздник удался на славу.

* * *

Делая очередное "сальто-мортале" по городу, Дженни увидела на траверзе пиццерию "Неаполитано", где они с Тони пили кофе, когда она заехала днем к нему в библиотеку. По идее, Тони должен сидеть в читальном зале. Пиццерия, если пешком, достаточно далеко. Впрочем, для Тони это не расстояние.

Повинуясь внезапно проснувшемуся охотничьему инстинкту, Дженни заложила крутой вираж (прибавив пару пациентов кардиологам) и спикировала на свободное место перед "Неаполитано". Опустила квотер в счетчик, хотя задерживаться в мафиозном заведении не собиралась.

Застукала. Беглого взгляда хватило, чтоб определить: на воркующих голубков не похожи. Однако вопрос принципа, уговор дороже денег.

Протянула профессору ключи.

- Тони, в машину!

- Мне надо расплатиться.

- Я расплачусь.

Крайне невежливо. Пусть. А теперь посмотрим в глаза подколодной, послушаем, что она наплетет. Подружка называется. Назначает тайные свидания.

Они просидели молча несколько минут, и Дженни поняла, что Зинке ее громы и молнии - как слону дробинка. Было ясно, что профессор ей дал от ворот поворот и отныне ей все равно, семь бед - один ответ. Дженни даже пожалела подружку. Зачем подставилась и порвала отношения с Дженни? Глупо. Все-таки их столько связывало...

- Обидно, - сказала Зина, поднимая сухие глаза, - обидно за Сан-Джайста. Ты его бросишь, Дженни. Уж я-то тебя знаю лучше, чем кто-нибудь. Ты его бросишь. И тогда я ему не завидую.

И вышла на улицу, не обернувшись.

* * *

Без всяких разговоров профессора отправила наверх, в кабинет. В бессрочную ссылку. "Ужинаешь сам и будь добр помыть за собой посуду". Слава богу, бессонницей не страдала. Засыпая, подумала: "Если поскребется в дверь, набью морду!"

Утром на столе ни крошки, кухня в идеальном порядке. Профессор приветлив. Поехал с ними, сошел, как обычно, на Голливуд-бульваре, поцеловал Элю, потопал в библиотеку.

На третью ночь Дженни ждала. Не скребся. И вообще вел себя так, будто не он, а она в чем-то провинилась.

В пятницу предупредил, что домой его привезут поздно. Кто? Возможность встречи с аристократической Зинаидой Дженни исключала.

Сквозь сон услышала, как хлопнула входная дверь. Полежала полчаса. Облачилась в халат. В общем-то наказание несоразмерно проступку. Небось плачет и рыдает. Если начнет подлизываться... Посмотрим.

"Сидит милый на крыльце с выраженьем на лице". Милый явно много выпил, что не мешало ему и закусывать. А главное, выражение на лице говорило: Тони погрузился в какие-то свои проблемы, он сейчас далеко-далеко, где кочуют туманы, где нет места ни ей, ни тем более другим бабам. Он ответил ей вымученной улыбкой, Дженни махнула ему ручкой. Бай! И тихо закрыла за собой дверь в спальню.

* * *

Опыт подсказывал, что нельзя такую ситуацию пускать на самотек. Самолюбие на самолюбие, камень на камень, кирпич на кирпич, умер наш Ленин Владимир Ильич. И не успеют оглянуться, как между ними вырастет Берлинская стена отчуждения, которую потом и отбойным молотком не пробьешь. Пора было выяснять отношения. Ладно, не будем гордыми, возьмем инициативу на себя. В конце концов, или у них любовь, или пусть сматывается к своим проблемам, к Зинке, к ядрене фене. Ее дом - не общежитие.

Обустроила уик-энд. Уломала Джека, чтоб взял Элю на ночь. Нежный папаша пылал к Дженни лютой ненавистью. Мало того, что день рождения дочери справляли без него, так во главе стола в ресторане сидел твой ебарь! (Еще одно оскорбленное самолюбие! У всех проблемы, только у Дженни безоблачное существование, порхает в небесах!) Пришлось поунижаться, пропустить мимо ушей матерный речитатив в адрес Тони.

- Эля всем говорила, что лучший подарок, железную дорогу, получила от папы.

Джек хмыкнул и смилостивился.

Короче, вывезла профессора за город. Прогулка по лесу. Сосновый воздух, птички щебечут, солнце прорезается сквозь серую дымку, которую непонятно откуда нанесло на Калифорнию. Тропинка уводит подальше от автомобильных стоянок, от крика и плача детей, запаха шашлыков и жареных сосисок, от музыки транзисторов - в глушь, в первобытную природу. То, что доктор прописал.

Герр профессор начал оттаивать.

Свидание с Зиной было чисто по делу. Неужели? Выяснилось, что она знакома с человеком, который его интересует. А больше ничего не выяснилось, она за... тебя не хватала? Дженни, она достойная женщина, немного романтическая, по-своему несчастная. А ты всеобщий утешитель, огнетушитель?

- Дженни, в любом случае не надо было Зине хамить.

- "Я футболистка, в футбол играю, свои ворота я защищаю". Песенка эпохи нэпа. Знает ли профессор историю про советский нэп?

- Знаю. Но ты выступала с позиции силы. Лежачих не бьют.

До чего же зануда ее профессор!

Они вышли на поляну с незатоптанной лесной травой, где должны были расти земляника Бергмана, Аленький цветочек, русские незабудки и ландыши, колокольчики и ромашки (если бы они водились в этом климате), в сказочный райский уголок, где речей не произносят и отношений не выясняют, а просто занимаются любовью, ну, хотя бы за теми кустами... Хулиганская идея? Как к ней отнесется резонер профессор? Ведь они неделю постились... "Поцелуй меня, ты мне нравишься, поцелуй меня, не отравишься", - промурлыкала Дженни и инстинктивно кинула взгляд в сторону - нет ли свидетелей?

Свидетели были. В трех шагах. Пятеро парней в голубых нейлоновых куртках, с белыми майками, выпущенными на брюки - представители угнетенного меньшинства, замученные вэлфером, фудстепами и наркотиками. Можно было обсудить модную во всем мире проблему расовой дискриминации (у всех проблемы!), но свидетели определенно желали беседовать на другую тему, ибо один держал пистолет и двое угрожающе подняли бейсбольные биты.

Как они появились? Выслеживали? Или это их застава богатырская, ловушка-сачок для беспечных бабочек-парочек? Вопросы, на которые ответит полиция, если доживем!

- Привет, ребята, погода прекрасная! - натренированно улыбнулась Дженни.

Как и все граждане Города Ангелов, она знала, что когда-нибудь попадет в подобный переплет, просчитала заранее ходы. Непременно надо начать разговор. Спокойно. Отдать сумочку, часы, кольцо. Чтобы обошлось без насилия. Джентльменское соглашение. Обычно срабатывает Вот если ребята решили подразвлечься...

Судя по всему, ласковые крошки (двое с битами - футов по шесть ростом) еще ничего не решили. Коренастый вожак с пистолетом не спускал глаз с Тони.

- Эй ты, старая жопа, убери свои грабли из карманов! Вот так. Будешь дергаться, я продырявлю тебя и твою проститутку!

Он проверил, вооружен ли Тони.

Пистолет профессора лежал на дне чемодана. Легко было догадаться, что Тони ей скажет по этому поводу, если у него еще будет возможность высказаться.

- Что ты на меня так смотришь, мудила? - коренастый вожак по-прежнему обращался только к Тони. - Ну, смотри, смотри Сейчас твоя баба обслужит всю хевру. Она понятливая, ей не привыкать Пикнешь - изувечим!

Вот оно как! Походная школа полового воспитания. Наглядная передача опыта подрастающему поколению. Фланговые группы, пацаны-акселераты, демонстративно спускали "молнии" на брюках.

И тем не менее надо было продолжать разговор. Но Дженни испугалась. Испугалась непредсказуемой реакции Тони. Если попробует драться - забьют насмерть

Вожак нахмурился, вскинул пистолет. И вдруг на его лице появилась глуповатая, торжествующая ухмылка. Дженни услышала сзади топот ног, срывающийся, затравленный голос Тони:

- Не отдам деньги! Не отдам деньги!

Она оглянулась и не поверила своим глазам. Профессор Сан-Джайст улепетывал по тропинке за поворот, к лесной чаще.

За профессором неторопливой рысцой проследовали бейсболисты. Вожак даже не счел нужным тратить патроны Как бы быстро ни бежал Тони, его догонят и пустят в дело биты.

Конечно, Тони пытался ее спасти. Отвлечь внимание (дескать, у него деньги!), пожертвовав собой.

Дженни заметила, что клоунада Тони произвела впечатление и несколько смягчила обстановку. Подростки хихикали, правда, брюки не застегивали. Во взгляде мрачного вожака проступила... нет, не надежда на отмену решения, а, скажем так, тень сочувствия.

- Ну, женщина, - процедил он сквозь зубы, поигрывая пистолетом. - Я много чего видел и в тюряге, и в кино. Но такого...

Солнце, продавив облачную дымку, зажгло верхушки деревьев.

* * *

Больше никогда ей не снилась комната с высокими сводчатыми потолками, длинный коридор, каменное распятие над воротами, дамы в прозрачных платьях, мужчины в мундирах, пролетки, громыхающие по парижской булыжной мостовой - все исчезло, растворилось без следа. Но порой во сне ее охватывал ужас при первых контурах земляничной поляны со светлыми кронами деревьев, и неотвратимо надвигалась пятерка шоколадных ребят, пятерка, похожая на букву "М" (двое бейсболистов возвышались по обе стороны коренастого вожака), и презрительный взгляд вожака, как ни странно, сулил спасение, - парень волевой, с характером, с ним можно было договориться-и тут взмыленная лошадь, такая страшная и огромная вблизи, вздымалась на дыбы, и голова с перекошенным лицом и еще живыми глазами, катилась по траве, оставляя красную мокрую полосу.

Часть вторая

I. ПРОФЕССОР САН-ДЖАЙСТ

Какой-нибудь мелочи да не предусмотришь. Например, неудобно часами просиживать в кафе, когда у тебя под пиджаком за поясом заткнут пистолет. А ведь, казалось, рассчитал все до деталей, вплоть до вынужденной - подчеркиваю, вынужденной - перестрелки, чтоб ненароком не задеть какого-нибудь занудливого типа, который сначала предпочтет доесть свой салат, а уж потом нырнуть под столик. Мне возразят: такого не бывает. При первом же хлопке местный народ, воспитанный на гангстерских фильмах, сползает на пол. Однако многолетний опыт, вековой опыт спецслужб учит: в жизни все бывает. Я обладал этим опытом, но не имел элементарных навыков рядового оперативника. Пистолет мне мешал.

Шахматную партию в мавзолейном кафе на Вилшер-бульваре я разыграл ходов на двадцать вперед. В принципе я желал всего лишь побеседовать с глазу на глаз с мистером Кабаном. Разумеется, мистер Кабан такого желания не испытывал, но у меня был веский аргумент за поясом. Усложнение комбинации: мистер Кабан появляется с двумя "буграми", и у них в карманах джентльменский набор последних моделей стрелковых игрушек и на плече болтается АК. Маловероятно? Лос-Анджелес - не Москва, тут так просто носить оружие не разрешают? В жизни все бывает! Тогда в чем смысл комбинации? В том, что товарищ, он же господин Кабанов, займется в свою очередь расчетами. Раз я внезапно возник пред его светлы очи, то, естественно, не один. Искать милого господина в течение года, найти на краю света и так глупо подставиться? Значит, с четырех углов второго этажа на его гоп-компанию наведено как минимум по гаубице. Или публика в самообслужке, включая толстую буфетчицу, - сплошь переодетые полицейские. Человек с травоядной фамилией знал про меня не все, но достаточно, чтоб предположить: я буду действовать, используя официальные каналы. Если дело так далеко зашло, нельзя мне давать повод "при попытке к бегству" или "оказав сопротивление". Тем более что я приглашаю его среди бела дня не в темный лес или пустынный пляж, а в свой номер гостиницы. Поедем на такси (стоянка за углом). Его команда последует за нами и закажет коктейли в баре. Господин Кабанов подумает, что в гостинице в центре города ничего плохого не случится (тут он ошибается: в жизни все случается) и он сможет отмазаться. Он мне будет вешать лапшу на уши или приоткроет серьезный след. Ему же выгодней, чтоб я навсегда исчез с его горизонта. Итак, мы в непринужденной обстановке поговорим по душам. Что он мне скажет - я догадываюсь. Мне важно, как он это скажет. И тогда я кое-что пойму. И сделаю соответствующий вывод. Включая...

Конечно, я предусматривал - вероятность на восемьдесят процентов, - что мистер Кабан никогда в кафе не появится. Предупредили? Не думаю. Я свое пребывание в Калифорнии не афишировал, и он не был связан с университетскими кругами. Причины гораздо прозаичнее: уехал в Мексику, заболел, надоело диетическое меню, познакомился с бабой, которая у себя дома кормит его шашлыками плюс специфическое обслуживание (а здесь - самообслуживание), к тому же у меня могла быть ложная наводка, ну и, главное, чтоб сразу, с первой попытки, мне поднесли на блюде жареного Кабана? Слишком жирно, такого в природе не бывает! И я сидел в кафе без особой надежды, отрабатывая вариант, ибо, повторяю, в жизни все бывает.

Кстати, теория и практика рекомендовали сидеть в кафе с женским полом. Одинокая фигура подозрительна. На пятый день я стал подбирать кандидатуры среди постоянных клиенток. Стайки конторских служащих отпадали. Кто оставался? Два крокодила, дама без возраста и нервная эксцентричная особа, которая явно выжидала, когда у нее кто-нибудь попросит соль или перец, чтоб закричать о сексуальной агрессии. В Америке есть такой тип женщин: жаждут, чтоб к ним пристали, жаждут поднять скандал, да к ним почему-то не пристают...

И вдруг. За соседним столиком.

В разных странах, на континентах и даже в родном Париже я привык встречать людей, которых, казалось, знал давным-давно. Точнее, двойников этих людей. Вот парень из моего класса. Он чуть повзрослел, но такие же густые рыжие кудри, веснушки на розоватых щеках, то же выражение глаз. Невольно хочется хлопнуть его по плечу и спросить: "Ca va? Сколько лет не виделись?" Действительно, сколько? Что-то много. И того парня, с которым мы сидели на одной лавке, давно уже нет в живых... Однако природа не ленится, штампует копии.

Она сняла с подноса болик с бульоном, квадратную чашку с рубленой морковкой, отодвинула поднос, окинула зал быстрым пристрелочным взглядом (на секунду задержав его на мне) и углубилась в процесс еды.

Какое знакомое лицо, какие знакомые повадки! Когда она еще раз на миг подняла глаза, мне почудилось, что это молодое создание прямиком сошло с картины Давида. Жозефина Богарне - ну покрупнее, несколько потяжелевшая, но подлинная Жозефина - уплетала за соседним столом рубленую морковку! Жозефина Богарне любила носить шляпки. На американской Жозефине был темно-синий берет, что довольно редко в Калифорнии. Виконтесса Богарне не была красавицей в строгом смысле этого слова, ее преображали глаза. Видимо, я нарушал приличия, уставившись на обладательницу берета как на живописное полотно. Меня опять удостоили взглядом, мелькнули искры - эффект Жозефины, сразу другое лицо!

М-да, такое совпадение! Гражданин Давид, член Комитета безопасности (впоследствии - придворный художник Императора), ворочался и чертыхался в гробу.

На следующий день я заметил темно-синий берет еще в очереди у кассы. Калифорнийская Жозефина чуть замешкалась в середине зала, но, поймав мою улыбку, решительно направилась к моему столику, села напротив.

Тут я только сообразил, что все это значит. Привет от Системы! Я не верю, что люди, регулярно получающие зарплату, настолько проницательны и любопытны, чтоб заинтересоваться убийством в Париже и связать его с моим визитом в Америку. Однако в Лос-Анджелесе я прикоснулся к Системе. Доул мне купил пистолет и оформил лицензию на ношение оружия. Доул поклялся держать все в секрете. Он был мне многим обязан, и я поверил. Старый осел! Дальше вопрос техники. Техника на грани фантастики Нынче не шпионы - компьютеры не дремлют. Вот откуда ложная наводка на кафе Вилшер-бульвара. За мной наблюдали и разгадали мои намерения.

- Вам понравилось здесь? - спросила Жозефина из Системы. - Вкусные салаты с малым количеством калорий. Полезно для здоровья.

Перевод с английского на язык Системы: "Мы о вас заботимся. Мы не хотим, чтоб вы натворили глупостей".

Какого хрена они суют повсюду свой нос? Это мое личное дело. И я за него в ответе! Ненавижу...

- Ненавижу, - сказал я, - диетическую кухню. Как все американки, вы озабочены калориями. Национальное помешательство.

Моя реплика явно не укладывалась в их схему. Но Жозефину это не смутило.

- Тогда, извините за грубость, зачем вы сюда приперлись?

Честная постановка вопроса. Потрудитесь выложить карты на стол. Держи карман шире!

- Догадайтесь.

- У вас странная манера заводить знакомства. Начинаете с оскорблений.

Перевод с английского на язык Системы: "Как хотите. Мы не торопимся Продолжим наши игры".

И все же почему они обращаются со мной, как с мальчишкой? Меня взять фронтальным наскоком? Ведь я же ветеран Системы и сам, бывало, плел такие сети...

- Видимо, элементарная зависть. Девочка, я вам в отцы гожусь. Это мне надо соблюдать диету. А в вашем возрасте...

В любом возрасте, когда кушать подано - надо есть. Иначе ни в какие ворота не лезет. И теперь я мог рассматривать копию с картины Давида без стеснения. Девочка хорошенькая, что лишь подчеркивало: американцы как были, так и остались дилетантами. Я не киногерой, не знаменитость и на миллионера не похож. К такому, как я, красотки не подсаживаются. Раз подсела, значит, подослана - вот нормальная реакция профессионала. Но у детей Голливуда своя схема. Они ее блюдут, вопреки здравому смыслу.

- Ваш салат с креветками вы слопали без отвращения.

Перевод: со мной все же веселее, чем с пожилой каракатицей.

Возможно, они в чем-то правы. У них тоже опыт.

- Faisable.

- Французское словечко? Что оно означает?

Означает: в чужой монастырь со своим уставом не суйся. Принимаю ваши правила.

- В данном случае - "вполне сносно".

Улыбка Жозефины. Мистика!

- Догадалась. Я вам кого-то напоминаю. Кого-то из вашей молодости. Судя по мировой тоске, которую прочла в ваших глазах, вы любили эту бабу.

Система напрашивается на комплимент. А ведь действительно, они классно сработали. Найти в короткий срок двойника Жозефины - невероятно! Мне дают тонкий намек, и я его пока не очень понимаю.

- Браво! Какая умная девочка! Сейчас ваш обеденный перерыв кончается и вы спешите на службу. Но я приглашаю вас вечером в настоящий французский ресторан. Еда - это не только калории...

- Папаша... извините, сами сказали, что в отцы мне годитесь... Ну и темпы у вас! С места в карьер. Так вот, несмотря на мой юный возраст, я все-таки знаю, что бесплатных ужинов не бывает.

Калифорнийская Жозефина за словом в карман не полезла. Готовый ответ. Значит, их схема такой поворот предусматривала. Пошел охотиться на Кабана, а меня самого гонят, как зайца. Последняя попытка запутать след:

- Бывает. Для меня это воспоминания молодости. И вообще, я не по этой части.

- Жаль...

Тут она неплохо сымпровизировала. Способная девочка!

* * *

В старые добрые времена, если к человеку из Системы обращался его коллега с конфиденциальной просьбой, человек шел на риск, просьбу выполнял и язык держал за зубами. Особенно, если они с коллегой находились на разных полюсах Системы. Это не считалось должностным проступком, наоборот, негласно поощрялось. Ведь сотрудник таким образом приобретал средство давления на другой лагерь, в нужный момент мог потребовать вернуть должок и получал какую-нибудь информацию, которую, кроме него, никто бы не добыл. Звенья Системы, все крупные разведки и контрразведки мира, функционируют

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310

XML error: Invalid character at line 1310


home | my bookshelf | | Тень всадника |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу