Book: Дело полковника Петрова



Горбатко И

Дело полковника Петрова

ГОРБАТКО И.

ДЕЛО ПОЛКОВНИКА ПЕТРОВА

Как я развел высокопоставленного представителя МВД с коммунизмом.

Майкл Бялогуский

Введение

Когда 3 апреля 1954 года полковник Владимир Михайлович Петров покинул советское посольство в Канберре и попросил политического убежища в Австралии, он стал центральной фигурой одной из самых громких дипломатических сенсаций своего времени.

И хотя Королевская комиссия, назначенная после побега Петрова, выявила потрясающие свидетельства советского шпионажа в Австралии, истинный масштаб дела Петрова тогда ещё не был полностью осознан. Географическая изолированность Австралии лишила остальной мир возможности реально ощутить драматизм и значение событий, которые происходили до и после начала слушаний комиссии.

Представляя сейчас читателю все это дело в полном объеме, я могу с уверенностью заявить, что мне одному известно большинство его фактов, так как именно я был секретным агентом и принимал в нем участие с начала до конца.

Значимость дела полковника Петрова для западных демократий особенно ярко проявилась в эпизоде, который произошел в один из февральских вечеров 1954 года за два месяца до побега Петрова.

На самом остром этапе работы по этому делу, мою квартиру посетил заместитель генерального директора Австралийского Агентства по Разведке и Безопасности мистер Ричардс. Такое посещение был довольно необычно, и вскоре стало ясно, что визит Ричардса носил совсем не светский характер.

- Понимаете, доктор, - сказал Ричардс, - в разработке Петрова есть один аспект, который может придать этому делу характер вехи в истории. Такое возможно только при условии, если он добровольно примет решение перейти на нашу сторону.

- Как вы знаете, после смерти Сталина произошло заметное изменение во внешней политике Советского Союза. Правительства западных демократических государств очень хотели бы знать, отражают ли эти изменения истинные тенденции в политике советского правительства или это была просто уловка, имеющая целью внушить нам ложное ощущение безопасности. К настоящему времени мы не располагаем достаточным объемом надежной информации, чтобы определенно принять первую или вторую версию. Если Петров перейдет на нашу сторону, и если он, как мы это предполагаем, действительно является высокопоставленным сотрудником МВД1, тогда он сможет дать нам ответ на этот вопрос.

Оба "если" стали реальностью.

Теперь уже всем известно, что в апреле 1954 года Петров перешел на Запад. Также известно, что он действительно занимал высокое положение в структуре МВД. И именно в этом заключалось огромное значение перехода Петрова, значение, которое ускользнуло тогда от внимания многих исследователей - международников.

Некоторые из них сравнивали дело полковника Петрова с делом Игоря Гузенко, но это едва ли корректное сравнение. Гузенко был шифровальщиком в советской дипломатической миссии в Канаде. Он был мелким служащим, в функции которого входили только шифрование и дешифровка. Он, судя по всему, передал неоценимую информацию, которая привела на скамью подсудимых Ханса Фукса, Аллена Нан Мэя и других. На этом его ценность начинается и на этом же она заканчивается, то есть на разоблачении советской сети шпионажа среди ученых - атомщиков.

Петров же, помимо официально занимаемых им постов третьего секретаря и заведующего консульским отделом посольства, был ещё полковником МВД и руководителем сети МВД в Австралии. До своей командировки в Австралию, он четыре года пробыл руководителем сети МВД в Швеции - стране, которая традиционно и заслуженно считалась одним из центров международного шпионажа.

Являясь представителем МВД, он имел прямую связь с Москвой, и в этом отношении его положение скорее всего, было равным, если не выше, чем у посла. Его информации, скорее всего, больше доверяли, так как он был единственным дипломатом посольства, чьи передвижения по территории Австралии не ограничивались местными властями. И можно предположить, что в целях создания Петрову условий для целенаправленного выполнения поставленных перед ним разведывательных задач, Москва должна была ознакомить его со своей внешнеполитической стратегией. Поэтому, помимо возможности передачи сведений в отношении многих активных и потенциальных советских агентов в Австралии, Петров располагал уникальной информацией по структуре и организации руководящего центра МВД в Москве, его функциональным подразделениям, методике и особенностям вербовки, а также местам внедрения зарубежной агентуры МВД. Кроме этого, одной из служебных обязанностей Петрова был прием и отправление дипломатических курьеров, а также встреча и сопровождение вновь прибывших сотрудников посольства. Это позволяло ему получать значительную информацию о происшествиях в среде советских дипломатов и сотрудников МВД в Великобритании, Соединенных Штатах Америки и других странах.

В любой стране с тоталитарной формой правления секретная служба играет более значительную роль в выработке внешней политики, чем в странах парламентской демократии Запада. Это особенно верно в отношении Советского Союза из-за его добровольной изоляции. Основным источником информации, от которого зависит советское правительство, является сеть политического шпионажа, руководимая его дипломатическими представителями за рубежом, то есть МВД.

По крайней мере так обстояло дело до июня 1951 года. Затем появилось шокирующее сообщение об исчезновении двух высокопоставленных представителей британского Форин Оффиса2. Теперь уже едва ли есть сомнения в том, что всё это время эти два человека находились в Москве и использовали свои знания западной психологии и методов проведения внешней политики в интересах Кремля.

Этим, по моему мнению, объясняется драматическая смена политического курса СССР в отношении Запада после смерти Сталина в марте 1953 года. Маленков, избавившись от Берии, и укрепив таким образом свои личные позиции, мудро последовал совету тех двух людей, которые оказались способны дать его - совету Бёрджеса и Маклина.3 И действительно, последующая благожелательная политика Маленкова по отношению к Западу на начальном этапе оказалась успешной.

Великобритания и Франция понимали, что новое советское правительство нуждается в доверии, и что самой разумной политической линией в этих обстоятельствах было бы выждать и посмотреть на результат. Маленков, по-видимому, желая подтвердить мирные намерения своего правительства, открыто заявил, что в Советском Союзе планируется переход к расширению производства товаров народного потребления за счет тяжелой промышленности. А западные государственные деятели в это время ожесточенно дискутировали по поводу перевооружения Германии и дальневосточной политики.

Затем, в апреле 1954 года произошел побег на Запад Петрова. Я полагаю, что информация, которую он передал западным державам по поводу реальных советских намерений, сделала более жесткой их позицию по отношению к Советскому Союзу и ускорила ратификацию Договора о перевооружении Германии.

Ослабление позиций Маленкова в феврале того же года мировой прессой характеризовалось как "очередная чистка в Москве" и, по моему мнению, совершенно ошибочно. Если верно мое предположение относительно ценности переданной Петровым информации, то для правительства в Москве больше не было оснований продолжать делать вид, что оно сохраняет благожелательную позицию по отношению к Западу, и Маленков уступил власть в пользу военной хунты.

Однако нет свидетельств и того, что это было результатом какой-то чистки. Наоборот, многое свидетельствует в поддержку версии о том, что это был заговор, в котором участвовал и сам Маленков. Кульминацией этого заговора был приход на его место Хрущёва, который, кстати, был свояком Маленкова. Весь инцидент в этом свете выглядит не более, чем простая перемена декораций.

И, по-видимому, причиной всего этого был Петров.

В интересах американского читателя мне бы хотелось объяснить задачи и функции Королевской комиссии по шпионажу, которая была назначена вслед за побегом на Запад полковника Петрова.

Комиссия была назначена генерал-губернатором Австралии сэром Уильямом Слимом 3 мая 1954 года для расследования и подготовки доклада по следующим пунктам:

(а) Информация, которую Владимир Михайлович Петров передал в отношении ведущегося против Австралии шпионажа и других, связанных с этим видов деятельности, а также вопросы, являющиеся следствием или вытекающие из этой информации ;

(б) Осуществлялся ли шпионаж или попытки шпионажа представителями или агентами Союза Советских Социалистических Республик и, если это так, то кем именно и какими методами ;

(в) Имела ли место противозаконная передача какими-либо лицами или организациями в Австралии информации или документов таким представителям или агентам с явным или возможным ущербом для безопасности или обороны Австралии;

(г) Имела ли место помощь или содействие со стороны каких - либо лиц или организаций в Австралии такому шпионажу или такой передаче информации или документов; и, в целом, факты и обстоятельства, относящиеся к такому шпионажу или такой передаче информации или документов.

Первое заседание Комиссии состоялось в Канберре 17 мая 1954 года.

Члены Комиссии

Достопочтенный господин судья Оуэн (председатель) из верховного суда штата Новый Южный Уэльс.

Достопочтенный господин судья Филп из верховного суда штата Куинсленд.

Достопочтенный господин судья Лигертвуд из верховного суда штата Южная Австралия.

Адвокат, оказывающий помощь комиссии: У. Дж. В. Уиндейр, с помощниками Дж.А. Пэйп и Б.Б. Райли.

Официальным письменным и устным переводчиком комиссии в Канберре был назначен майор Артур Герберт Бирс. Майор Бирс был официальным переводчиком на конференциях в Москве, Тегеране, Ялте и Потсдаме. За службу в качестве переводчика на этих конференциях и, в особенности, за работу персональным переводчиком сэра Уинстона Черчиля он был награждён орденом кавалера Британской империи. Русские тоже оценили его работу в Тегеране и на последующих конференциях. В 1945 году Калинин от имени президиума Верховного совета СССР вручил ему орден Трудового Красного знамени.

Комиссия была назначена для расследования и подготовки доклада. В её полномочия не входило обвинять или осуждать кого - либо.

Они имела право вызывать на слушания по повестке свидетелей.

Свидетели были обязаны отвечать на вопросы комиссии, а их отказ мог привести к их обвинению в суде. Свидетели при желании имели право пригласить с собой адвоката, чтобы он представлял их на заседаниях комиссии. Однако адвокат не мог вести их защиту, так как на заседании их ни в чем не обвиняли.

Вся процедура заседания комиссии очень напоминала процедуру заседания британского суда, при котором каждый свидетель подвергается прямому и перекрестному допросу. В большинстве случаев свидетелей представляют их адвокаты - на заседании присутствовали несколько сотен свидетелей и около полусотни адвокатов.

Д е л о п о л к о в н и к а П е т р о в а

Примечание автора

Имена сотрудников Службы безопасности,

за исключением тех, которые занимают

достаточно высокие посты и ,в силу этого,

широко известны, изменены. Имена сотрудников

Федеральной следственной службы приводятся

без изменения, так как их открыто называли в суде,

так же, как и сотрудников гражданской полиции.

Глава первая

Сомнений не было, человек сзади следовал за мной. Когда я замедлил шаги, он тоже пошел медленнее и прибавил скорость, когда я сделал шаг шире. Я сворачивал в проулки и он делал то же.

Я заметил его только после того, как сошел с поезда, на котором приехал из города. Я провел этот день в здании, где заседала Королевская комиссия по делу Петрова на случай, если меня снова вызовут для свидетельских показаний. В это время комиссия заседала в Сиднее и меня вызывали для показаний несколько раз после того как я, в качестве главного свидетеля, подробно рассказал всю историю побега Владимира Михайловича Петрова из советского посольства с целью получения политического убежища в Австралии.

Хорошо еще, что меня в этот день не вызывали, так как я был бы не в состоянии выдержать град вопросов, которыми меня неизменно осаждали всякий раз, как только я оказывался на месте свидетеля. Всего лишь неделю назад я вышел из больницы после тяжелой хирургической операции гайморовой пазухи.

Я был настолько измотан от сидения в течение нескольких часов в зале суда Дарлингхёрст, где в Сиднее работала комиссия, что мне доставляла боль даже мысль о том, что нужно добираться до пригорода Эшфилд. Я бы предпочел оказаться дома в постели.

Но ехать было надо, и у меня не было другого выхода, как присоединиться на вокзале Уиниярд к вечерней толпе возвращающихся домой пассажиров.

То, что я не засек этот "хвост" в толчее в час пик, было неудивительным. Когда в Сиднее ездишь общественным транспортом в конце рабочего дня, неважно в каком направлении, то голова полностью занята только тем, как остаться целым. Моему преследователю повезло, хотя в то время я этого не знал, когда в Эшфилде мне не удалось взять такси и я решил идти пешком. Последствия моей недавней операции в сочетании с нервным истощением от участия в слушаниях вынудили меня двигаться довольно медленно и это в итого позволило мне обнаружить слежку.

Теперь я начал применять некоторые уловки с целью проверки моего предположения и через некоторое время оно полностью подтвердилось. Если бы я оглянулся, это сразу же выдало бы мои подозрения, однако главная ливерпульская дорога, на которой находится довольно крупный торговый центр, предоставила мне некоторые возможности в этом плане. Я остановился и заглянул в одну из витрин.

Шаги позади меня на мгновенье затихли. Я вновь двинулся и то же сделал мой преследователь. Я почувствовал некоторую его нерешительность. Затем высокий темный мужчина быстро прошел мимо меня.

В моем мозгу быстро запечатлелся его образ: ростом - выше шести футов, хорошо сложен, возраст - слегка за тридцать. Мужчина прошел вперед несколько шагов и повернул голову, чтобы взглянуть через плечо назад. Тонкое лицо, усы, очки в роговой оправе.

Я сразу же понял, что уже видел его раньше, но в течение минуты или двух не мог вспомнить где и когда.

Затем внезапно до меня дошло[ГВН1] это тот человек, которого я часто видел на заседаниях комиссии по делу Петрова. Обычно он сидел в зале судебных заседаний, и когда я оборачивался назад, я всегда замечал устремленный на меня пристальный враждебный взгляд его черных глаз. Позднее полицейский детектив опознал в нем боевика местной коммунистической ячейки, одного из тех, кого полиция уже задерживала неоднократно.

Сейчас он продолжал смотреть назад и следить за моими движениями. Таким образом мы продолжали двигаться примерно с четверть мили до тех пор, пока я не улизнул от него, воспользовавшись представившейся возможностью.

Неожиданно я подошел к темному переулку, нырнул в него и нашел отличное место для наблюдения за моим преследователем. Четыре зеркала на колонне в аптеке отражали все его движения. Я с удовлетворением наблюдал за его растерянными метаниями и наконец он окончательно исчез, по-видимому решив, что потерял меня.

Этот инцидент сам по себе не имел большого значения, но при моем ослабленном физическом состоянии он несколько обескуражил меня, так как ясно свидетельствовал о внимании коммунистов ко мне, внимании, которое могло

быть только враждебным.

Мне хотелось знать, что произойдет дальше по мере развития этой ситуации. Я знал, что в моем ослабленном состоянии я бы не смог оказать сопротивление и ребенку. Что, размышлял я, нужно будет сделать, если этот инцидент будет иметь какое-то последствие или последствия.

Затем я внезапно осознал, что я просто глупец. - Что с тобой? спросил я себя. - А для чего у тебя пистолет под мышкой?

Все эти дни я носил с собой пистолет 32 калибра в кобуре подмышкой левой руки. Я говорю это не для того, чтобы поднять свою значимость. Это просто констатация факта, имеющего прямое отношение к моему делу. Я лично ненавижу пистолеты и испытываю неудобство оттого, что приходится носить его с собой. Иногда при одевании, бросая на себя взгляд в зеркало, я ловлю себя на мысли о том, что выгляжу как карикатурный бандит из американского гангстерского фильма.

Я вынужден постоянно носить пальто, как джентльмен викторианской эпохи, опасающийся обнажить рукава своей сорочки. Постоянное присутствие у меня подмышкой выпуклого предмета и ремней крепления очень надоедает и зачастую вызывает раздражение. Иногда в жаркий день мне очень хочется сбросить всю эту упряжь прямо в Сиднейский залив. Однако те, кто знает об этих моих проблемах, говорят, что я должен постоянно носить эти вещи при себе. Петров тоже говорит, что я должен.



Петров говорит, что советская разведка никогда не простят ему его побега. Любой из советских людей считает переход на Запад преступлением, но в сознании представителей их секретной полиции в Австралии это - самое тяжкое преступление.

- Если они так думают обо мне, - говорил Петров, - то насколько же они жаждут отомстить человеку, который дружески относился ко мне и руководил мной, человеку, через которого я добивался политического убежища, то есть тебе.

Петров, как я понимаю, опасается за свою жизнь и никто не знает лучше него, какова будет реакция советской секретной полиции в такой ситуации. Он, как сотрудник МВД, несомненно в прошлом должен был иметь дело с побегами и знает, каковы могут быть последствия этого.

Я тоже знаком с советским складом ума и знаю, что советские люди не забудут. Серьезный удар, который испытал Советский Союз от реакции повсюду в мире на побег Петрова, дает полную уверенность в том, что всю оставшуюся жизнь мне придется сохранять бдительность. Но я не думаю, что опасность от советской системы будет носить прямой и немедленный характер. Как я уже говорил, я знаю советский склад ума и достаточно знаком с тем, как работает их система.

Они скорее всего понимают, что на этой стадии, когда все дело в разгаре, меры безопасности настолько строги, что любая попытка возмездия будет очень опасной. Они, вероятно, предпочтут выждать, полагая, что со временем меры предосторожности ослабнут и появившееся ощущение безопасности приведет к неосторожности и небрежности. Нет, если советская разведка действительно решила отомстить, это случится не скоро. Это произойдет, когда притупится бдительность и обстановка будет гарантировать успех.

Практика носить с собой оружие в законопослушной Австралии была для меня новой. Даже в наиболее критические моменты моей деятельности в качестве агента спецслужбы, у меня никогда не было необходимости в пистолете, и я не ощущал, что он может быть полезным. Оружие, требующееся агенту спецслужбы, должно быть намного более утонченным и деликатным. Необходимость применить такое грубое оружие, как пистолет, была бы с моей точки зрения признанием неудачи. Это признак недостатка мастерства и он означает, что где-то в расставленной мною сети я допустил ошибку.

В самом деле, те несколько кризисных моментов, которые имели место в ходе моих операций, произошли по вине моих друзей или тех, кто стали бы моими друзьями, если бы узнали, чем я занимаюсь, а вовсе не из-за действий моих противников. Иногда возникали невероятные трудности, а были случаи, когда бюрократия грозила буквально повязать аппарат Службы безопасности и поставить под угрозу всю конструкцию, которую я с таким усердием воздвиг.

Бывали времена, когда простые светские контакты могли быть опасными и фактически один или два раза они такими в действительности и оказались.

Один такой инцидент, сам по себе не имеющий большого значения, мог свести на нет результаты многолетней работы в момент наибольших ожиданий. Такое произошло в тот момент, когда Петров находился в неустойчивом психическом и эмоциональном состоянии. Он мог быть выбит из равновесия сущим пустяком.

В течение нескольких месяцев я арендовал квартиру в шикарном жилом районе по адресу: Кливден, шоссе Уолсли 22, Пойнт Пайпер. Это аристократическое предместье, где в последние годы начали строиться красивые многоквартирные жилые дома вперемежку с особняками богатых людей. Постоянными жильцами квартиры были сэр Хью и леди Пойнтер, которые находились за границей.

Квартиры в доме были шикарными и просторными, и их снимали люди, хорошо известные в обществе, а все окружение соответствовало этой атмосфере роскоши. Моя квартира № 9 была типичной для этого дома. Она была расположена на четвертом этаже, окнами выходила на залив и состояла из двух спален, комнаты прислуги, двух ванных комнат, большой гостиной, столовой, кухни и буфетной. Главная спальня и столовая были с балконами.

Но гордостью жильцов и владельцев дома был большой голливудского типа плавательный бассейн. Он был предназначен исключительно для жильцов дома. Для того, чтобы попасть в него нужно было спуститься по нескольким пролетам садовой лестницы в изобретательно оформленный уголок живой сельской природы, отгороженный от внешнего мира высоким забором. Несмотря на то, что жильцы гордились этим уголком, не многие из них пользовались им. Единственным исключением была миссис Леннокс Боуд, состоятельная и известная в обществе женщина, которая занимала квартиру напротив моей. Посещая бассейн, я часто видел её, принимающей солнечные ванны. Иногда она бывала одна, иногда - с мужем и друзьями. Супруги Леннокс Боуд и их друзья всегда приветствовали меня вежливо, но довольно сдержанно. До них, очевидно, доходили слухи о моих сомнительных связях - сомнительных с точки зрения состоятельных людей. Иногда у меня появлялось ощущение, что они хотели бы знать, как такой тип, как я, попал в этот дом.

Петров часто бывал в моей квартире, но я, по возможности, старался не афишировать его визиты, чувствуя, что ему хотелось бы, чтобы я сохранил их конфиденциальный характер. По-видимому, с моей стороны это была правильная линия поведения, так как однажды, когда я сказал вахтеру нашего дома, что это мой друг, доктор из Мельбурна Петров, как мне показалось, одобрил это. Однако теперь я почувствовал, что для Петрова больше не было необходимости в таких чрезвычайных мерах предосторожности. Ему нужно было лишь скрыть наши отношения от кругов, связанных с советским посольством и местными коммунистами.

Однажды воскресным солнечным и жарким утром я не нашел причин, по которым я не мог бы взять его с собой в бассейн. Когда же он разделся, готовый к плаванью, я почувствовал, что были, пожалуй, другие причины помимо конфиденциальности, по которым мне следовало бы воздержаться от этого. Петров стоял передо мной в странных спортивного вида зелёных атласных трусах, которые начинались чуть пониже пупка и доходили до колен. Они наверняка привлекли бы всеобщее внимание во время пикника на Кони Айленде.

Я не сказал ни слова, собрался с духом и беспокойством повел Петрова по садовой лестнице вниз в отчаянной надежде, что в бассейне никого не окажется. Моё отчаяние было оправданным. Рядом с бассейном миссис Леннокс Боуд и её муж беседовали со своим приятелем. Беседовали, по крайней мере, до тех пор, пока не увидели Петрова. Его вид поверг их в ледяное молчание. Я специально использовал слово "ледяное", так как в течение некоторого времени мне казалось, что от них в нашу сторону дует студёный ветер.

Я ощутил его обескураживающее прикосновение, но Петрова это никак не смутило. Он остановился, широко расставив ноги, и стоял неподвижно, зачарованно уставившись на эту группу. Напряжение для меня стало почти невыносимым. Я лёг и закрыл глаза. Через минуту, а может две, я осторожно открыл один глаз и . . . , о ! ужас !, Петров все в той же позе стоял и таращил на них глаза.

У меня промелькнула мысль, что их вид, по-видимому, являлся для Петрова олицетворением высокого западного уровня жизни. Конечно, были и другие причины тому, что он так упорно смотрел на них, но мне в тот момент пришла в голову только эта. Однако, вместе с этой мыслью пришла и другая о том, что нужно как-то нарушить эту картину, пока она не стала невыносимо тягостной.

- Владимир, очень жарко! - окликнул я его. - Почему бы вам не поплавать?

Моя хитрость удалась. Петров пришел в себя и прыгнул в бассейн, подняв в воздух тучу брызг. Я расслабился со вздохом облегчения от того, что ситуация, кажется, разрядилась.

Слава создателю, кажется пронесло, - подумал я.

Несколько минут я лежал удовлетворенный, а потом до меня вдруг дошло, что журчание разговора не возобновилось. Я резко приподнялся и сразу же увидел объяснение этому. Петров переплыл на мелкую часть бассейна и, неподвижно стоя со скрещенными руками в приспущенных зеленых атласных трусах, снова таращился на них.

- Владимир, - окликнул я, - как вода? Окликнул только для того, чтобы разрядить напряжение.

Владимир реагировал неохотно. - Хорошая, - произнес он и продолжал таращиться.

Я все больше приходил в отчаяние, но инициативу в этой ситуации перехватил у меня мистер Леннокс Боуд, который взял сито в виде совка, которое используют для очистки бассейна и направился к воде.

- Не почистить ли бассейн от инородных предметов, - произнес он с неприятной резкостью в голосе.

Внезапно я позабыл о неудобстве, манерах и прочих понятиях, которые обычно связывают с поведением в обществе. Мне стало наплевать, что чувствуют супруги Леннокс Боуд. Это было довольно серьезно, но я знал, что если бы Петров понял прозвучавшее высказывание, это могло бы повлечь откат назад в наших отношениях на том пути, по которому я с такими усилиями вел его. Без сомнения это было намного важнее, чем супруги Леннокс Боуд с их социальными условностями Я знал, каким неустойчивым было психическое равновесие Петрова.

Моля бога о том, чтобы он не понял этого высказывания, я устремился навстречу ему и завел разговор, чтобы отвлечь его и получить время для разрешения всей этой ситуации. К счастью, по реакции Петрова было видно, что он не разобрал, что было сказано, однако уловил неприязнь к себе в окружающей его обстановке.

- Не беспокойтесь, Майкл, - сказал он, - они не выкинут вас из этого проклятого дома.

Мне было наплевать, выкинут или нет, настолько сильным было мое облегчение от того, что Петров не понял прозвучавшего оскорбления. Я убедил его в том, что я не беспокоюсь, и предложил вернуться в мою квартиру. Когда мы поднимались по лестнице, я натянуто улыбнулся самому себе. Здесь были люди, которые могли очень многое потерять от любой угрозы сложившемуся социальному устройству и которые непроизвольно повели себя таким образом, что могли разрушить ситуацию, обещавшую большой положительный эффект для Австралии и всего западного мира. Ведь если бы Петров понял это, он мог бы изменить свою линию поведения и уберечь австралийскую коммунистическую партию и международный коммунизм от крупного поражения, если не сказать бедствия.

К счастью этого не произошло. Но этот инцидент показывает, насколько тонкой была грань между успехом и неудачей в одном из наиболее известных дел о шпионаже в современную эпоху.

Глава вторая

Я не отношусь к числу людей с твердыми политическими убеждениями. Меня раздражает, когда меня называют фанатичным противником коммунизма. Я не люблю фанатизм любого рода. Именно поэтому я готов бороться с коммунизмом, фашизмом и другими разновидностями тоталитаризма, построенными на фанатизме.

Я верю в права человека и в его право бороться, чтобы защитить эти права.

Я считаю, что даже в западных демократических государствах предпринимаются попытки свести на нет права человека, однако сохраняется одно большое право - поднять свой голос протеста без опасения получить пулю в спину. Это одно из основополагающих прав, наличие которого отличает Запад от Советского Союза и его сателлитов, и я готов бороться любыми средствами, чтобы защитить его. Это, без сомнения, долг всех граждан демократических государств.

И это является моим движущим мотивом во всем этом деле - мотивом, построенным на убеждениях, которые начали развиваться у меня задолго до того, как я бежал из Польши в эту страну.

Хотя я родился (19 марта 1917 года) в Киеве, столице Украины, я по происхождению - поляк. Оба моих родителя, хотя и поляки, окончили харьковский университет на Украине, отец - по курсу ветеринарии, а мать стоматологии.

Во время моего рождения Польши, как независимого государства, не существовало. 1917 год был годом революции в России и обстановка там характеризовалась хаосом анархией. Крестьянские банды рыскали по сельской местности; поджоги, грабежи и убийства совершались повсеместно.

В 1920 году Польша обрела статус независимого государства, и мои родители вместе со мной и моим братом Стефаном, переехали в её восточную часть. Я пошел в школу в городе Вильно и начал учиться в консерватории по классу скрипки. В 1935 году я поступил на медицинский факультет и одновременно продолжил учиться музыке, которая была (и, надеюсь, продолжает оставаться) главным моим интересом в жизни. Когда Германия в 1939 году объявила Польше войну, я был студентом-медиком пятого курса.

Вскоре пришли и советские армии - это было 17 сентября 1939 года - и именно тогда я впервые получил свое первое представление о Красной Армии.

Один из инцидентов, который произошел в то время, до сих пор сохранился в моей памяти. Советские солдаты поначалу держались отчуждённо, но через несколько дней отсутствие общения стало для них слишком тягостным, и они начали разговаривать с любым, кто понимал по-русски. Первыми вопросами, которые они задавали, были о том, почему люди так хорошо одеты, какие существуют праздники. Поскольку мы жили в довольно бедном городке, и одежда большинства людей была весьма скромной, мы пришли к выводу, что жизнь в тех местах, откуда пришли эти солдаты, по всей видимости, нелегкая.

В то время я не состоял ни в одной из политических партий. Антикоммунистическая и антисоветская пропаганда, которая зачастую появлявшаяся в довоенной польской прессе, не оказывала на меня большого влияния. Я считал, что коммунизм - это хорошая идея, а советский коммунизм - интересный эксперимент.

Поэтому я без всякой предвзятости или опасений смотрел, как бесчисленные советские танки катят по мощеным булыжником улицам Вильно. Часть жителей города испытывала некоторую нервозность, а меня переполняло любопытство, причем это любопытство нельзя было назвать недружественным.

Русские недолго пробыли в городе. Через несколько недель Советы передали город Вильно Литве, у которой были связи с нацистской Германией.

7 ноября меня арестовали и обвинили в хранении огнестрельного оружия. Случилось так, что меня попросили спрятать на одну ночь оружие для группы людей, которых я знал. В ту ночь, несмотря на то, что я не занимался ничем незаконным, меня задержала полиция за несоблюдение комендантского часа. Она провела рутинный обыск у меня дома и обнаружила огнестрельное оружие.

По такому обвинению полагалась смертная казнь, но я заявил, и впоследствии держался этого показания даже на допросах с избиениями в полиции, что оружие было оставлено у меня двумя людьми, которые (я уже знал это) были убиты во время сопровождения беженцев через границу. Поскольку полиция не смогла опровергнуть мои показания, меня приговорили к трем месяцам тюремного заключения. У меня до сих пор время от времени наблюдается рецидив дизентерии, которую я подхватил тогда в тюрьме.

После освобождения из тюрьмы я был назначен руководителем театра музыкальной комедии. Когда в июне 1940 года вернулись советские войска, я продолжал работать на этой должности.

Наш театр стал коллективным, но мой статус не изменился. Я и ещё двое человек были избраны в руководящий комитет, а поскольку я знал русский язык и мое политическое досье было чистым, то мое положение было устойчивым. Однако общая политическая ситуация в городе ухудшилось, и то здесь, то там людей начали арестовывать. Количество и частота арестов росли, и многих из тех, кого арестовали, больше никогда уже не видели. В повседневной жизни людей поселился страх. Каждый задавался вопросом, кто будет следующим в списке НКВД (теперь это уже МВД). Лица, которые занимали какие-либо властные или административные должности были подвержены даже большему риску ареста, чем простые люди, так как легко становились мишенью анонимных обвинений со стороны своих подчинённых.

Поэтому я не очень удивился, когда однажды осенней ночью раздался громкий пугающий стук в мою дверь и я был доставлен в НКВД. Меня посадили лицом к стене в ярко освещенной комнате под наблюдением вооруженных охранников. Этот процесс так называемого "размягчения" продолжался несколько часов. Ощущение было ужасным, и только мое знание русского языка и советского менталитета позволило мне вырваться оттуда на свободу.

Однако я знал, что это было первым и, возможно, последним предупреждением о том, что ожидало нас в будущем, и решил, не тратя попусту времени, бежать с советской территории. Сложность заключалась в том, что и многие другие люди на оккупированной советскими войсками территории думали таким же образом, а советские власти не были намерены позволить кому - либо покинуть страну.

Но мне повезло. Еще до этого, когда литовцы посадили меня в тюрьму, я по ошибке упустил возможность зарегистрироваться в качестве постоянного жителя Вильно. Когда красные вновь захватили страны Балтии, меня отнесли к категории беженцев и выдали соответствующий документ, несмотря на тот факт, что я почти всю мою жизнь прожил в Вильно. Это сыграло свою роль, когда осенью 1940 года советские власти издали декрет о том, что все постоянные жители должны автоматически получить литовское гражданство, а всем беженцам будет предоставлено право обратиться с ходатайством о предоставлении советского гражданства или о разрешении выехать за границу. Получение разрешения выехать за рубеж зависело от наличия иностранной въездной визы. Ловушка заключалась в том, что в Литве не было дипломатических представительств иностранных государств. Для получения иностранной визы требовалось выехать в Москву, а такая поездка была возможна только при наличии специального разрешения, которое, в свою очередь, невозможно было получить.



Кроме матери и брата я рассказал о своих планах уехать из страны только нескольким близким друзьям. После многодневных дискуссий, которые не привели ни к чему, нам пришла в голову мысль. Остров Кюрасао, являющийся голландским владением на островах Вест Индии, имел статус свободного порта, и для въезда туда не требовалась виза. Я написал письмо в голландскую дипломатическую миссию в Стокгольме и попросил выдать мне визу на въезд в Кюрасао. Ответ соответствовал нашим ожиданиям - визы туда не требовалось. Затем я посетил поверенного в делах Великобритании в Каунасе (в то время это была столица Литвы) мистера Престона, который занимался вопросами защиты интересов польских граждан в Литве. В результате мне выдали проездной документ. Я приложил этот документ и письмо из голландской миссии к моей официальной просьбе выехать из советской страны. В сопроводительном письме я указал, что являюсь безработным музыкантом, и что у меня на Кюрасао живет престарелая тетя, с которой я просто жажду как можно скорее воссоединиться. Оценив свои шансы на получение разрешения (здесь следует заметить, что я всегда был оптимистом), я принялся продумывать более мелкие детали на случай, если дело удастся. Я намеренно спровоцировал несколько ссор с актерами и рабочими театра. Когда после этого я рассказал им о моем намерении покинуть театр для того, чтобы продолжить учебу на медицинском факультете, никто уже не стал серьезно возражать против моего ухода.

Через несколько недель случился приятный сюрприз. Я обнаружил свою фамилию в списке тех, кому было разрешено покинуть Советский Союз. На оставшиеся у меня после оплаты билетов деньги я купил бриллиант и спрятал его в тюбике с зубной пастой, и 28 февраля 1941 года в Вильно я сел на транссибирский поезд. С тяжелым сердцем прощался я с матерью, братом и двумя моими близкими друзьями. Будущее рисовалось мучительно неопределенным, я оставлял тех единственных людей, которых любил, не зная, когда увижу их снова, если это вообще удастся. Печальная перспектива.

Поезд прибыл в Москву через сутки и некоторое время стоял там. Шел сильный снег, но я пошел пройтись по городу, и был сразу же поражен контрастом между массивностью и представительностью общественных зданий и трущобным видом и перенаселенностью жилых районов.

Картина бесшумно движущихся людей на фоне огромных тяжелых зданий угнетающе действовала на меня. Казалось, что эти более чем скромно одетые прохожие не принадлежали этому величественному городу, и что им до него нет дела, настолько они были поглощены своими личными заботами. Общее безмолвие усугублялось видом крупных хлопьев снега, падающих на и без того сильно заснеженные тротуары. Общая атмосфера выражала апатию и безнадежность. Я чувствовал, что каков бы ни был конфликт между человеком и государством, пострадавшей стороной здесь был человек.

В ходе дальнейшей поездки мы проследовали через Омск, Томск, Новосибирск, а также другие крупные промышленные города вдоль маньчжурской границы. Через десять дней после посадки в поезд, и очень устав от поездки, мы добрались, наконец, до Владивостока. Здесь я столкнулся со значительными препонами со стороны чиновников как советских, так и японских консульств, но, в конце концов, где блефом, а где напором мне удалось получить визу в Японию.

Мое пребывание в Японии прошло без приключений. Я продал бриллиант, который достал из наполовину использованного тюбика с зубной пастой, и жил на вырученные от его продажи средства. После России японский народ казался мне похожим на марионеток из пьесы в кукольном театре. Все выглядело миниатюрным, красочным, чистым и изящным. Это было ярким контрастом по сравнению с Сибирью. Однако ограничения на передвижения были весьма строгие, и питания едва хватало. Несмотря на общую экзотическую атмосферу и грациозность гейш, я с радостью узнал в польском посольстве в Токио, что теперь могу ехать дальше в Австралию.

Я сел на пароход Токио Мару, и должен сказать, что поездка была просто великолепной. В пути мы не заходили в порты и холодным ветреным утром после одиннадцати дней плавания вошли в гавань Сиднея.

Это было 24 июня 1941 года.

Глава Третья

Германские войска вторглись на советскую территорию!

Эти газетные заголовки были прекрасной новостью для западных союзников, но лично для меня это звучало ужасно. Они означали, что я оказался отрезан от моей семьи и, зная германскую концепцию тотальной войны, я имел все основания опасаться за их жизни. Часто употреблявшиеся фразы типа "разве вы не знаете, что уже идет война?" или "подумайте о голодающих людях в Европе" имели для меня глубокое и очень реальное значение.

Вдобавок ко всему мое собственное положение было весьма незавидным. Кроме польского и русского языков, на которых я говорил свободно, я в определенной степени владел немецким и французским языками, однако не мог произнести ни одного слова по-английски. И чем больше я слушал разговор людей вокруг меня, тем больше чувствовал, что никогда не смогу освоить этот язык. Все мое имущество состояло из скрипки, маленького чемоданчика с несколькими рубашками и сорока долларами наличных денег. Я снял комнату, но вскоре, когда у меня кончились деньги, меня из неё выселили,. Несколько ночей я спал на скамье в Гайд-парке.

После казавшихся бесконечными поисков я получил работу машинистки на Радио Колгейт Палмолив. Я также играл на скрипке и время от времени получал приглашения от Австралийской Комиссии по радиовещанию на сольные выступления. Пытался я и вступить в Армию, но меня не взяли потому, что я не был британским подданным.

Так шли месяцы, пока, наконец, в 1942 году меня не призвали в Армию, которая, очевидно, обнаружила, что не может без меня обойтись. Через несколько дней я уже был вместе с несколькими сотнями таких же солдат в поезде, который направлялся в запасной учебно-тренировочный центр медицинской службы сухопутной Армии в населенном пункте Коура небольшом городке на юго-западе штата Новый Южный Уэльс.

В лагере я был единственным иностранцем, и этим, по-видимому, объяснялось повышенное внимание моих товарищей по казарме к моей персоне и вопросам моего быта. Среди них были различные люди: торговцы, университетские студенты, разнорабочие и фермеры. Я стал улучшать свой английский язык и понемногу понимать образ мышления людей новой для меня страны. Мой слух стал свыкаться со сленгом, и я проявлял особое усердие к тому, чтобы хорошо его освоить.

Мои товарищи по казарме задавали мне множество вопросов в отношении европейских стран, а также войны. Они вежливо слушали, когда я пытался на моем ломаном английском языке рассказать им о зверствах, творимых немцами, и жестокости, проявляемой русскими. Они изо всех сил старались не проявлять открытого недоверия к моим словам и, чтобы не задеть моих чувств, говорили: Слава богу, Билл, теперь тебе нечего опасаться.

И мы шли в барак Армии спасения играть в настольный теннис. Почему они называли меня Билл, этого я никак не мог понять. Может быть из-за какого-то сходства с этим именем первой части моей фамилии.

Прошло много недель, и я невероятно устал от лагерного однообразия. Однажды утром мы сидели на занятии по анатомии, которое проводил один из наиболее просвещенных капралов. Давалось ему это нелегко и после получаса или около этого его лицо покрылось испариной. Его трудности особенно возросли, когда он перешел к описанию костей ноги. Он замолчал и стал откашливаться, прочищая горло. Затем он вытащил из кармана платок, обтер губы и сказал: "Вы должны знать, что в ноге имеются две большие кости".

Он снова замолк, несколько секунд смотрел по сторонам, как бы ожидая помощи, и наконец произнес: "Они называются . . . ну, значит, кхе-кхе . ."

- Большая и малая берцовые кости, - непроизвольно вырвалось у меня.

- Вот именно, большая и малая берцовые кости, - повторил капрал нелегкие для него названия на латыни.

Когда занятие закончилось, он подошел ко мне и спросил, откуда мне знакома анатомия. Я объяснил ему, что изучал медицину в Польше до войны.

Ты здесь напрасно теряешь время, Билл, - сказал капрал, - Вот чтоб мне пропасть, напрасно, - добавил он твердо. Я переговорю об этом с сержантом. Тебя надо направить в госпиталь или ещё куда-нибудь. Там ты, парень, займешься настоящим делом.

Через несколько дней меня вызвал к себе помощник начальника лагеря. Он приказал мне собрать вещи и быть готовым к отъезду в ближайшие двадцать четыре часа. На следующий день я попрощался с моими товарищами по казарме и, сопровождаемый советами в дружеских и, в значительной части, непечатных выражениях, забрался в кузов грузовика, который должен был подбросить меня до железнодорожной станции.

Меня перевели в 113 армейский госпиталь общего назначения в местечке Конкорд Уэст недалеко от Сиднея. По прибытии, я был представлен его начальнику, который сразу же дал мне назначение в отделение патологии. В течение нескольких последующих недель я скреб и мыл там полы. Оказавшись в этой жесткой системе, я не ощущал своей полезности для дела. Кроме того, я знал, что из-за моей категории Б - 1, по причине моей близорукости, меня никогда не пошлют в боевую часть.

Поэтому, когда пятью месяцами позднее я прочитал в прессе о том, что студенты-медики освобождаются от армейской службы для того, чтобы они могли продолжать свои занятия, я написал заявление в университет в Сиднее с просьбой о зачислении. Ответ был положительным, и мой уровень знаний определили соответствующим третьему году обучения. Подготовив все необходимые документы, я обратился в военное ведомство и попросил освобождения от службы и направления на учебу. Через несколько недель я был уже в гражданской одежде.

Глава четвертая

В апреле 1943 года я начал посещать занятия в университете, но не мог слушать курс лекций из-за языковых трудностей. Вся лексика, которую я освоил в армии, в университете находила небольшое применение, за исключением разговоров с моими товарищами-студентами. В это время мне посчастливилось встретить и завязать тесные дружеские отношения с Фергюсом Брауном, замечательным человеком, который в возрасте сорока двух лет решился получить медицинское образование. Фергюс многое повидал и сделал, и был именно тем человеком, который был мне нужен в качестве проводника и наставника в незнакомой для меня стране.

Учеба на медицинском факультете самого Фергюса прервалась в начале двадцатых годов, когда он был вынужден по материальным соображениям взяться за работу ассистента врача на архипелаге Папуа. Он провел там семь лет, оказывая медицинскую помощь местным жителям. Когда началась война, он вступил в армию, а затем получил освобождение от службы для продолжения учебы. Как и я, он оказался на третьем курсе. Мы оба находились в трудном финансовом положении, пытаясь свести концы с концами и прожить на скудную правительственную субсидию, выделяемую на переселенцев. Но общие трудности только ещё больше сблизили нас.

Ферг был высокий и худощавый, почти лысый, с короткими рыжеватыми усами. Его голубые глаза были невероятно выразительны и обычно они смотрели на людей с интересом и доверием. Он был знаком с сотнями людей различного общественного положения, и именно благодаря дружбе с ним я смог увидеть, так сказать, поперечный срез австралийского общества. Но, что мне нравилось больше всего в Фергюсе, так это его терпимость и доброжелательное отношение к товарищам. Подобно многим австралийцам, которые какое-то время прожили на островах, в нем глубоко укоренился индивидуализм и в то же время неприязнь к субординации и регламентации. В этом у нас с ним было много общего.

Другим качеством Ферга, которое я, как переселенец в эту страну, очень ценил, было его глубокое знание истории Австралии и её политической жизни. И он был щедр и терпелив в своей готовности поделиться со мной своими знаниями. Именно благодаря Фергу я начал понимать эту новую для меня страну, а меня самого стали воспринимать как её неотъемлемую часть. Человеку, приехавшему жить в чужую для него страну необходимо сломать некий барьер. Ферг помог мне сломать барьер, стоявший передо мной, и за это я всегда буду ему благодарен.

Задачу вновь приехавшего в страну облегчает то, что, в общем то, в австралийской политической жизни нет ничего сложного. Выбирая свое правительство, австралийцы руководствуются скорее инстинктом, чем здравым рассуждением. Между сторонниками Либеральной и Аграрных партий с одной стороны и Лейбористской партии с другой, сложилось устойчивое равновесие при довольно значительном числе независимых избирателей без явно выраженных политических симпатий, голоса которых и определяют исход любых выборов. Согласно широко распространенному в стране мнению, хорошо, когда как можно больше людей выбирают правительство путем свободного личного выбора, а не в результате жесткой приверженности какой-либо политической доктрине. В конце концов, в любой стране, и особенности в той, которая находится на этапе поиска путей своего дальнейшего развития, политическую жизнь и политиков следует рассматривать ни больше, ни меньше, как неизбежное зло.

Я прожил в Австралии уже довольно долго, прежде чем понял, что Коммунистическая партия тоже имеет некое место в политической структуре.

Мой первый контакт с коммунистами произошел в том месте в Сиднее, которое является эквивалентом лондонского Гайд-парка. Если у вас имеется разрешение, вы можете свободно высказывать ваши взгляды на любую тему, начиная от религии и до мятежа. Мне попался на глаза митинг, на котором какой-то мужчина раздавал брошюры. На её обложке был изображен портрет Иосифа Сталина. Выступающий обращался к толпе с возвышения. Когда он хотел вызвать энтузиазм слушателей или сделать акцент на каком-либо моменте, он упоминал имя Сталина и толпа разражалась приветственными возгласами. Все было очень знакомо: и стереотипный жаргон выступающего, и механическая реакция слушателей, и изображение Сталина на брошюре. Это напомнило мне аналогичные митинги в оккупированной советскими войсками Польше. Однако было и существенное отличие: там мы должны были и слушать и аплодировать под страхом репрессий, а здесь, в свободной Австралии люди, как я видел, и находились в этом месте и слушали и аплодировали, по всей видимости, совершенно добровольно.

Это обстоятельство не могло не удивить меня, и я поговорил по этому поводу с несколькими моими австралийскими друзьями. При этом я испытал ещё большее удивление. Мои друзья отказались смотреть на политические лозунги, написанные на стенах. Не потому, что им нравился коммунизм или коммунисты. Всякий раз, когда мы заводили разговор о коммунизме, они обычно просто пожимали плечами и говорили: - О ! такое в нашей стране не привьется. А все-таки, как ты понимаешь, русские в этой войне хорошо себя проявили.

Я понял, что 99 процентов австралийцев очень мало знали о Советском Союзе и коммунизм был для них "всего лишь другой политической философией", как выразился один из австралийских премьер - министров.

Эту политическую философию они находили довольно малопривлекательной, но не опасной. Коммунисты не замедлили воспользоваться такой позицией, и Австралийское общество дружбы с Советским Союзом буквально закипело от лихорадочной активности. Их призыв "Полушубки для России" получил широкий отклик. Известные в обществе люди занимались сбором пожертвований, а многие видные общественные деятели объявили себя спонсорами этой кампании.

Австралия, однако, была не единственной страной, которая ошибочно истолковывала советские усилия в этой войне. Весь Запад восхищался своими новыми союзниками. Восхищался настолько, что в ходе конференций в Тегеране и Ялте президент Рузвельт поддержал территориальные требования Сталина, вынудив Черчиля подписать соглашения, которые, возможно, посеяли семена нового глобального конфликта. Судьба Польши снова была решена, на этот раз вместе с судьбами других центрально-европейских стран.

И именно в этот период я впервые обнаружил коммунистическую литературу в моем почтовом ящике. Листовки приглашали меня на митинги Польского Альянса. Эта организация представляла только небольшую часть польской общины в Сиднее, и было известно, что в её рядах находилось несколько известных коммунистов.

Были также различные периодические издания, такие как Россия и Австралия - орган Австралийского общества дружбы с Советским Союзом и Славянское обозрение, издаваемые левоэкстремистской политической группой эмигрантов славянского происхождения, а также другие.

Вскоре стало ясно, что я был в рассылочном списке различных организаций Коммунистического Фронта.

В начале 1945 года я был студентом - медиком четвертого курса. Помимо учебы в университете, я подрабатывал игрой на скрипке, что служило дополнением к стипендии, которую я получал от университетской комиссии. Относительно мирная и добродушная атмосфера австралийской жизни явно контрастировала с бурными и полными событий годами жизни, которую я вел до моего приезда в Сидней.

Однажды теплым мартовским днем я прогуливался по Питт стрит - одной из оживленных торговых магистралей Сиднея, разглядывая поток беспечных прохожих. У меня в кармане находился экземпляр издания Славянское обозрение , который оказался в то утро в моем почтовом ящике. Я зашел в маленькое кафе и присел, чтобы просмотреть этот журнал. Его содержание было то же, что и всегда: фотографии широко улыбающихся польских и чешских крестьян и рабочих, "освобожденных" Красной Армией и "идущих по пути под руководством великого вождя - Сталина", статьи, прославляющие стахановцев; итоги выборов, в результате которых коммунистический кандидат был выбран единогласно, ну и все такое прочее.

Я посмотрел вокруг на людей в кафе. Несмотря на то, что я пробыл в Австралии уже четыре года, я вновь был поражен их благодушным и самодовольным видом. Мои мысли снова перенеслись в прошлое к эпизоду с одним из советских таможенных чиновников во Владивостоке. Он взглянул на паспорт с американской визой какого-то мужчины и осклабился: - Бесполезно бежать, товарищ. Скоро мы отыщем тебя и в Америке.

Я вспомнил убежденность в его голосе и холодок прошел у меня по спине. Наверняка, подумал я, здесь такое не могло случиться! Но почему не могло? Неужели это повсеместно распространенное благодушие по отношению к коммунистической пятой колонне разделяют и власти ? Я решил выяснить это для себя. Нашел телефонную книгу и чуть ниже строк с телефонами и адресами департаментов Содружества я обнаружил строку, в которой была указана Служба расследований Содружества по адресу Питт Стрит 117. Это было рядом с кафе, и я решил отправиться туда немедленно.

Найти здание не составило никакого труда. В справочнике в холле здания Службе расследований Содружества было отведено место среди страховых компаний и других коммерческих фирм. Я вызвал лифт и поднялся на нем на шестой этаж, крепко сжимая в руке несколько номеров Славянского обозрения и Россия и Австралия , которые я взял с собой, чтобы объяснить причину моего визита.

Я оказался в просторной пустоватой комнате. Стол у стены напротив рядом с дверью и деревянная скамья у входа составляли всю её мебель. В комнате никого не было. На столе лежал лист многократно использованной промокательной бумаги, и стояла чернильница с торчащей из неё ручкой. Картина в целом оказала отрезвляющее и разочаровывающее воздействие на мои ожидания, раскрашенные шпионскими историями, которые я до этого прочитал. Она, скорее, напоминала приемную в больнице, чем художественное оформление к крупной международной интриге. В дверь позади стола вошла высокая девушка. Я объяснил ей, что принес несколько периодических изданий, чтобы проинформировать о них Департамент, и она ответила, что мне следует переговорить с мистером Барнуэллом. Я проследовал за ней по коридору, и она ввела меня в маленькую комнату. За столом, в беспорядке заваленном бумагами, сидел крепкого вида мужчина с голубыми глазами и румяным лицом. Когда он поднялся, я заметил, что он высок ростом, и по возрасту ему было, вероятно, далеко за сорок. Двигался он быстро и выглядел полным сил и энергии.

Я сел на стул напротив него и вручил ему принесенные мною издания, объяснив, что я уже некоторое время получаю как эти журналы, так и другие печатные издания, и полагаю, что властям следует знать, что происходит. При этом я пояснил, что не испытываю симпатий к советскому режиму и не хотел бы видеть усиления его влияния на Австралию. Он хорошо понял, что я имел в виду, и отметил схожесть содержания журналов с ранней пропагандой Гитлера. Затем Барнуэлл на короткое время вышел из комнаты и вернулся с папкой. Это было мое досье, и он быстро его просмотрел. Он обратил внимание на мое музыкальное образование, спросил, как мне нравится жизнь в Австралии, и поинтересовался, какими языками я владею. Когда я ответил на его вопросы, он немного помолчал и затем заметил, что я мог бы быть полезен его управлению в выявлении иностранных агентов.

- Не хотели ли бы вы попробовать себя в этом деле? - спросил он.

Я пояснил, что никогда не проявлял особого интереса к политике и поэтому при всем моем желании оказать помощь, я просто не представляю, как это можно было бы сделать. После моего пояснения Барнуэлл вырезал из журнала Россия и Австралия бланк заявления и попросил меня заполнить его это была просьба о принятии в члены Австралийского общества дружбы с Советским Союзом.

Он рассказал мне, что в Сиднее есть два русских клуба, оба расположены на улице Джордж стрит почти напротив друг друга. Первый - консервативный, его членами состоят в основном старые русские иммигранты - бывшие высокопоставленные офицеры царской армии и представители среднего класса. Этот клуб не представляет интереса с точки зрения безопасности государства.

Деятельность другого клуба носит ощутимый подрывной характер. Это Русский общественный клуб, расположенный в цокольном этаже здания под номером 727 по улице Джордж стрит, недалеко от Центрального железнодорожного вокзала. Барнуэлл сказал, что в клубе каждую субботу проводятся танцевальные вечера, и было бы желательно, чтобы я появлялся там время от времени. Мы договорились, что я навещу его после моего первого посещения клуба, и я простился с ним с ощущением, что сделал важный шаг.

В следующий субботний вечер я спускался по ступенькам слабо освещенной лестницы Русского общественного клуба. Было уже начало десятого вечера, и до меня доносились звуки музыки танцевального ансамбля и шум толпы. В вестибюле я купил билет у секретаря клуба мисс Фреды Ланг. Хотя мы с ней были абсолютно не знакомы, в её отношении ко мне не проявилось и тени подозрения, что привело меня к мысли о том, что субботние танцы проводились людьми, не обязательно связанными с клубом.

Из вестибюля одна из дверей вела в библиотеку. На другой висела табличка Только для членов клуба. Через эту дверь можно было видеть основной зал. На небольших подмостках в углу располагался ансамбль из пяти музыкантов. Они были одеты в длинные в русском стиле рубахи из светло-голубого блестящего материала, перехваченные в талии толстым веревочным пояском. Вдоль стен располагались около трех десятков столиков, оставляя довольно просторную круглую площадку для танцев в центре зала. Меня провел к одному из столиков здоровенный детина, который говорил по-английски с явным русским акцентом. С моего места был хороший обзор всего зала. Всего здесь присутствовало около 150 человек и публика, по-видимому, была довольно разношерстная. Большинство было австралийцев - в основном мелкие бизнесмены и чиновники, однако слышалась также русская, немецкая и польская речь. Первое впечатление было такое, что никто из присутствующих мне не был знаком.

Через некоторое время за мой столик присела австралийская пара и я ответил на их предложение вместе выпить а также поддержал беседу, в которой старательно избегал любых острых политических тем. Я не делал попыток познакомиться или начать разговор с кем - либо еще, так как чувствовал, что за мной, вероятно, наблюдает кто-либо из сотрудников клуба.

Через несколько дней я встретился с Барнуэллом. Я сказал ему, что австралийская пара, по-видимому, не представляет особого интереса и, по моему мнению, было нецелесообразно проявлять повышенную активность на этой стадии. Он одобрил мои действия и предложил продолжить в том же духе. Со своей стороны он назвал несколько фамилий людей, которые представляли особый интерес для его Управления. Одним из них был Марк Янгер, которого, как оказалось, я уже некоторое время знал.

Глава Пятая

Марк Янгер был тем человеком, который своими действиями в пользу признания нового польского режима, поддерживаемого Советским Союзом, внес раскол в польскую общину в Австралии, добившись поддержки в этом вопросе группы местных поляков. Впоследствии Янгер и его сторонники образовали ассоциацию под названием Польский альянс, который поддерживал тесные связи с прокоммунистическим Всеславянским движением. Основными целями этого движения были репатриация всех славян в свои страны и восхваление Советского Союза.

Янгер также стал представителем Польского Агентства Прессы, которое находилось под полным контролем возглавляемого коммунистами варшавского режима. Он начал публиковать и распространять Польский пресс-бюллетень, в котором содержались материалы, имеющие своей целью подтолкнуть поляков вернуться на свою родину. Эти материалы состояли из приукрашенных сообщений о жизни в Польше и, особенно, из радужных обещаний на будущее.

Кроме посещения Русского общественного клуба по субботам, я ходил туда на вечерние фильмы, лекции и другие мероприятия, организуемые под покровительством Австралийского общества дружбы с Советским Союзом, Польским альянсом и Славянским конгрессом. Я познакомился со многими людьми, но сохранял определенную сдержанность в заведении связей, так как понимал, что это единственная возможность избежать подозрений. Через несколько недель я решил войти в контакт с Янгером. Я решил, что лучшим вариантом подхода будет просьба о предоставлении работы переводчика в Польском Агентстве прессы.

Марк Янгер занимался оптовой торговлей текстилем. Он вел успешный бизнес и, по слухам, был очень богат. Имел просторный и светлый офис в представительском здании в Сиднее по адресу Каслриг - стрит 67. В офисе было три рабочих стола, за одним из которых восседал он сам, а два другие занимала пара моложавых блондинок.

Янгер поднялся, чтобы поприветствовать меня. В свои сорок с небольшим лет он был довольно красивым мужчиной с правильными чертами лица, вьющимися темно-коричневыми волосами и усами. Его голубые глаза смотрели на меня подозрительно, хотя его манеру поведения в целом нельзя было назвать недружественной. Он предложил мне стул.

Я сказал ему, что осведомлен о том, что он возглавляет Польское Агентство прессы и что я был бы рад получить у него работу по переводу текстов, которую мог бы выполнять дома. Янгер молча выслушал меня. Когда я закончил, установилась некоторая пауза в разговоре.

- Полагаю, что я смогу дать вам работу, - сказал он в заключение, - но я пока не знаю вас в достаточной мере. Понимаете, это ведь не просто перевод. Если вы не испытываете симпатии по отношению к нынешнему политическому устройству в Польше, вы не сможете хорошо сделать эту работу.

Я ответил ему, что в принципе ничего не имею против режима в Варшаве и не испытываю против него предубеждений. Янгер, похоже, колебался. Затем он поднялся

. - Ну, давайте попробуем, - произнес он. Взяв лист бумаги с машинописным текстом, он положил его на стол и подтолкнул ко мне. Посмотрите, что вам удастся сделать из этого, - и он вновь сел, как будто внезапно потерял всякий интерес к этому вопросу.

Машинописный текст, который он мне передал, был напечатан по-польски на тонкой бумаге для авиапочты, и в нем содержались выдержки из речи очень известного в то время польского политика левой ориентации, который выступал за слияние коммунистической и социалистической фракций в парламенте. Текст был написан в обычной для коммунистической пропаганды манере. Я нашел его очень трудным для перевода на английский язык и до сих пор ощущаю его революционный дух. Однако в переводе мне удалось передать некоторые из звучных напыщенностей этого текста. Я передал свою рукопись Янгеру, и он внимательно прочитал её. - Неплохо, - сказал он. - Вы сможете получить эту работу, если захотите, боюсь только, что оплата не слишком привлекательна.

Тем не менее, мы договорились об условиях, и я ушел, зажав в руке кейс с материалами для перевода.

Я доложил об этом новом развитии событий Барнуэллу, который, как мне показалось, оказался весьма удовлетворен.

Несмотря на мои регулярные визиты в офис Янгера, я не ощущал какого-либо значительного прогресса в отношениях с ним. Видимо у него сохранялось некоторое подозрение ко мне и я переключился на его секретарей. Более разговорчивой и доступной из них двух была та, которая была замужем, но носила свою девичью фамилию Юнис Пентон.

Юнис была довольно приятным созданием. Она считала меня близким партнером своего босса и своим человеком среди коммунистов. Она также часто посещала Русский общественный клуб и видела меня там, что утверждало её во мнении о моей преданности революционному делу. Янгер не был в курсе дружественных отношений, которые укреплялись между мной и Юнис. Время от времени мы с ней вместе обедали или заходили куда-нибудь на кофе, но в присутствии Янгера поддерживали строго официальные отношения.

От Юнис я узнал, что Янгер был в дружеских отношениях с советским консулом Макаровым и корреспондентом ТАСС Носовым и, что он питает большие надежды стать польским консулом в Австралии.

Юнис была несколько болтлива отчасти по своей натуре, а отчасти из-за того, что считала, будто мне известны большинство тех людей и событий, о которых она говорила. Она была знакома с несколькими коммунистическими журналистами. Среди них большим авторитетом пользовался Руперт Локвуд. Если судить по высказываниям Юнис Пентон, то в кругах коммунистов в Сиднее достаточно было заявить, что "так сказал Руперт Локвуд", чтобы аргумент был всеми принят безоговорочно. Юнис была довольно хорошо начитана, смышлена и обладала чувством юмора. Эти качества её натуры проявлялись в любом вопросе, за исключением тех, которые касались политики. Политика для неё не была предметом размышлений, а воспринималась так, как это было изложено в официальной линии Коммунистической партии, которую она принимала как догму.

Однажды он сказала мне, что революция в Австралии произойдет через три года. Она произнесла это простым будничным голосом. Я подумал, что она шутит, но когда взглянул на нее, то увидел на её лице жесткое выражение, напоминающее маску, при этом глаза были в экстазе устремлены вдаль, а губы превратились почти в тонкую нитку. Тогда я понял, что для Юнис Пентон коммунизм был религией, а Руперт Локвуд - священником.

Со временем мне становилось все труднее выкраивать время для переводов. Я находился в состоянии сильного нервного напряжения из-за того, что мое слабое знание английского языка не позволяло мне должным образом воспринимать содержание лекций по медицине. Это стало не только помехой в моих университетских занятиях, но и источником постоянного раздражения и чувства унижения. Я упорно старался выражаться по-английски четко и ясно, особенно в бытовых разговорах, что вызывало только смущение моих собеседников, а зачастую мои явные усилия в этом наталкивались на насмешливую улыбку. Это тем более меня унижало, так как я гордился тем, что являюсь польским стипендиатом.

Я продолжал активно заниматься музыкой, готовя музыкальные оформления для различных радиоспектаклей, а также часто выступал на радио с сольными скрипичными программами. Это была изнурительная работа, требующая большой концентрации усилий и времени. Иногда случались моменты, когда я просто не мог найти времени для переводов Янгера.

Однако я понимал важность поддержания отношений с ним и сотрудниками его офиса и придавал серьезное значение поискам путей выхода из затруднений. Затем мне пришла в голову мысль об использовании переводчика со стороны, и я немедленно довел её до Барнуэлла. Он согласился помочь, и мы подобрали для этой работы двух человек из польской общины в Сиднее.

По мере того, как эта схема работы стала воплощаться в реальность, я снова стал, как обычно видеться с Янгером и получать от него материалы для переводов на английский, которые я передавал Барнуэллу, а он, в свою очередь, организовывал их перевод. Затем он возвращал мне готовый перевод, я вручал его Янгеру, получал свое обычное вознаграждение, которое доходило до пятидесяти центов за страницу польского текста. Эти деньги я передавал Барнуэллу, который отсылал их переводчикам.

Эта карусель продолжалась уже несколько месяцев, когда в офисе Янгера на месте Юнис Пентон я увидел другую молодую женщину. Несмотря на мои усилия, я не смог узнать, как её зовут, хотя её внешность и акцент явно свидетельствовали о том, что она тоже переселенка, но из Австрии или Германии. В конце концов я подошел к другой секретарше по имени Кэт Кнапп, которая была, судя по всему, очень предана Янгеру.

- Не может ли кто-нибудь познакомить меня с новой секретаршей, спросил я её.

- Конечно, - ответила Кэт. - Это миссис - - - - ,(при этом она невнятно произнесла какую-то немецкую фамилию).

- Знакомьтесь, это Майкл Бялогуский, наш переводчик. Кэт повернулась ко мне. - Миссис - - - - - проработает на этом месте две недели до выхода Юнис из отпуска. В поведении Кэт чувствовалась некоторая сдержанность, и я решил не форсировать развитие знакомства.

Через несколько недель в офисе вновь появилась Юнис Пентон, похорошевшая после отпуска. Как только представилась возможность вместе с ней позавтракать я, выждав некоторое время, завел разговор о молодой немецкой женщине в офисе Янгера.

- Я никак не могу запомнить, как её зовут, - сказал я. - Кстати, мне показалось, что она была не очень любезна.

- Да нет, она нормальная, - заметила Юнис. - Ее муж работает в Комитете по научным и промышленным исследованиям (КНПИ) и естественно, что она ведет себя с вами осторожно, так как не знает вас в достаточной мере.

Этот комитет занимался разработками проблем, связанных с национальной безопасностью, и в нем работали известные в мире ученые. Очевидно, здесь нужно было проявить больше инициативы, однако у меня близились мои заключительные экзамены в университете и ни на что кроме занятий не оставалось больше времени.

И только значительно позднее, зимой 1946 года, когда я уже не имел активных связей с офисом Янгера, я неожиданно встретил Кэт Кнапп и смог воспользоваться этой возможностью, чтобы спросить о Юнис, отношения с которой имели очень большое значение.

- Юнис с нами больше не работает, - сказала Кэт. - Некоторое время назад она ушла от нас.

Это было новостью для меня. Я был по-настоящему удивлен. - И чем же она теперь занимается?

- Она работает в офисе КНПИ.

В тот же день я позвонил в офис КНПИ и переговорил с Юнис. Она была довольна своей новой работой и готовилась к поездке в Англию. Я как можно быстрее встретился с Барнуэллом и обсудил с ним этот вопрос. Это была уже вторая моя связь, которую я обнаружил в КНПИ. Он не преминул подчеркнуть их серьезное значение.

И только через полтора года сообщения о КНПИ стали новостью на первых страницах газет. 24 июля 1948 года газета Сидней морнинг геральд под заголовком США скрывают атомные секреты написала: В прошлом году Соединенные Штаты проявили нежелание знакомить австралийских ученых со своими атомными секретами. В нашем парламенте неоднократно высказывались обвинения по поводу того, что в Комитете по научным и промышленным исследованиям работают известные коммунисты и их политические попутчики. Эти обвинения попали в Америку и, как полагают, повлияли на политику Вашингтона в области ядерных исследований.

В результате международных консультаций и местных политических согласований Австралийский парламент 16 марта 1949 года принял закон о реорганизации КНПИ. Комитет стал называться "Организацией Содружества по научным и промышленным исследованиям", и основным содержанием принятого закона стало положение о том, что в будущем руководящий состав и служащие ОНПИ должны будут проходить проверку на соответствие требованиям безопасности и давать присягу на лояльность.

Г л а в а Ш е с т а я

В те времена, при необходимости встретиться с Биллом Барнуэллом, я шел в его офис. Разумеется, это была совершенно негодная практика. Федеральная служба расследований была одним из подразделений Ведомства генерального прокурора и практически не была приспособлена к проведению разведывательной деятельности. Ее офис был открыт для публики, и каждый мог все видеть и быть замеченным. Хотя у меня раньше не было никакого оперативного опыта, общая постановка дела поразила меня своим непрофессионализмом, если не сказать детской наивностью. Если бы кто-нибудь из тех, кто связан с левым движением, увидел меня входящим или покидающим офис Барнуэлла, моя оперативная работа на этом бы и закончилась. Но у меня не было возможностей изменить эту ситуацию, и мы продолжали вести работу по обеспечению безопасности, полагаясь на удачу.

К концу 1946 года Барнуэлл сказал мне, что получил назначение на должность старшего представителя в Европе по отбору кандидатов на иммиграцию в Австралию Национального иммиграционного управления. Вскоре ему предстояло отправиться в Европу вместе с группой врачей и чиновников для того, чтобы начать реализацию новой схемы иммиграции в Австралию. Они должны были посетить различные лагеря перемещенных лиц в Германии и отобрать подходящих лиц для переселения в Австралию. Примерно в это же время бригадный генерал Галлеган, непосредственный начальник Барнуэлла, был назначен руководителем военной миссии Австралии в Берлине.

Я сожалел об отъезде Барнуэлла. В ходе наших встреч между нами возникли товарищеские отношения, и я считал его своим хорошим другом. Он заверил меня, что сделает все возможное, чтобы перевести меня в Германию в качестве сотрудника его группы медиков, а я пообещал написать ему о том, как прошли мои выпускные экзамены. В отсутствие Билла мне предстояло поддерживать контакт с бригадным генералом Галлеганом, а после его отъезда с тем, кого позднее назначат руководить моей работой.

Черный Джек Галлеган, как его прозвали товарищи по лагерю военнопленных Чанги, был крупным, смуглым мужчиной с тяжелым характером, но добрым сердцем. Время от времени я с ним встречался и находил его обходительным и прямым человеком.

Но я хочу рассказать о другом.

Мне нужно было засесть за подготовку к моим выпускным экзаменам, так как я был очень плохо подготовлен. Стандарты обучения на медицинском факультете сиднейского университета были высоки, а выпускные экзамены являлись трудным испытанием не только знаний студента, но также его умственной и физической выносливости. В течение нескольких недель экзамены должны были следовать практически через день и их невозможно было выдержать без долгой и тщательной подготовки. Я знал, что у меня не было шансов, однако решил попытаться просто ради приобретения опыта. И это оказался довольно унизительный опыт. Я провалился на пяти из восьми экзаменов.

Но худшее, однако, ещё было впереди, когда я предстал перед профессором Гарольдом Дью, тогдашним деканом факультета. - Вы плохо сдали экзамены, Бялогуский, - сказал он. - При вашем нынешнем уровне знаний я считаю, что вы не выдержите переэкзаменовку. Кстати вы написали просто ужасную работу по хирургии - одну из худших, которую я когда-либо проверял - 23 балла из 100.

Так как профессор Дью вел лекции по хирургии, то в этой ситуации я счел необходимым поскорее уйти, бормоча заверения, что в следующий раз постараюсь все сделать значительно лучше.

Покинув кабинет декана, я критически оценил сложившееся положение и пришел к выводу, что если я сам не организую свою работу таким образом, при котором буду просто вынужден только заниматься и не думать ни о чем, кроме медицины, то провалю экзамены снова. Переэкзаменовки предстояли примерно через три месяца, и я решил отгородиться от внешнего мира. Я занимался ночью и спал днем. Я не выходил из дома целыми сутками, а когда делал это, то только для того, чтобы сходить в бакалейный магазин за продуктами.

Наконец подошла переэкзаменовка, и этот жесткий режим принес свои плоды. Я оказался довольно хорошо подготовлен и сдал все экзамены.

Дни после окончания университета были заполнены построением планов на будущее и счастливыми ожиданиями. Я немного поработал после окончания учебы и, в конце концов, получил первую работу ассистента врача в пригороде Сиднея Марриквиль. Затем последовала должность заместителя врача в Веллингтоне, небольшом провинциальном городке в штате Новый Южный Уэльс.

После этого меня пригласили на работу в Управление водных ресурсов на плотине Уаррагамба гигантском строительном проекте на реке Нипин по увеличению подачи воды в Сидней. Теперь это город с населением в 2 миллиона человек. В мои обязанности входило медицинское обслуживание 1500 рабочих и членов их семей. В целом контингент людей был здоровый, но происходило много различных несчастных случаев. Я занимался в основном тем, что накладывал послеоперационные швы.

Лагерь располагался в живописном месте на реке, которая пробивает себе путь через обнажения скальных пород и поросшие лесом холмы. Мне нравилась атмосфера первооткрывателей и дух приключений среди инженеров и рабочих.

Однако я не задержался там надолго, так как у меня были другие планы. В начале 1948 года я на партнерских началах принял участие в создании врачебной практики в деревне Тиррул на Южном берегу, примерно в сорока милях от Сиднея. Мой партнер и я были единственными врачами в этой шахтерской деревне, которая располагалась между берегом океана с востока и высокими скалистыми утесами с запада. Район нашей практики включал в себя также деревни Остинмер и Коулдейл к северу и часть деревни Балли к югу.

Это было, в основном, лечение на дому по контракту, т.е. система, при которой глава семьи платит в неделю определенную сумму денег ( в то время она составляла двадцать центов) и это дает ему и членам его семьи право на медицинское обслуживание в любое время.

Можно себе представить, какой там был объем работы. Каждый день был загружен полностью, а дежурства каждую вторую ночь оставляли для сна только несколько часов. Мне пришлось узнать, без сомнения так же, как и моим предшественникам, что дети по причине, известной только им самим, имеют обыкновение рождаться в ранние утренние часы. А уровень рождаемости был высокий, что можно было объяснить тем фактом, что в деревне имелся только один кинозал и больше почти никаких развлечений.

Я был загружен работой до такой степени, что почти забыл о моей разведывательной деятельности и какое-то время считал, что она уже никогда не возобновится. Но, через несколько месяцев после моего прибытия в эту деревню до меня стали доходить слухи о "таинственном русском докторе", который жил в старом особняке. По слухам это был пожилой мужчина, и он вел замкнутый образ жизни вместе со своей женой и дочерью.

- Он русский шпион, это уж точно, - сказал мне однажды старый шахтер. - К нему домой ходит много русских, и он держит пару здоровенных собак. Они такие свирепые. А в действительности его зовут не Джеймс, а как-то на русский манер.

Подобные байки, некоторые из них были просто фантастическими, ходили повсюду. Когда в следующий мой приезд в Сидней я встретился с Галлеганом, я сообщил ему о Джеймсе. Он заинтересовался этим и сказал, что мне не мешало бы установить с доктором контакт и самому посмотреть, в чем там дело.

Вернувшись в Тиррул, я через две или три недели, приехав на почту, обратил внимание на пожилого мужчину, который заполнял бланки. Считая, что на него никто не смотрит, он сам смотрел на меня изучающим взглядом. Почтовый служащий за стойкой понизил голос до шепота.

- Хочу сказать вам, доктор, . .. . . вон тот пожилой мужчина . . . . это и есть доктор Джеймс, русский врач. Не хотите ли познакомиться с ним? Он интересный человек и вы могли бы пообщаться с ним на вашем языке.

Служащий был прав. Когда нас представили друг другу, английское произношение доктора Джеймса оставляло мало сомнений в том, что сам он русского происхождения, и я перешел в разговоре с ним на русский язык к большому удовольствию почтового служащего за стойкой.

Доктору Джемсу на вид было лет пятьдесят пять, и я очень удивился, когда он сказал мне, что ему шестьдесят семь. Ростом он был около пяти футов и семи дюймов, но его плотное телосложение создавало впечатление, что он ещё ниже ростом. На нем был светло-серый костюм, рубашка с открытым воротом и сандалии. Его широкое, с высокими скулами загорелое на солнце лицо и такие же руки, говорили о том, что он ведет активный образ жизни на открытом воздухе. Коротко подстриженные седеющие волосы и проницательный взгляд серых глаз дополняли его портрет. Он сказал мне, что его настоящая фамилия - Жемчужный, но все его знают под именем Джеймс, "потому что так легче произносить."

- Мы много слышали о вас, - сказал он. - Я хотел встретиться с вами. Понимаете, жена, дочь и я ведем замкнутый образ жизни только потому, что здесь нет людей хоть с достаточным интеллектуальным уровнем. Безнадежно даже пытаться установить какие-то светские контакты. У нас много друзей в Сиднее, которые навещают нас здесь. Это скрашивает однообразие жизни. Речь идет не о праздности, поверьте. У нас довольно большой дом с обширным садом и теннисным кортом. Все работы по саду я выполняю сам. Это поддерживает физическую форму.

Я произнес комплимент по поводу его хорошего внешнего вида.

- Причина этого в хорошей наследственности и в постоянной физической работе, - ответил Джеймс, явно польщенный комплиментом. Я подвез его до его дома и по дороге он рассказал мне, что в связи с отсутствием у него лицензии на врачебную практику в Австралии, он держит пансионат для выздоравливающих пациентов, а также физиотерапевтическую клинику. Он сердечно пригласил меня к себе домой в гости, и мы расстались после того, как я пообещал, что позвоню ему в течение нескольких предстоящих дней.

Неделей позднее я поехал с визитом к доктору Джеймсу. Он жил в большом старом двухэтажном доме, который стоял на возвышенной части деревни, выходящей на море.

Хозяин дома горячо приветствовал меня и провел в большую комнату, которая служила одновременно гостиной и столовой. Пол в комнате был бетонный, а с потолка нависал ряд тяжелых перекрещивающихся балок. Из середины комнаты деревянная лестница вела на узкий балкон, который шел по периметру всех стен. С балкона открывались две двери. Мебель состояла из большого деревянного стола, книжных полок, старого дивана и нескольких стульев. Все это выглядело несколько странно.

Джеймс представил меня жене и дочери. Миссис Джеймс, примерно пятидесяти лет, была полной, невысокого роста и несколько подавленной. Дочь Нина - молодая, темноволосая, привлекательная и импульсивно-веселая. Ее радостное щебетанье воспринималось несколько странно в этой средневековой обстановке.

- Теперь вы знакомы со всей моей семьей. Вернее со всей моей семьей в Австралии, - произнес Джеймс. - У меня есть ещё одна дочь в Соединенных Штатах.

Потом был ужин. Мне встретились несколько постояльцев пансионата для выздоравливающих, а остальную часть вечера мы провели в беседах. В основном это были деревенские сплетни, но миссис Джеймс завела разговор о новых биологических теориях, появившихся в Советском Союзе, и за этим последовала оживленная дискуссия. Стало уже поздно, и я собрался уезжать, неоднократно пообещав вскоре снова навестить их с визитом. Вечер мне понравился, это было приятное развлечение на фоне моей ежедневной рутины.

Я не мог определить свое отношение к семье Джеймсов. В целом было ясно, что они жили прошлым, как и многие другие иммигранты. Но они были в курсе научных и политических событий в Советском Союзе в такой степени, которая свидетельствовала, по крайней мере, об отсутствии у них предубеждений против его политического режима.

Доктор Джеймс сам признал, что в двадцатых годах работал на советское правительство в качестве врача. Его послали в Манчжурию в составе группы железнодорожных строителей, и по окончании срока командировки он отказался возвратиться в Советский Союз. По его словам он поехал в Харбин и устроился там работать врачом. Мне показалось необычным, что человек, который нелегально покинул Советы, осел почти в пределах досягаемости ужасного НКВД и устроился в Харбине, где человеческая жизнь в любые времена стоила не много. Но людям свойственно совершать странные поступки и этому, вероятно, не нужно придавать особого значения.

Отношение доктора Джеймса к Советскому Союзу не было типичным для русских эмигрантов, которые обычно были озлоблены и прямолинейны в своей критике всего, что даже отдаленно связано с коммунистическим режимом. Это тоже может ничего не означать, но, по крайней мере ставит некоторые вопросы. Может быть Джеймс - человек беспристрастных и независимых суждений? Может быть у него ко всему свой философский подход, при котором он в поисках истины может встать выше своих личных взглядов и обид ?

Одно я знал наверняка: его дочь в Соединенных Штатах работала в качестве постоянного сотрудника радиостанции Голос Америки. Я знал это потому, что он показывал мне вырезки из американских журналов с фотографиями, именами и описаниями.

Я стал частым гостем в доме Джеймсов, но никогда не ощущал себя у них свободно. Казалось, что они всегда настороже. Потом я получил приглашение присутствовать на приеме в их доме по случаю венчания. Нине предстояло выйти замуж за русского инженера, симпатичного и надежного молодого человека, который прожил в Австралии уже много лет.

Я опоздал, и когда вошел в дом, гости уже сидели за длинными столами, расставленными в виде подковы. Джеймс провел меня к моему месту и представил гостям, сидевшим за столом. Имена, которые он называл, улавливались с трудом, теряясь на фоне шума одновременно звучащих восьми или около того подвыпивших голосов.

Слева от меня сидел полный средних лет мужчина. Его седеющие прямые волосы были зачесаны назад, а маленькие выцветшие голубые глазки и толстые чувственные губы придавали ему вид человека, который несдержан в еде и выпивке. Его лицо показалось мне знакомым, и я подумал, что мог запомнить его во время моих посещений Русского общественного клуба. Его манера поведения свидетельствовала о веселом нраве, и он много и громко говорил, по большей части на хорошем русском языке.

- Ну, давайте выпьем, доктор. Едва ли тут можно что-нибудь понять.

Мы чокнулись и выпили по большому глотку неразбавленного бренди.

- Прошу извинить, но я не расслышал, как вас зовут. Тут такой шум . . . . Клодницкий. Меня называют также Клод - Джордж Клодницкий. Мне кажется, что я видел вас некоторое время назад в Русском общественном клубе.

- Конечно, я хорошо знаю ваше имя. Вы - президент клуба, не так ли?

- Нет, это моя жена - президент, а я помогаю ей в меру моих сил.

Он представил свою жену, невысокую худощавую женщину с волосами красноватого оттенка и маленькими темными глазами. Выступающий вперед нос делал её похожей на птицу. Миссис Клодницкая произвела на меня впечатление безнадежно разочарованной в жизни женщины, и я почувствовал, что это побуждает её добиваться признания со стороны других её интеллектуальных достоинств и личного обаяния. Судя по уважительному отношению к ней присутствующих, её усилия увенчались определенным успехом. Было также ясно, что видное положение, которое она занимала в Русском общественном клубе, служило ей источником большого удовлетворения и гордости.

Она также запомнила мои частые посещения клуба.

- Когда будете в Сиднее, доктор, - сказала она, - милости просим к нам в клуб. Мы будем рады видеть вас у нас. Вы, вероятно, слышали о широком и активном отклике, который получил наш призыв собирать полушубки для России. Будет очень жаль, если наши усилия будут преданы забвению. Сейчас наша основная задача состоит в том, чтобы показать, какой большой прогресс происходит в Советском Союзе в науке, культуре и промышленности. Конечно, это не легко. Ох уж австралийцы! Единственно, о чем они думают, это - пиво и скачки. При этом её голос возвысился до драматической высоты.

- Вы абсолютно правы, - произнес я сочувственно, вспомнив о моей неудачной ставке на бегах в прошлую субботу.

- Жизнь здесь выглядит довольно бесцельной по сравнению с жизнью в России, - продолжала миссис Клодницкая. - Здесь деньги - это бог. Деньги, деньги и деньги! Но нет культуры, нет театра! Вы знаете, доктор, только в одной Москве семьдесят девять первоклассных театров! У нас в клубе есть библиотека русской литературы с большим выбором книг советских авторов. Имеются также все периодические издания, которые мы получаем прямо из Москвы. Если вы посетите меня в клубе, я покажу вам статьи по советским медицинским исследованиям, которые, несомненно, будут для вас очень интересны. Вы просто обязательно должны выкроить для этого время.

_ Я постараюсь.

Вежливо, но твердо, я извинился и перешел к другой группе гостей. Столы уже убирали, освобождая место для танцев.

Гостей можно было разделить на две различные группы: молодые австралийцы - коллеги жениха по работе, и русские среднего возраста, приглашенные родителями невесты. Среди последних я услышал много имен и узнал лица из Русского общественного клуба. Некоторые из них, такие как чета Клодницких, были хорошо известны своими сильными просоветскими симпатиями. Они явно были в дружеских отношениях с супружеской четой Джеймсов.

Примерно через неделю я встретился в Сиднее с Джорджем Браунли преемником Барнуэлла. Джордж был крупным и довольно неуклюжим мужчиной в возрасте за сорок. Его нелегко было вывести из себя, и он выглядел воплощением надежности. Я рассказал ему о приеме по случаю венчания и о моих впечатлениях в отношении людей, которых я там встретил, особенно уделив внимание супругам Клодницким. Они ему уже были известны.

В последующие месяцы я поддерживал отношения с доктором Джеймсом, но, приезжая в Сидней, воздерживался от посещения Русского социального клуба. Я чувствовал, что Джеймс, встречаясь с Клодницкими и другими, информировал их о разговорах со мной, готовя таким образом почву для возможных будущих проверочных действий в отношении меня. Я не дожидался таких действий специально, однако чувствовал, что на всякий случай мне тоже следует использовать каждую появляющуюся у меня возможность в этом плане. Поэтому всякий раз, разговаривая с Джеймсом, я старался показать себя человеком, который интересуется культурными и научными достижениями Советского Союза. А в отношении политических событий моя линия состояла в том, что я ими, якобы, не интересуюсь совершенно, если не считать того, что я убежденный антифашист.

Глава Седьмая

В начале 1949 года я продал свою долю во врачебной практике и вернулся в Сидней. Для такого решения было несколько причин.

Прежде всего я ощущал потребность в продолжении моей музыкальной карьеры, которая не могла развиваться в деревне Тиррул. Во вторых, мое финансовое положение становилось довольно неустойчивым. Закончив учебу в университете, я оказался совершенно без средств и вынужден был занять крупную сумму денег для покупки моей доли во врачебной практике в Тирруле, причем часть этой суммы - под весьма высокий процент. Я работал изо дня в день как раб, а в конце года обнаружил, что ничего не скопил. В такого рода врачебной практике накладные расходы весьма велики, и я едва сумел оплатить самые неотложные расходы. Поэтому, несмотря на то, что в этом районе у меня осталось много хороших друзей, я в общем-то с облегчением уезжал по извилистой нижней дороге южного побережья, направляясь в Сидней.

Вскоре после моего возвращения я встретился с Джорджем Браунли. В это время стало известно, что правительство премьер-министра Чифли приняло решение поручить мистеру Джастису Риду создать Австралийскую организацию по разведке и безопасности, которая в своей деятельности должна была отчитываться только перед самим главой правительства. Я сказал Браунли, что хотел бы продолжить работу в качестве секретного сотрудника в новой организации и спросил его, куда и как обратиться. Он посоветовал мне написать письмо в адрес Джастиса Рида в Канберру, сославшись при этом на него.

В течение следующего месяца я был занят поисками для себя офиса на Маккуэри Стрит, сиднейском аналоге лондонской Харли стрит улице врачей. Я решил, что с моим знанием европейских языков я могу рассчитывать на врачебную практику среди польских и прибалтийских иммигрантов, которые начали прибывать в Австралию в большом количестве.

Я уже арендовал во временное пользование помещение по адресу Маккуэри стрит 201, когда из Канберры мне пришло письмо с предложением подать заявление о приеме в Австралийскую организацию по разведке и безопасности. Адрес отправителя указан не был, и мне пришлось отправлять заявление на номерной почтовый ящик. Я сделал это без промедления и на время выбросил все это дело из головы.

Физически и морально я сильно устал и ощущал необходимость в перемене обстановки. Ввиду плачевного состояния моих финансов, мне пришлось разработать вариант, который сочетал бы работу с развлечением. Один из друзей предложил мне наняться на одно плавание на Новую Гвинею в качестве судового врача. Это звучало привлекательно, и я согласился.

После пятинедельного путешествия по морю я вернулся в Сидней хорошо отдохнувшим, но с серьезными проблемами. Дело в том, что я уже несколько лет был женат, и надо сказать, что мой брак не был благополучным. Моя жена отправилась вместе со мной в поездку на Новую Гвинею, но, несмотря на благоприятную окружающую обстановку, нам не удалось сгладить наши разногласия. Через несколько месяцев наш брак распался, и я испытывал разные чувства, но только не счастье. Я более чем когда-либо очень хотел возобновить разведывательную работу, которая отвлекла бы меня от моих личных проблем.

Теперь мое время было почти поровну поделено между игрой на скрипке и врачебными осмотрами пациентов, в основном прежних пациентов, которые последовали за мной с Южного побережья. Затем наступил важный день, когда я вошел в офис Юджина Гуссенса в Консерватории. Я сыграл для него соло на скрипке и он предложил мне работу в качестве скрипача в Сиднейском симфоническом оркестре.

Вскоре после этого, 10 августа в моем офисе раздался телефонный звонок. Звонивший не назвал своего имени. Он просто сказал, что хотел бы встретиться со мной по поводу заявления с просьбой о приеме на работу, которое я написал некоторое время назад.

Он описал свою внешность и сказал, что на следующий день в три часа дня будет стоять у входа в здание, где находится мой офис, одетый в серый плащ и серую шляпу. Мне нужно было не показать, что я его узнал, а только направиться обратно в свой офис, а он последует за мной.

Помещение, которое я занимал, было на первом этаже в конце длинного коридора. На следующий день без двух минут три я оставил приоткрытой дверь моего кабинета и двинулся к выходу из здания на улицу. Коридор был темен, и меня не могли видеть с улицы.

Ровно в три часа у входа появился мужчина в серой шляпе и сером плаще. Больше поблизости никого не было. Я выдвинулся вперед и откашлялся, затем повернулся к нему спиной и пошел по коридору в свой кабинет. Я слышал его шаги за моей спиной, и вот уже мужчина в серой шляпе вошел за мной в мой кабинет, тихо закрыв за собой дверь.

Том Ист выглядел высоким, худощавым и смуглым. Его карие глаза смотрели весьма дружелюбно, и на вид ему было за тридцать лет. Он сказал, что моя просьба о приеме удовлетворена, хотя никто не может быть уверен в том, что мои прежние посещения Билла Барнуэлла не были замечены иностранными агентами. Если это так, тогда моя ценность как агента равна нулю.

Однако я согласился поработать в течение испытательного срока и возобновить мои контакты в Русском общественном клубе и Австралийском обществе дружбы с Советским Союзом, а также других организациях коммунистического фронта, уделив особенное внимание группам интеллектуалов в составе этих организаций. Он дал мне номер телефона, по которому я мог связаться с ним, и сказал, что мне присвоили псевдоним Бейкер, Джек Бейкер, который мне следует использовать всякий раз, когда потребуется связаться с ним.

Вот так появился Джек Бэйкер. Нет, Майкл Бялогуский не умер, совсем нет. Просто отныне каждый из них стал очень тесно связан с другим.

Ист заявил, что мне полагается выплата в десять долларов в неделю. По его словам это будет компенсацией моих дополнительных расходов. Впервые я принял деньги, и это меня не обрадовало, так как я чувствовал, что выплата мне денег на расходы делает меня в какой-то мере обязанным, чего я хотел бы избежать. Но я не мог себе позволить оплату этих расходов за свой счет, как бы ни были они малы.

Я пообещал Исту звонить и докладывать о развитии ситуации, и он исчез так же тихо, как и появился.

Через несколько дней я посетил Русский общественный клуб и возобновил мое знакомство с его секретарем Фредой Ланг. Я коротко рассказал ей о моих делах с тех пор, как я последний раз виделся с ней и дал понять, что хотел бы посещать мероприятия клуба. Я попросил её не счесть за труд и сообщать мне всякий раз, когда будет интересный фильм или лекция.

Фреда Ланг была австралийкой румынского происхождения. Она с удовольствием внесла новую фамилию в список адресов посетителей клуба, особенно когда узнала, что я занимаюсь врачебной практикой в Сиднее и надеюсь на её расширение за счет прибывающих польских и прибалтийских иммигрантов. Мои комплименты относительно её модной внешности были ею благожелательно восприняты, и я ушел с ощущением, что отныне я буду желанным гостем в Русском общественном клубе.

В последующие несколько недель я встречался с Томом Истом время от времени. Встречи назначались на окраине города, и мы приезжали порознь на трамвае, принимая меры к тому, чтобы нас не заметили вместе. Я рассказал ему, что в результате моего визита к мисс Ланг я получил приглашения и пару раз посетил проводившиеся в клубе киновечера.

Там я увидел чету Клодницких и они, судя по всему, были очень довольны тем, что мы встретились. Меня немедленно представили известным членам клуба, показали библиотеку и фактически заставили подписать заявление с просьбой о принятии в члены клуба. По моему мнению, у них не только не было в отношении меня никаких подозрений, но напротив, они считали, что я с симпатией отношусь к советскому строю.

Примерно в это же время Лейбористская партия Австралии охарактеризовала Австралийское общество дружбы с Советским Союзом и Русский общественный клуб как организации коммунистического фронта. Над любым членом Лейбористской партии, который сохранял членство в этих организациях нависла угроза исключения из партии. Эта угроза получила в прессе широкое освещение и безусловно затруднила вербовку новых членов. Клуб всегда рассматривал членство в своих рядах человека, не связанного с левым движением, весьма желательным, так как возникала надежда, что такой человек приведет с собой ряд своих друзей, что открывало новые возможности для пропаганды. Я полагаю, что именно это явилось причиной того, что меня приняли в члены клуба так быстро.

Среди людей, с которыми я познакомился в клубе с самого начала были два медвежьего вида русских с фамилиями Разумов и Смирнов. Разумов выполнял функции некоего мажордома и выглядел из них двоих более благопристойно. По возрасту ему было около пятидесяти, и он имел могучее телосложение. Его огромная голова возвышалась прямо из плеч, а шея вообще отсутствовала. У него было широкое смуглое лицо, подозрительный взгляд через очки в роговой оправе и коротко подстриженные коричневые волосы на голове. Обычно он одевался в плохо подогнанный темный деловой костюм с угловатыми плечами на советский манер. Он владел птицефермой недалеко от Ливерпуля, но выглядел скорее как переодетый вышибала, чем как фермер.

В этом он отличался от Смирнова, который тоже выглядел как вышибала, но не переодетый. Тот тоже выделялся могучим телосложением, но выглядел намного грубее, не носил очков, а воротник его рубахи и руки были неизменно и невероятно грязны. Смирнов был настройщиком пианино и по субботам выступал в качестве хозяина танцевального зала и представления в кабаре. Он обычно провожал гостей до их столиков и был невероятно доволен своей ролью.

Меня с самого начала, а ещё больше впоследствии, поразила одна черта, общая для всех членов клуба. Эти люди все без исключения были безнадежно разочарованы в жизни. В Русском общественном клубе чувство разочарования было всеобщей чертой. Его сознательно эксплуатировали и культивировали в извращенную ностальгию по всему русскому советского образца. Эти потерянные души готовы были часами просиживать над прекрасно изданными иллюстрированными советскими журналами, которые специально в этих целях выставлялись в библиотеке. Они были рады обнаружить в них подтверждение своему убеждению в том, что ответ на их проблемы лежит не в них самих, а причиной их бед является порочная капиталистическая социальная система. Это был легкий ответ на все вопросы.

Несмотря на первоначальный успех моего закрепления в клубе, я воздерживался от попыток сразу же принять активное участие в его делах. Я считал, что лучше постепенно позволять активным членам клуба втягивать меня в эту деятельность. Это, в конце концов, повысит в их глазах мою ценность и поставить меня вне подозрений.

В октябре я встретился с Томом Истом в последний раз, по крайней мере, на несколько предстоящих лет. Он сказал, что в дальнейшем со мной будет поддерживать контакт другой оперативный сотрудник.

Мне было жаль, что Ист уходит. Трудно представить себе что-либо другое, что сближало бы людей так же, как разведывательная работа. Вероятно, это происходит из-за режима секретности встреч и чувства доверия и взаимосвязанности, которое такие встречи порождают. А возможно это потому, что сообщения агента зачастую носят настолько личный и сокровенный характер, что при окончательном уходе курирующего оперативного работника у агента появляется ощущение, будто уходит и часть его самого.

Глава Восьмая

Через несколько дней у меня раздался загадочный телефонный звонок.

- Вы, доктор, время от времени встречались с моим другом, - произнес голос на другом конце провода. - Скажите, не могу ли я попросить вас о встрече?

В то время я замещал врача на одиннадцатом этаже здания T

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 299


home | my bookshelf | | Дело полковника Петрова |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу