Book: Тюрьма особого назначения



Тюрьма особого назначения

Валерий Горшков

Тюрьма особого назначения

Часть 1

За высокой стеной

Пролог

Роскошный лимузин серебристого цвета плавно притормозил возле подъезда массивного «сталинского» дома. Через секунду рядом остановился черный джип.

Какое-то время обе машины неподвижно стояли, урча мощными моторами. Наконец из второго автомобиля, глухо хлопнув дверями, вышли двое внушительного вида парней с одинаково стриженными затылками. Один, быстро оглядевшись по сторонам, нырнул в подъезд. Через минуту он вернулся и чуть заметно кивнул своему коллеге. И только после этого сигнала тот открыл дверцу представительского лимузина. Из его кожаного чрева вылез невысокий седой старик в белом костюме с красной бабочкой вместо галстука. Во рту он держал золоченый мундштук с дымящейся в нем сигаретой.

– До свидания, Александр Сергеевич, – произнес телохранитель, отходя в сторону.

Старик молча стряхнул на тротуар выросший на конце сигареты пепел и вальяжной походкой направился к дверям подъезда.

– Приятного отдыха, – с вышколенностью официанта из «Астории» пожелал второй телохранитель, почтительно кивнув.

Старик опять ничего не ответил. Это, по всей видимости, ничуть не задело ко всему привыкших «дрессированных мальчиков». Закрыв за боссом дверь, они облегченно вздохнули. Один достал из кармана цветастой рубашки пачку «Кента» и предложил сигарету своему плечистому собрату. Тот чиркнул по ребристому колесику появившейся в руке зажигалки. Сделав по две затяжки, «бодигарды» вернулись в джип, тут же мигнувший яркими фарами стоящему впереди лимузину.

Сверкающие полиролью машины плавно отъехали от тротуара…

И сейчас же два тихих пистолетных выстрела донеслись до меня из открытой форточки на лестничной площадке подъезда. Словно кто-то невидимый дважды хлопнул в ладоши. По спине тут же пробежала стремительная волна холода…

Не знаю, что натолкнуло меня на мысль о заказном убийстве, но я уже не сомневался, для кого предназначались пули, выпущенные перехитрившим охранника киллером.

Я попытался отыскать взглядом только что отъехавшие от бордюра машины, но те уже свернули на соседнюю улицу. Помощи ждать было неоткуда. Гаишники, запарковавшиеся метрах в пятидесяти впереди и занимающиеся своим привычным ремеслом – «шинкованием» денег, – были не в счет. Не того они поля ягоды, подумалось мне, чтобы брать вооруженного киллера, уходящего с места преступления. Это тебе не с радаром скорости за кустами сидеть!

Я машинально шагнул к подъезду. Не знаю, кем был только что застреленный седой старик. Может быть, от того, что он покинул этот мир, многие честные люди облегченно вздохнут. Но сейчас мне было не до философии и сомнений.

Заскрипела, открываясь, тяжелая дверь подъезда. Я столкнулся взглядом с молодым парнем в спортивном костюме. На голову его был наброшен капюшон, почти полностью скрывающий узкое, со впалыми щеками, лицо. Времени на анализ лихорадочно завертевшихся у меня в голове мыслей уже не оставалось. В том, что передо мной убийца, я не ни на йоту не сомневался. Надо было что-то делать.

Незнакомец держал обе руки в карманах спортивной куртки и дверь, как я успел заметить, открыл плечом. Значит, вопреки принятым у киллеров правилам, пистолет он все-таки не выбросил… Парень остановился на мгновение, чуть приподняв опущенную голову, смерил меня цепким взглядом. После чего снова ссутулился и двинулся в мою сторону.

Ощущая всем телом неумолимо ускоряющийся пульс, я позволил киллеру почти поравняться со мной и даже взять фору в полшага. И резко выкинул вперед, к его подбородку, левую руку, а ладонью правой толкнул его в углубление между лопаток. Парень пошатнулся. Тут же, безо всякой паузы, синхронным хлопком сложенных лодочкой ладоней я с силой ударил его по ушам, окончательно сбив координацию и оглушив как минимум минут на десять. Я неоднократно использовал подобные приемы при выполнении спецзаданий. Эффект потрясающий!

Не издав ни единого звука, киллер ничком рухнул на асфальт. Падая, он непроизвольно выбросил в стороны спрятанные в карманы руки. Из его разжавшейся ладони на тротуар выпал компактный пистолет «бульдог» с накрученным на ствол коротким американским глушителем.

Знакомая игрушка!.. – невольно подумал я и тут же бросил быстрый взгляд на притормозившее невдалеке желтое такси. Сидящий за рулем зальщенной «Волги» молодой парень в кожаной кепке с любопытством глядел на меня. Какое страшно знакомое лицо! Где я мог видеть раньше этого типа? Летяев?.. Нет, не может быть! С того света не возвращаются! Неожиданно из подъезда раздался истошный женский крик. Я резко обернулся.

То, что я увидел мгновение спустя, могло свести сума кого угодно. Горло сдавило, я инстинктивно рванулся в сторону, но тут же был остановлен взорвавшейся прямо перед глазами ослепительной вспышкой… Голову расколола невыносимая боль…

В следующий момент неимоверным усилием воли я приподнял налитые свинцовой тяжестью веки и окончательно проснулся, вырвавшись из очередного ночного кошмара.

Наверное, тысячного за последние пять лет.

Глава 1

Я лежал на диване вагона СВ, а мой грузный сосед по купе тряс меня за плечо.

– Вы… кричали во сне, – удивленно глядя на меня, произнес он. – И вообще, пора вставать. Мы уже подъезжаем.

Окончательно убедившись, что его странный попутчик, то есть я, действительно очухался, начальник стройуправления Бобовкин, а именно так он представился, войдя в купе вчера вечером, сел к столику. Налил из початой бутылки «Нарзана» полстакана и залпом осушил его. А потом уставился в мутно-грязное окно, за которым медленно проплывали чахлые огороды и кособокие сараи.

– Вологда… – пробормотал себе под нос строитель, надув и без того толстые губы. – Сколько лет я здесь не был? Десять? Нет, пожалуй, все одиннадцать. Целая вечность…

Я принялся одеваться. Вагон слегка потряхивало, когда он проходил рельсовые стыки, которых по мере приближения к вокзалу становилось все больше.

Едва я закончил с одеванием, время от времени ловя на себе любопытные взгляды попутчика, поезд, несколько раз дернувшись, остановился возле перрона.

– Похоже, приехали! – Бобовкин встал, расправил широкие плечи и как-то загадочно улыбнулся своему отражению в зеркале на двери купе. Потом достал из пузатого кожаного портфеля синий флакон туалетной воды «Давидофф», побрызгал им на лысину, заботливо пригладив ладонью жалкие остатки волос на затылке, и добавил:

– Что называется, с корабля – на бал! Ладно, желаю вам, батюшка, успехов на вашем невидимом фронте!

Затем толстяк убрал флакон обратно в портфель, снял с вешалки свой пиджак и открыл дверь купе. Несколько пассажиров нашего вагона стояли возле окна и махали руками дожидавшимся их на перроне встречающим. Бобовкин еще раз кивнул мне и метнулся к правому тамбуру. А я снова приоткрыл дверь купе и оказался один на один со своим собственным отражением.

Из зеркала на меня взирал высокий, крепко сложенный мужчина, чей возраст было трудно определить из-за окладистой черной бороды. Может, тридцать пять, а может, и все пятьдесят… Он был облачен в темную рясу священника, а на его груди, в свете проникающих сквозь окно купе ярких солнечных лучей, сиял большой серебряный крест.

– Добро пожаловать в неизвестность, отец Павел, – прошептал я сам себе перед тем, как взять чемодан и выйти на перрон вологодского железнодорожного вокзала.

Встречающих меня бравых парней, стоящих возле запаркованного на привокзальной площади бежевого микроавтобуса «додж», я заметил сразу. Высокие, широкоплечие, с хмурыми взглядами. Именно такими я себе и представлял бойцов элитного охранного подразделения «Кедр». В том месте, в котором они работали, были необходимы железные нервы, физическая сила и отсутствие каких бы то ни было эмоций.

Я подождал, пока меня тоже заметят, и, подхватив свой объемистый чемодан, направился им навстречу. Спустя несколько секунд крепкая жилистая рука мягко, но настойчиво отобрала у меня багаж, а тихий, с хрипотцой, голос вкрадчиво произнес:

– Отец Павел?

– Да. – Я пристально посмотрел на парня в камуфляжной форме.

– Как доехали? – вежливо поинтересовался «кедровец».

– Нормально, только в поезде очень душно, – ответил я и направился к микроавтобусу.

– Командир ждет вас, – сказал парень, обгоняя меня и первым подходя к автобусу, возле которого стоял еще один молодой, крепкого сложения парень в камуфляже и мужчина лет сорока в штатском костюме.

– Майор Сименко, – сухо представился мужчина. – Начальник охраны объекта, в который вы направляетесь.

– Отец Павел, – так же сухо отозвался я. Боковая дверь плавно отъехала в сторону. Я чуть подтянул вверх полу своего черного одеяния, нырнул внутрь салона и сел на одиночное место возле окна. У меня не было особого желания в течение предстоящей дороги вести с кем бы то ни было из «кедров» душеспасительные беседы. Думаю, и они в этом не особенно нуждались. Бежевый «додж» чуть слышно заурчал двигателем и плавно тронулся с места, развернувшись на площади и затем быстро оставляя позади себя обшарпанное здание вологодского железнодорожного вокзала. Я смотрел на проносящиеся мимо постройки и думал о предстоящей мне через каких-нибудь два с половиной часа встрече с полковником Карповым… В мрачном замкнутом мире, в котором он является полновластным хозяином, к новичкам относятся с большим недоверием. А посему в ближайшее время мне вряд ли стоит надеяться на что-то большее, чем натянутая улыбка в лицо и острый, пронзительный взгляд в спину. И это в лучшем случае…

Микроавтобус, покинув пределы города, выехал на прямую, как лента, дорогу и прибавил скорость. Видя, как мои сопровождающие пытаются поудобнее устроиться в креслах, откидывая спинки, я поинтересовался, не обращаясь конкретно к кому-то из них:

– Сколько нам ехать?

– Двести километров, если считать от вокзала, – ответил майор Сименко, сидящий ко мне ближе остальных. – Часа три, не меньше…

Про себя я отметил, что «додж», резво летящий по шоссе, двигался со скоростью не менее ста двадцати километров в час. И, словно прочитав мои мысли, майор уточнил:

– По бетонке около ста двадцати километров, остальное – по лесной грунтовке. Там особенно не разгонишься. А вы надолго к нам? – неожиданно переменил он тему и, обернувшись вполоборота, с интересом заглянул мне в глаза.

– На все воля Божья. Может, на год, а может, и навсегда. Кто знает?..

– Во всяком случае, отец Павел, – продолжал Сименко, – я вам гарантирую, что ваша будущая паства будет весьма непохожа на ту, с которой вы имели возможность сталкиваться во время своей предыдущей духовной практики. Хотя «непохожа» – слишком слабое определение для обитателей нашего «монастыря». По сути своей они даже не люди, а самые настоящие сатанисты. У всех без исключения руки по локоть в крови!..

Я уловил неприкрытую злобу во взгляде и словах начальника.

– Любые грешники, какие бы преступления они ни совершили, имеют право на покаяние и прощение, – спокойно произнес я. – Для этого я и еду…

– Только не эти! – брезгливо процедил майор, качая головой. – Впрочем… отец Павел, у нас с вами разные задачи. Надеюсь, мы не будем стоять на дороге друг у друга. Ваше дело – спасать якобы бессмертные души этих подонков, а мое – смотреть, чтобы хорошо себя вело их бренное тело! Только и всего… К тому же я убежденный атеист! – Сименко своим сарказмом поставил точку в разговоре и усмехнулся, лениво откидываясь на спинку кресла.

Или я не очень хорошо выспался в поезде, или на меня так подействовал монотонный гул двигателя вкупе с шорохом шин, но незаметно мои веки сомкнулись, и я погрузился в неглубокий, чуткий к малейшему постороннему звуку сон.

Впрочем, находясь на дороге в неизвестность, мне нужно было отключиться от окружающего мира и подумать. Кто я, в принципе, такой и зачем еду в одно из самых мрачных мест на земле – тюрьму для пожизненно осужденных? В последнее пристанище для смертников, которым с легкой руки президента «кирпичная стенка» была заменена на медленное гниение за толстыми каменными стенами древнего монастыря, вот уже много десятков лет как переделанного в тюрьму. И два года как ставшего единственным в России местом, где смерть от пули в затылок была заменена на смерть в рассрочку.

Относительно конечной точки моего «путешествия» все было понятно. Как и абсолютное большинство людей, прежде я не имел возможности видеть Спасский монастырь на острове Каменный собственными глазами. Но я достаточно хорошо знал историю православия на Руси и конечно же знал о монастыре, основанном в середине XVII века сбежавшими от церковных реформ патриарха Никона монахами. В непроходимой лесной глуши, на расположенном посреди большого озера каменистом острове они построили неприступный каменный замок, единственной возможностью добраться до которого был стоящий на берегу деревянный паром. С приходом к власти большевиков монастырь был разогнан, а на его месте оборудован «спецобъект». Вот то, что мне было известно о месте, куца я направлялся сейчас в сопровождении начальника охраны тюрьмы и двух его «кедровцов».

Что же касалось меня самого… Иногда я волей-неволей задумывался о том совершенно немыслимом клубке событий, что переплелись воедино в жизни и судьбе одного человека – Аверина Владислава Александровича. Именно такая запись стояла в моем паспорте. Несмотря на то, что вот уже больше года я слышал в свой адрес лишь одно обращение – «отец Павел».

Так кто же я все-таки такой?..



Глава 2

Картины из моей прошлой жизни всплывали во сне почти каждую неделю. Я видел высокого, крепко сложенного паренька, испытывающего огромное чувство гордости от того, что отныне он – курсант Рязанского высшего воздушно-десантного училища. Сбылась так ревностно лелеянная мечта детства, ставшая смыслом всей жизни. Потянулись напряженные курсантские будни. И вот уже на мне новенькая, с иголочки, парадная форма с аксельбантами и погоны лейтенанта… Потом была Псковская воздушно-десантная дивизия, закрытая от постороннего глаза учебка специального диверсионного отряда «Белый барс» и, наконец, война… Странная, необъявленная, жестокая. И что бы там ни говорили и ни писали журналисты из многочисленных армейских газет, мало кто из нас по-настоящему верил в какую-то великую сверхзадачу нашей военной миссии на чужой обожженной земле. Просто мы, стиснув зубы, выполняли данный нам приказ, отрабатывая вложенные в нас государством деньги и звездочки на своих погонах.

Мы надевали камуфляж, брали в руки оружие и убивали. Сорок пять профессиональных «рейнджеров» с шевроном белого барса на рукаве.

Перед моей первой операцией по «зачистке» местности, когда мы с парашютами за спиной стояли возле низкого трапа военно-грузового самолета, появился наш командир полковник Корнач и сказал фразу, навсегда запавшую в память: «Убийство – это лишение жизни без лицензии. У нас же, считайте, она есть. Так что пусть ваша совесть будет спокойна. Идите и выполняйте свою задачу…» Запрыгивая в самолет, мы даже не рапортовали традиционное в таких случаях «служу Советскому Союзу!..» Мы – это не все. Мы – выше всех.

После года службы в «Белом барсе» у меня стало колоть сердце и появились ночные кошмары. Я старался не обращать на это внимания. Получил старшего лейтенанта и продолжал выполнять боевые задания. Был дважды ранен, в последний раз – серьезно. Хирурги буквально вытянули меня с того света, и я, поправившись и прицепив на погоны еще одну звездочку, снова ринулся в бой…

А потом, утром пятого июля, наступил ад. Я мало что помнил, кроме того, что нас в буквальном смысле расстреливали из орудий. Снаряды рвались со всех сторон, обдавая смертельным жаром и брызгая на лицо каплями горячей крови.

Кругом валялись окровавленные куски человеческого мяса… Уйти в горы удалось только мне и майору Летяеву. Рация была разбита, так что связаться с базой не было ни малейшей возможности. Прячась даже от собственной тени, питаясь той растущей и ползающей пищей, что входила в «экстремальный рацион выживания», усталые, озлобленные и, как потом выяснилось, заживо похороненные командирами, мы в течение шести суток пробирались в сторону границы «запретной зоны». На утро седьмого дня остановились возле небольшой горной речушки. Наши запасы воды были равны нулю, так что вопроса – выходить или нет на открытое пространство, даже не стояло. Но едва мы приблизились к речке, как откуда ни возьмись появился мальчик, одетый в драный ватный халат. По всей видимости, где-то недалеко находилось селение. В руках подростка были два глиняных кувшина для воды. Выбрав удобное место, он присел на корточки и, набирая воду, вдруг затянул одну из заунывных восточных мелодий. Все они почти автоматически ассоциировались у нас с образом врага. Лицо Летяева тут же перекосило от ярости. Вместо того чтобы выждать несколько минут, пока мальчик закончит свое дело и скроется за ближайшим холмом, майор выхватил из-за пояса нож и ринулся на ничего не подозревающего мальчишку. Он словно обезумел. Многодневный переход вымотал и меня, но не до такой степени, чтобы не отличить врага от мирного, ни в чем не повинного ребенка. Замешкавшись всего на пару секунд, я бросился следом, пытаясь помешать Летяеву. Но тот оказался на берегу первым. С выпученными от злобы глазами майор схватил за волосы испуганно обернувшегося на шум мальчика и с гортанным звериным ревом полоснул острым спецназовским ножом по его горлу. На мокрые прибрежные камни фонтаном брызнула кровь…

Я настиг майора в прыжке и сбил его с ног. Как бешеные собаки, мы катались по острым камням, не обращая внимания не только на боль, но и на все остальное. Появись где-то неподалеку целая армия воинов ислама – и мы не заметили бы ее. Наконец мне удалось крепко прижать Летяева спиной к земле.

Одной рукой я держал запястье его правой руки, в которой все еще был зажат нож, а локтем другой надавил ему на кадык. Казалось, силы покинули майора и он потерял сознание. На какое-то мгновение я ослабил хватку, пытаясь вырвать из его расслабленных пальцев кровавый нож. Но тут рука притворившегося Летяева взметнулась вверх, и лезвие полоснуло меня по правому боку… Как назло, бронежилеты мы сняли еще два дня назад, стремясь как можно больше облегчить свою поклажу. У нас были лишь короткоствольные автоматы, ножи, запас патронов, перевязочный пакет и фляга для воды.

Сбросив меня, майор поднялся, презрительно сплюнул на лежавшего рядом мертвого ребенка и прошипел, с трудом переводя свистящее дыхание:

– Ублюдки сраные!.. Вот и валяйтесь здесь… А я пошел, разберусь с остальными обезьянами!

Летяев вытер нож о халат мальчишки, отстегнул от ремня помятую флягу, зачерпнул воды и стал жадно пить, суцорожно глотая ледяную влагу пересохшим горлом. Затем, подобрав с земли мой автомат, он на секунду остановил взгляд на моем искаженном от боли лице, усмехнулся и уверенным шагом терминатора зашагал в ту сторону, откуда несколькими минутами раньше появился подросток. Я лежал и был бессилен что-либо предпринять. Этот озверевший безумец шел на верную смерть…

Очнулся я от того, что услышал голоса. Говорили явно не на русском. Из того, что я смог понять, использовав все свои скудные знания местного диалекта, мне стало ясно, что майор действительно добрался до ближайшего селения и пытался устроить там кровавую баню, ранив несколько местных жителей. Он был убит кем-то из стоящих рядом со мной моджахедов, охранявших селение. Сейчас эти люди обсуждали, что со мной делать. Это было самым худшим из того, что могло со мной приключиться. Эти «звери» могли сотворить с пленными все что угодно, и мы были готовы, в случае безвыходной ситуации, пустить себе пулю в лоб. Сейчас я был лишен даже такой возможности.

Меня подхватили за руки и за ноги и куда-то понесли. Боль в боку была нестерпимой. Я снова потерял сознание.

Очнулся я в какой-то обшарпанной комнате, отдаленно напоминающей больничную палату. Я лежал на металлической кровати, перебинтованный и укрытый простыней.

Итак, «воины ислама» решили сохранить мне жизнь. По крайней мере, на какое-то время. Значит, я им нужен. Вот только для чего?..

Прошло несколько часов. Потом появилась кареглазая мусульманская девушка, половина лица которой была укрыта черным платком. Убедившись, что я в сознании, она тут же покинула помещение. А спустя минут пятнадцать в дверях так называемой больницы я увидел троих мужчин. Два бородатых моджахеда с одинаково злобным выражением лица и автоматами Калашникова в руках и европеец – одетый в белую рубашку с коротким рукавом и брюки защитного цвета. Он приблизился к кровати, в то время как бородачи заняли места у двери.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он на вполне приличном русском.

– Хуже некуда, – ответил я. – Почему меня не убили?

– На то есть причины. – Брови незнакомца сошлись у переносицы. – Как военнопленного, я спрашиваю у вас: назовите номер своей воинской части, звание и имя.

– Значит, я в плену? У кого?

– Вы не знаете, кто расстрелял из орудий ваш диверсионный отряд? – усмехнулся европеец. – Не притворяйтесь! Я интересуюсь не из простого любопытства, а для вашего же собственного блага.

– Неужели?! – Внезапный приступ головной боли заставил меня поморщиться.

– Какого такого блага? Быть живьем посаженным на кол? Или подвешенным за руки с содранной живьем кожей?

– Мы не знаем, в каком вы звании, – не без труда подбирая русские слова, произнес европеец. – Если офицер, то мы поменяем вас на одного нашего командира, захваченного в плен вашим спецназом неделю назад. Так что в ваших интересах…

– Ладно… – Слова «парламентера» меня несколько обнадежили. По крайней мере, где-то на горизонте забрезжил реальный шанс выжить. Надо было им воспользоваться. – Капитан воздушно-десантных войск Аверин. Для начала хватит… А вы кто такой?

– Этого вполне достаточно, – кивнул мой собеседник. – Мое же имя вам ничего не скажет. Я просто переводчик. – Мужчина повернулся к бородачам с автоматами, что-то сказал им, и они, развернувшись, вышли. Переводчик же задержался в дверях и предупредил:

– И, пожалуйста, постарайтесь не делать резких движений. Они этого не любят.

Через секунду дверь захлопнулась. Я снова остался наедине со своими мыслями и болью.

В течение следующих дней меня никто не трогал. Три раза в день приходила уже знакомая мне темноглазая девушка, с неизменным, закрывающим половину лица, платком, и кормила меня с ложки рисом. Она же делала мне перевязки. Но как только наши взгляды встречались, девушка тут же отворачивалась. Я несколько раз пытался с ней заговорить, но бесполезно. Что бы я ни сказал, выражение лица моей «медсестрички» не менялось. Видимо, она действительно совершенно не понимала по-русски.

Где-то в конце второй недели моего пребывания в плену, когда я уже мог вставать и самостоятельно, под конвоем двух неизменных бородачей, ходить на оправку, снова появился тот самый европеец, что разговаривал со мной вначале.

– Как самочувствие – не спрашиваю, – произнес он. – Вижу, что вы приобрели… э-э… как это правильно сказать… товарный вид. Мы связались с вашими, сообщили, что готовы обменять капитана Аверина на Абдул-Халида. Русские потребовали доказательств, так что придется для них кое-что сделать. – С этими словами переводчик открыл висящую у него на плече сумку и достал оттуда фотоаппарат. Прижал его к правому глазу и несколько раз щелкнул, ослепив меня яркой вспышкой. Потом убрал свой «кодак» обратно, как-то криво усмехнулся, еще раз пристально оглядел меня, одетого в бесцветные лохмотья, и вышел из комнаты.

Спустя три дня меня разбудили где-то под утро, связали руки и под дулами автоматов погнали в горы. После часового марша под нещадно палящим солнцем мои едва затянувшиеся раны снова начали кровоточить. Хотя для «воинов ислама» хождение по этой, поднимающейся почти все время только вверх, узкой тропинке не представляло никакого труда. Вскоре мы остановились на небольшой, но ровной площадке и принялись ждать. Минут через двадцать я отчетливо услышал шум приближающейся «вертушки». Сомнений не было – наши согласились на обмен. Когда из-за ближайшего к нам скалистого холма вынырнула до боли знакомая, почти что родная «стрекоза», мои глаза стали влажными. Но палящее южное солнце быстро высушило их, не оставив и следа от непростительной для капитана спецотряда минутной слабости. Вертолет сделал круг над площадкой для того, чтобы находящиеся в нем бойцы смогли убедиться в отсутствии засады, после чего мягко приземлился на выжженную солнцем траву. И я увидел подполковника Дорошина в сопровождении незнакомого мне человека, не сводящего с меня глаз с той самой секунды, как он оказался на земле. Потом из вертолета вылез замотанный в ватный халат моджахед, которого держали за локти двое бойцов в камуфляже. При виде пленника конвоировавшие меня бородачи дружно ощерились в радостной улыбке и, пригладив бороды легким прикосновением ладоней, пробормотали традиционное в таких случаях «аллах акбар»…

Процесс обмена не занял много времени. Мусульманин отправился вниз по склону вместе со своими братьями по оружию, а я залез в «вертушку», и вскоре площадка на вершине холма осталась далеко внизу. А потом… Потом я попробовал заговорить со своими, дабы хоть как-то выразить переполнявшие меня эмоции от долгожданного освобождения из плена, но неожиданно наткнулся на стену холодного молчания. Только подполковник Дорошин глухо бросил насторожившую меня фразу:

«На базе все расскажешь…», а до сих пор так и не «обозначившийся» его молчаливый спутник бросил на меня настороженный взгляд. Что-то здесь было не так.

Когда вертолет приземлился на незнакомой мне огороженной колючей проволокой территории, охрана которой осуществлялась с четырех наблюдательных вышек, меня вытолкнули из «вертушки» и отвели в помещение, очень похожее на то, в котором я находился совсем недавно. Те же обшарпанные стены, те же решетки на окнах и железная дверь в стене. Только в отличие от «палаты» с кроватью в этой комнате-камере не было ни единого предмета. Я был в полном недоумении. На мои вопросы мне никто не отвечал. Просто затолкали, захлопнули дверь и – все!

Да, слишком рано я обрадовался, увидев взметнувшиеся из-за вершины холма лопасти главного винта…

За мной пришли довольно скоро. Посадили в армейский джип и повезли на расположенную неподалеку от места моего короткого заключения взлетно-посадочную площадку. Самолет уже ждал, так что вскоре я снова находился в воздухе. А через несколько часов меня доставили на базу «Белого барса», ставшую мне за последние два года настоящим домом. Меня отвели в один из учебных кабинетов, где состоялся первый допрос. Вел его тот самый незнакомый мужчина, что так внимательно наблюдал за мной последнее время.

– Я – майор военной контрразведки Медведев, – представился он, усаживаясь за стол. – Ваше имя, фамилия, воинское звание?

– Капитан спецподразделения ВДВ «Белый барс» Владислав Аверин.

– Расскажите, капитан, когда и при каких обстоятельствах вы стали агентом моджахедов?

Я вздрогнул. Таким диким бредом представлялись мне слова Медведева.

– Я вас не понимаю, товарищ майор…

– Повторяю вопрос, – ровным тоном произнес майор Медведев. – Когда и при каких обстоятельствах вас завербовали моджахеды? Удивлены, откуда нам стало это известно? Все очень просто. – Он развел руками. – Чтобы вызволить из плена Абдул-Халида, ваши хозяева решили сдать нам своего агента, так успешно помогавшего им в двух последних операциях по уничтожению наших спецотрядов…

– Все, что вы сейчас сказали, – ложь! – Наконец-то я стал соображать, что на самом деле произошло. – Я – офицер спецназа, а не предатель!

– Тогда как вы объясните тот факт, что два месяца назад попала в засаду группа Орлова, и единственным оставшимся живым из всех шестерых бойцов были вы!

А в этот раз?! Откуда моджахеды могли узнать о готовящейся высадке отряда из двенадцати человек в указанной точке и оперативно навести на этот район орудия?! И опять единственным уцелевшим остается капитан Аверин!.. Разве не странно получается?

– Я оба раза был серьезно ранен, и вы это знаете! – Я едва сдерживался, чтобы не броситься с кулаками на Медведева. – Это просто стечение обстоятельств! Вы кому больше верите – мне, офицеру спецназа, не раз проводившему успешные задания по обезвреживанию противника, или им, моджахедам?!

Я буквально задыхался от ярости, пытаясь доказать этому майору с каменным лицом то, что для меня было яснее ясного. Но он не обращал на мои доводы ни малейшего внимания и продолжал гнуть свою линию. А потом открыл папку и положил передо мной на стол снимок, на котором я был запечатлен рядом с двумя «воинами ислама». Под ногами у нас лежал окровавленный труп Летяева…

– Я слишком долго, капитан, работаю в контрразведке, чтобы верить в такие, как вы выражаетесь, случайности… – Майор закурил и, прищурившись, посмотрел мне прямо в глаза. – Впрочем, я готов вас выслушать. Расскажите, что с вами произошло с того момента, как вы высадились в указанной точке.

В течение часа я во всех деталях рассказывал сидящему напротив меня с бесстрастным лицом майору о неожиданно начавшемся обстреле, о том, что уйти удалось лишь мне и Летяеву. О том, как мы, питаясь всякой гадостью, пробирались в направлении своих. О том, как не выдержали измотанные нервы «спеца» и он перерезал горло ни в чем не повинному мальчишке, спустившемуся за водой, и о том, как я пытался помешать ему, в результате чего получил ножевое ранение в бок. Потом был плен, «палата интенсивной терапии», снимки «на память» и, наконец, обмен на моджахеда. Я убеждал Медведева, что переданный ему снимок – не что иное, как банальный, хотя и выполненный на высоком профессиональном уровне фотомонтаж. В какое-то мгновение мне показалось, что майор слегка оттаял и стал слушать меня заинтересованно. Так или иначе, но я рассказал ему вое от «а» до «я». После чего меня отвели в камеру, где оставили до утра без воды и пищи.

На следующий день ко мне в камеру пришел командир «Белых барсов» полковник Корнач.

– Я вчера слушал запись твоего разговора с Медведевым, – чуть помедлив, сказал он, не глядя на меня, – Если честно, то я тоже не очень-то верю в то, что ты мог оказаться агентом «духов». И в то, что фотография, которую нам передали, – настоящая. Кстати, завтра должно прийти заключение экспертизы относительно фотомонтажа. Если подтвердится, что это липа, то, считай, ты легко отделался. Если же, наоборот, докажут подлинность… – Корнач вздохнул, поднял на меня большие, с чуть желтоватыми белками, глаза и более твердо добавил:



– Но, как ты понимаешь, человек, в котором по каким бы то ни было причинам хоть раз усомнились, не может больше служить в нашем подразделении… Ты меня понимаешь, капитан? – удрученно произнес полковник.

Я понимал, что Корнач мне верит. И то, что мне никогда больше не служить в элитных подразделениях ВДВ.

– Я уже решил, командир! – резко ответил я.

– Можно узнать, что именно? – В глазах полковника сверкнул неподдельный интерес.

– Как только придет сообщение, что на снимке присутствует монтаж, я пишу рапорт об увольнении из армии.

– Обиделся, что не доверяют? – покачал головой Корнач. – Зря. Если хочешь, я могу при переводе поговорить с кем надо. Я ведь знаю, что для тебя, как и для каждого из нас, «боевые» – смысл жизни. Ты ведь профессионал, Владислав. Как не крути.

– Дело не в этом, командир, – произнес я угрюмо. – Просто с меня хватит крови. Не хочу больше…

– Не хочешь или не можешь? Это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

– Не хочу больше убивать! Уже год по ночам снятся кошмары. Не знаю, как я сам не сорвался вместо Летяева… Трупы, смерть! Ради чего?!

– Тише! – Корнач выставил вперед кряжистую ладонь. – Ты только Медведеву такие слова не говори… Мы, Влад, солдаты. И наше дело – выполнять приказ. А если кто усомнился в правоте того, что он делает, то… В общем, я уговаривать не стану. Решай сам. Только смотри, как бы потом не пожалеть.

– Это что, угроза?

– Вовсе нет. Я имею в виду твое внутреннее состояние, – парировал Корнач. – Ты уже не сможешь без этого. Это как наркотик. Засасывает с головой.

Знаешь, сколько бывших солдат после войны шли работать в милицию, чтобы только иметь призрачную возможность когда-нибудь применить табельное оружие?! К чужой смерти быстро привыкаешь и даже, раз от раза, начинаешь получать от этого удовольствие. Тем более, когда перед тобой враг.

– Я уже принял решение, командир…

– Подумай еще, – буркнул полковник, выходя из камеры. – Время еще в запасе есть…

На следующий день действительно пришло подтверждение, что фотоснимок – хорошо сработанный монтаж. Медведев снова заставил меня слово в слово повторить все, что я сказал вчера, после чего пропал ровно на сутки, в течение которых меня дважды кормили и один раз даже вывели на прогулку в маленький дворик.

Ситуация явно сдвинулась с мертвой точки.

Утром третьего дня дверь камеры распахнулась и полковник Корнач объявил мне, что отныне я больше не являюсь подозреваемым в измене. И пригласил к себе в кабинет. Расположившись за столом и закурив, что командир «Белых барсов» позволял себе крайне редко, он поинтересовался моим решением и сообщил:

– Я тут договорился с командиром одной учебки… Может принять тебя инструктором спецназа по рукопашному бою. Ты ведь у нас настоящий Рембо. Что скажешь, капитан?.. Естественно, я не стал говорить ему о причине твоего перевода из нашего отряда. Там, в отличие от «боевых», если и есть кровь, то только из разбитого носа! А?

– Спасибо, товарищ полковник, но вынужден отказаться. Будет гораздо лучше, если вы разрешите мне написать рапорт. И подпишете его.

– Все-таки ты болван Аверин, честное слово, – тяжело вздохнул Корнач. – Но ты не девка, чтобы тебя уламывать. На, пиши! – командир протянул мне чистый лист бумаги и авторучку. Я быстро написал рапорт и отдал его назад. Полковник, не читая, поставил на нем свою закорючку, приписав в правом верхнем углу несколько слов. А потом бросил в один из ящиков массивного письменного стола.

– Все, капитан, считай, что погоны ты уже скинул. Даже не знаю, поздравлять тебя с этим или воздержаться?..

После слов, произнесенных командиром спецотряда ВДВ, до моего реального увольнения в запас прошло еще около месяца. Никто из бойцов нашего подразделения не осуждал меня. Больше интересовались, чем я собираюсь заняться на гражданке. Не от того ли, что многим из бесстрашных рейнджеров, так же как и я уставшим от бесконечного отсчета трупов, подсознательно хотелось спокойной жизни, семьи, детей, нормальной работы?.. Я у них не спрашивал, а они, естественно, об этом не говорили. Не принято.

Через полгода после моего увольнения я познакомился с Викторией.

Благодаря нашей встрече я, окончательно уставший от бесконечных ночных кошмаров, периодически накатывающих на меня головных болей и ощущения потери своего места в жизни, вдруг почувствовал, что у меня под ногами снова появилась твердая почва. Эта маленькая хрупкая девушка, работающая медсестрой в военном госпитале, где я лежал на обследовании, открыла мне новый мир. Мне, долгое время жившему жизнью, в которой присутствовал лишь приказ командира, срывающийся с площадки вертолет, треск автоматных очередей и кровь, кровь…

Однажды после нашего длинного ночного разговора она принесла мне маленькую книжицу в коричневом переплете с тонкими, как папиросная бумага, страницами и мелким шрифтом.

– Ты обязательно должен это прочитать. И не просто так, как газету, а постараться понять все, что здесь написано. Чтение не из легких… Но ты увидишь, Влад, тебе обязательно станет легче!

Я взял в руки книгу и прочитал: «Новый Завет и Псалтырь», а потом недоуменно перевел глаза на затаившую дыхание девушку.

– Вика, я даже…

– Не надо, не говори ничего до тех пор, пока не прочитаешь! – Она наклонилась к кровати и нежно поцеловала меня в колючую щеку. – Капитан ты мой несчастный…

Когда она ушла, оставив меня одного, я взял с тумбочки почти невесомую книгу и наугад раскрыл в первом попавшемся месте.

«…А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке… И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великим…» Я опустил книгу и задумался. Всего несколько строк, а как точно они охарактеризовали всю мою предыдущую жизнь! Я замок свой построил на песке…

Да, именно так это и было. И все же я отказался принадлежать к жестокому миру войны, осознав бессмысленность и несправедливость творящегося…

Я читал всю ночь, заснув лишь под утро. Когда же, спустя несколько часов, я проснулся от мягкого прикосновения к моей щеке теплой и чуть влажной маленькой женской ладони, когда мой взгляд встретился со взглядом близкого и дорогого мне человека – тогда я уже знал точно, чего именно мне так сильно не хватало все эти долгие беспощадные годы службы в спецназе.

– Вика? – чуть слышно спросил я, словно боясь нарушить чистоту наступившего момента.

– Да?.. Тебе снова снились кошмары, Владик? Милый мой, несчастный солдатик…

– Вика, ты не знаешь, где находится ближайший к госпиталю храм?

– Храм? – с чуть заметной улыбкой переспросила она. – А ты взгляни в окно.

Я сел на кровати и медленно повернулся к на две трети затянутому морозными узорами окну палаты. И увидел, как в робких лучах зимнего солнца сусальным золотом сверкнули купола храма. Я столько раз за последние две недели смотрел в эти стекла и – не видел его! Удивительно, каким я был слепцом!

– Спасибо тебе!.. – Я нащупал ладонь стоящей рядом Вики и прижал ее к губам.

– За что? – удивленно спросила она.

– За все. За то, что ты есть!

Глава 3

С того самого декабрьского утра моя жизнь в корне изменилась. Моя душа словно родилась заново. После перерыва в десять с лишним лет я снова стал замечать красоту природы и получать удовольствие от общения с людьми. Я любил Вику и уже не мог себе представить, что когда-то существовал без ручейков ее шелковистых пепельных волос, без ее милого, ласкового смеха… Это счастье подкреплялось вошедшей в мою жизнь верой. Настоятель храма Святой Троицы стал для нас с Викой не просто духовным наставником, с которым мы часто встречались и разговаривали, а, если так можно сказать, вторым отцом. Спустя несколько месяцев после моей выписки из военного госпиталя мы с Викой обвенчались, и отец Сергий, одарив нас крестным знамением, объявил нас мужем и женой. А еще через месяц Вика сообщила, что у нас будет сын… Она так и сказала – «сын», а не «ребенок». Она была уверена, что родится именно мальчик, и постоянно говорила:

«Я хочу, чтобы у меня был еще один Владик. Такой же большой, сильный и добрый, как его папа!.. Тогда мне ничего в этой жизни уже не будет страшно…» Это было в конце весны. А в июле случилось событие, для определения которого я до сих пор не могу подобрать подходящего слова. Впрочем, нет. Одно, кажется, есть – «апокалипсис».

В тот вечер я находился дома, в нашей маленькой однокомнатной квартирке на улице Чапаева, в которой когда-то, до моего поступления в военное училище, мы жили вдвоем с матерью. Она умерла от рака, когда я заканчивал училище… Я ждал, когда Вика вернется домой после вечерних лекций в медицинском институте.

Некоторое время назад она поступила на подготовительные курсы, твердо желая получить профессию детского врача. Даже предстоящее материнство и связанные с этим хлопоты не останавливали ее.

Обычно она возвращалась с занятий где-то около десяти, однако в тот вечер стрелки часов показывали уже первый час ночи, а Вики все еще не было.

Терзаемый недобрыми предчувствиями, я снял телефонную трубку и набрал номер общежития медперсонала. Уехав в Ленинград от спившихся родителей-алкашей, доживающих свой век в далекой уральской деревушке. Вика поступила в медицинское училище при военном госпитале и жила в общежитии несколько лет до нашего с ней знакомства. Там остались люди, с которыми ее слишком много связывало, чтобы, переехав, забыть про их существование. Время от времени она заходила в общежитие навестить подруг, но обычно при этом звонила и предупреждала меня, где находится. Сегодня телефон молчал.

– Общежитие, – сухо ответили мне на том конце линии.

– Добрый вечер, – скороговоркой выпалил я. – Татьяна Петровна, это Владислав Аверин звонит. Вика к вам сегодня не заходила?

– Здравствуй, Владик, – в голосе пожилой комендантши сразу же появились теплые нотки. – Нет, не видела. А что, ее до сих пор нет дома? – обеспокоенно встрепенулась Татьяна Петровна.

– В том-то и дело… А вы не могли бы спросить у девочек, может, они что знают? – спросил я первое, что пришло мне на ум, хотя сам прекрасно понимал, что некуда идти Вике в столь поздний час, кроме как домой или в гости к подругам, поскольку больше во всем городе у нее не было других знакомых.

– Ой, Господи! – не на шутку разволновалась старушка. – Ты подожди, хорошо, я сейчас поинтересуюсь. Боже мой! – Я услышал, как громко стукнула брошенная на стол трубка и как где-то вдали раздался громкий голос комендантши.

Одновременно с ним словно паровой молот застучало мое встревоженное сердце. Я уже чувствовал его удары в голове, в ногах, в пальцах, крепко сжимающих хрупкую пластмассу телефонной трубки. Только бы ничего не случилось… Вот сейчас щелкнет замок на входной двери и она войдет… Нет, вот сейчас… Через минуту…

– Алло, Владик, ты слышишь меня? – донесся до меня голос комендантши. – Лида, ну, та, что вместе с Викой на курсы в институт ходит, сказала, что после занятий Вика попрощалась с ней и сказала, что едет домой. Но только Лидка вот уже почитай два часа как вернулась. Такие дела, миленький. Даже не знаю, что и делать… А может, ей где плохо стало по дороге, а? – подбросила версию Татьяна Петровна. – Дитя носить-это такое дело, всякое может случиться! То здесь заболит, то там кольнет, а то вообще – перед глазами все плавает. У всех по-разному бывает… Я вон, когда своих сыновей носила… – начала было рассказывать старушка комендантша, но вовремя сообразила, что в данной ситуации история ее многочисленных беременностей вряд ли кого заинтересует. – Хочешь, я сейчас во все больницы прозвоню, спрошу, что и как?

– Спасибо, я сам, – ответил я, уже опуская трубку на рычаг. – Если что, я обязательно позвоню.

В течение следующего часа я обзванивал медицинские учреждения Ленинграда, адреса которых нашел в справочнике. Неожиданно страницы как бы случайно перевернулись, и я заметил промелькнувшее название: «морги». По телу будто бы прошла ледяная волна. Нет, я ни за что не стану звонить по этим номерам. Такое просто невероятно… Но время шло, список больниц, госпиталей и роддомов завершился, а про Вику нигде ничего не знали.

Едва я опустил трубку на рычаг, как телефон вдруг взорвался показавшейся неимоверно громкой в тишине ночи пронзительной трелью.

– Вика?! – прокричал я, прижав трубку к уху. – Вика, ты где?!

На другом конце линии кто-то тихо откашлялся. Потом вздохнул и холодным, неприятно-официальным тоном поинтересовался:

– Прошу прощения, я могу говорить с Владиславом Александровичем Авериным?

– Да-да! Слушаю вас.

– Владислав Александрович! Моя фамилия Шевлягин, я инспектор уголовного розыска вашего района – Говорящий со мной мужчина с трудом подбирал необходимые слова. – Даже не знаю, как вам и сказать… В общем… ваша жена, Виктория Аверина, час назад обнаружена мертвой в Покровском парке… Вы меня слышите, Владислав Александрович?.. Ее убили. Предположительно – тот самый маньяк, который за последние полгода убил уже пятерых женщин в Ленинграде и еще одну – в Гатчине… Владислав Александрович, я понимаю ваше горе, но мы делаем все от нас зависящее, чтобы этот ублюдок был пойман. У нас уже есть его приметы…

Если вам не трудно, если сможете, то приезжайте сейчас… – и Шевля-гин назвал адрес, по которому мне следовало явиться для опознания Вики и дачи показаний.

С этой минуты в моей жизни и наступил апокалипсис.

В течение следующих нескольких недель город был взбудоражен «делом потрошителя». Фотографии истерзанных и изнасилованных маньяком женщин публиковались во всех появившихся в последние годы, словно грибы после дождя, многочисленных бульварных газетах. В целом каждое из семи убийств, произведенных сексуальным маньяком, имело достаточно характерные признаки, чтобы без сомнений приписать их авторство одному и тому же человеку. Хотя назвать человеком чудовище, насаживающее беспомощных женщин в буквальном смысле слова на кол, в роли которого, как правило, использовался зонтик, ни у кого просто язык не поворачивался.

Уголовный розыск, тщательно проверяющий любую информацию относительно данного дела, реально обладал лишь одним свидетелем – старичком пенсионером, который выгуливал свою собачку в Покровском парке вскоре после предполагаемого времени убийства Вики. Он видел парня, словно пуля вылетевшего из кустов сирени и со всех ног побежавшего к стоянке такси. Со слов старика был составлен довольно сносный фоторобот предполагаемого убийцы. В операцию по поимке маньяка было вовлечено несколько десятков штатных сотрудниц милиции, которые ежевечерне прогуливались по многочисленным питерским паркам, держа в сумочке пистолет, а в радиусе ближайших пятидесяти метров за ними наблюдали тщательно замаскированные от посторонних бойцы ОМОНа и других милицейских подразделений.

И уже спустя неделю средства массовой информации сообщили, что «потрошитель» пойман во время очередной попытки убийства. Правда, в роли неудавшейся жертвы оказалась не одна из милиционерш, а проходящая по ночному парку неизвестная молодая женщина, которую подозреваемый, выскочив из кустов, повалил на траву и стал беспощадно избивать, пока не подоспела помощь. Маньяк был ранен одним из патрульных милиционеров, после чего отвезен в больницу, где и содержался под неусыпной охраной крепких парней в камуфляже и с автоматами.

И вот настал день, когда к подозреваемому в серийных убийствах гражданину Скопцову Вадиму Ивановичу пришел следователь Шевлягин, чтобы снять с него показания. Как и следовало ожидать, подозреваемый все категорически отрицал. Так продолжалось до тех пор, пока следователь не представил Скопцову, работающему, кстати, на мясокомбинате, а по вечерами ночам подрабатывающему частным извозом на своем стареньком «жигуленке», данные экспертизы, которая свидетельствовала, что под ногтями обнаружены частицы кожи, идентичные с кожей Скопцова, а найденная на трупе одной из жертв маньяка, убитой в парке Гатчины шестнадцатилетней девушки, чужая кровь соответствовала группе крови подозреваемого. К тому же составленный со слов старика свидетеля фоторобот практически совпадал с лицом Скопцова. К тому же на руке ночного «таксиста» отчетливо просматривались еще не зажившие царапины, предположительно оставленные ногтями последней из жертв. Выяснилось также, что ни на одно из предыдущих убийств Скопцов не имеет алиби. Единственным, так сказать, проколом в этом жутком деле был тот факт, что женщина, во время нападения на которую Скопцов был задержан, в суматохе скрылась. И сколько милиция ни давала объявления, предлагая потерпевшей обратиться с заявлением в ближайшее районное отделение, результата не было.

Однако подхлестываемое общественным мнением и вышестоящим начальством дело о сексуальном маньяке раскручивалось с недоступной для других дел скоростью. Уже никто не сомневался, что исход судебных слушаний предрешен и двадцативосьмилетнему ублюдку дадут «вышку». К тому же продолжавший долгое время упорно молчать Скопцов вдруг сообщил очень интересные подробности. Хотя, как поговаривал следователь Шевлягин, запоздалая «исповедь маньяка» была не чем иным, как тонко продуманной его адвокатом Зубовым легендой, способной в корне изменить ход следствия и завести его в тупик. Исходя из показаний подозреваемого следовало, что в ночь убийства Вики он дежурил на своем «жигуленке» недалеко от места трагедии и вдруг захотел справить некстати появившуюся большую нужду. Он покинул автомобиль и направился в парк, ища подходящие для этой цели кусты. Найдя, по мнению Скопцова, самое укромное местечко, он собрался было снять штаны, как неожиданно обнаружил, что у его ног, практически в полной темноте, лежит женщина. Опешив, Скопцов нагнулся, чтобы проверить, жива ли она. Неожиданно женщина вцепилась в него пальцами и что-то тихо прошептала. Что именно – Скопцов разобрать не смог. Она так сильно схватила его за предплечье, что поцарапала руку. Скопцов в испуге выдернул руку и, предпочитая не ввязываться в такое скользкое дело, сломя голову ринулся к автостоянке, сел в свои «жигули» и был таков. В этот момент его, видимо, и заметил прогуливающийся с собачкой на поводке пенсионер.

Что же касается женщины, на жизнь которой якобы покушался подозреваемый, то, с его слов, все обстояло следующим образом.

Поскольку ни жены, ни постоянной подружки у Скопцова в последнее время не было, он периодически удовлетворял свои сексуальные потребности с помощью проституток. Вот и в тот день он зашел в бар, высмотрел подходящую, по его мнению, «ночную бабочку» и предложил ей провести вместе ночь. Девица запросила за услуги сто долларов. Клиент согласился и повел ее в гостиницу. Часы показывали около девяти вечера. Спустя некоторое время алкоголь и «травка», которой его любезно угостила путана, сделали свое дело – незадачливый ловелас задремал, а когда очнулся, то с ужасом обнаружил, что пропали все деньги, которые в тот момент у него были с собой, – ни много ни мало пять сотен «зеленых». На улице уже была ночь. Не желая смириться с утратой такой суммы.

Скопцов выскочил из номера и кинулся в поисках воровки в ближайший к гостинице парк, надеясь на случайность. Видимо, времени с момента исчезновения «ночной бабочки» прошло не так уж много. Так или иначе, ему неожиданно повезло.

Пробегая по аллее парка, он увидел именно ту девицу, которую искал. Скопцов набросился на нее с кулаками с яростью оскорбленного, ограбленного и просто пьяного человека. В этот момент его и заметил дежуривший поблизости милиционер, тут же без лишних слов применивший оружие, когда растерявшийся «насильник», завидев его, бросился наутек…

Скопцов и его адвокат Зубов позже сильно напирали на тот факт, что сразу же после задержания подозреваемого работники милиции не удосужились провести экспертизу на алкоголь. Имейся сейчас в деле сей документ, у Скопцова было бы гораздо больше шансов доказать свою правоту. Ведь, как показывает практика, до сих пор криминалисты практически не знают ни одного случая, когда сексуальный маньяк выходил «на дело», будучи пьяным. Кто угодно – только не маньяк! С этим было трудно не согласиться.

Позиция следователя, несколько смягчившаяся после новых показаний Скопцова, вскоре, однако, снова стала жесткой и категоричной. Ни в баре, где подозреваемый якобы познакомился с путаной, ни в гостинице, где отсутствовала запись о сдаче номера гражданину Скопцову в тот вечер, его не опознали.

Итак, дело было завершено и передано в суд. На просьбу прокурора признать подсудимого виновным по всем инкриминируемым эпизодам и выбрать наказание в виде высшей меры, судьи единодушно ответили «да». Город с нескрываемым удовлетворением встретил это долгожданное известие. Зло понесло заслуженную кару..

Но мне от этого было не легче! В одночасье я потерял не только самого дорогого на свете человека, не только своего, лишь готовящегося к появлению на свет, ребенка, но и желание жить. Вокруг меня образовалась мертвая и страшная пустота. Каждый мимолетный взгляд на все, что напоминало мне о Вике, вызывал мучительную боль. Впервые в жизни я подумал о самоубийстве. Возможно, этим бы все и завершилось, если бы однажды рано утром в моей опустевшей квартире вдруг не раздался долгий, настойчивый звонок в дверь. Когда я открыл ее, то увидел стоящего на пороге отца Сергия.

Только благодаря ему я не сделал того безумного действия, к которому уже был готов…

Он помог мне выстоять в самый критический момент жизни и снова обрести веру в себя и Бога. Обрести настолько, что безо всякой подсказки и какого бы то ни было давления я решил поступить в духовную семинарию и стать священником.

Позже я узнал, что не один я пришел к вере таким путем. Кто-то из сидящих рядом со мной за партами крепких мужчин в длинных черных одеяниях в прошлом был заключенным, кто-то, как и я, служил в боевых подразделениях вооруженных сил… Таких среди основной массы семинаристов было немного, единицы, но они были! Все эти люди пытались как можно скорее забыть свою предыдущую бездуховную жизнь и потому не любили рассказывать о том, через что им пришлось пройти, прежде чем обрести в душе Бога… Они стремились сейчас только к одному – получить сан священника, чтобы «открыть глаза» тем, кто не мыслил свою жизнь без греха. Это стало смыслом их земной жизни, искуплением того зла, которое они успели совершить раньше. После окончания учебы я окончательно перестал быть капитаном ВДВ в запасе Владиславом Александровичем Авериным. По Божьей воле отныне я звался отцом Павлом и служил в одном храме с моим духовным наставником отцом Сергием. Дни складывались в недели, недели – в месяцы… Я научился безошибочно отличать истинно верующих от людей, посещающих храм с одной-единственной целью – попросить у Бога определенное количество материальных благ. Такие «прихожане» появлялись в храме в дорогих костюмах, в сопровождении широкоплечих молодцов со спрятанными под пиджаками пистолетами.

Оставив неподалеку от церкви свои сверкающие автомобили, они покупали охапку самых толстых свечей и ставили их за упокой «безвременно ушедших» компаньонов и «братков», а также Николаю Чудотворцу, чтобы и в дальнейшем удача сопутствовала им в делах.

Конечно, для священника все прихожане должны быть равны. Каждый имеет право испытать на себе милость Господню, покаяться в грехах и получить их отпущение. Все так. И мы никогда не отказывали никому, вне зависимости от состояния, которым владел прихожанин, или его «профессии».

Однако я ловил себя на мысли, что мне не доставляет ни радости, ни духовного удовлетворения после исповеди отпускать грехи бритоголовому парню с лицом бандита, через каждое слово повторяющему «бля», а через десять, видимо для большей убедительности, скрепляющего все вышесказанное еще более крепким словцом. И все это – в храме Господнем. Я не сомневался в том, что, едва выйдя на паперть, этот «раскаявшийся грешник» тут же примется за старое, действительно уверовав в то, что и «на следующий раз поп все спишет»… Я испытывал неприятный осадок в душе всякий раз, когда мне приходилось иметь дело с такого рода прихожанами. И сколько ни старался я успокоить себя, вспоминая свое личное прошлое, это помогало лишь на время. Я ничего не мог с собой поделать. Ведь несмотря на сан священника, я по-прежнему оставался обычным живым человеком…

– Это пройдет, поверь мне, – успокаивал меня отец Сергий. – Время лечит.

Еще год, и ты полностью и навсегда избавишься от этого тягостного чувства.

Вспомни, фарисеи спрашивали учеников Господа: «Для чего учитель ваш ест и пьет с мытарями и грешниками?» Иисус же, услышав это, сказал им:

«Не здоровые имеют нужду во враче, но больные. Ибо я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию». А та часть прихожан, которая так раздражает тебя, и есть именно те самые больные, которым требуется врач духовный. Ибо болезнь их слишком тяжела… И если есть на свете средство, способное хоть как-то повлиять на их запятнанные души, то это именно вера в Господа нашего!

Глава 4

И вот однажды в храм вошел пожилой человек в длинном кожаном плаще. На улице уже вторые сутки, не переставая, шел дождь, и с плаща его на пол храма стекали ручейки воды. Он снял шляпу с полями, стряхнул ее, купил свечку и, тихо кашлянув, направился к иконе Казанской Божьей Матери. Бледный свет, едва пробивавшийся сквозь стекла храма, не позволял мне разглядеть его лица. Но я почувствовал, как в груди вдруг шевельнулось что-то давно забытое, казалось, уже почти не существующее. Мне почему-то захотелось вытянуться, расправив грудь, и отдать честь. Поставив свечу, мужчина отошел на шаг, перекрестился, а потом, постояв пару секунд, так хорошо знакомой мне уверенной походкой направился прямо ко мне. Еще не слишком осознавая происшедшее, я машинально шагнул ему навстречу.

– Здравствуй, Владислав! – Мгновение спустя я убедился, что за прошедшие со дня нашей последней встречи несколько лет у полковника Корнача не изменилась ни походка, ни голос. Как всегда, он был глубоким, с едва заметной хрипотцой.

Таким, от которого у новичков отряда по спине пробегали мурашки. – Давненько не виделись…

– Да, давненько, – с неприятной сухостью в горле ответил я, кивком головы предлагая своему бывшему командиру пройти в дальний угол храма. Я уже понял, что наша сегодняшняя встреча с командиром спецподразделения ВДВ «Белый барс» не случайна, а значит, разговор предстоит долгий. Я слишком хорошо знал Корнача, чтобы поверить в непреднамеренность столь неожиданного посещения. И то, что в глазах полковника я не прочел удивления при встрече с бывшим капитаном спецназа, в настоящий момент носящим рясу священника, еще раз служило тому доказательством.

Мы обогнули алтарь, я отодвинул в сторону тяжелую, вышитую золотом штору и пропустил полковника в маленькую комнатку. Потом зашел следом и снова задернул ткань. Мы были одни.

– Присаживайтесь.

Я показал на два стула, обитых потертым бархатом, и подождал, пока Корнач сядет. После чего опустился рядом.

– Ну, как у вас дела… отец Павел?

В голосе Корнача не было никакой иронии относительно моего нынешнего статуса. Я ответил ему так же спокойно, как он спросил.

– Служу Господу нашему по мере сил своих. Была жена, мог бы быть ребенок, но теперь их нет. Я один… – Не возникало сомнений, что относительно постигшей меня пять лет назад утраты Корнач был осведомлен, поэтому я не стал играть с ним «втемную». – А вы, товарищ полковник, каким ветром занесло вас в храм Божий?

– Попутным, Владислав Александрович, попутным, – едва заметно кивнул Корнач. – Если гора не идет к Магомету… – Видимо, заметив мой настороженный взгляд, гость поспешил успокоить:

– Нет, я не для того пришел, чтобы просить тебя изменить сделанному ранее выбору, отказаться от духовного сана и вернуться в войска. Понимаю, что это невозможно… Ну а насчет «товарища полковника», – Корнач несколько оживился, – вы, отец Павел, ошибаетесь. Перед вами – генерал-майор федеральной службы безопасности! Вот такие дела… Не удивлены?!

– На все воля Божья. – Я поднял руку и медленно перекрестился. – И как служба?

– Нормально, – усмехнулся генерал. – Могло бы быть еще лучше, но это только в том случае, если кое-кто из моих хороших знакомых согласится оказать нам посильную помощь.

– Я больше в эти игры не играю, генерал… – Я поднялся, подошел к шторе, отделяющей комнату от основного церковного помещения, и остановился, не сводя с Корнача глаз. – Так что если ваша переименованная организация хочет пойти по стопам предшественницы и создает сеть «своих» священников в молитвенных домах, то вы пришли не по адресу. В нашем храме служат Господу, а не государству и его спецслужбам.

– Подожди, Владислав, сядь! – В голосе генерала прозвучала досада. – Я же тебе русским языком объяснил – в этом смысле ты мне не нужен, понимаешь?

Здесь совсем другое дело. Выслушай меня и увидишь, что я говорю правду. Да сядь ты, в конце концов! И извини, что говорю с тобой в таком тоне. Просто иначе у меня не получается. Курить здесь можно? Нет? Ну и черт с ним! Ладно, прости, вырвалось случайно. – Корнач спрятал вынутые было сигареты обратно в карман плаща, взглядом «усадил» меня напротив и продолжил:

– Послушай меня и, пожалуйста, вникни в суть того, о чем я сейчас расскажу. Готов?

– В шесть часов вечера у меня служба, – сообщил я, посмотрев на висящие на стене старинные часы.

– Уложимся, – сухо отрезал генерал и приступил к изложению дела, ради которого он встретился со мной после шестилетнего перерыва. – Для начала немного о законах… Не знаю, известно тебе или нет, но после вступления в Совет Европы наше государство обязалось в ближайшем будущем отменить смертную казнь как высшую меру наказания за особо тяжкие преступления. Она будет заменена на пожизненное тюремное заключение. Фактически же у нас не расстреливают уже с прошлого года. Большинство судов вообще стараются не давать подследственным «вышку»!.. Ну да ладно, это уже не наше дело… Суть в другом.

Сейчас уже существует тюрьма, где сидят те, кого ранее приговорили к смерти, но потом приказом президента помиловали. Она находится в самом глухом месте Вологодской области, на острове посреди лесного озера. До революции там находился мужской монастырь. При советской власти монастырь разогнали, а в его стенах оборудовали тюрьму. Пока это была просто тюрьма – ее охраняли солдаты из внутренних войск. Сейчас – специальное подразделение «Кедр». Слышал о нем?

– Про монастырь да. Про тюрьму и «спецов» – нет.

– В общем, этот остров и раньше-то был неприступной крепостью, а сейчас и подавно. Для сотни убийц эти стены теперь стали последним пристанищем.

Представляешь, какие мысли посещают преступников, особенно тех, которым сейчас двадцать пять или тридцать?!

– Да уж…

– Так вот, некоторые заключенные, осознавшие, что в этой жизни ничего хорошего им больше не светит, все чаще стали обращаться к Богу. В принципе это можно понять, – усмехнулся Корнач. – Должны же даже последние сволочи хоть когда-нибудь раскаяться за содеянное! Конечно, там отнюдь не все такие… Есть и настоящие звери! Но с ними разговор особый. Мы же с тобой сейчас ведем речь о тех, остальных… В общем, они начинают просить, чтобы в тюрьму прислали священника. Мы, ну, я имею в виду нашу организацию, в принципе не против этого.

Лучше Богу молиться, чем перекусывать себе вены или кидаться на охранников.

Начальник тюрьмы тоже не против. Так что осталось дело за малым… – Генерал посмотрел мне прямо в глаза и вдруг резко и как-то неожиданно прямолинейно спросил:

– Ты поедешь на Каменный, отец Павел?!

Как только Корнач начал разговор о тюрьме, я сразу же подумал о чем-то подобном. Однако столь конкретное предложение моего бывшего командира застало меня врасплох. Я растерялся.

– Почему именно я? Неужели не нашлось более опытного и подготовленного в духовном плане священника…

– Не в этом дело, Влад, – почти деликатно перебил генерал меня. – Да и на счет опыта ты сам на себя наговариваешь. Я наслышан, что во многом благодаря тебе в этот храм ходит так много народу. Значит, есть в отце Павле что-то такое, что после общения с ним оставляет в сердцах людей радость и надежду. Так что в духовном плане, как мне кажется, проблемы не существует… И если уж разговор у нас с тобой пошел честный и откровенный, то скажу прямо – как только я узнал, что принято решение направить на Каменный священника, я сразу же подумал о тебе. И вот почему. – Повинуясь привычке, Корнач снова достал из кармана плаща пачку сигарет, но, спохватившись, немедленно убрал ее назад, тяжело вздохнув. – Во-первых, ты, Владислав, мой старый боевой товарищ и я хорошо тебя знаю, – принялся загибать пальцы генерал, глядя мне в глаза. – Во-вторых, ты действительно хороший священник, именно такой, который сможет работать с… гм… весьма специфическим контингентом монастырской тюрьмы. Ну и в-третьих, и это плавно вытекает из предыдущего пункта – ты как-никак все-таки бывший офицер спецназа ВДВ, прошедший специальную подготовку, и, случись что, сможешь за себя постоять… И пожалуйста, не надо мне доказывать, что это не имеет к данному делу никакого отношения! На Каменном сидят не люди – звери!

Ведь если кто-то, а таких, как я понимаю, будет немало, захочет тебе исповедаться, то ведь не станет он этого делать в присутствии охранников! Вы останетесь с ним в камере один на один. А что, если для этого зверя исповедь – только предлог, чтобы, уже имея пожизненное заключение, удовлетворить свою эвериную жажду крови и доставить себе удовольствие свернуть шею доверчивому попу?! Или ты считаешь такие меры предосторожности напрасными?

– Возможно, вы и правы, генерал, – я не нашел против слов Корнача весомых контраргументов, – но мне как-то с трудом верится, чтобы все, о чем вы сейчас говорили, было единственной причиной, по которой вы остановили свой выбор именно на мне. Ведь правда, товарищ генерал? Есть еще что-то, что я должен буду делать для вас и вашей организации?

– Узнаю капитана Аверина, – чуть улыбнувшись, покачал головой Корнач, – Да, есть еще кое-что, но чисто символически… Понимаешь, Влад, любая тюрьма – это отдельный, замкнутый мир, в котором царят свои законы не только среди заключенных, но и среди охраны и ее руководства. На зоне, огороженной колючей проволокой и наблюдательными вышками, хозяевами жизни являются двое – начальник лагеря и – «пахан». Эти люди поодиночке или, что случается довольно часто, по взаимной договоренности вершат там свое личное правосудие над охранниками и зеками. Одного их слова достаточно, чтобы огромного здоровяка сделать «петухом», а всем известного «стукача» оградить от нависшего над ним призрака расправы… – Корнач мельком взглянул на часы. До шести оставалось еще двадцать минут. – На Каменном же все совсем иначе. Там иные условия, иные порядки, иные секреты. И хозяин только один – полковник Карпов. Еще кое-какие вопросы зависят от командира охранного подразделения «Кедр» майора Сименко. И в отличие от остальных, так сказать «обычных», мест лишения свободы, отслеживать обстановку в монастыре достаточно сложно. Вот почему я бы очень хотел, чтобы среди тех, кто постоянно находится на острове, был человек, которому можно верить на слово, зная, что он никогда в жизни тебя не обманет… Он не должен быть соглядатаем, не должен писать отчетов, ему не нужно регулярно сообщать о всякой ерунде или небольшом превышении власти со стороны охраны, без чего, как ты сам понимаешь, не обходится ни одна тюрьма. Тем более, если «твой» контингент на сто процентов состоит из убийц, на совести которых подчас десятки человеческих жизней. В этом случае перегибы идут даже на пользу. И, что самое главное, совершенно ни к чему рассказывать мне о тайнах, которыми поделились на исповеди некоторые заключенные… Просто я хотел, чтобы кто-то приглядывал за обстановкой. Так, на всякий случай. В случае чего, сам разберешься, как себя вести. Все, что я сказал, можно считать напутствием или пожеланием, не более того. Я достаточно точно изъясняюсь, отец Павел?

– Вполне.

– И какое будет решение? – глухо, понизив голос, спросил Корнач. Я заметил, как напряглись его скулы.

– Мне нужно время, чтобы все обдумать. А сейчас, извините, я должен переодеться для службы. Уже без четверти шесть.

– Ладно, ухожу. – Корнач встал со стула и подошел к висящей на входе тяжелой шторе. – У меня есть телефон вашего храма. Завтра, в десять ноль-ноль, я позвоню тебе. К тому времени ответ должен быть готов. И… вот еще что, отец Павел. Я пойму и не обижусь, если… вы откажетесь от моего предложения. Всего доброго!

– Храни вас Господь, – перекрестил я уходящего генерала и, как только он вышел, стал переодеваться. Но мысли мои еще долго находились где-то далеко от предстоящей службы. И лишь когда тишину храма нарушили голоса церковного хора, я снова вернулся в действительность.

На следующее утро, после бессонной ночи, я дал Корначу согласие стать настоятелем церкви на острове Каменном. Потом сообщил о своем решении отцу Сергию и был немало удивлен тем спокойствием, с которым пожилой священник воспринял это известие. Возможно, здесь не обошлось без «помощи» генерала ФСБ Корнача. Впрочем, я предпочел не уточнять. Корнач, как оказалось, уже заранее подготовил все необходимые документы, видимо, ни капли не сомневаясь, что я соглашусь на сделанное им предложение о «перемене места работы». Проблем бумажного плана не возникло. Единственное, что мне пришлось сделать самостоятельно, – это сфотографироваться и передать генералу четыре цветные фотокарточки формата три на четыре. Вскоре он сам заехал ко мне домой с папкой, содержимое которой выложил на стол, и принялся объяснять назначение того или иного документа. Большинство из них касалось всевозможного «неразглашения», «допуска» и прочих неизбежных при переводе в режимное заведение формальностей.

– А это на десерт. – Генерал положил передо мной билет на самолет до Москвы и на поезд – от Москвы до Вологды. Поймав мой недоуменный взгляд, Корнач коротко добавил:

– Так надо. Дело в том, что вас, отец Павел, пригласили для беседы в Патриархию. Думаю, для вас это будет интересно и полезно. Послезавтра в восемь тридцать утра будьте добры прибыть на регистрацию в аэропорт «Пулково». А на всякий случай рекомендую запомнить номер телефона в Санкт-Петербурге. – И генерал продиктовал семизначную комбинацию, состоящую исключительно из единиц и пятерок. Такие номера запоминаются сразу.

– В Москве вас встретит человек из Патриархии, а в Вологде – парни из «Кедра», – сообщил в заключение Корнач. – И помните, отец Павел, все, что я говорил раньше, – только просьба, и ничего, кроме просьбы! В общем, сами сориентируетесь.

В назначенный час я прошел регистрацию, сел в самолет и спустя полтора часа уже был в Москве. А еще через несколько часов в главной резиденции Русской православной церкви со мной беседовал митрополит Константин.

Вечером того же дня я сел в вагон СВ скорого поезда «Москва – Вологда», где познакомился с веселым толстяком, представившимся мне начальником строительства. Я даже не подозревал тогда, что мой попутчик специально откомандирован генералом Корначем для сопровождения «объекта». У ФСБ, как известно, свои правила и привычки…

Глава 5

Микроавтобус, обогнув холм, так же как и все вокруг, поросший высокими корабельными соснами, выехал на короткую прямую дорогу – окончание длинной и томительной грунтовки. За ней серым стальным зеркалом сверкнула гладь лесного озера. Проехав еще сто метров, мы остановились перед длинным бревенчатым мостом, отделяющим расположенный в центре озера остров от окружающего его со всех сторон леса. Я внимательно огляделся по сторонам. И озеро, по форме своей напоминающее каплю, и мрачные грязно-белые стены монастыря навевали какую-то щемящую грусть. Создавалось впечатление, что здесь остановилось время.

– Приехали, – буркнул майор Сименко, смерив меня недоверчиво-снисходительным взглядом. – Как спалось, батюшка? Не трясло?

– Спасибо. Все в порядке, – сухо ответил я.

– А вы, отец Павел, между прочим, прибыли как раз вовремя! Сегодня утром один маньяк уже в который раз пытался перегрызть себе вены. Сначала, как только его к нам привезли, он все время выл, ползал по полу на коленях, бился головой о стену, отказывался есть и постоянно просил, чтобы его пристрелили. А сейчас вот уже пятый месяц после каждой попытки самоубийства хочет излить душу попу.

Ну, священнику то есть, – поправился Сименко. – Бедняга доктор, этот мерзавец его совсем доканал! Так что вам уже сегодня придется навестить выродка и отпустить ему все его грехи. – Сименко усмехнулся. – Не возражаете? Это пожелание начальника тюрьмы.

– Успокаивать страждущих – моя святая обязанность, – как можно спокойнее произнес я, глядя в глаза майору. – А насчет грехов мы поговорим с их хозяином…

– Вот и замечательно! – ответил Сименко и повернулся к водителю. – Давай, Дима, жми на гашетку!

Наш автобус заполз на деревянный мост, отделяющий берег от больших металлических ворот тюрьмы. Я смотрел на неприступные монастырские стены и думал о том, что когда монахи закладывали в этих непролазных чащобах, вдали от людских поселений, монастырь, они вряд ли предполагали, что когда-нибудь мир встанет с ног на голову и в бывших монашеских кельях будут доживать в неволе свой век самые страшные преступники.

Подъехав к воротам, автобус остановился у нанесенной на мосту красной линии с огромной надписью «стоп». Спустя несколько секунд массивные стальные ворота плавно поползли вверх, открывая моему взору ярко освещенное лампами дневного света помещение тюремного «шлюза». Такие каменные мешки существуют только при въезде на территорию строго охраняемых секретных объектов. Подождав, пока ворота не остановятся в верхнем положении, сидящий за рулем охранник плавно загнал автобус внутрь «шлюза», после чего заглушил двигатель. Все, в том числе и сам начальник охраны, оставались сидеть на своих местах. Я бросил взгляд по сторонам и сразу же заметил два красных «глазка» работающих видеокамер. Когда стальные ворота за нами снова опустились, открылась одна из двух металлических дверей, находящихся в стенах каменного мешка. Из нее вышли шестеро высоких крепких парней, удивительно похожих друг на друга. В руках каждого из них был короткоствольный автомат, а на поясе – баллон с нервно-паралитическим газом. Одеты они были в черные униформы без погон, очень напоминающие форму морской пехоты. Лица их, как того и требовала инструкция, закрывали черные спецназовские маски. Они встали вокруг автобуса, подняв автоматы и направив их на нас. Один из парней заглянул в салон. Все охранники «Кедра» знали, что в автобусе нет посторонних, однако инструкция неумолимо требовала соблюдения строжайших правил проверки всех въезжающих на территорию спецобъекта лиц и транспортных средств.

– Все в порядке. Стае, – махнул рукой в мою сторону майор. Своих подчиненных он, видимо, узнавал даже в масках. – Здесь только мы и отец Павел.

Сименко взял документы, переданные мной ему раньше, и протянул их охраннику. Тот мельком пролистал несколько бумажек, сравнил мое лицо с наклеенной на них фотографией, кивнул: «все в порядке», и дал знак кому-то, кто наблюдал за происходящим по видеомонитору, чтобы открыли вторые ворота. Плоская громада внутренних ворот медленно поползла вверх. Охранники, опустив автоматы, приняли расслабленные позы. Четверо из них вернулись обратно в ту же дверь, из которой вышли, а двое других направились вслед за тронувшимся с места микроавтобусом.

Покинув «шлюз», мы выехали на просторный внутренний двор тюрьмы и остановились возле двухэтажного кирпичного здания, примыкающего к монастырской стене. И почти сразу же нам навстречу вышел из крашенной бежевой краской двери невысокий коренастый мужчина лет пятидесяти в зеленой форме. На плечах его были погоны с тремя большими желтоватыми звездами. Как я догадался, это и был начальник «спецобъекта» полковник Карпов.

– Приветствую, отец Павел, – сухо поздоровался начальник тюрьмы, недоверчиво взглянув мне в глаза. – Моя фамилия Карпов. Олег Николаевич Карпов.

Майор уже сообщил вам о заключенном номер сто двадцать один?

– Да, я готов встретиться с ним прямо сейчас.

– Тогда отдайте чемодан водителю, а сами следуйте за мной, – кивнул полковник, открывая передо мной дверь. «Отдайте водителю», видимо, следовало понимать как «оставьте в автобусе». Я именно так и сделал. А потом в сопровождении одного из встречавших нас вооруженных парней направился вслед за Карповым.

Мы поднялись на два пролета по узкой каменной лестнице и вышли в длинный коридор, ярко освещенный лампами дневного света. Свет, яркий, режущий глаза, был повсюду, в отличие от обычных тюрем, в коридорах которых, насколько я был осведомлен, царил неизменный полумрак. Я догадался, почему дело на Каменном обстояло именно так. Видеокамеры – ими было напичкано все!

– Это больничный блок, – показывая рукой на три металлические двери, мимо которых мы проходили, ровным голосом сообщил Карпов. – Когда кто-то из заключенных заболевает, мы помещаем его сюда. Позже я познакомлю вас с нашим доктором… – Полковник достал из кармана маленький пластмассовый пульт и, направив его на преграждавшую коридор железную решетку, нажал на одну из кнопок. Щелчок открываемого электрического замка в окружающей нас тишине прозвучал неожиданно громко. Охранник прошмыгнул вперед и распахнул тяжелую решетчатую дверь.

– А если болезнь серьезная, что тогда? – спросил я, проходя сквозь «клетку».

– Тогда… – Карпов на секунду замялся, – тогда мы отправляем заключенного в областную тюремную больницу. Но до сих пор такое случалось лишь однажды. Как ни крути, там нет такой охраны, как здесь. Достаточно выглянуть сквозь зарешеченное окно в палате, чтобы увидеть на горизонте жилые дома. Для пожизненника это более чем шок. Так что со всеми болезнями наших заключенных, кроме некоторых инфекционных, мы предпочитаем справляться на месте. Благо, доктор у нас опытный… – Карпов усмехнулся. – Нам направо. Как доехали, отец Павел? – неожиданно переменил он тему. – Как Москва?

– Нормально. А что вы можете мне сказать про заключенного номер сто двадцать один? Майор мне сообщил, что у него это не впервые…

– А что рассказывать? – пожал плечами Карпов. – Убийца, сексуальный маньяк, за плечами у него семь зверски убитых женщин. Такие, как он, подонки, попадая в камеру смертников, сразу же начинают размазывать слюни и выть, что ни в чем не виноваты! У них даже не хватает духа смириться со своей участью…

– А что, есть смирившиеся?

– Есть. Вы еще успеете с ними познакомиться, – снова усмехнулся начальник тюрьмы, нажимая на кнопку пульта и открывая металлическую решетку.

– Скажите, полковник, а почему здесь не видно охраны? Мы прошли уже два коридора.

– Нашимребятамнезачем слоняться взад-вперед, как надзирателям-прапорщикам из СИЗО. Везде установлены видеокамеры. К тому же здесь заключенных нет. В этой части находятся больница, кухня, имущественный и продовольственный склады, библиотека. Монастырь слишком большой, отец Павел, а в настоящий момент у нас чуть больше сотни «клиентов» и около тридцати человек охраны. Правда, в скором времени, думаю, ожидается увеличение числа «клиентов» и соответственно охраны. Все западное крыло до сих пор пустует.

– Эти… люди, что находятся здесь, они работают?

– Конечно. Некоторые, правда, отказываются это делать. Но на сей счет у нас есть утвержденная департаментом мест заключения инструкция, которая разрешает использовать особые методы убеждения.

– Какие же? Избиение? Принудительная голодовка? Или, может быть, карцер с водой?

– Всякие, отец Павел, всякие! – хмыкнул Карпов. – Все зависит от конкретного случая. Разные люди, разные методы. Главное, чтобы результат был…

– И в чем заключается работа, выполняемая заключенными?

– Вот мы и пришли, – проигнорировав мой последний вопрос, произнес полковник.

Мы приблизились к концу коридора. За очередной железной решеткой находилась выкрашенная в зеленый цвет дверь, с большим «глазком» посередине.

– Здесь начинается тюремный блок, – сообщил, нажимая на кнопку пульта, полковник. – Всего их два. Второй находится этажом выше. Там сидят наиболее смирные. А те, что здесь, – от них можно в любой момент ждать сюрпризов!

Мы прошли решетку. Тут же щелкнул замок в зеленой двери, и она распахнулась. В проеме стоял здоровенный охранник.

– Как сто двадцать первый, Дима? – поинтересовался, не глядя на охранника, Карпов.

– Доктор все еще у него, товарищ полковник, – сообщил парень, захлопнув за мной дверь.

Охранник присоединился к нам, разглядывая меня с неприкрытым любопытством. Не каждый день на Каменном появляется человек в рясе священника.

Несколько впереди, возле одной из железных дверей, стоял еще один «кедровец», высокий светловолосый громила с лицом профессионального киллера. Он тоже посмотрел на меня с удивлением. Полковник остановился и сразу же посмотрел на меня.

– Честно сказать, отец Павел, я не знаю, как должна проходить встреча сексуального маньяка со священником. Здесь ваша вотчина. И хотя в отличие от многих других заключенных этот – совершенно безобидный в плане возможной агрессии, но я все-таки рекомендовал бы вам взять одного из ребят. Так, на всякий случай.

– Спасибо, полковник, но в таком случае встреча становится бесполезной.

Что же касается агрессивности, то можете за меня не беспокоиться. Господь не допустит, чтобы кто-либо из этих людей поднял руку на священника. – Я перекрестился. – Но, конечно, пусть кто-нибудь из охраны будет неподалеку.

– Дело ваше, отец Павел, – пожал плечами Карпов. – Формально я не несу за вас ответственности. У нас, как известно, церковь от государства отделена.

Поступайте, как считаете нужным. Охрана будет рядом. Там, в камере, возле двери, есть звонок. Нажмите его, в случае чего. Саша, открывай! – Полковник кивнул парню, и тот, шагнув к стальной двери, повернул ручку двери один раз вправо, один влево и еще дважды вправо. Дверь камеры номер сто двадцать один медленно открылась, и я вошел внутрь.

Прислонившись спиной к стене, на стоящей в углу камеры кровати полусидел-полулежал необычайно худой человек. Он был одет в серо-черную полосатую робу. Его волосы были похожи на паклю, лицо выглядело совершенно безжизненным из-за кожи цвета пергамента. Глаза, отрешенно смотрящие куда-то перед собой, в одну точку, были почти бесцветными. Плотно сжатые, прокусанные до крови синюшные губы медленно подрагивали. Заключенный сидел на съехавшем набок матраце, обнажавшем металлический лежак кровати, и тихо поскуливал. Левый рукав его полосатой робы был закатан, а на его желтоватой руке белым пятном выделялась только что наложенная тугая повязка. На каменном полу лежали стянутые с постели одеяло и подушка, перепачканные кровью.

Рядом с кроватью, спиной ко мне, стоял невысокий коренастый человек и укладывал в чемоданчик медицинский жгут и пузырьки. Он был одет в короткий белый халат явно не первой свежести. Услышав щелчок открывшегося замка, человек обернулся и посмотрел на стоящих по ту сторону дверного проема людей. Движением указательного пальца он сдвинул на кончик носа очки и обратился к полковнику Карпову, все еще стоящему в дверях камеры.

– С ним все в порядке, – мгновенно переведя взгляд на меня и как-то довольно хамовато улыбнувшись, доктор пробормотал, не переставая ковыряться в чемоданчике:

– А вы и есть тот самый священник, которого прислали для наших изуверов и потрошителей? Ну что ж, добро пожаловать на Каменный. Здесь весьма веселенькое местечко, уверяю вас… Кстати, меня зовут Семен Аронович.

– Отец Павел. – Я подошел ближе к кровати. – Что с ним?

Глаза заключенного пришли в движение и замерли, остановившись на висящем у меня на груди серебряном кресте. Лицо его неожиданно приобрело осмысленное выражение, он даже попытался приподняться на локтях, но, видимо, был настолько слаб, что в конце концов остался лежать в прежней позе, прислонившись плечами к холодной каменной стене.

– Пятая попытка самоубийства за год, – спокойно, словно речь шла о погоде, сообщил доктор, ростом не достигающий мне и плеча. – И зачем только его помиловали, а? Уж лучше бы расстреляли или отправили на урановые рудники… – Закрыв чемоданчик, доктор встретился со мной взглядом и усмехнулся. – Может, вам повезет, и этот маньяк наконец-то перестанет меня дергать в самые неподходящие моменты.

Подмигнув мне на прощание, маленький доктор взял свой чемоданчик и направился к двери, оставляя меня один на один с полуживым человеком в полосатой робе, который все еще продолжал, не мигая, смотреть на мой крест.

– Вы запомнили, отец Павел? – донесся до меня голос полковника Карпова.

– Если что – нажмите на кнопку. Когда закончите, Саша проводит вас в мой кабинет.

В дверном проеме снова появилась физиономия невозмутимого охранника, вслед за чем тяжелая стальная дверь захлопнулась.

Глава 6

– Вы… действительно… священник?

– Что? – Я не ожидал, что человек, завороженно смотрящий на мой крест, так быстро «оттает». Он зашевелился.

– Я спрашиваю – вы настоящий священник или один из них, специально переодетый?

– Я самый настоящий священник. Меня зовут отец Павел. Еще позавчера я крестил новорожденных детей в храме Святой Троицы в Санкт-Петербурге.

– Да?! Тогда, если вы настоящий, то скажите мне, что говорится в Евангелии от Матфея, стих шестой, псалом пятнадцатый?

Я заметил, с какой неприкрытой надеждой смотрит на меня этот дрожащий то ли от холода, вызванного большой потерей крови, то ли от страха обмануться в своих надеждах, изможденный и уставший человек.

– «А если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших». Так?

Я подошел ближе и опустился на край кровати. Какое-то время зек со страхом смотрел на меня, покусывая потрескавшиеся синие губы, а потом громко вздохнул и пробормотал:

– Не может быть… Нет… Не может такого быть…

– Я ошибся?

– Нет, нет! Просто… – Он весь как-то сжался, подогнув острые колени к груди, а потом вдруг опустил на них голову и опять тихо заскулил. Потом немного успокоился и прошептал:

– Просто я уже не верил, что они действительно… Что вы… Что вы все-таки приедете в это страшное место! Вы пришли, чтобы мне помочь, да? – Заключенный поднял голову и затравленно посмотрел мне прямо в глаза. – Тогда вы должны знать, что я не убивал!.. Я не убивал ни одной из тех женщин, за которых меня осудили на смертную казнь!.. Я невиновен!

Какое-то время мы оба молчали, глядя друг другу прямо в глаза и, видимо, пытаясь прочесть в них что-то особенное. В глазах зека я, однако, увидел лишь животный страх, а он наверняка прочел в моих недоверие. Я тяжело вздохнул и медленно покачал головой:

– Нехорошо, сын мой, начинать беседу со священником с обмана.

– Значит, и вы… отец Павел, – мгновенно сникнув, пробормотал себе под нос зек. – Мне никто не верит! Никто! С той самой минуты, как я выбежал из этих проклятых кустов!

Что-то горячее моментально взорвалось у меня в голове. Сердце учащенно забилось. Я еще не успел полностью сообразить, что же в словах этого немощного, жалкого убийцы так сильно задело мою душу, как память мгновенно включила свой кинопроектор. Я снова видел Вику, лежащую на белой каталке в морге Центра судебно-медицинской экспертизы, ее неестественно белое, словно перепачканное мелом, лицо…

– Как… твоя фамилия? – произнес я глухим голосом, инстинктивно сжав кулаки.

– Заключенный номер сто двадцать один! – с вызывом и неприкрытой злостью выплюнул в меня зек. – У меня нет фамилии! Есть только номер! – Неожиданно он расслабился и снова тихо пробормотал:

– Но я не убивал! Никого не убивал!

Скажите, отец Павел, за что мне такие муки, а?! Почему Бог, который должен быть милосердным и справедливым, позволяет, чтобы невинные люди шли на муки вместо настоящих подонков?!

Зек снова замолчал, сжав искусанные до крови губы и закрыв глаза. А я, все еще ошарашенный возникшей у меня в голове догадкой, продолжал разглядывать его желтое дряблое лицо. И чем больше я всматривался в него, тем сильнее убеждался, что вижу перед собой именно того выродка, который несколько лет назад так вероломно и беспощадно уничтожил мою любовь, мое счастье, мое будущее… За время пребывания в тюрьме он страшно похудел и постарел как минимум вдвое. Но все-таки это был именно он. Приговоренный к смертной казни убийца и насильник Скопцов, на счету которого семь загубленных жизней. Видимо, адвокату Зубову в конце концов удалось добиться того, чтобы расстрел этого изувера заменили на пожизненное заключение.

Господи, за что ты так наказываешь меня?! Ты всегда и везде учишь нас прощать наших обидчиков, но подумай, как я могу простить этого монстра, который погубил мою маленькую, беззащитную Вику и нашего неродившегося ребенка!

Зек зашевелился, открыл глаза и спросил:

– Отец Павел, скажите, может, все это просто хорошо придуманная сказка?

Может, нет никакого Бога и никогда не было, а все эти заповеди – просто плод больного воображения самоустранившегося от жестокой борьбы за жизнь отшельника, которого такие же, как он, сам неудачники после его смерти провозгласили мессией, а? Ударят по правой щеке – подставь левую! Проще верблюду пройти через угольное ушко, чем богатому попасть в рай! Значит, человек, который всю жизнь работал, должен все отдать бездельникам? Возлюби врага своего как себя самого… Прямо какой-то мазохизм! А чего стоит только: «Каждому воздается по делам его»?! Почему же тогда в жизни все происходит наоборот? Самые отъявленные негодяи и убийцы спокойно гуляют на свободе, жрут, пьют, лопаются от удовольствий, а рядовые честные люди вынуждены прозябать в нищете или, как я, отвечать за то, чего они никогда в жизни не совершали?

Нечеловеческим усилием воли я заставил себя разжать словно налившиеся сталью кулаки и поднять правую руку для того, чтобы перекреститься.

– Значит, твоя фамилия Скопцов? Тот, кто изнасиловал и убил семь женщин, в том числе и одну беременную? – Я с трудом подбирал слова, пытаясь держать себя в руках. Достаточно было одной язвительной реплики, одного неосторожного движения зека, чтобы я позабыл и о своем сане священника, и обо всем остальном на свете. С неприятным ощущением в душе я понял, что вот уже много лет ничего так не желал, как лично расквитаться с подонком за то зло, что он принес в мою жизнь. Я понимал, что для меня наступил тот самый переломный момент, о котором меня давно предупреждал отец Сергий, еще задолго до того, как я подошел к нему и завел разговор о с трудом сдерживаемой антипатии к посещающим наш храм бандитам. Тогда мой духовный наставник сказал, что не здоровые нуждаются во враче, но больные, и я не мог с ним не согласиться. Я всеми силами старался побороть в себе то постоянно гнетущее чувство брезгливости, когда видел в храме бритоголовых отморозков, ставящих свечи Николаю Угоднику. Время шло, и мне стало казаться, что я излечился от этой «болезни» неприятия. Выходит, я лишь загнал ее в глубь себя…

– А-а, так, значит, вы уже слышали о моем деле?! – с дрожью в голосе протянул Скопцов, и я увидел, как на его тощей шее несколько раз дернулся кадык. – Да, действительно трудно поверить, что человек, которого так опутали со всех сторон уликами, на самом деле ничего подобного не совершал. Будь я следователем или судьей, то сам бы ни за что не усомнился, что перед ними и есть тот самый маньяк-насильник, смерти которого так желал тогда весь Питер! Я слышал, что до тех пор, пока не поймали настоящего Чикатило, нескольких человек поставили к стенке в полной уверенности, что каждый из них и есть тот самый неуловимый убийца… Что потом, после поимки настоящего маньяка, сказали менты родственникам расстрелянных?! «Извините, мы ошиблись»? – Скопцов заскрипел зубами и замотал головой. – Неужели мне придется до конца дней жить в этом каменном мешке, каждую минуту проклиная тот роковой момент, когда я захотел справить нужду в кустах Покровского парка! Если бы вы знали, отец Павел, какая это мука!

Что-то странное шевельнулось у меня внутри. Что-то, после чего я почувствовал слабое, отдаленное подобие облегчения. Я даже сам испугался этого чувства. Господи, неужели я начинаю верить этому кровавому изуверу?

– Стало быть, ты… невиновен? – чуть шевеля губами, произнес я, сильно сжав правой рукой висящий на груди крест.

– А кого теперь это интересует? – так же тихо прошептал Скопцов, снова опуская голову на поджатые к животу колени. – Меня все предали… И друзья, и родственники. Все! – Он приподнял лицо и посмотрел на меня. – Знаете, отец Павел, как страшно я жалею о том, что позволил адвокату написать прошение о помиловании. Лучше бы меня расстреляли. Это куда гуманнее, чем сидеть здесь и годами ждать смерти, моля, чтобы она наступила как можно быстрее!..

– Самый большой грех – разочарование в Господе нашем, – произнес я, стараясь не глядеть на сидящего рядом со мной зека. – Если мы говорим, что имеем общение с Богом, а сами ходим во тьме, то мы лжем и не поступаем по истине. Если говорим, что не имеем греха, – обманываем самих себя, и истины нет в нас. Если исповедуем грехи наши, то Он простит нам их и очистит нас от всякой не правды…

Я встал и медленно направился к двери, желая как можно скорее оказаться подальше от этой камеры и от этого страшного человека. Я находился на грани срыва. А что, если он и вправду невиновен?.. Нет, не может быть! Я уже поднял руку, чтобы нажать на кнопку звонка, когда за моей спиной послышался шорох, а потом я почувствовал, что не могу двинуться с места. Обернувшись, я увидел, что Скопцов, еще несколько секунд назад сидевший на кровати, сейчас стоит на коленях и держит в обеих руках полы моей рясы.

– Батюшка!

Он поднял на меня глаза, и я увидел, как из его почти бесцветных глаз текут слезы. Заключенный не скулил, не рыдал. Он просто смотрел на меня, а слезы текли у него по щекам.

– Отец Павел, вы еще придете ко мне?! Я не могу так больше… Я устал быть один… Мне страшно… Если вы не придете завтра, я снова перегрызу себе вены!

Похоже, этот отчаявшийся зек начинал меня шантажировать.

– Приду… сын мой, – с трудом выдавил я из себя. – Но в тюрьме еще много заключенных, которым, как и тебе, нужна духовная поддержка. Не обещаю, что мы увидимся в ближайшие дни. Но отныне я постоянно буду находится на Каменном, так что возможность поговорить у нас еще будет. Только ты должен обещать мне… что больше не станешь пытаться наложить на себя руки. Это грех, великий грех, который не может быть прощен или оправдан.

– Я обещаю! – затряс головой Скопцов, – Обещаю! Только вы заходите почаще, отец Павел, ладно?..

– На все воля Божья… сын мой.

Привычным движением я поднял руку и, испытывая незнакомое до сих пор внутреннее смятение, перекрестил стоящего на коленях зека, а потом, подождав, пока его разжавшиеся пальцы отпустят край моей одежды, нажал на звонок.

Дверь камеры почти сразу же открылась, и я увидел стоящего возле нее светловолосого охранника в черной униформе.

– Все в порядке? – казенным тоном спросил парень, взглянув на все еще стоящего на коленях Скопцова. Я молча кивнул и вышел в коридор.

Охранник захлопнул дверь и закрыл замок.

– Полковник ждет вас у себя в кабинете, – напомнил он мне. – Это этажом выше и в другом крыле здания. Я провожу.

Я шел по бесконечному лабиринту лестниц и коридоров в сопровождении светловолосого «кедровца», вперед моими глазами по-прежнему стояло лицо Скопцова со скатывающимися по щекам ручейками слез. А что, если сидящий в камере номер сто двадцать один заключенный действительно невиновен, а настоящий убийца Вики до сих пор разгуливает на свободе и лишь затаился на время? Нет, это невозможно…

Глава 7

Кабинет начальника тюрьмы был совсем не похож на то, что я ожидал увидеть за тяжелыми лакированными дверями. Просторный, с широким окном, из которого открывался великолепный вид на озеро и лес, он был выстлан ковролином и обклеен бежевыми обоями «под рейку». Над кожаным диваном с примыкающим к нему журнальным столиком висела огромная копия картины Айвазовского «Девятый вал».

На огромном массивном столе Карпова свободно помещались компьютер, телефон, факс, настольная лампа дневного света и ворох всевозможных бумаг и документов, разложенных в одному хозяину ведомом порядке.

Карпов сидел, откинувшись на высокую спинку кожаного кресла, и задумчиво смотрел на свинцово-серую водную гладь озера.

– Уютно здесь у вас, товарищ полковник… – вывел я его из задумчивости.

Карпов перевел на меня взгляд и молча кивнул, жестом предлагая присаживаться. Я опустился в кресло напротив его необъятного стола и тоже невольно залюбовался тем замечательным видом, что открывался из кабинета.

Полковник перехватил мой взгляд, усмехнулся и спросил, слегка прищурив глаза:

– Вам ничего не кажется здесь странным, отец Павел?

– Меня удивляет, что на окне нет решетки, – ответил я.

Лицо полковника изумленно вытянулось.

– Вот уж не ожидал, что вы сразу же обратите на это внимание! Да, действительно, решетки здесь нет. Это, можно сказать, единственная вольность, которую я себе позволил, являясь начальником такого строго режимного учреждения, как наша тюрьма. Я слишком много времени провожу в этих мрачных стенах, так что вполне заслужил, чтобы не смотреть на мир сквозь стальные прутья. Вы спросите, не боюсь ли я, что кто-нибудь из заключенных сможет воспользоваться такой уникальной возможностью и сбежать? Сразу же отвечу – нет.

Попасть в это крыло, где расположен мой кабинет и жилой блок охраны, абсолютно невозможно. Кругом решетки и двери. Ну а система сигнализации просто фантастическая!

– Не сомневаюсь. – Я вежливо кивнул.

– Как там наш самоубийца? Оклемался? Не дожидаясь моего ответа, полковник открыл один из ящиков стола и нажал на какую-то невидимую мне кнопку.

Я услышал тихое жужжание у себя за спиной и обернулся. Одна секция стоящего напротив стола Карпова книжного шкафа плавно отъехала в сторону. Голубым мерцающим светом вспыхнул экран монитора. Секунду спустя на нем появилось изображение – прижавшийся к каменной стене заключенный с перебинтованной рукой и стоящий рядом коротышка-доктор. Потом в фокусе объектива появился и я сам…

– Как видите, – не без хвастовства заявил Карпов, кивая на экран, – начальник охраны, дежурный по учреждению и, конечно же, я в любую минуту можем проконтролировать любую камеру, любой коридор или любое другое помещение тюрьмы. К чему я все это говорю? А к тому, что вы, отец Павел, будете жить в единственном месте на Каменном, где отсутствует система постоянного слежения.

Это строение единственное, которое не соединено с основным корпусом тюрьмы. До сих пор оно пустовало. – Поймав мой заинтересованный взгляд, Карпов уточнил:

– Видели тот домик с крестом на крыше, что находится напротив «шлюза»? Когда-то в нем жил настоятель монастыря. Там всего одна комната, но зато есть все необходимые удобства – вода и прочее. Когда встал вопрос с вашим размещением, я сразу же подумал о домике настоятеля. Ведь вы, отец Павел, начиная с сегодняшнего дня, можно сказать, и есть первый после более чем семидесятилетнего перерыва настоятель Каменного.

– Благодарю вас, Олег Николаевич.

– Вот и замечательно, – хлопнул по крышке стола Карпов. – Так как, вы говорите, себя чувствует наш самоубийца?

– Он так и не смирился со своей участью. Постоянно твердит, что невиновен. – В нескольких предложениях я передал наш со Скопцовым разговор.

– Ничего удивительного, – равнодушно произнес полковник. – Когда пообщаетесь с остальной сотней заключенных, то увидите – каждый второй считает, что его осудили на «вышку» незаслуженно. Я хочу, отец Павел, чтобы вы раз и навсегда усвоили – все, кто сидит сейчас в этой тюрьме… – Карпов сделал широкий жест рукой, описав что-то вроде полукруга, – настоящие выродки, недочеловеки, на совести которых в общей сложности около тысячи убийств! Взять, к примеру, Ряховича. Собственноручно задушил пятнадцать человек, после чего расчленял трупы и съедал их мясо! Если бы экспертиза признала его сумасшедшим, то сидеть ему в дурдоме до конца своих дней. Но он оказался не более ненормальным, чем мы с вами. Представляете? А Пархоменко! Бывший следователь, между прочим! Сволочь! Сколотил банду из бывших сотрудников мурманской и североморской милиции, которая отличалась невиданным до сих под изуверством в процессе сбора дани с бизнесменов! На суде было доказано – только доказано – сорок два убийства, а сколько случаев остались неизвестными?! – Карпов вытянул из пачки сигарету, прикурил от настольной зажигалки и глубоко затянулся. – До сих пор не пойму, как ему подписали прошение о помиловании… Так что у меня нет сомнений в виновности наших зеков, отец Павел. И уж тем более в отношении Скопцова. Сексуальный маньяк, изнасиловавший и зверски убивший семерых женщин в вашем родном Питере! Знаете, что он вытворял с ними после того, как удовлетворял свою мерзкую похоть?!

Мои руки непроизвольно сжались в кулаки. Перед глазами поплыли темные круги…

– Специально для этой цели Скопцов брал с собой зонт с острым металлическим наконечником! – между тем продолжал Карпов, затягиваясь сигаретой. – Так вот, после совершенного насилия он засовывал конец зонта женщинам во влагалище и заталкивал его до тех пор, пока было возможно! А в последний раз, когда под рукой зонта не оказалось, он проткнул беременную женщину сучковатой палкой, валявшейся где-то под ногами!..

Я уже ничего не видел, все пространство передо мной было густо затянуто кроваво-красным туманом. Голос полковника доносился до моего сознания так, словно Карпов говорил из глубокого пустого колодца. Каждое произнесенное им слово парализующей болью отзывалось во всем моем теле. Усилием воли я взял себя в руки. Уже второй раз за сегодняшний день мне до зубовного скрежета захотелось любым способом заткнуть глотку сидящему напротив меня человеку. Это было страшно.

– …И после всего содеянного он еще продолжает пускать слюни и выть!

Ублюдок! – Карпов положил окурок на край хрустальной пепельницы, достал из кармана пиджака носовой платок и промокнул им вспотевший лоб. – Честно говоря, отец Павел, я не представляю себе, как, зная прошлое хотя бы одного из сидящих здесь убийц, вы можете заставить себя не только не возненавидеть их за все, что они успели натворить, но и еще жалеть их! Мне лично понять такое невозможно.

Впрочем, вероятно, если бы я был способен это понять, то уже давно был бы священником, а не начальником тюрьмы.

Карпов бросил смятый платок на стол, снова выдвинул ящик стола и нажал на невидимую мне кнопку. Экран монитора погас, а книжная полка встала на прежнее место. На несколько долгих секунд в кабинете начальника тюрьмы воцарилась гнетущая тишина. За это время мне удалось справиться с нахлынувшими эмоциями. Совершенно случайно я опустил глаза: вниз и увидел, что мои крепко сжатые в кулаки руки едва заметно подрагивают.

– Вы себя неважно чувствуете, отец Павел? – нарушил молчание полковник, пристально глядя на меня.

– Нет-нет, все в порядке, Олег Николаевич, просто я порядком устал за последние сутки. Перелет в Москву, поезд до Вологды, автобус до вас и сразу же после приезда – разговор с этим… – Я не нашел подходящего слова, чтобы применить его к сидящему в камере номер сто двадцать один Скопцову, и замолчал.

– Все, не буду вас больше задерживать. Еще только несколько слов, так сказать напутствие… – Полковник затушил в пепельнице сигарету и подался вперед. – В таком специфичном учреждении, как тюрьма, появление нового человека, если он к тому же не относится к числу заключенных или к охране, всегда вызывает сложности. Вы, отец Павел, человек особого рода.

Священнослужитель. Поэтому и правила для вас будут несколько иными, чем для всех прочих. Пожалуйста, запомните их и потом не говорите, что я вас не предупреждал.

Наши взгляды пересеклись. Прежде чем начать перечисление условий моего проживания на Каменном, Карпов специально выдержал паузу в пару секунд, как бы стараясь подчеркнуть значимость того, что он сейчас скажет.

– Так вот, жить вы будете в домике настоятеля. Там есть все необходимое из мебели, есть душ, есть туалет. Ни на одной из дверей нет замков, нет видеокамер наблюдения, так что будьте готовы, что в любой момент дня и ночи к вам может зайти кто-нибудь из дежурных охранников… Еду вам будут приносить три раза в день прямо в дом. Завтрак в семь, обед в час, ужин в шесть вечера.

Посещение заключенных будет осуществляться по их предварительным просьбам, с которыми они будут обращаться к охране. Решать, с кем и когда вы можете беседовать, буду лично я, а в мое отсутствие – майор Сименко. В отличие от бойцов охраны, многие из которых имеют семьи в Вологде и каждую неделю на два дня выезжают за пределы учреждения, вы можете посещать город всякий раз, когда туда собирается автобус, и находиться там не более трех часов, после чего вас доставят обратно на том же транспорте. Во время пребывания за пределами тюрьмы вы можете посещать храмы, музеи, библиотеку… Если возникнут какие-либо просьбы или вопросы – советуйтесь лично со мной или с начальником охраны. В вашем жилище есть телефон, который напрямую соединен с дежурным. Для вызова достаточно просто поднять трубку. Ну и в заключение хочу еще кое-что добавить… – Карпов тихо откашлялся, зажег новую сигарету и со свистом затянулся. – Я не могу вам обещать, что во время вашего нахождения вне пределов тюрьмы вы не будете находиться под наблюдением. И дело не в том, что я вам не доверяю, отец Павел. Просто там, за пределами монастыря, – полковник перевел взгляд на озеро и распростершийся за ним бескрайний сосновый лес, – есть немало людей, которые готовы на все, лишь бы вызволить отсюда кого-нибудь из своих дружков… Так что бдительность превыше всего!

Закончив фразу, Карпов какое-то время играл со мной в «гляделки», после чего, напустив на себя важность, взял в руки первый попавшийся документ, лежащий перед ним на столе, и откинулся в кресле. Я понял, что аудиенция окончена. Единственным движением, которое он сделал помимо всего вышеназванного, было едва заметное нажатие спрятанной где-то вне пределов моей видимости кнопки. Тотчас дверь кабинета открылась и на пороге появился охранник.

– Отец Павел уходит, – не отрываясь от якобы внимательно изучаемого документа, произнес полковник, обращаясь к своему подчиненному. – Желаю хорошего отдыха, батюшка…

Миновав хитросплетение ярко освещенных коридоров и не менее дюжины стальных решеток и дверей, я очутился на тюремном дворе. Он представлял собой абсолютно замкнутую территорию в форме не правильного прямоугольника, даже несмотря на свои внушительные размеры – что-то вроде двух футбольных полей, – сильно смахивающую на захлопнувшуюся мышеловку. От серых каменных стен древнего монастыря веяло обреченностью. Единственным, что хоть немного радовало таз, был маленький домик справа от «шлюза», внешне похожий на небольшую часовню, увенчанный чудом уцелевшим за многие десятилетия крестом. Вокруг домика была возведена низенькая, по пояс, деревянная ограда.

Проводив меня до ограды, парень остановился:

– Это здесь. Заходите, располагайтесь. Если что понадобится – поднимите трубку.

– Спасибо, меня уже предупредили, – ответил я и направился к домику настоятеля, отныне ставшему и моим пристанищем.

Как и говорил полковник, ни на одной из дверей дома я не увидел замка.

Щеколды не было даже в туалете. Чуть ли не половину жилой комнаты занимала непропорционально большая для столь маленького дома печь. Возле окна стояла железная армейская кровать с полосатым матрацем, на котором лежало новое армейское одеяло и комплект постельного белья. Помимо односекционного шкафа, тумбочки, засиженного мухами зеркала над жестяным умывальником в дальний угол комнаты был задвинут старый деревянный стол.

Когда я нагнулся за чемоданом, одиноко стоящим на полу рядом со столом, то совершенно случайно обнаружил ржавый напильник, воткнутый в одну из его ножек. Он был прижат к внутренней стороне столешницы и потому, видимо, так и оставался незамеченным долгое время. Кто и когда воткнул сюда напильник, заточенный до остроты опасной бритвы?.. Ясно, что тот человек так и не смог им воспользоваться. Удивительно, как мне вообще удалось его обнаружить?

Покрутив в руках напильник-нож, я, недолго думая, вернул его на прежнее место и занялся своим чемоданом. Подняв его с дощатого пола, положил на матрац и открыл. С первого же взгляда стало понятно, что некто весьма любопытный скрупулезно изучал его содержимое, состоящее лишь из одежды, стянутой резинкой пачки церковных свечей, томика Библии, кошелька с небольшой суммой денег и предметов личного пользования. И хотя беглый осмотр показал, что ровным счетом ничего не пропало, сам факт скрытого досмотра был мне неприятен. Я вспомнил не только о видеокамерах, но и о предупреждении полковника Карпова относительно «неусыпного глаза», чье следование по моим пятам было если не гарантировано, то весьма вероятно. Видимо, негласный досмотр личных вещей являлся самым первым пунктом в перечне мер, которые планировал исполнить в отношении меня начальник тюрьмы.

Закрыв чемодан, я убрал его под кровать, умылся под краном, после чего снял обувь и прилег на кровать. Она тут же отозвалась тихим писком давно растянутых пружин. Сквозь маленькое окошко еще светило солнце, начинающее клониться к закату, но я чувствовал себя настолько уставшим, что хотя бм кратковременный отдых был мне необходим.

Глава 8

После того как за священником закрылась дверь, полковник Карпов снял телефонную трубку и набрал нужный номер. Наконец с другого конца линии донесся очаровательный женский голосок, от которого у полковника сразу же возникло внутреннее томление. Так случалось каждый раз, когда он звонил Жихареву.

Повезло начальнику вологодской милиции с секретаршей, ничего не скажешь!

– Светочка, здравствуй, – приятельским тоном произнес Карпов, перекладывая телефонную трубку в левую руку, а правой вытаскивая из пачки очередную сигарету. – Романыч у себя? Дай мне его на минутку!

– Добрый день, Олег Николаевич. Сейчас соединяю. – После короткого грудного вздоха секретарши раздался чуть слышный щелчок, и в динамике заиграла дурацкая телефонная музыка. К счастью, Жихарев снял трубку почти сразу, не дав дотренькать даже первому проигрышу.

– Юра, привет, – поздоровался Карпов, щелкая зажигалкой. – Как дела на передовой?

– А-а, островитянин объявился! Да какие тут у нac, в провинции, могут быть дела! Серьезные дела в Москве да в Питере творятся, а у нас так, делишки.

Бытовуха в основном. Муж вернулся из командировки, застукал жену с любовником, пиф-паф, два жмурика. Или пьяные гопники подрались, а когда прохожие кинулись их разнимать, они тут же объединились и с успехом настучали миротворцам по морде. Вот такие у нас дела, Олег Николаевич! А у тебя чего новенького?

– Новенького? – Карпов пожал плечами, словно собеседник мог его не только слышать, но и видеть. – Да вот, попа в помощь прислали… Аж из самого города на Неве. Для поддержания, так сказать, морального духа среди моих истинно верующих подопечных. У меня тут к тебе просьбочка одна будет, исполнишь?

– Что, думаешь, засланный казачок, а?! – мгновенно поймал тему вологодский «шериф».

– Не знаю пока. Вроде бы не похоже, но проверить не помешает. Странно он как-то отреагировал на некоторые мои слова. Надо выяснить про него все, что только возможно. У тебя ведь друг есть в питерском ГУВД, пусть он покопает по старой дружбе. Только осторожно, понял? Если за попом стоит служба безопасности, то информация, что кто-то собирает материал на их человека, без внимания не останется. – Карпов затянулся, выпустил через ноздри две тугие струи сигаретного дыма. – Прежде всего надо узнать, действительно ли наш «настоятель» заканчивал семинарию. Если заканчивал, то когда и чем занимался раньше, до поступления. Сможешь? Я в долгу не останусь, сам знаешь!

В трубке послышалось сначала тихое покашливание, а потом громкое недовольное сопение. Главный вологодский милиционер явно не хотел ввязываться в то, о нем его просили.

– Трудно это, Олег Николаевич, – наконец заговорил он заметно поникшим голосом. – Скажи, зачем тебе это надо? Даже если твой монах…

– Священник. Отец Павел, – уточнил Карпов.

– Да по мне хоть Павел, хоть Акакий – разницы никакой! Даже если его действительно подослали, тебе-то чего бояться? Зеки у тебя не сбегают, других ЧП тоже вроде не было. Ну и в чем проблема? Не пойму я.

– А я тебя не понимать меня прошу, а помочь, – как можно более спокойно произнес Карпов, хотя уже начал злиться. – Если можно узнать – хорошо, если нет – и на том спасибо! Задействуем другие каналы. Делов-то на две поллитры! И то много будет.

– Не боись, Олег Николаевич, много не будет, – рассмеялся Жихарев. – Двумя бутылками не отделаешься, так и знай!

– О чем речь! – довольно ухмыльнулся полковник, поняв, что гора сдвинулась с мертвой точки. – Ты сначала сделай, а потом поговорим насчет магарыча. Не обижу, не волнуйся.

– Ладно, посмотрим, – протянул в ответ собеседник. – Но ничего не обещаю, понял? Узнаю что – сам позвоню.

– Спасибо, Юра! Жду твоего звонка.

– Бывай!

Карпов положил трубку на рычаг и побарабанил пальцами по краю стола.

– Уже кое-что, – буркнул он себе под нос, поглядывая на висящие на стене часы. Когда главный вологодский мент Жихарев говорил насчет боязни ввязываться в это дело, он не мог знать, что начальнику объекта особого назначения действительно есть чего опасаться. Но об этом, так же как и о причине возникшей с некоторых пор сверхосторожности, кроме самого начальника тюрьмы для пожизненно заключенных знали лишь три человека, лично заинтересованных в сохранении тайны. У каждого из них был свой интерес, несмотря на то что дело было общим. И по-настоящему опасным.

Полковник какое-то время сидел за столом и курил, хмуро глядя в окно и размышляя о том, может или нет присланный на Каменный священник на самом деле оказаться агентом спецслужб. Наконец он затушил сигарету, тем самым под завязку заполнив хрустальную пепельницу, поднялся из-за стола и подошел к почти незаметной, замаскированной под деревянную обшивку стены, двери, ведущей в комнату отдыха. Отсюда можно было незамеченным, минуя посты охраны, спуститься по черной лестнице на первый этаж корпуса. Что Карпов и сделал. Здесь находились рабочие камеры заключенных. Подойдя к стандартному металлическому распределительному щиту, полковник открыл его крышку при помощи специального ключа и нажал на одну из десятка красных кнопок на квадратной серой панели.

Тотчас передаваемое одной из видеокамер изображение встало в режим «пауза».

Теперь дежурный на пульте наблюдения мог видеть лишь несколько металлических дверей и абсолютно пустое пространство перед ними, даже если в это самое время эти двери уже были бы сняты с петель. Закрыв щит, начальник тюрьмы подошел к одной из дверей, набрал на кнопочной панели комбинацию из шести цифр и вошел в просторное, тускло освещенное помещение – склад, где хранились рулоны грубой материи, сотни больших бумажных мешков с полиэтиленовыми гранулами, слесарные инструменты, безопасные механические рубанки и все прочее, что было необходимым для обеспечения заключенных тюрьмы постоянной работой. Она не была слишком разнообразной: кто-то шил рабочие рукавицы, кто-то штамповал на прессе полиэтиленовые хозяйственные крышки, а остальные изготавливали простейшие изделия из дерева, вроде разделочных досок. Лишь немногочисленная часть зеков принципиально отказывалась от работы, стойко перенося все применяемые охраной «меры убеждения», от многосуточного пребывания в тесном карцере до пытки голодом и жаждой.

Впрочем, заключенные в данный момент интересовали полковника не больше, чем расстрелянные израильтянами палестинцы на западном берегу реки Иордан, о которых вчера сообщали в программе «Время».

Полковник сдвинул в сторону большой фанерный ящик в самом дальнем углу склада и поднял небольшую деревянную дверцу люка в полу. Из квадратного отверстия, открывавшего вход в подвальное помещение, взметнулся к потолку мрачного склада сноп электрического света. Нащупав ногой узкую металлическую ступеньку, Карпов стал осторожно спускаться вниз.

Он очутился в довольно просторном помещении, оборудованном под химическую лабораторию. Сверкающая хромом установка гудела, синтезируя очередную порцию «товара». По трубам охлаждения по замкнутому кольцу циркулировала вода. Десятки всевозможных приборов, подрагивая стрелками, показывали состояние производственного процесса на данный момент. На полочках стояли многочисленные стеклянные сосуды с реактивами. Воздух был наполнен странной смесью различных запахов, в которых преобладал аромат мяты. Именно таким запахом обладал производимый на этом мини-заводе продукт, чью химическую формулу знал только один человек в мире. И сейчас он находился здесь.

Темноволосый мужчина с потным лицом и в очках, сбившихся на самый кончик носа, поднялся из-за стола. На вид ему было около сорока, среднего роста, слегка сутулый. Одет он был в черную хлопчатобумажную рубашку и потертые джинсы. Во рту – зажатый зубами окурок сигареты. Выплюнув на кафельный пол докуренный почти до фильтра бычок и затушив его ногой, мужчина встретился взглядом с полковником.

– Есть курить, командир? – процедил он сквозь зубы.

Карпов молча подошел к столу, на котором, видимо, уже давно свистел электрический чайник, достал из кармана наполовину пустую пачку «Мальборо» и бросил ее рядом с керамической кружкой. После чего выдернул шнур чайника из розетки, снял с полочки над столом еще одну кружку, открыл стоящую тут же жестяную банку с растворимым кофе и насыпал себе Две чайных ложки. Медленно размешав дымящийся напиток, он с хлюпаньем сделал глоток и посмотрел на человека в черной рубашке.

– Сколько товара сегодня получилось, мастер?

– Сто десять грамм. Прилично. Завтра думаю сделать профилактику системы охлаждения. Тем более что исходных компонентов все равно осталось только на два часа работы.

– Понятно. – Карпов покачал головой, поставил кружку с кофе обратно на стол, остывать, после чего достал из пачки сигарету и закурил. – Надо будет подождать несколько дней, у них там какие-то проблемы возникли с поставками. На следующей неделе, думаю, все нормализуется. Обещали. Кстати, мне сказали, что товар стал менее забористым. – Полковник хитро прищурился. – Нет уже, говорят, такого кайфа, как в самом начале, приходится использовать увеличенную дозу.

Может, объяснишь, в чем дело, а?

«Химик» криво усмехнулся и с готовностью кивнул.

– Чего тут объяснять! Амфитамин «альфа» не может иметь иную силу, чем он имеет. В противном случае вещество просто не может быть синтезировано. – Он поправил очки, едва не спадавшие с кончика его носа, и, взглянув на лежащий на одном из рабочих столов, рядом с электронными ювелирными весами, запаянный в полиэтиленовый пакетик кристаллический порошок, добавил:

– Ваши покупатели, полковник, просто хотят сбить цену. Они просто зажравшиеся жлобы. Впрочем, – «химик» пожал плечами, – мне без разницы, за сколько вы будете продавать им готовый товар. Я все равно никогда не увижу и не смогу потратить даже сотую часть от этих безумных денег.

– Зато в отличие от остальных зеков ты каждый день пьешь настоящий кофе, фруктовый сок и пиво, ешь почти что домашнюю пищу, можешь смотреть телевизор, – полковник кивнул на стоящий неподалеку «шарп», – и даже иногда трахать настоящую живую бабу, вместо того, чтобы заниматься онанизмом в своей камере, пряча руки под одеялом.

– А что мне еще остается делать? – «Химик» нагло усмехнулся. – К тому же мы, полковник, заключили так сказать джентльменское соглашение – я зарабатываю для вас деньги, причем деньги бешеные, а вы за это обеспечиваете меня максимально доступным в условиях этого учреждения комфортом. По-моему, все честно.

– Значит, ты считаешь, что меня просто «душат» на цену? – после небольшой паузы уточнил Карпов.

– Как пить дать! – кивнул «химик». – Так что на вашем месте я бы послал их куда подальше с такими провокациями. Пусть платят. Кстати, а почем сейчас идет грамм амфитамина на рынке?

– Ты же сам сказал, что деньги тебя не колышат! – фыркнул полковник, присаживаясь на табуретку. – Тогда зачем спрашиваешь?

– Так, из любопытства. Просто хочу прикинуть, во сколько мне обходится ваше хорошее расположение, – осклабился «химик», присаживаясь напротив Карпова.

– Неужели не скажете, полковник? Ай-яй-яй… Мне ведь все равно никогда отсюда не выбраться, а так хоть помечтаю, сколько я заработал бы денег, если бы был на воле. Разве не развлечение?!

– Валяй, развлекайся сколько угодно, – пробурчал в ответ Карпов. – За один грамм амфитамина я получаю десять баксов.

– Неплохо, гражданин начальник, совсем даже неплохо! Да-а, золотой у меня чаек получается, ох золотой. Вот это бизнес, это я понимаю! Не понимаю только одного – зачем скромному полковнику такие сумасшедшие деньги? Где их тратить?

– Много будешь думать, Эйнштейн, – голову потеряешь, – спокойно парировал Карпов. – Твое дело работать, а остальное пусть тебя не волнует. На следующей неделе, как и договаривались, привезу тебе на ночь новенькую подружку.

– И банок десять крепкого «хольстена», – напомнил начальнику тюрьмы «химик», протирая стекла очков носовым платком. – И новые видеокассеты с порнухой. А то уже смотреть нечего.

– Хорошо, Эйнштейн, будут тебе и пиво и кассеты. Еще что-нибудь?

– Только одно пожелание насчет бабы, начальник, – «химик» вдруг замялся и даже отвел глаза.

– Какое еще, к чертям собачьим, пожелание?! – нахмурился Карпов. В последнее время «химик» почувствовал, что может вить из начальника тюрьмы веревки, и завалил его всякого рода просьбами.

– Пусть она будет не ниже чем метр восемьдесят, с большой грудью и длинными ногами. И чтобы была блондинка! – на одном дыхании произнес зек.

Полковник на какое-то время потерял дар речи от столь вызывающей наглости зарвавшегося негодяя. Кое-как справившись с приступом ярости, он злобно процедил:

– Ты чего? Рехнулся, да?.. Я что тебе, в Голливуде живу?! Мадонну по ночам за сиськи тискаю?! Ты сам-то хоть понимаешь, чего просишь?.. Мудозвон!

Где я тебе в Вологде такую бабу найду?! Или прикажешь из Питера привезти, чтобы в «Невском Паласе» поискали?..

– Не знаю, – развел руками зек, – вам виднее. А хотя бы и из Питера, что в этом плохого? Пара штук зеленых – и она на брюхе сюда приползет! Могу я, в конце концов, нормальную женщину трахнуть или нет? А не такую лярву с прокусанными сосками, какую в прошлый раз привозили. Не представляю, сколько водки надо выдуть, чтобы ее захотеть?!

«Химик» явно зарывался. Тем более что девица, посещавшая его десять дней назад, была вполне приличной вологодской проституткой, позаимствованной полковником за сотню баксов из интим-клуба, с условием, что до места «работы» девице придется ехать с завязанными платком глазами. Мордашка у нее была смазливая, ну а что касается прокусанных грудей, тут уж извините!..

– Разбаловал я тебя, Дронов, – подвел неутешительный итог Карпов, одним большим глотком вливая в себя остатки кофе. – Я смотрю, ты уже забыл, как отправлял на тот свет одиноких старух, вся вина которых состояла в том, что у них якобы водилось золотишко. «Большие дяди» из Москвы приговорили тебя к «вышке», потом пожалели и привезли сюда! Делай то, что я тебе говорю, жри то, что принесут, и трахай ту бабу, какую я доставлю, иначе снова окажешься в карцере и будешь большими ложками хлебать собственное дерьмо. А потом, с набитым ртом, отправишься в рабочую камеру шить строительные перчатки! Ты меня понял, Эйнштейн херов?

– Понял, – спокойно ответил зек. – Я готов выполнить все это прямо сейчас. Но в таком случае и вам, гражданин начальник, придется сосать большой-большой леденец и довольствоваться той зарплатой, которую вам положило наше чрезвычайно щедрое государство. Ну как, устраивает такой вариант?

– Заткнись, сволочь! – зарычал Карпов, правда, уже больше для порядка.

Он прекрасно понимал, что заставить Дронова производить наркотик насильно невозможно. А значит, хочется ему того или нет, но придется по мере возможности ублажать этого подонка, год назад выторговавшего себе райскую жизнь в обмен на свои мозги. Этот хитрый зек знает цену своей башке.

– Я посмотрю, что можно сделать, – с неохотой произнес Карпов, взвешивая на ладони прозрачный целлофановый пакетик с кристаллами. – Но на многое-то губы не раскатывай и перестань меня злить, иначе поссоримся, понял?

– Конечно, Олег Николаевич, о чем разговор! – Губы «химика» растянулись в довольной усмешке. – Значит, завтра не работаем? Надо посмотреть, что с охлаждением. Пока ничего страшного, но лучше регулярная профилактика, чем серьезный ремонт.

– Делай, как считаешь нужным. – Карпов достал из кармана пиджака полиэтиленовый пакет и положил в него наркотик. – А я постараюсь побыстрее обеспечить тебя исходным сырьем для товара. И не забудь – ровно через час за тобой придет майор. К тому времени ты должен переодеться в робу и находиться наверху, на складе.

– Не волнуйтесь, начальник, все будет в лучшем виде. С дисциплиной у нас полный порядок! – осклабился «химик».

– Да, кстати… – Уже собираясь подняться наверх" Карпов обернулся к заключенному и сообщил:

– У нас в учреждении появился свой персональный поп.

Надеюсь, ты не захочешь исповедоваться ему в своих грехах? – На губах начальника тюрьмы заиграла ехидная усмешка.

– Бросьте, начальник, – совершенно серьезно ответил зек. – Я прошел неплохую школу атеистического воспитания, спасибо советской власти, и не верю ни в Бога, ни в черта. И уж как-нибудь сам разберусь со своими грехами.

– Я просто предупредил, а ты сам делай выводы. Давай, вырубай все и собирайся.

Глава 9

В первый день моего пребывания в стенах тюрьмы меня больше никто не беспокоил, если не принимать во внимание рыжего парня в черной униформе, который в шесть часов вечера принес ужин – щи из кислой капусты, картошку с тушенкой и слабозаваренный чай. Зато начиная со следующего утра я по несколько часов в день проводил в камерах, беседуя с заключенными. Майор Сименко предварительно устроил мне нечто вроде краткой экскурсии по «объекту», чтобы я имел хотя бы элементарное понятие, где что находится. Я побывал в рабочих камерах, в библиотеке, осмотрел спортивный зал, в котором качали мышцы и отрабатывали приемы рукопашного боя плечистые ребята из охраны. Кроме того, мне пришлось выдержать продолжительную беседу с воинствующим атеистом Семеном Ароновичем, «денно и нощно радеющем о здоровье» заключенных.

Но главным все-таки было именно то, ради чего я и приехал в это мрачное место. За день я успевал встретиться с пятью-шестью заключенными. Выдерживать их страшные исповеди было, честно говоря, делом нелегким. Впечатления от специфического контингента тюрьмы сложились у меня во вполне определенную картину. Несмотря на картонные иконы, которые с фальшивым трепетом показывали мне обитатели некоторых камер-одиночек, несмотря на слезные заклинания в том, что они «осознали и раскаялись», я, пообщавшись с двумя десятками убийц, мог с уверенностью сказать, что большинство из них, к моему сожалению, да простит меня Господь, – хитрые, циничные лгуны. Случись им вновь дорваться до воли, они вновь занялись бы своим преступным ремеслом.

Другая группа зеков – профессиональные киллеры и бандиты. Эти нагло и цинично заявляли мне, что ни капли не жалеют о том, что творили, находясь на воле, и если бы им вновь представился шанс оказаться по ту сторону этих неприступных каменных стен, то они снова вернулись бы к исполнению своих «профессиональных обязанностей».

И, как и предупреждал меня майор Сименко, не только Скопцов, но и другие заключенные, совершившие преступления на сексуальной почве, с пеной у рта пытались убедить меня, что они ни в чем не виноваты, что они сущие агнцы, которых плохие дяди оклеветали и отправили на адовы муки.

Вечером, на четвертый день моего пребывания в тюрьме, в домик настоятеля пожаловал полковник Карпов. Он по-хозяйски присел на старый расшатанный стул, закурил и поинтересовался:

– Ну что, отец Павел, какие впечатления от бесед с зеками?

– Разные, – уклончиво ответил я, отодвигая в сторону так и не доеденную мной перловую кашу в алюминиевой миске. – Хотя некоторые из заключенных, возможно, близки к тому, чтобы встать на путь духовного очищения. С остальными же еще предстоят долгие беседы. Их души пока еще до сих пор сжигаемы греховными страстями. Задача каждого священника-отвоевать их у сатаны для Господа нашего.

– И вы действительно верите, что эти выродки способны раскаяться в содеянном? – Полковник усмехнулся. – Может, лучше было бы поставить их к стенке и загнать в затылок пулю? Неужели вам так никто и не говорил, что жалеет о том, что его помиловали? Взять, к примеру, того же Скопцова… Пять попыток самоубийства! Знаете, если он в следующий раз попробует разбить себе лоб о стену камеры, я, пожалуй, не стану ему мешать. – Полковник, прищурившись, посмотрел мне прямо в глаза, наблюдая за носяедующей реакцией. – Если человек так не хочет жить, то зачем насильно заставлять его влачить жалкое существование?

– Я надеюсь, что после нашей встречи он больше не станет этого делать…

– Неужели вы так верите в силу убеждения словом, отец Павел? Впрочем, это ваше право. Я, собственно говоря, пришел спросить у вас насчет завтрашней поездки в Вологду. Дежурный передал мне вашу просьбу, и я не вижу причин отказ.

Мне только хотелось бы узнать о ваших планах. Куда пойдете, с кем собираетесь встречаться… Помните, о чем я вас предупреждал во время нашего первого разговора?

– Конечно. Я просто хочу осмотреть город. Прежде я никогда не был в Вологде. Разумеется, я зайду в одну из местных церквей. Куплю свечи. К тому же пятеро заключенных попросили меня подарить им Новый Завет.

– И это все?

– Все. А вы хотели меня о чем-то попросить, Олег Николаевич?

Карпов на секунду задумался, потом щелчком указательного пальца стряхнул на пол столбик пепла, растер его ботинком и кивнул.

– Да, хотел. Есть у нас один заключенный… – Полковник нахмурился, его широкий лоб прорезали три глубокие морщины. – Пожалуй, самый озлобленный из всех, кто сейчас находится в этой тюрьме. До сих пор не понимаю, как у президента поднялась рука подписать ему прошение о помиловании! О нем пару лет назад писали все газеты. Сергей Маховский. Не слышали? – Я отрицательно покачал головой, хотя имя преступника показалось мне смутно знакомым. – В свое время он был неплохим спортсменом, мастером спорта по боксу. Потом что-то случилось с его головой, наверное, окончательно вышибли мозги… Ему запретили появляться на ринге. Он озлобился. По ночам подкарауливал на улицах одиноких прохожих, грабил, а потом забивал до смерти. Причем экспертиза всякий раз показывала, что Маховскому хватало одного удара, чтобы человек отключился, и еще двух-трех, чтобы он навсегда расстался с жизнью. Каждый раз одно и то же. Через два месяца его взяли. При задержании в него всадили четыре пули, но, даже тяжело раненный, он умудрился отправить на тот свет склонившегося над ним оперативника одним ударом в грудь. У бедняги остановилось сердце… – Карпов выдержал паузу и сообщил главное. – Сегодня днем Маховский попросил, чтобы к нему зашел священник. Сказал, что хочет исповедоваться…

– Я вижу, вас что-то беспокоит, Олег Николаевич?

– Я просто хочу вас предупредить, что этот заключенный с момента прибытия на Каменный ни одного дня не работал. К нему неоднократно применялись меры физического воздействия, но все тщетно. Он необычайно силен и коварен.

Несколько раз он нападал на охрану. Один раз в самом начале своего пребывания здесь, когда его сопровождали лишь двое бойцов. Так вот, он вырубил их в считанные секунды. Теперь его выводят за пределы камеры только в сопровождении четверых лучших охранников. В общем, отец Павел, зная ваше правило оставаться с заключенным с глазу на глаз, я вынужден вас предупредить, что в случае с Маховским это крайне опасно. Я, конечно, могу запретить вам встречаться с ним.

Для вашего же блага…

– Но ведь те, с кем я встречался последние четыре дня, тоже далеко не ангелы, – парировал я. – И ни один из них не предпринял попытки причинить мне зло. Я считаю, что если грешник просит об исповеди, то священник не имеет права ему отказывать.

– Хорошо, я согласен впустить вас в камеру, но только в сопровождении как минимум двух охранников, – выдвинул последнее условие Карпов. – Как-никак я за вас отвечаю.

– В таком случае исповедь теряет свой смысл. Человек, желающий открыть душу перед слугой Господа, не сделает этого никогда, если рядом находится посторонний. Так же как священник не примет исповедь, если будет знать, что слова исповедующегося могут быть услышаны кем-то третьим.

– В таком случае, отец Павел, мне очень жаль, но я вынужден воспользоваться своим правом запретить вам встречаться с заключенным номер семьдесят два! Итак, завтра к двенадцати будьте готовы. Поедете вместе с доктором в город.

Полковник поднялся, еще раз смерил меня строгим и непреклонным взглядом и вышел за дверь.

Едва Карпов вернулся в свой кабинет, раздался телефонный звонок.

– Слушаю, – сухо произнес начальник тюрьмы, недовольный, что его отвлекают от каких-то одному ему ведомых мыслей.

– Привет, Николаич. Жихарев говорит. В общем, узнал я кое-что по поводу…

Карпов вздрогнул, хотя подсознательно и был готов к чему-то неприятному.

Слишком уж легко продвигался их с Сименко нелегальный бизнес, приносящий более ста тысяч долларов в месяц наличными, чтобы рано или поздно в небе над их головами не сгустились свинцовые тучи. И слова Жихарева прозвучали для полковника как сигнал тревоги.

– Честно говоря, сначала я не верил, что мой приятель из Большого дома на Литейном сможет что-то раскопать. Но пятнадцать минут назад он мне позвонил и выдал довольно занятную информацию.

– Юра, не томи душу! – рявкнул Карпов. – Что ему удалось узнать про нашего попа?

– Ну, начнем с того, что он действительно самый настоящий священник, закончивший духовную семинарию. Ты меня слышишь? Алло!.. До последнего времени он служил в одном из храмов Питера. Это все, что касается его, так сказать, духовной карьеры.

– Надеюсь, ты не только это хотел мне сообщить? – с заметным нетерпением раздраженно бросил Карпов. – Ну, говори же! Не томи душу!

– Слушай, а чего ты так трясешься, землячок? – Жихарев не мог отказать себе в удовольствии заставить своего приятеля подергаться. – Почему так боишься этого попа, а? Давай, выкладывай, в чем дело. Может, помогу чем.

– Нисколько я не трясусь, просто нервы с утра помотали. – Карпов на ходу стал придумывать убедительную версию, в которую смог бы поверить такой хитрый лис, как подполковник Жихарев. – Зек тут один попался, из тех, что по «мохнатому сейфу» подсел. Упертый слишком, говорил много, руками дергал. В общем, сам понимаешь.

– Охрана перестаралась? Подумаешь, велика проблема! Во даешь, Николаич, честное слово! Грохнули извращенца ребятки, верно?

– Да вроде как… Я попытался, как мог, замять дело, но мало ли…

Вопросы о превышении своих полномочий бойцами взвода охраны начальник тюрьмы решал так же просто, как ему удалось у всех под носом наладить производство синтетической наркоты. Как минимум два из трех случаев, официально оформленных тюремным доктором как самоубийство, не обошлись без участия, кого-либо из плечистых «кедровцов». Но ни Жихарев и никто другой, естественно, в такие нюансы посвящен не был. Поэтому Карпов ничтоже сумняшеся сочинил историю про взбесившегося маньяка. А закончил следующими словами:

– У меня, Романыч, я знаю, никто не стучит, поэтому вполне может быть, что «контора» специально подослала своего человека, чтобы проверить, как я здесь, так сказать, «соблюдаю законность». Согласись, ни один зек никому так не откроется, как священнику. Знаешь, сколько подсадных попов держал в свое время Комитет в церквях и сколько наивных простачков погорело на желании излить наболевшее!

– Да, в сталинские времена языки распускать было опасно, – согласился Жихарев. – Это теперь у нас демократия, черт бы ее побрал! Распустился народ! В общем, слушай меня и сам соображай, может или нет твой монах, как его…

– Отец Павел.

– …отец Павел быть соглядатаем. – Жихарев откашлялся, а потом четко, словно на докладе в министерстве, стал излагать главное из того, что сообщил ему питерский приятель:

– Аверин Владислав Александрович, окончил Рязанское высшее воздушно-десантное училище, потом прошел спецподготовку на закрытой учебно-тренировочной базе в Средней Азии, воевал в Афганистане в составе спецподразделения «Белый барс». Несколько раз был ранен. Имеет боевые награды.

Был в плену у моджахедов, затем вернулся в часть, после чего вскоре демобилизовался из армии в звании капитана ВДВ. Через год с небольшим поступил в духовную семинарию, по окончании которой получил сан священника. Ты все понял, Олег?

– Думаешь, «безопасность» специально готовила агента для таких целей? – Сказать, что Карпов был удивлен, значит принизить нахлынувшие на него эмоции как минимум вдвое. Полковник просто застыл с телефонной трубкой в руке и после долгого молчания наконец, произнес:

– Да уж… Вот тебе и поп!

– Я думаю, Николаич, тебе не стоит особо дергаться – успокоил Карпова шеф вологодской милиции. – Просто не позволяй ему совать нос куда не следует. И постарайся сделать так, чтобы зеки, которые что-то знают, молчали. Все равно ты ничего изменить не сможешь. С «безопасностью» шутки плохи, тем более если он действительно их агент. Ладно, что узнал – рассказал, больше болтать с тобой времени нет, сам понимаешь – работа! Давай, крепись, земляк. С тебя, между прочим, причитается!..

– Спасибо, Юра. Не волнуйся, я в долгу не останусь. Пока.

Карпов положил трубку на рычаг, нервно закурил, подошел к окну и стал рисовать в своем разыгравшемся воображении картины того грандиозного фиаско, которое он потерпит, если отец Павел и впрямь окажется агентом ФСБ и докопается до его «бизнеса».

Полковник отвернулся от окна, подошел к шкафу, достал из него початую бутылку коньяка и отхлебнул прямо из горлышка. Единственное, к чему он пришел после двадцати минут мучительных размышлений, это осознание срочной необходимости превентивных мер по отношению к возможному шпиону в рясе священника. Только вот придумать эффективный способ обезвредить лазутчика полковник никак не мог. Его обычно богатое на подобные фантазии воображение сейчас ничего не подсказывало, оставив своего хозяина один на один с внезапно показавшейся на горизонте грозовой тучей. Возможно, она пройдет стороной, а что, если нет?..

Карпов сел обратно в кресло и несколько раз покачал бутылку из стороны в сторону, наблюдая, как перекатывается по стенкам стеклянного сосуда коричневатая маслянистая жидкость. Он уже снова собирался припасть губами к горлышку бутылки, как неожиданно в его голове отчетливо прозвучала вроде бы совершенно банальная, но ставшая крылатой фраза, сказанная артистом Смирновым в фильме "Операция "Ы":

«У вас на стройке несчастные случаи были?.. Нет?!. Будут!» И тут же перед глазами Карпова предстала следующая картина. Доверчивый кроткий священник входит в камеру к убийце, который, поначалу прикинувшийся невинной овечкой, неожиданно набрасывается на ничего не подозревающего попа и в два удара отправляет его на небеса. В камеру врываются два плечистых охранника, избивают зека резиновыми дубинками, но, увы, батюшку уже не вернешь. Ведь предупреждали же его – клиент нервный, вспыльчивый, непредсказуемый, может ненароком и зашибить! А он не послушал, упрямец… Какое несчастье, ай-яй-яй, но теперь уже ничего не поделаешь, пора заказывать деревянный ящик и вызывать другого попа, чтобы прочитал отходную по невинно убиенному. Жаль только, что Жихарев поздно позвонил! Лучше бы было, если бы он, Карпов, не предупреждал священника о буйном норове Маховского, а просто сообщил о просьбе заключенного исповедоваться. И не беда, что этот засланный поп когда-то был капитаном ВДВ и служил в спецназе – против двухметрового детины из камеры номер семьдесят два таких можно выставлять целую дюжину. Только не подведи, Маховский, не подведи!

Полковник так обрадовался внезапно созревшему в его голове плану, что тут же с жадностью припал к зажатой в руке бутылке коньяка и не отрывался от нее до тех пор, пока по меньшей мере стакан горячительной жидкости не влился в его желудок. Взвинченные нервы моментально успокоились. Карпов поставил бутылку с остатками коньяка обратно в шкаф, уверенной походкой пересек просторный кабинет, сел в свое «директорское» кресло и снял трубку внутреннего телефона.

– Соедини меня с отцом Павлом, – приказал он дежурному сержанту, чиркнул колесиком зажигалки и закурил. – Отец Павел? Карпов говорит. – Он постарался, чтобы его голос звучал так же спокойно, как во время недавнего разговора со священником. – Я немного подумал и решил, что мне все-таки не стоит вмешиваться в дела церкви и запрещать вам встречаться с заключенными. Отныне вы можете посещать любого из тех, кто попросил об этом у охраны. Естественно, согласовав этот вопрос предварительно со мной. Так, для порядка. Режимное учреждение как-никак!

– Спасибо, Олег Николаевич, – ответил я, несколько удивленный неожиданной уступкой полковника. – Так, значит, завтра я могу…

– Можете, можете! – поспешил согласиться Карпов. – Но только помните о моем предупреждении и не задерживайтесь у него слишком долго. Не забывайте: автобус в Вологду уходит в двенадцать часов.

Правда, если вы передумали…

– Нет. Я поеду.

– Тогда заранее желаю приятного отдыха. – Полковник уже хотел повесить трубку, но я помешал ему, спросив о возможности утреннего посещения заключенного номер сто двадцать один.

– Прошлый раз я обещал ему, что на днях обязательно зайду. Тогда, сразу после его попытки самоубийства, наша беседа носила довольно поверхностный характер.

– Если вы считаете, что это необходимо, то я возражать не буду. После завтрака охрана проводит вас в главный корпус. Всего доброго, отец Павел.

– Храни вас Господь. – Я опустил трубку и задумался. С чего это вдруг полковник так резко изменил свое, казалось бы, твердое намерение не допускать меня в камеру к Маховскому? Нет ли здесь какого подвоха?

Скопцов выглядел сегодня куда лучше, чем во время нашей первой встречи.

Если к зеку из камеры-одиночки вообще применимо подобное определение. Но, по крайней мере, многодневная щетина на его впалых, пергаментного цвета щеках сегодня отсутствовала.

Вообще, сам процесс бритья для заключенных Каменного несколько отличался от того, что под этим подразумевает обычный мужчина. Естественно, никому из них не разрешалось иметь в камере бритвенные лезвия, станки, какими бы безопасными в применении они ни считались. Каждый зек пользовался так называемой «жужжалкой» – автоматической бритвенной машинкой, на которой приходилось вручную заводить пружинный механизм, как на самодвижущихся детских игрушках.

Когда я вошел в камеру номер сто двадцать один, Скопцов мгновенно поднялся с кровати. Из его рук выпала потрепанная книга. Мне с трудом удалось прочитать ее название – «Диагностика кармы» С. Лазарева. Видимо, у помилованных убийц эта занятная книжонка пользовалась завидным успехом. После того как оставшийся в коридоре громила-охранник захлопнул за моей спиной тяжелую железную дверь, я перекрестил заключенного и жестом предложил ему сесть. Спасибо, что пришли, батюшка, – пробормотал заключенный, не сводя с меня настороженных глаз. – Я и не надеялся, что вы так скоро объявитесь. – Он поднял с пола книжку, из которой сразу же вывалилось несколько страниц, и показал мне.

– Вот, вчера попросил принести из библиотеки…

– Ну и как? – Я уже читал эту довольно занимательную книгу, основанную на буддийском понимании земной жизни, но мне было интересно узнать мнение недавнего смертника о тех вещах, которые там описывались. Но вместо ответа я получил вопрос.

– Скажите, батюшка, неужели в нашей жизни все действительно предопределено и любой наш хороший или плохой поступок обязательно отзовется в будущем?.. Ведь именно об этом, кажется, говорится во всех мировых религиях – поступай с людьми так, как хочешь, чтобы они поступали с тобой.

– А ты сам как считаешь… сын мой? – с трудом выдавил я из себя два последних слова.

– Возможно, это единственное, чем можно объяснить постигшую меня участь, – на удивление спокойно ответил Скопцов. – Всю свою прошлую жизнь я слишком мало думал о людях, что меня окружали. Я жил только для себя. Мог перешагнуть через кого угодно! Не уверен, но думаю, я смог бы даже убить…

Эти слова, произнесенные человеком, совершившим семь кровавых убийств, выглядели по меньшей мере странно.

– Да, я знаю, вы мне не поверили, когда я говорил вам о том, что невиновен, – совершенно бесстрастным голосом продолжал заключенный. – Мне никто не верит… Наверное, в том, что я попал в этот пожизненный склеп, есть определенная закономерность. Ведь однажды я уже… убил своего собственного ребенка.

– Ты говоришь страшные вещи, сын мой. – Упоминание об убитом ребенке заставило мое сердце учащенно забиться. – Когда и как это… случилось?

– Примерно за несколько месяцев до того, как меня арестовали. – Судя по напрягшимся мышцами лица, воспоминания не доставляли Скопцову неимоверную боль.

– У меня была… женщина. Так, ничего особенного. Проходной, как я считал, вариант. Она работала в гостинице, а я несколько раз заходил туда в бар попить пива или пропустить стопку-другую. Так и познакомились. Все бы ничего, но эта малышка по-настоящему влюбилась в меня. А потом сообщила, что беременна. Это было правдой, я сам видел результаты теста… Мне не хотелось ее терять – в постели эта девочка была очень даже ничего. Извините, отец, я не должен был бы этого говорить…

– Продолжай.

– Ну, в общем, я знал, что она тоже не хочет расставаться со мной.

Поэтому поставил условие – или я, или ребенок. Она хотела сохранить ребенка, и мне пришлось едва ли не силой тащить ее на аборт. Но операция прошла неудачно… Когда через неделю Маша вышла из больницы, то обреченным голосом сообщила, что больше не сможет иметь детей. А потом закричала: "Будь ты проклят! У нас с тобой могла быть семья, мог быть ребенок, а ты все испортил.

Теперь у меня никогда, слышишь, никогда не будет детей! Но тебе это тоже так просто не пройдет – Бог накажет тебя за то, что ты сделал". Она ушла, и больше я ее уже никогда не видел. А спустя неделю после нашего разговора я, как это часто бывало, подрабатывал таксистом на стоянке возле Покровского парка. И у меня вдруг схватило живот… Время было позднее, вокруг – ни души. Я оставил машину на стоянке и пошел. Выбрал пышные заросли сирени, залез туда, хотел было снять штаны, а там… – Скопцов нервно сглотнул подступивший к горлу комок. – Там лежала женщина." Вся в крови… Я опешил, а она приподнялась, вцепилась мне в руку и стала просить, чтобы я ей помог. Не знаю, почему, но на меня напал вдруг такой дикий ужас, что и шевельнуться было страшно! Не долго думая, я дал деру, забыв, зачем пришел, сел в свою машину и уехал куда подальше, на другой конец города… В ту ночь я напился до поросячьего визга, но легче мне не стало. Я чувствовал себя последним подлецом! После той страшной ночи неделю без кошмаров спать не мог, все снилось, что та женщина пытается меня задушить!.. – Скопцов покачал головой и до хруста в костяшках сжал пальцы. – Прошло какое-то время, я уже стал забывать о том ночном кошмаре. Да и с деньгами наладилось, В общем, склеил я в том же самом баре, где прежде познакомился с Машей, шлюху.

Красивая такая, молодая, свежая… Отвел ее в номер. Она приняла душ, за ней пошел я. А когда вышел, то обнаружил, что она смылась вместе с моим бумажником.

Представляете мою злость?! Натянул я брюки и рубашку, бросился на улицу, в надежде, что эта дрянь не успела далеко уйти, и действительно, вижу, как она бежит, оглядываясь, по аллее парка. Ну я тогда не совладал с собой, в несколько прыжков ее догнал и вцепился в горло… Пьяный ведь был. Вдруг словно из-под земли этот мент со своей пушкой…

Несколько секунд Скопцов сидел, тупо глядя в бетонный пол камеры, а потом медленно, выделяя каждое слово, подвел итог:

– Вот и выходит, что на моей совести, пусть не напрямую, косвенно, но висят три загубленные человеческие жизни. Не заставь я Машу сделать аборт – были бы сейчас у меня и жена, и ребенок. Маша потом могла родить и второго…

Не испугайся я тогда, в парке, вызови «скорую помощь», и вполне может быть, что врачи смогли бы спасти ту женщину. Потом, уже на суде, я узнал, что она готовилась стать матерью… А если ко всему этому прибавить и другие, пусть помельче, грехи моей предыдущей жизни, то и получается, что по законам кармы я сейчас расплачиваюсь за все то зло, что причинил людям…

– Почему ты не рассказал обо всем этом на суде? – Это был единственный вопрос, который я хотел задать Скопцову в тот момент. У меня было такое ощущение, что внутри меня стремительно раскручивается какой-то огромный маховик. Стало трудно дышать.

– Как не рассказал?! Я все говорил! – В голосе сидящего напротив меня заключенного в полосатой робе было столько безразличия, словно все, о чем он мне только что рассказывал, произошло не с ним. – И следователю, и адвокату, и прокурору на суде. И даже начальнику этого «санатория». Всем было наплевать. С ментов драли тогда три шкуры, требовали поймать маньяка, вот они и поймали…

Меня. И подогнали под расстрельную статью. Я почти уверен, что мой адвокат.

Зубов, был сними заодно. Продажная тварь! – Скопцов презрительно сплюнул на бетонный пол камеры. – За время, прошедшее с момента моего ареста, я многое передумал. И только вчера пришел к выводу, что наказания без вины не бывает.

Если каждый человек, на долю которого выпали тяжкие испытания, оглянется в свое прошлое, то обязательно найдет там столько сотворенного им зла, что поймет: все случившееся с ним – неизбежная расплата. Теперь, когда я это осознал, я больше не стану пытаться перегрызть себе вены. Я буду жить в этом каменном склепе и тем самым искупать свой грех…

Какое-то время мы молчали, что-то около минуты, после чего я поинтересовался:

– Как, скажи, как звали ту женщину, с которой ты познакомился в баре?

– Не помню… Кажется, она вообще никак не назвала себя. А мне, собственно, было все равно…

– Жаль… Разве ты никогда не думал, что, если отыщется твоя ночная подружка, это равносильно почти стопроцентному алиби?

– Думал, конечно! Менты, насколько я знаю, целую неделю дежурили в том баре, опросили десятки людей, даже давали объявление на питерском телеканале.

Но эта стерва, естественно, не объявилась. Она же стащила у меня пять сотен баксов! Кто после такого рискнет сунуться в ментовку? Тем более проститутка.

– А если представить себе, что она нашлась и рассказала, как было на самом деле? Запись-то в гостиничном журнале о снятом тобой номере отсутствует.

А бармен, который, как ты говорил, был знаком с той женщиной, что тебя ограбила, потом утверждал, что ни тебя, ни какую-то там путану никогда в жизни не видел…

И тут я понял, что проговорился! Скопцов ничего не рассказывал мне о бармене! Я знал это потому, что был в курсе проводимого расследования, поскольку последней жертвой арестованного маньяка была моя жена. Вика.

– Интересно… – Во взгляде заключенного моментально появился страх. – По-моему, я ничего подобного не говорил вам, батюшка. Или нет? – Тонкие бескровные губы Скопцова задрожали. – Ну, конечно! Что ж, ловко вы меня раскрутили! Только зачем все это?..

– О чем ты, сын мой? Я тебя не понимаю.

– Зато я все очень хорошо понимаю, – прошипел заключенный, испепеляя меня полным ненависти взглядом. – И должен признать – голова у вашего начальства имеется. Такое придумать не каждому по уму! Мент, переодетый священником, ходит по камерам и выслушивает откровения зеков! Ну и ну! Но зачем?.. Меня и так уже заживо похоронили здесь.

– Ты ошибаешься, – поспешил я развеять сомнения Скопцова, но они, видимо, переросли в непоколебимую уверенность. Теперь зек ни капли не сомневался, что перед ним – провокатор в рясе священника, специально засланный к нему, чтобы «выжать» последние капли информации, неизвестно кому и для чего понадобившейся.

– Неужели?! – с вызывом крикнул Скопцов. – Тогда ответь, откуда ты знаешь про бармена?! Священникам не дают читать уголовные дела заключенных! А это значит, что ты – мент!

Мне довольно часто приходилось слышать это презрительное словечко, но сейчас оно прозвучало как пощечина, столько ненависти и презрения вложил в него Скопцов.

Теперь, после того как ситуация неожиданным образом изменилась и заключенный уже видел во мне не духовного наставника, а своего лютого врага, у меня оставалось только два выхода. Или рассказать ему о том, что Вика Аверина – моя жена, или молча согласиться с брошенными в мой адрес обвинениями в низости и предательстве и навсегда покинуть эту камеру. Да, в дурацкую ситуацию я себя поставил! Секунды неумолимо шли, а я все молчал, не в силах произнести ни единого слова в свое оправдание.

– Ты заблуждаешься, – наконец пробормотал я. – И я не имею к милиции никакого отношения.

– Неужели?! А к чему имеешь?!

– К церкви, потому что я действительно священник. И к твоему уголовному делу, потому что женщина, которая тогда умоляла тебя о помощи, была моей… женой. И носила под сердцем моего ребенка…

– В-в-ваша… ж-жена? – Скопцов глядел на меня совершенно безумными глазами. Я был удивлен, как в таком состоянии он вообще был способен что-то выговорить.

– Да! Аверина Виктория. Но не подумай, что я появился на этом острове специально для того, чтобы встретиться с тобой. До того, как начальник охраны сообщил мне, что некий заключенный в пятый раз предпринял попытку самоубийства и неплохо бы его навестить, и я не подозревал, что смертную казнь тебе заменили на пожизненное заключение. И даже когда я уже переступил порог этой камеры, то не сразу узнал тебя. Ты сильно изменился. Скопцов.

– Я… я не знал, – дрожа всем телом, пробормотал, опустив голову, заключенный. – Я… не убивал ее. Вашу жену… Вы должны верить мне, отец Павел! Я не убивал!!!

– Допустим, – с трудом выдавил я из себя. – Допустим, я захочу тебе поверить. Допустим, я захочу тебе помочь. И что тогда?

– Что… тогда? – Заключенный поднял на меня полные мольбы о спасении глаза. – Я не… знаю. Но я не убивал…

– Ты должен еще раз, с самого начала и до самого конца, не упуская ни одной мелочи, рассказать мне все, что случилось с тобой за несколько месяцев, предшествующих твоему аресту.

– Вы думаете, есть смысл? – осторожно спросил Скопцов.

– Есть! Я хочу знать правду.

Почти час он рассказывал мне историю своей жизни вплоть до ареста и осуждения к высшей мере наказания – расстрелу. Я ни разу не перебил его. Я запоминал каждую мелочь. И под конец его длинного монолога я, не кривя душой, мог признаться самому себе, что верил почти что каждому слову, сказанному этим отчаявшимся добиться справедливости человеком. За свою жизнь мне часто приходилось встречаться с самыми разными людьми. Мне очень часто говорили не правду, И я всегда это знал. Потому что чувствовал обман за версту и умел читать по глазам. Сейчас я был на девяносто девять процентов уверен, что сидящий передо мной человек не врет. Почему не на все сто? Не знаю. Возможно, потому, что его обвиняли в убийстве Вики. А еще потому, что в случае невиновности Скопцова выходило, что настоящий убийца все еще разгуливает на свободе. Эта мысль была для меня невыносима. Интересно, как бы я себя повел, если бы встретился с ним один на один? О Господи, прости меня за такие мысли!..

– …А потом я услышал приговор и потерял сознание, – закончил Скопцов.

– Вот и все, отец Павел. Почти год я сидел в камере смертников в ожидании расстрела. Потом меня помиловали и отправили сюда. Мгновенную смерть от пули мне заменили на медленное гниение в этом каменном мешке. Уж лучше бы сразу…

Я посмотрел на часы. Пора было идти к Маховскому, иначе я опоздаю в Вологду.

– Надеюсь, все, о чем ты мне сейчас рассказал, правда, – произнес я, поднимаясь. – Я попробую что-нибудь предпринять. Хотя гарантий в том, что мне это удастся, дать не могу. Молись, сын мой…

Повернувшись к двери, я нажал кнопку звонка и подождал, пока дежуривший в коридоре охранник выпустит меня из камеры. И даже когда за моей спиной захлопнулась железная дверь, я все еще чувствовал направленный мне вслед взгляд Скопцова.

Глава 10

Мы поднялись на этаж выше, прогромыхав два пролета по узкой металлической лестнице, и остановились возле камеры номер семьдесят два. Я обратил внимание, что охранник слишком уж долго вглядывался в «глазок» камеры, а едва я оказался внутри, парень тотчас захлопнул дверь и повернул ручку замка.

Заключенный Маховский стоял посреди камеры и улыбался. В его маленьких, близко посаженных друг к другу глазках не было и тени той неизгладимой тоски, которую я наблюдал практически у каждого узника Каменного. Я сразу же обратил внимание на его скованные железной цепью щиколотки ног. Цепь была достаточно длинной, чтобы этот двухметровый великан мог спокойно ходить, но явно коротковатой, чтобы попробовать убежать или лягнуть ногой кого-нибудь из конвоиров. Бывший боксер сделал шаг мне навстречу и остановился.

– Я ждал вас, батюшка. – Голос Маховского был под стать телосложению.

Грубый, вкрадчивый, от которого, случись услышать его в темной подворотне в половине второго ночи, у припозднившегося прохожего непременно душа уйдет в пятки, и он не только потеряет дар речи, но и способность передвигаться. А уж о возможности оказать этому монстру физическое сопротивление и говорить не приходится.

– Как вас называть? – продолжая улыбаться, поинтересовался Маховский. – Меня зовут Борис Борисович. Как певца Гребенщикова. Слышали, поди, о таком?

– Отец Павел, – представился я, делая шаг навстречу зеку. – Начальник тюрьмы передал мне, что вы, сын мой, хотите исповедоваться. Я готов вас выслушать. Но не надейтесь, что для искупления своих грехов вам хватит только слов…

– О да, отец Павел, я грешен! – вдруг взревел Маховский, бросаясь ко мне и звеня цепями. – Я настолько грешен, что Господь вряд ли простит мне мои страшные грехи! Так почему же не взять на душу еще один?..

Что-то тяжелое и тупое неожиданно ударило меня прямо в лоб, отчего голова загудела, как упавший с башни собора колокол. Тут же, не дав мне опомниться, Маховский своей огромной ручищей схватил меня за плечо и рывком развернул на девяносто градусов.

У меня потемнело в глазах, дышать стало почти невозможно. На все это действие зека не потребовалось и трех секунд, а если прибавить такой немаловажный факт, что в живот мне уперлось что-то острое, то ни о каком сопротивлении не могло быть и речи. По крайней мере, сейчас. Стоило громиле лишь слегка надавить на свое оружие, и мои внутренности вывалятся наружу. А если он покрепче согнет руву, обхватившую мою шею, то переломает мне позвоночник.

В общем, я вел себя именно так, как мне позволял мой душитель. То есть стоял спиной к нему и лицом к двери, едва дыша и не шевелясь, и напряженно смотрел на дверной «глазок».

– Эй, собаки! – заорал Маховский, заметив мелькнувшую в «глазке» тень охранника. – Вы опять облажались, и теперь уже капитально! Поп у меня в заложниках! Приказываю немедленно открыть камеру и бросить оружие на пол, иначе я расковыряю ему вею печенку!

Насчет моей печенки он явно погорячился, подумал я в тот момент.

Железяка, видимо отломанная бывшим чемпионом ринга от кровати, упиралась мне аккурат в углубление под ребрами, чуть выше живота. Хотя вздумай Маховский пырнуть именно в это место, исход вряд ли был бы более благополучным, чем если бы железяка вонзилась мне в правый бок.

– Я сказал: немедленно откройте камеру! – зарычал убийца, напрочь лишив меня способности слышать одним ухом. – Через секунду я проткну этого попа насквозь!

Где-то в коридоре отчаянно взвыла сирена. Сейчас рядом с камерой номер семьдесят два соберется целый взвод парней в черной униформе, а снятые с предохранителя коротко ствольные автоматы вряд ли будут иметь в магазинах почти безобидные резиновые пули. Если же посмотреть на вещи не глазами обезумевшего уголовника, а глазами профессионала-спецназовца, то нетрудно было сообразить – у Бориса Маховского не было ни единого шанса. Хотя и свои личные шансы в настоящий момент я оценил бы как пятьдесят на пятьдесят. Лучше уж недооценить, чем переоценить, а потом скончаться на хирургическом столе, со сломанной шеей и продырявленной диафрагмой. Хотя я надеялся, что до этого не дойдет.

– Открывай!!! – снова заорал Маховский, практически одновременно с распахнувшейся дверью. – Вперед, падла!

Он ткнул меня в живот острой железякой и потащил к выходу из камеры, прикрываясь мною, словно живым щитом. Я молниеносно оценил обстановку и пришел к выводу, что в узком пространстве камеры мои старания могут не принести желаемого результата; Когда зек и я оказались в дверном проеме, я, как мог, огляделся по сторонам. По обе стороны от камеры уже находились четверо «кедровцов» с оружием наперевес и еще несколько – судя по грохоту ботинок – мчались сюда со всех ног. Где-то справа мелькнуло лицо полковника Карпова…

– Положить оружие! Я сказал: всем положить оружие!!! – истошно орал мне прямо в ухо Маховский. Он так крепко прижимал меня к своей груди, что я чувствовал спиной бешеный стук его сердца.

– Отпусти священника! – на удивление спокойно приказал начальник тюрьмы.

– И обещаю, что тебе ничего не будет.

– Заткнись, сука! Считаю до трех, потом я выпущу ему потроха. Раз!..

– Оружие на пол, – приказал Карпов своим бойцам. Они незамедлительно исполнили его приказание. – Никому не двигаться.

– Я требую машину, автомат с десятью комплектами патронов и водителя!

Немедленно! Я жду ровно минуту!!! – продолжал орать Маховский.

Немного поколебавшись, полковник включил рацию и передал:

– Приказываю приготовить автомобиль, автомат и десять комплектов патронов. И чтобы был водитель. Машину подогнать к выходу из главного корпуса.

– А потом посмотрел на террориста:

– Видишь, я выполнил все твои требования.

Отпусти священника.

– Не раньше, чем я переберусь через мост и достигну леса! – Похоже, Маховский был чрезвычайно доволен быстрыми результатами переговоров. Он позволил себе сделать еще полшага вперед. И тогда я решил, что пришло время решительных действий.

Конечно, захватывая в заложники, как ему казалось, хилого и беспомощного священнослужителя, Маховский не мог знать, что когда-то этот священник служил в спецназе и весьма неплохо знал, как вести себя в ситуациях, подобных этой. Если капитан «Белых барсов» не способен выйти победителем из такого стандартного захвата, каким держал меня озверевший убийца, то ему просто нечего делать в таком элитном подразделении.

Правда, ситуация несколько осложнялась прижатой к моей грудной клетке железякой и отсутствием должной практики в последние несколько лет. Впрочем, есть вещи, которые, будучи заученными однажды, остаются в рефлекторно-двигательной памяти навсегда. Как умение плавать. Именно на эту самую память я сейчас и рассчитывал.

Для начала слегка присел, насколько позволял обхвативший мою шею локоть Маховского. Острие оружия теперь упиралось мне точно в грудную кость. Потом практически одновременно сделал два движения – рукой схватил сжимавшую меня руку Маховского за толстые пальцы и с силой вывернул их назад, а правой ногой быстро и точно подсек его ногу. И тут же, не задерживаясь на достигнутом, провел не слишком красивый, но достаточно эффективный бросок.

Надо отдать должное и Маховскому – падая, он успел все же царапнуть меня своей железкой. Но исход поединка был уже предрешен. Едва огромная полосатая спина бывшего боксера успела приземлиться на каменный пол коридора, как я дважды резко ударил его в переносицу, тем самым показав наглядный способ экономии на общем наркозе.

Результат получился вполне убедительный. Покончив с «террористом», я опустил взгляд на свою грудь и обнаружил небольшую прореху на рясе и поцарапанный крест. Обидно.

Когда на запястьях все еще пребывающего в прострации Маховского громко щелкнули стальные «браслеты», чья-то ладонь легла мне на плечо. Оказалось, полковника Карпова.

– Неплохо для священника, отец Павел, а? – как-то странно, я бы сказал – озабоченно, произнес начальник тюрьмы. – Неужели вас в духовной семинарии обучили таким приемам?

– Сам не понимаю, как такое получилось, – с усмешкой произнес я, разводя руками. – Наверное, мне просто очень не хотелось умирать. Кстати, я еще не опоздал на автобус, отправляющийся в Вологду?..

Глава 11

Новости, как известно, имеют обыкновение распространяться со скростью звука. Особенно если они носят сенсационный характер. Пока я переодевался, готовясь к поездке в город вместе с доктором, весь персонал тюрьмы уже знал о том, что мне в считанные секунды удалось обезвредить самого грозного и опасного из заключенных.

Когда я с портфелем в руке вышел из домика настоятеля и подошел к припаркованному возле «шлюза» микроавтобусу, там стояли майор Сименко, тюремный врач Семен Аронович, два сержанта и парень в штатском, видимо шофер. Командир «Кедра» не стал тянуть быка за рога, а сразу же подошел ко мне и спросил:

– Отец Павел, если я скажу, что такие приемчики, какими вы только что вырубили Маховского, случайно еще ни у кого не получались, то вы со мной будете вынуждены согласиться…

– Соглашусь, – кивнул я, закидывая портфель на ближайшее к открытой двери сиденье автобуса. – А вы, майор, как вижу, удивлены?

– Разумеется, я никак не ожидал от священника такого мастерского владения приемами рукопашного боя. Может, поделитесь секретом, в какой семинарии тренировки в спортивном зале занимают столько же времени, как и изучение церковных наук? Я бы похлопотал, чтобы кое-кого из моих парней отправили туда на краткосрочную стажировку. Как думаете, не откажут?

– Думаю, это будет весьма проблематично, – совершенно серьезно ответил я. – Надеюсь, вы понимаете, майор, что я не с самого детства являюсь священником. Сначала была спортивная школа, потом – армия… Если вы когда-нибудь читали церковную литературу, то должны были заметить – ни в одной православной книге не написано, что культовому служителю запрещено заниматься спортом.

– И я должен отметить, что вы, отец Павел, в этом деле весьма преуспели, – язвительно усмехнулся Си-менко. – Думаю, и мне, и моим мальчикам было бы интересно поработать с таким мастером спорта, как вы. Гм… Может, заглянете как-нибудь на днях в спортзал, а?

– Вы серьезно?

– Вполне. Уж поделитесь своим богатым опытом с подрастающим поколением.

– Я непременно подумаю над вашим предложением, сын мой, – «обнадежил» я начальника охраны, садясь в автобус. – Всего доброго и – до вечера.

Семен Аронович, поспешно перебросившись парой слов с сержантами, тоже очутился в салоне микроавтобуса, опустившись на кресло рядом со мной. В руках у доктора был небольшой кожаный чемоданчик с шифровым замком, очень похожий на так любимые в начале века англичанами саквояжи. Один из парней, тот, что был в штатском, сел за руль, завел мотор и подъехал к внутренним воротам «шлюза».

Спустя несколько секунд над ними загорелся зеленый сигнал, и массивная стальная конструкция стала медленно подниматься вверх, открывая нашему взору ярко освещенный каменный мешок, в котором мне уже довелось побывать четверо суток назад.

– Сколько раз проезжаю эту хреновину и все никак не могу привыкнуть, – пробормотал чуть слышно тюремный врач, поправив вечно съезжающие на кончик носа круглые очки. – Такое чувство, что сейчас откроют кингстоны и пустят воду.

Жуть!

– Странно у вас работает воображение, – ответил я, наблюдая, как из металлической двери в стене выпрыгивают четверо охранников с автоматами. – Почему вдруг именно такая ассоциация?

– Не знаю… – Один из уголков губ доктора нервно дернулся. – Возможно, это осталось еще с детства. Однажды мы в Одессе с мальчишками катались на баркасе по морю и перевернулись. Если бы не пограничный катер, то я бы с вами здесь не сидел…

Впустившие нас ворота закрылись, и в салон автобуса тотчас вошел один из «кедровцев». Он мельком бросил взгляд на нас с доктором, на сидящего за рулем автобуса водителя, после чего кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. И почти сразу же стали подниматься наружные ворота «шлюза».

– А вам, отец Павел, приходилось когда-нибудь находиться на волосок от смерти? – неожиданно спросил доктор, видимо в продолжение прерванного разговора.

Я внимательно посмотрел на него и неопределенна пожал плечами. Неужели доктор не в курсе того, что произошло полчаса назад в камере номер семьдесят два?..

– Думаю, мало найдется людей, которые могли бы похвастать тем, что не стояли на волосок от гибели. Жизнь хрупка. На все воля Божья.

– И вы стояли? – не унимался Семен Аронович.

– И я тоже. Возможно, чаще, чем кто-либо другой…

– Вот никогда бы не подумал, – недоверчиво покачал головой врач, доставая из кейса трубку и зеленый кожаный мешочек с табаком. – Да, как говорят ваши же коллеги, пути Господни неисповедимы! А я вот, отец Павел, не верю ни в Бога, ни в черта. Я – врач. Я резал сотни людей и ничего, кроме обычного мяса и костей, в них не обнаружил. На своем веку мне пришлось перевидать столько крови, что вам, извините меня, и не снилось! Почему никто из хирургов ни разу не видел внутри человека эту вашу пресловутую душу?

Я отвернулся к окну, чтобы доктор случайно не заметил моей усмешки после его слов «вам и не снилось».

Съехав с деревянного моста на лесную грунтовку, автобус покатил быстрее.

По салону стал расползаться ароматный голубой дым от хорошего кубинского табака, забитого доктором в свою старенькую трубку. Несколько раз затянувшись, Семен Аронович блаженно прикрыл глаза и опустил голову на мягкий подголовник сиденья.

– Скажите, отец Павел, что, по-вашему, заставляет людей начинать верить в Бога и ходить в церковь? – поинтересовался он, не поднимая век. – Я лично думаю – страх и отчаяние. Ведь уже давно доказано, что люди гораздо чаще обращаются к вере, а также ко всякого рода гадалкам и ясновидящим именно в минуты общественной смуты, когда отчаиваются в своих силах. Ведь недаром говорится: религия – опиум для народа!

– Вы задали очень сложный вопрос, доктор. Боюсь, я не смогу на него ответить Сколько людей, столько и судеб, и каждый человек, открывший в своем сердце Господа, открывает его по-разному.

– А вы сами? Как было у вас?

– Это нельзя объяснить словами. Вот когда сами почувствуете потребность в вере, тогда и поймете.

– О, в таком случае могу вас огорчить, батюшка, такой потребности я не почувствую никогда! – и, по-прежнему не открывая глаз, Семен Аронович улыбнулся и с нескрываемым удовольствием снова пыхнул на весь салон своей трубкой.

Когда микроавтобус проехал стоящую на обочине дороги табличку с надписью «Вологда», я уже успел порядком подустать от путешествия, продлившегося более двух часов. Хотя, вполне возможно, моя усталость была вызвана утренним разговором со Скопцовым и весьма оригинальной «исповедью» Маховского.

Водитель запарковал автобус в центре города и предупредил меня, что в моем распоряжении три часа. Доктора это не касалось, поскольку он планировал вернуться на остров лишь завтра. Ему предстояло позаботиться о пополнении запасов своей медицинской кладовой, посетив для этой цели госпиталь МВД. Мы попрощались, и я двинулся в направлении церкви, золотые купола которой успел заметить еще во время своей первой поездки.

Храм Святого архангела Михаила, судя по виду, совсем недавно заботливо привели в надлежащий вид, покрасив желтой краской деревянные стены и даже позолотив купола. Перекрестившись, я вошел в храм и сразу же ощутил душевное умиротворение. Подойдя к прилавку, где продавались свечи, иконы и православная литература, я купил пятьдесят восковых свечей и несколько экземпляров Нового Завета, а потом спросил пожилую женщину в черном платке, где мне найти настоятеля.

– А вы пройдите, батюшка, дальше и там, в самом конце, за иконой Казанской Божьей Матери, увидите дверцу. Отец Михаил, наш настоятель, сейчас у себя. А вы сами-то издалека? Чай, не местный. Наших-то священников я всех в лицо знаю.

– Я из Спасского монастыря, что на острове Каменный, – сообщил я пожилой женщине.

Она мигом изменилась в лице и стала истово креститься.

– Да как же… Да там же… тюрьма!

– Вы правы, матушка, я именно оттуда и приехал. – Вежливо поклонившись провожающей меня испуганным взглядом женщине, я пошел туда, куда она меня направила – в глубину молитвенного зала. Там я нашел нужную дверь и постучал.

– Да-да. – Сначала я услышал тихий, видимо заглушаемый ладонью, кашель, после которого раздался высокий, очень смахивающий на женский, голос:

– Входите.

Я открыл дверь и вошел.

Помещение, в котором я оказался, гак же как и вся церковь, хранило на себе неизгладимую печать времени. Обшитое темным деревом, с большим окном, низким закопченным потолком и тяжелыми шторами, оно, несмотря на крохотные размеры, каким-то чудом умудрилось вместить в себя четыре стула, двухтумбовый письменный стол темного дерева, шкаф со старинными книгами и большую икону Спасителя, висящую на стене слева от входной двери.

За столом, разложив газету, сидел маленький толстенький священник лет семидесяти, с совершенно седой бородкой и просвечивающей сквозь редкую шевелюру розовой лысиной. Он поднял на меня строгий и вместе с тем любопытствующий взгляд, какое-то время внимательно изучал мое лицо, одежду и даже обувь, после чего тем же самым высоким и непривычным для моего слуха голосом пропел:

– Да-а-а? Чем могу быть полезен?

– Здравствуйте, отец Михаил. Я священник с острова Каменный, отец Павел.

Служу там всего неделю, сегодня в первый раз приехал в Вологду и вот решил зайти, свечей купить, а заодно и познакомиться.

– Очень хорошо, очень хорошо! – засуетился толстячок, приподнимаясь из-за стола и рукой указывая мне на стул. – Если не ошибаюсь, на месте бывшего монастыря находится… м-м… исправителмюе учреждение?

– Да, в некотором роде. Там тюрьма для пожизненно осужденных. Эти люди уже никогда не покинут пределов своего последнего пристанища…

– Да-а, грешники, великие грешники, которых еще при жизни настигла кара Господня, – закивал отец Михаил. – Значит, говорите, отец Павел, недавно приехали? Если не секрет, откуда?

– Из Санкт-Петербурга. Я, собственно говоря, зашел к вам не только ради знакомства, но и но делу.

– Все, что в моих силах! – сразу же отозвался отец Михаил и внимательно посмотрел мне прямо в глаза. – Мне бы позвонить. В Санкт-Петербург. Если, конечно, не возражаете.

Дело в том, что тюрьма – объект строго режима, где каждый разговор фиксируется, а у нас с вами, людей духовного звания, часто бывает необходимость вести беседы со страждущими без постороннего участия. Вы меня понимаете, отец Михаил? За стоимость разговора не беспокойтесь.

– Конечно, конечно! – Священник мигом поднялся из-за стола. – Пожалуйста, сделайте милость. А я оставлю вас ненадолго, дабы не стеснять.

– Спасибо, – поблагодарил я настоятеля и подвинул стул, на котором сидел, ближе к столу.

Но отец Михаил тут же замахал пухлыми ручками:

– Садитесь на мое место. Никому не разрешаю, но вам можно. А я пошел.

– С этими словами он скрылся за дверью, оставив меня одного.

Я обошел стол, опустился в мягкое кресло отца Михаила, взял в руки трубку. Набрал код Питера и номер, который оставил мне генерал Корнач, и стал ждать, пока на том конце линии ответят. Наконец после восьмого по счету гудка я услышал знакомый, чуть хрипловатый голос.

– Да, говорите! – Такое сухое приветствие было очень похоже на моего бывшего командира.

– Здравствуйте, Алексей Трофимович. С вами говорит отец Павел.

– А-а, привет! – произнес генерал, ничуть не удивившись моему звонку, словно мы только вчера с ним расстались. – Ну, батюшка, как освоились на новом месте?

– Осваиваюсь с Божьей помощью. Вот довелось встретить человека, приговоренного к смертной казни за убийство… моей жены… Сегодня утром меня пытались взять в заложники. В остальном все хорошо.

– Гм… гм… – Видимо, сообщенные мною новости так озадачили Корнача, что он замолчал на несколько секунд, йотом глубоко вздохнул и командным голосом бросил:

– Давай все по порядку. И в деталях. Сначала про заложников. Что, черт побери, за ерунда?..

Подробно, зная о внимании генерала к мелочам, я рассказал про сегодняшний инцидент с Маховским. Потом передал наш разговор со Скопцовым.

Корнач снова замолчал, затем я услышал, как щелкает зажигалка, и лишь после этого бывший командир «Белых барсов» задал мне вопрос.

– Тебе это надо, отец Павел? Для чего ты мне все это рассказываешь?

Пойми, ее ведь все равно уже не вернешь…

– Я хочу знать правду. Можете считать, что это моя личная просьба. Я когда-нибудь вас о чем-то просил, генерал?

– Ладно, посмотрю, что можно сделать, – с явной неохотой согласился Корнач. – Представляю, какая начнется кутерьма в прокуратуре, если выяснится, что этого твоего Скошюва приговорили к «вышке» незаслуженно! – Сделав паузу, генерал перевел разговор в другое русло. – Значит, говоришь, майор Сименко предложил походить в спортивный зал? Ну что ж, походи, если это не противоречит твоим убеждениям. Думаю, ты поступил совершенно правильно, сказав, что закончил спортивную школу и отслужил в армии. Ну посуди сам – разве кто-нибудь из охранников, а уж тем более начальник тюрьмы поверили бы, что ты случайно вырубил этого бугая?! – Генерал не удержался, чтобы не отпустить короткий смешок. – Разумеется, нет. А значит, возникли бы всякие вопросы. Да, впрочем, уже возникли. И за каждым из них в той или иной степени скрывается желание узнать, кем ты был до того, как поступил в духовную семинарию. И все же, думаю, до конца раскрываться не стоит. Ну а если откинуть Скопцова и Маховского, то как обстановка?

– Тюрьма есть тюрьма, – ответил я. – Послушные работают, к непослушным применяются специальные меры воздействия. Ну а если мне хотя бы нескольких нераскаявшихся преступников удастся обратить лицом к Господу, я буду считать, что приехал сюда не зря.

– Хорошо. Думаю недельки через две подъехать в ваши края, вот тогда и поговорим более детально. Только постарайтесь, отец Павел, впредь обходиться без членовредительства.

– Все в руках Божьих, – кротко ответил я. – Если и вправду объявитесь в Вологде, то лучше всего нам встретиться в церкви Святого архангела Михаила.

Кстати, именно отсюда я сейчас и звоню. Местный настоятель, отец Михаил, как мне кажется, добрейшей души человек. Можно, конечно, встретиться и в другом месте, но полковник Карпов открыто намекнул, что не дает никакой гарантии, что за мной во время нахождения вне пределов тюрьмы не будут приглядывать.

– И как, уже приглядывают?

– Пока еще не знаю, – честно ответил я. – Вполне возможно.

– Ну, если так, то будем прощаться. Как, говоришь, зовут того священника?

– Его зовут отец Михаил. До свидания, Алексей Трофимович.

– Всего хорошего, отец Павел.

Дверь в комнату распахнулась почти сразу же, как только я положил трубку на рычаг.

– Ну как, отец Павел, переговорили? – проворковал настоятель, усаживаясь на один из стульев.

Его серые глаза смотрели на меня ангельски кротко и вместе с тем подозрительно. Неужели этот почтенный старец подслушивал мой разговор, стоя под дверью?.. Да нет, глупости! Скорее, я кажусь ему несколько странным священником…

– Благодарю вас, вы мне очень помогли, отец Михаил, – слегка успокоившись, произнес я. – Я наговорил, кажется, минут на десять. Сколько сейчас стоит минута звонка в Питер? – Открыв портфель, я стал доставать бумажник, но отец Михаил жестом руки остановил меня.

– Не надо, батюшка, торопиться. Вы ведь еще зайдете ко мне? – Дождавшись моего утвердительного ответа, священник улыбнулся и заключил:

– Вот когда в следующем месяце придет квитанция – тогда и рассчитаемся!

– Спасибо, так действительно будет проще. – Я перекрестился и направился к выходу. – Кстати, отец Михаил…

– Да? – Не прошло и секунды, как пожилой настоятель храма был уже у меня за спиной.

– У вас есть второй выход из церкви?

– Конечно, нужно пройти вперед, к алтарю. Справа дверь во двор, к колокольне. А потом через калитку вы выйдете на соседнюю улицу. Вы что, кого-то боитесь встретить?

– Нет-нет, мне показалось, что началась служба, и я просто не хотел мешать, – сказал я первое, что мне пришло в голову. И, как это уже случилось в утреннем разговоре со Скопцовым, попался. Настоятель тут же удивленно поднял брови и. всплеснул ручками:

– Рано еще для службы-то, отец Павел! В семь вечера она! – Пожилой священник заботливо взял меня за рукав одежды. – Вам, часом, не плохо, родимый?

Выглядите вы что-то неважно… Заговариваетесь.

– Извините меня, отец Михаил, просто сегодня было тяжелое утро. А потом два с лишним часа на машине… Я зайду как-нибудь, недели через две.

Я наконец-то взялся за дверную ручку, уверенно потянул ее на себя и скрылся в полумраке церковного закутка. Без проблем нашел второй выход, миновал аккуратненький и прибранный хозяйственный дворик, открыл кованую калитку в ржавом металлическом заборе и вышел на узкую безлюдную улицу. Мне не понадобилось слишком много времени, чтобы сделать небольшой круг и оказаться напротив главного входа в церковь Святого архангела Михаила, а потом внимательно посмотреть по сторонам.

Водитель микроавтобуса, как я и предполагал, сидел на одной из скамеек возле автобусной остановки и читал, а может, делал вид, что читает какой-то красочный журнал с загорелыми женскими ножками на обложке. Решив, что совсем не обязательно ему мешать – пусть отдыхает в ожидании моего выхода из храма, – я развернулся и пошел через полузаброшенный парк по направлению к центру города.

Глава 12

Быстро закончив с необходимым по службе посещением милицейского госпиталя и загрузившись на складе необходимыми медикаментами и упаковкой перевязочного материала, Семен Аронович оставил почти все у дежурного на КПП госпиталя, пообещав забрать поклажу завтра, а сам, прихватив с собой лишь полиэтиленовый пакет, направился к расположенному неподалеку от госпиталя медицинскому центру «Элита», принадлежащему одной из коммерческих структур.

Структура эта образовалась несколько лет назад на базе поликлиники для членов горкома, райкома и прочей партийно-хозяйственной номенклатуры.

Главный врач центра, Борис Михайлович Резников, был приятелем и деловым партнером Семена Ароновича, который еще в так называемые теперь «застойные годы», работая в структуре МВД, сообразил, что можно очень даже неплохо зарабатывать на перепродаже дефицитных лекарств. С тех пор у Семена Ароновича образовался свой маленький бизнес, приносящий немалые, по меркам провинциального врача, деньги. Когда он был назначен главным и единственным врачом тюрьмы для пожизненно заключенных, то сразу выяснил, что по разнарядке на его крохотное медицинское «учреждение», состоящее из двух палат для больных общей вместительностью в шесть человек, выделяются не только сильнодействующие импортные транквилизаторы, но и такой «благородный» препарат, как морфий.

Видимо, для того, чтобы время от времени успокаивать кого-то из особо буйных узников.

Так или иначе, но до сих пор Семен Аронович ни разу не прибегал к помощи выделяемых ему дорогостоящих препаратов, держа их про запас совсем чуть-чуть и разрешая себе сбывать своему партнеру по бизнесу все оставшееся.

Самым удобным во всем этом непыльном деле был тот факт, что ни вносить в спецтюрьму, ни выносить за ее пределы лекарственные препараты вовсе не требовалось. Схема было прямо-таки идеальной – госпиталь – центр «Элита» – деньги. Тем более что никому и никогда не приходило в голову учинить проверку расхода медикаментов врачом тюрьмы особого назначения. Но даже если нечто подобное и случилось бы, Семену Ароновичу не составляло ни малейшего труда продемонстрировать проверяющему безупречно заполненные журналы прихода-расхода всех получаемых им на госпитальном складе препаратов. Такой порядок вещей сулил немалые доходы и относительный покой.

Конечно, если бы скромному врачу, втайне очень довольному своим негласным доходом, стало известно, какими астрономическими суммами ворочают буквально у него под носом полковник Карпов и майор Сименко и насколько серьезно организован имипроизводственный процессизготовления альфа-амфитамина, то Семену Ароновичу оставалось бы только разрыдаться от досады. Или, окажись он умнее, потребовать себе небольшую долю в обмен на молчание. Но доктор ничего не знал и поэтому пребывал в отличном и безмятежном настроении, неся Резникову в полиэтиленовом пакете очередную партию морфия, Он вошел в сверкающий чистотой холл, поздоровался с дежурными медсестрами в регистратуре, поднялся на третий этаж и постучал в обитую мягким дерматином дверь. После чего, не дожидаясь ответа, зашел в кабинет Бориса Михайловича, нацепив на физиономию дружески радостную улыбку.

– Заходи, заходи, Сеня! – Навстречу тюремному доктору из-за стола поднялся высокий, плотного телосложения мужчина в идеально выглаженном белом халате. На вид ему было около сорока пяти: коротко подстриженные черные волосы, победно блестящие глаза и чуть оплывшие от хорошего питания гладко выбритые щеки придавали ему вид преуспевающего бизнесмена.

Впрочем, доктор Резников действительно имел весьма и весьма приличный доход, хотя бизнесом в его обычном понимании не занимался. Скорее, он был талантливым организатором и ушлым пройдохой, не упускающим ни малейшего шанса заработать себе дополнительную сотню долларов. К тому же были у Бориса Михайловича довольно темные и не афишируемые связи, о которых не знала ни супруга, ни даже старый приятель Семен. Медицинский центр «Элита» регулярно предоставлял услуги своего стационара раненым в разборках и находящимся в розыске бандитам, за что коммерческое предприятие имело не только надежную «крышу», но и решало много прочих вопросов.

– Как и договаривались, даже на пятнадцать минут раньше, – произнес доктор, взглянув на наручные часы и бросая на стол компаньона полиэтиленовый пакет. Он плюхнулся в глубокое кожаное кресло и вытер тыльной стороной ладони пот со лба. И только повернув голову влево, туда, где в дальнем углу кабинета стояла в деревянной кадке раскидистая пальма, Семен Аронович заметил, что помимо их двоих в помещении находился еще один человек, парень лет тридцати.

Одетый в джинсы, джинсовую рубашку, короткую кожаную куртку-косуху со множеством молний, он сидел под пальмой и пристально глядел на вошедшего доктора, склонив набок свою длинную страусиную шею. Впалые щеки и темные круги под глазами сразу же сказали Семену Ароновичу, что этот незнакомый парень, неизвестно по какой причине присутствующий в данный момент в кабинете главврача, не только злоупотребляет алкоголем, но и, с большой вероятностью, балуется наркотиками.

Заметив недоуменный взгляд Семена Ароновича, Резников подошел к нему, положил руку на плечо и постарался успокоить, хотя доктор был готов поклясться, что голос компаньона отнюдь не звучал так уверенно, как он пытался изобразить.

– Не волнуйся, Семен, это… свой человек. Все в порядке.

– Я же много раз предупреждал тебя!.. – наконец встрепенулся доктор, пытаясь встать, но ладонь приятеля неожиданно сильно вдавила его обратно в кресло. Это было чем-то новеньким и, надо отметить, малоприятным.

– Сеня!.. – заметно волнуясь, начал Резников. – Наш с тобой уговор остается в силе, я даже согласен немного поднять закупочную цену на поставляемый тобой препарат, но мне бы очень хотелось, чтобы ты вначале переговорил с этим человеком. Его зовут Слава, и у него к тебе очень серьезное дело. Очень серьезное, – уточнил главврач «Элиты» и, отпустив плечо приятеля, вернулся на свое место за столом.

Для сидящего под пальмой парня это послужило своеобразным знаком, он поднялся, подошел к испуганному доктору, сел в соседнее кресло и заговорил.

Голос его был хриплым и зловещим.

– Ты врач из тюрьмы на острове, я правильно понял?

– Да. Что вам от меня нужно? – попытался возвысить голос доктор, обиженный столь фамильярным обращением, но злобно прищурившиеся глазки его собеседника тотчас лишили бедного Семена Ароновича появившейся было внутренней твердости.

– Спокойно, профессор! Здесь я задаю вопросы, а твое дело кивать и говорить «так точно». Усек?

Не в силах произнести ни слова, доктор лишь суетливо клюнул подбородком, мельком бросив молящий о спасении взгляд в сторону Резникова. Но тот, встретившись взглядом с коллегой, тотчас отвел глаза в сторону, тупо уставившись в окно своего кабинета, за которым виднелись лишь облезлые крыши находящихся по ту сторону улицы старых деревянных домов с грязно-бурыми кирпичными трубами и кое-где покосившимися телевизионными антеннами. Продал его Борис, как пить дать продал, с ужасом осознал доктор, и от обиды и отчаяния ему захотелось по-бабьи разрыдаться.

– Тогда слушай меня внимательно и запоминай, – между тем продолжал давить на психику парень в «косухе». – У вас в тюрьме есть заключенный по фамилии Завьялов. Имя – Тимур. Знаешь такого?

Доктор молча кивнул. Да, он несколько раз видел около пяти месяцев назад поступившего на остров преступника, который, по словам полковника Карпова, до своего ареста возглавлял один из подмосковных банков, до последнего рубля принадлежащий бандитским группировкам столицы. Как потом выяснилось на суде, «банкир» не слишком утруждал себя длительными переговорами, убеждая потенциальных клиентов и партнеров по бизнесу заключать договора и вкладывать деньги в банк буквально под дулами автоматов. На счету банды Завьялова было несколько десятков убийств, причем частенько он сам брал в руки оружие.

Жертвами, как правило, являлись сначала родственники несговорчивых предпринимателей, а потом и они сами. Суд дал Завьялову «вышку», а добрые дяди из комиссии по помилованию при президенте пожалели несчастного «банкира» и подписали прошение о помиловании.

– Ты с ним знаком лично? – поинтересовался парень.

– Заходил к нему пару раз. Он как-то простудился, поднялась температура.

Я давал ему аспирин, – едва шевеля губами, промямлил Семен Аронович.

– В какой камере сидит Завьялов и с кем? – продолжал допытываться парень, не сводя с перепуганного лица доктора холодного взгляда бесцветных рыбьих глаз.

– В камере номер восемь. Это самый льготный уровень, там сидят не по одному, а по двое. И только те, кто зарекомендовал себя хорошхм поведением и работой. Как только возникают проблемы с дисциплиной, заключенных сразу же переводят в одиночки… Завьялов шьет строительные руковицы. Его сосед по камере – бывший ученый-химик по фамилии Дронов. Сидит за то, что при помощи электроутюга, дрели и плоскогубцев самолично запытал до смерти несколько старух, собиравшихся выехать в Израиль на постоянное местожительство. Старухи те, по его мнению, намеревались нелегально вывезти из страны золотишко, накопленное их покойными мужьями.

– Хорошо, – покачал головой парень. Порывшись в боковых карманах куртки, он достал сигарету, закурил, демонстративно выпустил в лицо доктору густую струю едкого сизого дыма, а потом продолжил свою череду вопросов:

– Ты имеешь доступ в камеры?

– Только когда заключенный болен или нуждается в срочной помощи врача.

– Но возможность просунуть руку имеется?

– Простите, я вас не очень хорошо понял… – пробормотал Семен Аронович, неопределенно пожав плечами.

– Ничего, сейчас поймешь, сучий потрох! – усмехнулся его мучитель. – Для начала скажи-ка мне – какие болезни ты не в состоянии вылечить на месте и в каких случаях зеков приходится отправлять в областную тюремную больницу?

– Я хороший терапевт и неплохой хирург. Большинство болезней я лечу сам в нашем тюремном больничном отделении. И в тюремную больницу мы никого не отправляем. Исключение составляют разве что инфекционные болезни вроде холеры, тифа, гепатита. Такие больные опасны для окружающих и нуждаются в специальном стационарном лечении. За время моей работы в тюрьме был всего один подобный случай. Гепатит…

– Ну и отлично, – без особых эмоций кивнул парень. – Значит, если зек в какой-то камере вдруг неожиданно заболеет гепатитом, его отправят в тюремную больницу, которая находится здесь, в городе?

– Выходит, что так, – согласился доктор, уже начиная догадываться, куда клонит сидящий напротив человек. – Но я…

– Заткнись и слушай, – жестко пресек его парень, снова состроив на своем лице страшную гримасу. – Он, – негодяй пальцем указал на сидящего за столом Бориса Михайловича, – раздобудет для тебя ампулу с вирусом гепатита. Ты должен разбить ее в камере, где сидит Завьялов. А когда он заболеет, настоять на том, чтобы его перевели в областную тюремную больницу. Ты все понял, жидяра?!

– Я… не смогу… – заикаясь, пролепетал незадачливый торговец морфием, но был снова перебит, на этот раз довольно бесцеремонным способом – его просто схватили за грудки и несколько раз сильно встряхнули, так, что Семен Аронович даже умудрился прикусить язык.

– Сможешь! – прошипел его мучитель, на поверку оказавшись гораздо сильнее, чем доктор мог предположить на первый взгляд. – Иначе я сделаю так, что и ты, и твой друг, – парень снова кивнул на главврача центра «Элита», – окажетесь у тюремной параши! За торговлю наркотой. Впрочем, – он ненадолго замолчал, зловеще прищурив свои рыбьи, с опухшими красными веками глаза, – это он сядет, а тебя, Айболит херов, я лично придушу, а перед тем вырежу у тебя на спине тупым ножом шестиконечную звезду! Усек?

У Семена Ароновича не было оснований сомневаться в том, что произнесший эти страшные слова подонок не блефует. Ясно, что за ним стоят силы, с которыми лучше не шутить. К тому же доктор боялся даже представить, что с ним будет, узнай начальник тюрьмы полковник Карпов о том, что его приятель-врач втихаря приторговывает морфием. Да, доктор, как и большинство людей, любил деньги, но, разумеется, не до такой степени, чтобы ради них раньше времени сыграть в ящик!

– Если я… сделаю так, как вы просите… – начал было Семен Аронович, стараясь не смотреть на каменное изваяние в джинсах и кожаной куртке, но крепкие руки снова тряхнули его, едва не оторвав от кресла.

– Я – прошу?! Запомни, ты, жидовская харя, я никогда и ни у кого ничего не прошу! Я приказываю, ты понял, падла?!

– Да, да, извините… – прошептал насмерть перепуганный доктор. – Конечно, приказываете. Но… если я сделаю то, что вы мне приказываете, вирус гепатита может распространиться на всю тюрьму. Возникнет эпидемия. Тогда никого уже никуда не повезут – просто объявят карантин и пришлют врачей из города. Все старания станут бесполезными.

– Херня! – отрезал посланец мафии. – Если первым заболеет Завьялов, если ты настоишь, чтобы его незамедлительно перевели в больницу, то даже в случае эпидемии его уже не вернут обратно до окончания твоего поганого карантина. Так ведь?

– Возможно, – вынужден был согласиться Семеь Аронович. – Но как, скажите, я смогу попасть в камеру, если оба заключенных абсолютно здоровы?

– Сможешь, дружок, сможешь! Иначе я с тебя живьем шкуру спущу. Понял?!

Вместо ответа доктор опустил голову и тяжело вздохнул. Да и что он мог ответить?

Вот она и пришла, расплата за материальное благополучие последних лет.

Теперь он вынужден оплачивать вексель, самолично выписанный фортуне в тот злополучный день, когда впервые предложил Борису упаковку из двенадцати ампул морфия и получил взамен несколько шуршащих зеленых бумажек. Выхода не было.

Мысль рассказать о шантаже полковнику Карпову даже не приходила доктору в голову. Совершенно очевидно, что за махинации с наркотиками начальник тюрьмы не станет писать на него представление о награждении почетным орденом «За безупречную службу в рядах МВД».

– Я попробую сделать все, что вы… сказали, – едва шевеля губами произнес поникший и сломленный Семен Аронович. – Я зайду в камеру к Завьялову якобы для того, чтобы осмотреть его после недавней простуды… Не знаю, удастся ли мне это сделать завтра же…

– Чтобы через неделю максимум Завьялов был болен. В противном случае я гарантирую вам обоим «красивую» жизнь! Все!

Парень поднялся, презрительно потрепал доктора по щеке, гораздо сильнее, чем хватило бы для оскорбления, потом встретился взглядом с похожим на красный помидор Борисом Михайловичем, еще раз зловеще усмехнулся, швырнул окурок сигареты прямо на дорогой ковер, лежащий на полу кабинета главврача, и вышел за дверь. На некоторое время в помещении повисла гнетущая, тишина.

Первым зашевелился Борис Михайлович. Он тяжело вздохнул, удрученно покачал головой и оправдывающимся тоном сказал:

– Прости, если можешь, Сеня, но меня так сильно прижали, что просто не оставалось другого выхода. Этот подонок, что сейчас приходил, просто сопляк, шелудивый пес, который лает на того, на кого покажет хозяин. Как ты уже, наверно, сообразил, Завьяловым заинтересовались очень серьезные люди… Он им нужен на свободе! Живым! Слишком уж большими деньгами ворочал этот злодей.

Много тайн знает. Для достижения своей цели они не то что через нас с тобой – через кого угодно перешагнут. Ты же читаешь прессу, знаешь, каких высоких людей «заказывают». Что уж про нас-то говорить! Ну что тебе стоит разбить эту самую несчастную ампулу с вирусом в камере?! И они отстанут от нас, вот увидешь!

– Не отстанут… – тихо и обреченно обронил доктор, поворачиваясь к Резникову. – Ты дурак, если так думаешь. Зачем им свидетели? Сам только что сказал, что они переступят через любого. Когда Завьялов окажется на свободе, наши с тобой жизни будут стоить не дороже трамвайного билета.

– Ну и что нам прикажешь делать? – осторожно, почти шепотом, спросил Борис Михайлович, задрожав всем телом. Краска отхлынула от его лица, он стал белым как мел, видимо, осознав наконец безвыходность ситуации.

– Если я не сделаю того, о чем они просят, нас обязательно пришьют. Но нас уберут и в том случае, если Завьялов окажется на свободе. Так что остается только один выход – этот проклятый зек должен заболеть гепатитом, должен быть переведен в областную тюремную больницу, но не должен оказаться на свободе!

Лучше всего, если бы его пристрелили при попытке сбежать из больницы.

– Ты сам-то понял, что только что сказал, Сеня? – покрутил указательным пальцем у виска Резников. – Это сделать во сто крат труднее, чем позволить ему оказаться на свободе! К тому же совершенно невозможно, если не посвящать в дело тюремное начальство! Утопия!

– Ты прав, Боря, – кивнул доктор, доставая из кармана пиджака свою завернутую в целлофан трубку и набивая ее табаком. – Ты прав, мой план утопичен, но только в том случае, если для его осуществления мне придется расколоться перед полковником Карповым. Но не забывай, что на свете существуют и другие люди…

Сначала доктор даже испугался той невероятной на первый взгляд мысли, что неожиданно пришла в его голову сразу после ухода шантажиста. Но за прошедшие е того мгновения секунды он окончательно понял, что иного выхода у него нет. И если существует в мире хоть один человек, который способен ему помочь, то это именно он! К тому же Семен Аронович не сомневался ни на йоту – все, сказанное им этому человеку, но пойдет дальше и не будет рассказано ни Карпову, ни кому-либо еще.

Он вдруг вспомнил, что священник при вступлении в сан дает клятву перед Богом, что даже под страхом смерти никогда не откроет постороннему человеку тайну исповеди.

– У тебя есть ампула? – Доктор раскурил трубку, нетерпеливо поднялся с кресла и подошел к Резиникову.

– Ты что, с ума сошел? У меня здесь что, бактериологическая лаборатория?

Зайди к вечеру, «они» мне сами принесут ее, – испуганно произнес главврач. – Ты лучше объясни, что собираешься делать?

– Если я сейчас расскажу тебе все, что задумал, ты, вероятно, сочтешь меня полным идиотом, у которого от страха просто поехала крыша, – ответил Семен Аронович. – Но иного выхода я не вижу, так что придется нам в самом прямом смысле уповать на Бога и молить его, чтобы все закончилось благополучно.

– Ты, наверное, и впрямь спятил, – устало отозвался Борис Михайлович, беспомощно махнув рукой, мол, будь что будет. – Но даже если ты не хочешь раскрывать мне свой план целиком, то хотя бы намекни, у кого собираешься просить помощи. Уж не у черта ли с рогами?

– Нет, скорее наоборот. У отца Павла, – с загадочным видом произнес доктор. – У отца Павла, нового тюремного священника. Больше не у кого…

Спустя несколько секунд до ушей главврача коммерческого медицинского центра «Элита» донеслись звуки торопливо сбегающих по широкой мраморной лестнице шагов.

Глава 13

Когда водитель тюремного микроавтобуса вернулся обратно к своему «доджу», я уже дожидался его неподалеку, то и дело недвусмысленно поглядывая на часы.

– Отец Павел? – удивленно спросил он, и я с готовностью кивнул: мол, я уже давно здесь стою. Парень еще раз оглядел меня с головы до ног, выключил сигнализацию, открыл автобус и сел за руль, все еще время от времени удивленно поглядывая на меня в зеркало. Я был почти на все сто процентов уверен, о чем этот малый сейчас думает.

Сначала, думал водитель, являвшийся по совместительству и моим соглядатаем, странный священник чуть ли не отправил на тот свет самого неуправляемого и отчаянного зека во всей тюрьме – громилу Маховского. А сейчас этот непредсказуемый субъект в рясе сумел каким-то невероятным образом оказаться возле автобуса раньше, чем я сам, доблестный боец спецподразделения «Кедр»! Что-то здесь не чисто… Непонятно, как он смог незамеченным выйти из церкви? В каких местах успел еще побывать?..

– Как прогулялись по городу, батюшка? – не без умысла поинтересовался водитель, встретившись со мной взглядом в зеркале заднего вида.

– Спасибо, сын мой, хорошо. – Я перекрестился – Вот, свечей купил, книжек несколько… – Я показал на лежащий рядом со мной на соседнем сиденье портфель. – Красивый город Вологда, старинный…

– Куда заходили, если не секрет? – не унимался парень.

– В церкви был, в магазинах разных побывал, перекусил в столовой.

Красивый город, и люди живут спокойно, неторопливо…

После моего повторного ответа водитель почему-то больше не горел желанием продолжать расспросы. Наверное, ему не очень улыбалась перспектива в третий раз услышать, что Вологда – красивый город. Так мы и ехали до Каменного в полном молчании.

Переправившись через деревянный мост и после окончания досмотра, в основном направленного на проверку содержимого моего портфеля, мы покинули каменный мешок и въехали на территорию тюрьмы.

Водитель автобуса, видимо, сразу же побежал в кабинет к полковнику Карпову докладывать о плачевных результатах своей слежки за странноватым батюшкой, а я пошел к себе в домик, чтобы немного отдохнуть после утомительной дороги.

Отдых получился несколько скомканным. Через полчаса скрипнула входная дверь, и я увидел стоящего на пороге майора Сименко.

– Как съездили, отец Павел? – рассеянно поинтересовался он, но было совершенно понятно, что начальник охраны пришел не для того, чтобы спросить о моих впечатлениях от трехчасовой прогулки по Вологде. – Вы еще не забыли мое недавнее предложение относительно спортивного зала? Через тридцать минут у нас плановая тренировка, так что, если вы решите на нее заглянуть, я буду рад.

– Как себя чувствует Маховский? – вместо ответа спросил я. – Ему уже лучше, надеюсь?

– Он в сознании, – уголки губ Сименко дрогнули, – а поскольку доктор уехал вместе с вами и вернется только завтра днем, больше мне добавить нечего.

Разве что за исключением просьбы моих парней показать им тот самый прием, при помощи которого вы, батюшка, так легко и непринужденно избавились от «мертвого» захвата Маховского.

– «Мертвых» захватов не бывает, майор, и вы сами, как командир и практик, должны это знать не хуже меня.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, и я терпеливо ждал, пока мой нежданный гость скажет то, ради чего он, собственно, пришел. Майор не заставил себя долго упрашивать. Как и большинству знающих себе цену командиров, неуверенность была ему чужда.

– Скажите мне, отец Павел, как бывший военный действующему офицеру: в каком вы были звании, когда уволились из армии и поступили в духовную семинарию? – Сименко сделал несколько шагов, пододвинул стул и уселся на него, словно кавалерист на лошадь.

– Капитан ВДВ. – Скрывать сей значительный факт своей биографии не было смысла, и я ответил правду. К тому же, как священник, я не имел права обманывать. Другое дело, что я мог не говорить о том, о чем не хотел, пока меня об этом не спрашивали.

– Я примерно так и думал, – уповлствореяно умыкнул Сименко, и в его глазах я заметил хитроватый блеск. – Тогда, если не возражаете, вопрос главный… Было ли просто случайным стечением обстоятельств то, что именно бывший офицер воздушно-десантных войск, по одному ему известным причинам впоследствии ставший священником, был направлен к нам, в закрытое спецучреждение строгого режима? Не кажется ли вам странным такое удивительное совпадение?

– Нет, не кажется, – совершенно невозмутимо ответил я. – Но я не исключаю возможности, что при принятии решения о моем направлении в вашу тюрьму учитывалось то обстоятельство, что, в отличие от многих других служителей Господа, в экстремальной ситуации я смогу постоять за себя. Если вы, сын мой, находите в такой предусмотрительности высшего церковного руководства нечто странное – что ж, это ваше право. Но в таком случае я хотел бы вам напомнить, что еще в древние времена монахи затерянных на Тибете буддистских монастырей не считали зазорным тренировать не только свой дух, но и свое тело. Да и на Руси это приветствовалось. Вспомните хотя бы монаха Троицко-Сергиева монастыря Пересвета, вышедшего на поединок с татарским богатырем Темир-мурзой перед началом битвы на Куликовом поле. Так что, майор, я не вижу в моем пребывании здесь чьего-то особого умысла, за исключением того, о чем я уже упомянул.

– Достойный ответ, отец Павел! – На сей раз Сименко выдавил на лице улыбку. – Так как насчет тренировки тела, а?

– Подумаю. Но сегодня – нет, уж извините. – Я поднялся с кровати, давая тем самым понять, что буду не против, если спустя пару секунд в этой тесной комнатушке вместо двух человек останется только один.

Сименко все понял и поднялся со стула, бросив короткое «дело ваше». В окно я увидел, как он быстрым шагом идет по территории внутреннего двора к главному корпусу.

А на следующий день, когда я в сопровождении охранника шел по коридору второго этажа после посещения двух заключенных, ко мне подошел чем-то обеспокоенный тюремный врач и заговорил странным для него голосом, в котором я впервые не уловил самоуверенности. Семен Аронович взял меня за рукав рясы и спросил:

– Отец Павел, мы могли бы с вами встретиться сегодня? Я хочу поговорить…

– Неужели, доктор, после нашего последнего разговора в автобусе вы так быстро созрели для того чтобы впустить в свое сердце православную веру?! – пошутил я. Но, вопреки ожидаемому, не заметил на лице Семена Ароновича ответной иронии. Значит, тема нашего предстоящего разговора была явно нешуточной. Может, доктор хочет мне сообщить, что я несколько передозировал удар, нанесенный вчера утром Маховскому, и его пациент сейчас балансирует на грани жизни и смерти?

Если так, то это было бы не слишком радостное известие.

– Вы не торопитесь? Мы можем прямо сейчас пойти к вам? – настаивал Семен Аронович, и я согласился.

– В чем дело? – спросил я, как только мы отдалились от главного корпуса на достаточное расстояние и я мог быть уверен, что глядящий нам вслед охранник не может нас слышать. – Что-нибудь серьезное случилось?

– Да, вы правы, отец Павел, – доктор говорил шепотом. – И вы даже не представляете себе, насколько все серьезно! Но прежде чем я расскажу вам про ту ужасную ситуацию, в которой я оказался, вы должны мне пообещать, что все сказанное не пойдет дальше…

– Исповедь никогда не подлежит огласке, если только сам исповедующийся не пожелает обратного.

Мы пересекли тюремный двор и, не встретив ни единой души, зашли ко мне.

Я предложил доктору сесть на стул, а сам расположился напротив, на кровати, не сводя с него вопрошающих глаз. Наконец Семен Аронович поднял на меня растерянно-блуждающий взгляд и произнес совершенно удививший меня монолог.

– Отец Павел, я – преступник, заслуживающий самого строгого наказания! Я достаточно долгое время продавал выделяемые мне для медицинских нужд ампулы морфия и имел за них довольно приличные деньги. Случилось так, что моим покупателем был человек, связанный с какой-то бандитской группировкой. До вчерашнего дня я об этом даже не догадывался. Я думал, что этот человек – такой же, как и я, врач, получающий мизерную зарплату и желающий хоть как-то улучшить свое материальное положение. Пусть даже таким, не слишком чистоплотным, способом. Сами знаете, какое сейчас трудное время! Но вчера, когда я получил новую партию медикаментов и принес ему на продажу морфий, в его кабинете меня поджидал совершенно незнакомый мужчина, явно принадлежащий к организованной преступности. Он в ультимативной форме потребовал от меня, чтобы я пронес в тюрьму ампулу с вирусом гепатита А и разбил ее в камере номер восемь, где содержится бывший банкир и главарь банды Тимур Завьялов. – На лбу у доктора выступил пот, руки его дрожали. – Сразу же после установления диагноза таких больных, согласно инструкции, следует незамедлительно отправить на лечение в областную тюремную больницу, в Вологду. А сбежать оттуда – дело техники. Это вам не тюрьма особого назначения… Понимаете, о чем я говорю?

– Конечно, доктор. Продолжайте!

– Если я откажусь выполнить «их» условия и Завьялов не заболеет гепатитом и не окажется за пределами острова, мне и моему знакомому, который лишь под давлением обстоятельств был вынужден сдать меня дружкам Завьялова, грозит гибель. Если же я расскажу о шантаже и планируемом побеге заключенного полковнику Карпову, то и при таком раскладе живым из этой передряги мне не выбраться. Уж точно не выбраться! У меня только один путь к спасению, только один… – Доктор умоляюще посмотрел мне в глаза.

– Какой же именно?.. – Я не догадывался, какой хитроумный ход придумал Семен Аронович, чтобы спасти свою голову, но уже понял, что в предлагаемом им спектакле одну из главных ролей придется сыграть мне.

– Я подумал, отец Павел, что если Завьялов действительно заболеет гепатитом и его переведут в городскую тюремную больницу, но ему не удастся сбежать, поскольку попытка побега будет жестко пресечена, в таком случае у меня есть шанс… Бандиты не дураки и прекрасно поймут, что единственный способ вызволить своего дружка упущен ими безвозвратно. Даже если представить себе, что после неудачной попытки побега Завьялова все же оставят в больнице, то ему уж точно постараются обеспечить такую охрану, что о побеге можно забыть. Да и с меня взятки гладки – я сделал все, что в моих силах. – Доктор развел руками. – Вся загвоздка такого плана состоит в том, чтобы… – Доктор замялся. – В общем, в больнице вместе с Завьяловым должен очутиться человек, знающий о том, что заключенный специально заражен инфекционной болезнью. Этот человек, следовательно, должен быть и в курсе того, что в самое ближайшее время будет предпринята попытка освободить Завьялова. Механизм побега, скорее всего, ими заранее отработан. Возможно, они подкупят несколько человек из медицинского персонала и охраны. К новому «пациенту» первое время всегда повышенное внимание, потом оно постепенно притупляется. Особенно если больной оказывается спокойным и послушным. Попытка побега будет предпринята, как я думаю, где-то в коротком промежутке в два-три дня между выздоровлением и отправкой обратно на Каменный. Деталей побега я, естественно, знать не могу. Главное, чтобы они стали известны человеку, находящемуся вместе с Завьяловым в больнице. Он должен заранее знать, что и когда должно произойти…

– Вы действительно попали в чрезвычайно неприятную ситуацию, Семен Аронович, если не сказать больше, – ответил я, чрезвычайно удивленный изощренностью ума тюремного доктора. – То, что с вами произошло, есть не что иное, как кара Небесная за грех торговли ядом, убивающим миллионы людей во всем мире. Согласен, что единственный для вас способ избежать смерти – это не допустить побега Завьялова. Но для этого, возможно, есть гораздо более простое решение, чем специально заражать его инфекционной болезнью, направлять в тюремную больницу Вологды, а после пытаться не допустить, чтобы он оказался на воле. Можно поступить иначе…

– Поздно, отец Павел! – Доктор опустил голову, якобы заинтересовавшись состоянием шнурков на своих ботинках. – Уже слишком поздно…

– Как поздно? О чем вы говорите? – резко спросил я, уже догадываясь, к чему он клонит.

– Уже слишком поздно, – повторил доктор, едва шевеля губами. Он поднял на меня бледное лицо и произнес, выделяя каждое слово:

– Два часа назад я разбил ампулу с вирусом гепатита в камере, где сидят Завьялов и Дронов, и незаметно вылил ее содержимое в кружку с водой Завьялову. Через неделю или чуть позже у него поднимется температура, появятся тошнота и рвота. А еще через несколько дней, когда пожелтеет кожа, я поставлю диагноз «гепатит». Если Завьялова не переведут в тюремную больницу и не начнут интенсивное лечение, у него откажет печень. Но, думаю, до этого не дойдет…

– Зачем вы это сделали, доктор?! – Я готов был броситься на него с кулаками, лишь бы выплеснуть весь закипевший во мне гнев. С момента моего пребывания в тюрьме это был уже третий случай, когда я, после многолетнего перерыва, очень жаждал применить грубую физическую силу.

– Простите меня, батюшка, но иного выхода у меня не было. Не знаю, что вы хотели предложить, но теперь это уже не имеет значения. Остался лишь вариант, о котором я вам только что рассказал. Вариант, при котором помочь мне и моему другу остаться в живых и не допустить побега убийцы, на счету которого не меньше десятка трупов, можете только вы один! Еще раз простите меня, но…

Но я не хочу в тюрьму! Я не хочу умирать! Не хочу!

– Успокойтесь немедленно! – Я встал, подошел к доктору и тряхнул его за плечи. – Не хватало только, чтобы вы сейчас закатили истерику!

Семен Аронович посмотрел на мои руки, несколько раз переведя взгляд с одного запястья на другое, а потом неожиданно сжал их в своих дрожащих ладонях.

– Если бы я не был уверен, что вы можете мне помочь, отец Павел, я не стал бы сюда приходить. Вы единственный человек, который может предотвратить сразу три преступления – два убийства и побег особо опасного преступника, у которого руки по самые локти в крови! И это не считая жертв, что, возможно, появятся во время побега Завьялова из больницы!.. Иного выбора, чем согласиться на мое предложение или, зная все, позволить людям погибнуть, у вас просто нет…

Я с удивлением заметил, что в голосе доктора, еще недавно просящем и неуверенном, начинают проскальзывать жесткие нотки.

– Конечно, если вы надумаете доложить полковнику Карпову о готовящемся заговоре, то тем самым вы тоже сможете предотвратить побег Завьялова и вдобавок выведете на чистую воду незадачливого торговца наркотиками, из-за своей неуемной жажды денег попавшего в ужасную передрягу. Но тогда вы нарушите клятву, данную перед Богом, и перестанете быть священником. Хотя где гарантия, что вы на самом деле им являетесь? За всю свою сознательную жизнь я, знаете ли, ни разу не встречал священника, который владел бы приемами рукопашного боя лучше, чем бойцы специального подразделения охраны МВД! Если вы истинный священник, то согласитесь мне помочь. Если нет, – Семен Аронович тяжело вздохнул, – то мне больше не на кого уповать… До свидания, батюшка! Надеюсь, я отнял у вас не слишком много вашего драгоценного времени… Хотя что значит время для человека, который всю свою сознательную жизнь готовится к встрече с вечностью?..

Даже через четверть часа после того, как за доктором захлопнулась входная дверь, я все еще пребывал в состоянии полной растерянности. Впервые в жизни я стал заложником собственной совести.

Глава 14

Примерно через неделю после описываемых событий белый шестиметровый «линкольн» плавно свернул с ближайшей к нью-йоркскому Сентрал-парку улицы и остановился возле площадки, на которой, выстроившись в ряд, стояли приготовленные для сдачи в прокат велосипеды. Пожилой негр, хозяин пункта проката, оторвал полусонный взгляд от свежего утреннего выпуска «Вашингтон пост» и удивленно посмотрел на роскошный автомобиль.

Из открывшейся двери «линкольна» сначала появились коричневые лакированные ботинки, а потом вылез, разгибаясь, широкоплечий мужчина лет пятидесяти, коротко стриженный, с широкими скулами, почти безошибочно выдающими в нем славянина. За последние годы в Нью-Йорке появилось столько русских, что хозяин прокатного пункта научился узнавать их практически с первого взгляда.

Они отличались от белых американцев англо-саксонского происхождения так же явно, как негры, вот уже десять с лишним поколений живущие в Новом Свете, отличаются от своих сородичей из Сенегала или Заира.

Мужчина был одет в дорогой элегантный костюм классического покроя, который явно не годился для утренних поездок на велосипеде. Старик негр печально вздохнул и снова уткнулся в «Вашингтон пост». Сегодня у него был явно не лучший день.

– Как бизнес, мистер?..

Оторвавшись от газеты, старик поднял недоуменный взгляд на остановившегося рядом элегантного мужчину с тростью. Его серые глаза смотрели на удивление тепло и дружелюбно.

– Какой тут бизнес, сэр, сплошное расстройство! – Старик покачал головой и пожал плечами. – Когда солнце и тепло, еще не так плохо, а сейчас клиентов практически нет. Может, вы хотите прокатиться? А?

– Возможно, как-нибудь в другой раз, мистер! – рассмеялся русский, обнажив два ряда белоснежных керамических зубов. – Кстати, а сколько стоит прокат велосипеда?

– Пять долларов. А что?

– Ничего, – спокойно ответил мужчина, доставая из внутреннего кармана бумажник и вытаскивая оттуда зеленую бумажку. – Просто будем считать, что сегодня я сделал свой первый взнос, о'кей? – Он протянул деньги негру, еще раз улыбнулся и направился в глубину Сентрал-парка.

Старик проводил его удивленным и растерянным взглядом, после чего опустил глаза на банкноту достоинством в двадцать долларов.

Человек из лимузина прошел по аллее несколько десятков метров и опустился на свободную скамейку, сложив руки поверх золотой ручки трости.

В эти утренние часы в парке было немноголюдно, лишь редкие бегуны с неизменно прижатыми к ушам наушниками от плеера то и дело появлялись и пропадали из виду за ближайшим поворотом да нью-йоркские бродяги, совершающие свой традиционный утренний обход окрестных мусоросборников.

Мужчина провожал их отсутствующим, безразличным взглядом, то и дело поднимая глаза в сторону ближайших к парку небоскребов, сквозь узкие промежутки между которыми пробивались лучи встающего над огромным мегаполисом оранжевого солнца.

Он поднял левую руку, отодвинул манжету рубашки и посмотрел на циферблат «ролекса». Без одной минуты семь. Если через пятьдесят девять секунд не появится бегун в красном спортивном костюме и не сядет рядом на скамейку, он поднимется и так же спокойно вернется назад к лимузину, после чего сядет в салон и уедет в один из небоскребов Манхэттена, в офис на сорок седьмом этаже.

Но тут слева послышался легкий, торопливый шорох отталкивающихся от асфальтовой дорожки кроссовок, и вскоре из-за кустов выбежал невысокий худощавый мужчина в красном спортивном костюме. Он поравнялся со скамейкой и присел рядом с человеком в костюме.

– Доброе утро, Сергей Сергеевич, – переводя учащенное от бега дыхание, поздоровался любитель утренних пробежек, пытаясь встретиться взглядом со своим соседом. Но тот даже не повернул головы, ограничившись лишь едва заметным кивком. – По-моему, я не опоздал.

– Как идут дела, Константин? – сухо спросил мужчина с тростью. – Через месяц заканчивается срок, отведенный тебе и твоим людям для того, чтобы возволитъ из тюрьмы Тимура. Я хотел бы знать, какие шаги предприняты и что ты собираешься делать в ближайшие четыре недели.

– Мы долго работали над этим, вы знаете, – начал обрисовывать ситуацию «спортсмен», расстегнув дo половины молнию на куртке. – Первая цель – добиться изменения приговора – нами достигнута, – с достоинством отрапортовал он. – Следующим шагом должно стать его временное вызволение из тюрьмы на Каменном.

Нельзя даже и думать, чтобы организовать побег из этой островной крепости.

Единственным поводом, когда заключенный может покинуть этот каменный мешок, является серьезное инфекционное заболевание, лечить которое в тюремной санчасти невозможно. Тогда его перевозят в областную тюремную больницу, куда отправляют на лечение всех зеков области. А это – совсем другое дело… Для начала мы решили прощупать тамошнего доктора и вскоре выяснили один очень обрадовавший нас момент. Оказывается, этот тип втихаря приторговывает морфием, выделяемым ему для медсанчасти тюрьмы, А покупает у него ампулы не кто иной, как главврач коммерческого медицинского центра «Элита», находящийся в хороших отношениях с вологодскими «братками»! – Константин не сдержался, чтобы не улыбнуться во весь рот. – Дальше было уже проще. Мы добыли в одном из медицинских исследовательских институтов ампулу с вирусом гепатита А и заставили врача вылить ее содержимое в кружку Завьялова…

– Как заставили? – резко перебил Сергей Сергеевич.

– Ну, как обычно, – ухмыльнулся «спортсмен». – Припугнули малость. – Комстакшн провел ребром ладони по обросшей щетиной шее. – Чик – и все! Сразу согласился!

– А где гарантия, что он сразу же после разговора с вашим человеком не рассказал о шантаже начальнику своей тюрьмы или, еще хуже, не побежал в ФСБ?

– Для этого жалкого типа сейчас главное, чтобы его махинации с морфием не стали известны начальнику тюрьмы, так что он будет делать все, что скажут.

– Что из себя представляет начальник тюрьмы особого назначения? – сухо спросил Сергей Сергеевич, впервые с момента начала разговора повернув свое лицо к собеседнику. – Узнавали?

– Конечно. Полковник даже в туалет без охраны не ходит. Работать через него нет никакого смысла. Повернутый на службе мент. Никаких шансов. Да через врача и проще гораздо! Он уже работает. В ближайшие дни Тимура должны перевести в областную больницу, а уж тогда…

– Что «тогда»? Надеюсь, план побега уже просчитан и обойдется без случайностей?

– Да, схема уже отработана, а нужным людям заранее заплачено. Конечно, гарантировать благоприятный исход дела на все сто процентов я не могу, но, думаю, восемь шансов из десяти, что через месяц или чуть позже Завьялов окажется на свободе и вы сможете с ним встретиться лично, хоть на этой скамейке.

– Мне лучше знать, где и с кем встречаться.

– Да, разумеется, – поспешно бросил Константин, сообразив, что в разговоре с боссом позволил себе излишнюю вольность.

– Ты лучше расскажи мне о плане побега. Может, я внесу дополнительные коррективы. В конце концов, это мои деньги лежат в латвийском банке на счете этого придурка и пока он не окажется на свободе – можно считать, что их просто не существует! Да если бы я мог найти хоть малейшую возможность выудить из банка эти три с половиной миллиона без его помощи – на кой черт он мне тогда вообще был бы нужен?! Гнил бы, скотина, в своей поганой тюрьме до конца дней и вспоминал райские денечки, когда швырял деньгами направо и налево! Он ведь последнее время совсем зарвался! Самолично участвовал в кровавых разборках, садист!

Сергей Сергеевич замолчал, решив что пора остановить прорвавшийся наружу фонтан зреющего в нем негодования относительно глупости совершенных Завьяловым поступков.

– Ладно, рассказывай. Подробно.

– Значит, такая комбинация… – Константин несколько раз покусал верхнюю губу, видимо собираясь с мыслями, а потом начал излагать суть придуманного им плана. – Тимура, как известно, привозят в больницу с диагнозом гепатит. Для начала ему нужно дать возможность вылечиться. За это время его навестит наш человек из охраны и введет в курс дела. Деньги, реквизит и инструкции он, надеюсь, уже получил. Потом, после выздоровления Завьялова, главврач больницы пошлет врачу с Каменного уведомление, что пора забирать пациента. Это будет сигналом к началу операции. В назначенный день, по заранее имеющейся договоренности с управлением мест заключения, где у нас есть свой человек, в больницу пропустят двух журналистов – мужчину и женщину. Они действительно самые настоящие журналисты и до последнего момента ни о чем не будут догадываться. Кандидатуры уже намечены. Один из них примерно такого же телосложения, что и Тимур.

Оба, согласно заданию редакции, прибудут для того, чтобы взять интервью с помилованным смертником, волею случая оказавшимся вне пределов неприступного и закрытого для посещений Каменного. Главный редактор журнала, который должен направить их в командировку, тоже наш человек. Итак, журналисты в сопровождении нашего человека из охраны заходят в одиночную палату к Тимуру. Охранник «выключает» журналиста и предупреждает женщину, чтобы молчала, если хочет остаться живой. Потом Тимур одевает одежду журналиста и приклеивает принесенную охранником фальшивую «растительность». Самое главное – дойти до выхода из больницы. Около ворот их будут поджидать две наши машины, разукрашенные под ГАИ. Эскорт с мигалками отвозит Тимура на аэродром, откуда он самолетом летит в Питер. На всякий случай документы для него уже готовы – паспорт, загранпаспорт и водительские права. А девку – в расход.

– Подожди, подожди! – Сергей Сергеевич поднял ладонь правой руки. – Все это весьма забавно, но я вот что в толк не возьму – зачем вообще понадобилась журналистка?

– План побега просчитан двумя профессиональными психологами, – с гордостью сообщил Константин. – Они считают, что если рядом с журналистом-мужчиной и сопровождающим его охранником будет находиться еще и смазливенькая девочка, то внимание контролеров к выходящему Тимуру будет ослаблено не менее чем на шестьдесят процентов. К тому же… – слегка нахмурился «спортсмен», – если контролеры на выходе заподозрят что-то неладное, Завьялов может схватить девчонку и использовать ее в качестве заложницы, тем самым заставив их открыть ворота. Для этого он заранее заберет у охранника пистолет, сделав вид, что и тот является его заложником. Главное – сесть в машину, а дальше мы гарантируем скоростную доставку клиента в нужную точку, в данном случае – в город на Неве. Вот такой план, Сергей Сергеевич. Ну, как он вам?

– Мне кажется, в нем слишком много «если». Если девчонка не станет кричать как сумасшедшая, переполошив всю охрану… И так далее. Но, как я понимаю, другой возможности освободить нашего товарища больше нам не представится…

Мужчина с тростью усмехнулся и кивнул, как бы давая тем самым Константину «добро» на Я осуществление задуманного плана, после чего сразу же поднялся со скамейки; следом за ним вскочил и «спортсмен».

– Скажите, Сергей Сергеевич, – осторожно поинтересовался он, застегивая молнию на красной куртке. – Что мы будем делать с Тимуром, после того как он переведет вам деньги со своего счета в Латвии? Три с половиной миллиона…

– Что будем делать? – На одутловатом лице «крестного отца» вдруг появилось удивленное выражение. Он широко улыбнулся, продемонстрировав Константину чудеса современной стоматологии, и укоризненно покачал головой, словно был добрым учителем математики, объясняющим простейшую задачу маленькому несмышленышу-первоклашке. – А ты подумай!

Развернувшись к собеседнику спиной, респектабельный господин в элегантном костюме не спеша направился по пешеходной дорожке обратно к велосипедной стоянке, рядом с которой его терпеливо дожидался длинный, как кишка, белый лимузин с тонированными стеклами.

Глава 15

Семен Аронович пришел за ответом на следующий день. Впрочем, помимо этой, сугубо конспиративной, цели повторный визит доктора имел и непосредственное отношение к его профессии. За свою жизнь я доставил многим врачам сомнительное удовольствие собирать в единое целое мой истерзанный войной организм, но чтобы подхватить банальную простуду, как бы она там ни называлась, – такое со мной случилось впервые.

Утром я проснулся весь в жару, с невыносимой головной болью и периодически плавающими перед глазами стеклянными червячками, которые иногда появляются у совершенно здорового человека после того, как он резко вскочит на ноги из положения лежа или поднимет слишком тяжелый предмет. Я снял телефонную трубку и сообщил дежурному, что желаю поскорее увидеться с нашим доктором.

Семен Аронович появился уже спустя десять минут, сжал мое запястье своими холодными пальцами, подсчитывая количество ударов сердца, потом достал из чемоданчика термометр и сунул мне под мышку.

– У вас сильная простуда, милейший, – вынес он наконец свой вердикт. – И температура тридцать девять и две. Где это вас так угораздило? Наверное, во время поездки в Вологду. Вас, батюшка, продуло ветерком из открытого люка на крыше автобуса! По крайней мере, на пути туда, когда мы имели удовольствие ехать вместе, вы сидели точно под ним. Правильно?!

Я напряг память и молча кивнул. Говорить не хотелось.

– Так и есть, – удовлетворенно кивнул доктор, достал из чемоданчика большой стеклянный флакон с буроватой маслянистой жидкостью, пластмассовый стаканчик, наполнил его до краев и протянул мне:

– Пейте. И далее каждые два часа делайте то же самое. Завтра к вечеру температура, надеюсь, спадет и вы снова придете в форму.

Я влил в себя содержимое стаканчика, показавшееся мне совершенно безвкусным, и опустил голову на горячую подушку. Любое шевеление требовало огромных усилий и вызывало уже знакомый мне образ стеклянных червячков, вне зависимости от того, были в этот момент открыты мои глаза или нет.

– Ну? – поинтересовался доктор, глядя сверху на мои мучения. – Как?

– Никак, – ответил я, облизнув мокрые губы, – пока никак. Может быть, позднее, когда подействует…

– Ладно. Лежите и постарайтесь, если получится, заснуть. И не забывайте про лекарство. – Он посмотрел на флакон, на боку которого была наклеена пестрая этикетка с китайскими иероглифами. – Дрянь, конечно, но зато быстро помогает.

Все-таки что бы ни говорили, а наши узкоглазые соседи знают толк в народной медицине! Знаете, отец Павел, говорят, что эту штуковину настаивают на сотне лесных трав, растущих только в Китае, примешивая к ним змеиный помет. Да вы не волнуйтесь, уже опробовано мною лично. В прошлую зиму. Сутки – и болезни как не бывало! – Семен Аронович ненадолго замолчал, видимо прикидывая, стоит или нет начинать со мной разговор на серьезные темы, когда я обеспокоен проблемами личного характера, но желание поскорее узнать мое решение относительно готовящегося побега Завьялова все-таки возобладало, и доктор, выбрав, как ему казалось, подходящий для вопроса тон, решил осторожно прозондировать почву.

– Отец Павел!.. Возможно, у вас не было достаточно времени, чтобы подумать над моим предложением относительно…

– Я согласен, – прохрипел я, не открывая глаз. – Нельзя ему позволить снова оказаться на свободе!..

– Я знал, что вы согласитесь мне помочь! – доктор не скрывал своей радости. – Уверен, у нас все обязательно получится!.. Тогда, если вопрос окончательно решен, поступим таким образом. – Семен Аронович поспешил выложить свои соображения немедленно. – Я как можно быстрее постараюсь поставить вас на ноги. Думаю, уже послезавтра вы будете в полном порядке. Потом я констатирую гепатит у Завьялова и, скорее всего, у Дронова, его соседа по камере, и постараюсь настоять на отправке их в областную тюремную больницу. Лечение займет не меньше месяца. После чего главный врач больницы позвонит мне и скажет, чтобы я забирал обратно своих зеков.

– Подождите… А каким образом я сам окажусь в тюремной больнице? Может, вы и меня уже заразили гепатитом?

– Как можно, батюшка! Как можно! – замахал руками Семен Аронович. – Просто я нахожусь в очень хороших отношениях е главврачом этой больницы…

– Он что, тоже покупает у вас ворованный морфий? – Язвительная и совсем нехарактерная для меня реплика сама собой слетела с языка. Видимо, здесь не последнюю роль сыграла высокая температура.

– Нет, ему я ничего не продавал. Просто у нас нормальные деловые отношения, основанные на взаимоуважении и, если можно так сказать, взаимном доверии. Я думаю, он не откажется, если я попрошу его поместить на время в свою больницу нашего тюремного священника, у которого неожиданно ухудшилось самочувствие из-за не дающей покоя вот уже много лет контузии, полученной им еще во время службы в Советской Армии. Вас поместят в отдельную палату «для своих». Отделение для «обслуживающего персонала» находится у них на том же этаже, что и отделение активной терапии, где после перевода из инфекционного окажутся Завьялов и Дронов. Главврач по моей просьбе не только организует вам медицинское обслуживание на высшем уровне, но и разрешит посещать поправляющих свое здоровье заключенных и вести с ними душеспасительные беседы.

– Почему вы так в этом уверены? – спросил я.

– Потому что я уже говорил с ним на этот счет, – неожиданно и очень спокойно ответил доктор. – К тому же, отец Павел, в больнице отнюдь не такой строгий внутренний режим, как здесь. Внешняя охрана – Да, серьезная, с тремя рядами «колючки» и караульными вышками, а внутренний режим значительно мягче.

Как-никак, больные, хоть и зеки… Я почти уверен, что у вас, священника, будет возможность более-менее свободно передвигаться по больнице. – Семен Аронович закрыл свой чемоданчик с медикаментами и поднялся со стула. – А сейчас, отец Павел, попробуйте заснуть. Не буду больше вам действовать на нервы. Я прекрасно понимаю, как себя чувствует человек, у которого высокая температура! До свидания. И помните – вы моя единственная надежда.

Часть 2

Анжелика

Глава 16

Красный «мерседес», проскочив запрещающий сигнал светофора, резко затормозил, остановившись у бордюра и недовольно урча мощным двигателем. На еще влажном после недавно прошедшего дождя асфальте изогнувшейся в сторону змейкой остался отпечаток его широкого, более двадцати сантиметров в ширину, протектора.

Инспектор ГАИ, неизвестно откуда появившийся сразу же за перекрестком и ловко взмахнувший своим полосатым жезлом, довольно провел ребром ладони по пышным усам и вальяжно направился к водительской двери роскошной иномарки.

Сержант Голубев любил, когда правила дорожного движения нарушались вот такими богатенькими самолюбивыми лихачами. Совсем не то, что потрепанные, грязные от передвижения по грунтовым дачным дорогам, двадцатилетние «Жигули» и «Москвичи», владельцы которых чуть ли не на коленях начинали умолять «товарища сержанта» применить к ним самый минимальный штраф, иначе их дырявый семейный бюджет, чудом держащийся на плаву лишь благодаря постоянным ковыряниям в огороде, даст непоправимую трещину. С этими больше нервов, чем денег. А вот «крутые» – совсем другое дело! Здесь можно сорвать деньгу сразу за несколько позиций.

"Здравствуйте, я инспектор ГАИ такой-то… Ваши права и техпаспорт, будьте любезны… Что-то мне печать здесь не нравится… Какая-то она размытая… Что? Меня не интересует, где вы покупали свою машину, я привык верить тому, что вижу… Откройте капот… Номера случаем не перебитые?..

Сегодня утром одну точно такую же машину угнали с улицы Марата… Откуда я знаю, может, у вас механик знакомый как спринтер работает… Откройте багажник… Аптечка, знак аварийной остановки, огнетушитель имеются?.. Откройте аптечку… Почему валидол с просроченным сроком годности? А кто знает?.. Сейчас проедем с вами в отделение, я вам правила покажу, если вы забыли. Там черным по белому написано: все находящиеся в автомобильной аптечке лекарства должны иметь определенный срок годности… А у вас что?.. Вот именно!.. Так… А колеса почему вовремя не меняем, товарищ водитель, а?! Посмотрите на свой протектор!..

Вот, слева… Какой должна быть минимальная остаточная величина?.. Ах, не помните?.. Тогда я вам напомню… Что вы мне деньги суете, я вам еще ничего не сказал… Без квитанции?.. Можно и без квитанции… Сколько здесь?.. Хорошо, езжайте… Только смотрите, там, на Приморском, за мостом, тоже наряд стоит…" Примерно на такой разговор с нарушившим правила водителем красного «Мерседеса-300» и рассчитывал сержант Голубев, останавливаясь возле водительской двери и настойчиво стуча пальцами по тонированному до черноты стеклу. Кстати, вот и еще один пунктик прибавляется… Минимальная светопропускаемость должна быть не менее семидесяти процентов, а здесь и двадцати-то не наберется.

– Инспектор ГАИ старший сержант Голубев, – не глядя на плавно опускающееся вниз стекло, лениво пробормотал себе под нос гаишник. – Правила движения почему нарушаем, а, товарищ водитель?

– Извините меня, пожалуйста, но я очень тороплюсь. У меня через десять минут интервью с губернатором Санкт-Петербурга, в мэрии, – ответил донесшийся из мягкого кожаного чрева «мерседеса» ангельский женский голосок, моментально толкнувший Голубева в коленки и низ живота. – Вот, пожалуйста, мое журналистское удостоверение. Видите? Анжелика Гай, еженедельник «Невский репортер». – И изящная загорелая ручка с золотым колечком и нежно-розовыми ноготками протянула сквозь образовавшуюся в боковой двери пустоту закатанный в тонкий прозрачный пластик прямоугольник с маленькой цветной фотографией и большой синей печатью. На застывшего сержанта из глубины салона пахнуло дурманящей смесью дамских ментоловых сигарет и изысканных духов «Органза».

– Анжела?! – Голубев растерянно хлопал глазами, глядя на улыбающуюся блондинку с длинными роскошными волосами и с трудно объяснимым внутренним чувством узнавая в этой супердевочке свою бывшую одноклассницу и первую любовь Анжелу Андрееву, с которой они не виделись с самого выпускного вечера в школе.

Да, однажды он уже слышал краем уха от кого-то из бывших одноклассников, с кем поддерживал отношения, что самая красивая девочка Васильев-скоро острова теперь сменила фамилию и работает журналисткой в одном из стремительно завоевывающих популярность питерских журналов. И что у нее, дескать, есть очень богатый и высокопоставленный покровитель. В этом, к слову сказать, он, рядовой питерский гаишник, не видел ничего из ряда вон выходящего, поскольку если и были в городе на Неве женщины, заслуживающие жить как королевы, то Анжела, несомненно, принадлежала к их числу. По крайней мере, так считал когда-то без ума влюбленный в свою одноклассницу Игорь Голубев, стоящий сейчас на дороге с полосатой милицейской палкой в руке и во все глаза таращившийся на ослепительно красивую даму в обтягивающей роскошную грудь красной водолазке.

– Привет, Игорек. Как дела? – весело ответила Анжела, сразу же узнав бывшего соседа по парте, дарившего ей на протяжении нескольких лет цветы по праздникам и регулярно провожавшего ее до дома. С тех пор прошло уже пять лет, за которые, как успела заметить журналистка, бывший воздыхатель потолстел и отрастил пышные усы. Анжелика внимательно, насколько позволяло наполовину опущенное стекло «мерседеса», осмотрела сержанта с головы до ног и понимающе покачала головой. Что она хотела этим сказать, гаишник так и не понял, поэтому быстро и непринужденно пожал плечами и поспешил ответить на адресованный ему дежурный вопрос.

– Да вроде ничего! Слушай, сто лет тебя не видел, Анжелка! Ты, как я погляжу, в полном порядке, да? – Сержант побарабанил толстыми пальцами ио крыше дорогой машины и надул губы, став похожим на квакающего лягушонка. – Слышал про твои успехи на ниве журналистики. И про новую пассию – тоже, – с понятным намеком добавил Голубев. – Ну и кто он – этот счастливчик?

– А ты, Игоречек, неужто ревнуешь?! – рассмеялась Анжела, изумленно и озорно вскинув тонкие, как ниточка, бровки, а потом вдруг протянула к сержанту свою горячую, чуть влажную ладошку и нежно провела ей по обвислой щеке гаишника, наклонившегося к окошку. – Ты это зря. Я пока еще не замужем и в ближайшее время вроде бы не собираюсь. А фамилия моя – так, творческий псевдоним. Была Анжела Андреева, а теперь – Анжелика Гай. Звучит, правда?

– С новым именем ты стала еще более недоступной, чем была, – не меняя слащавого выражения лица, до сих пор испытывающий затяжной экстаз от прикосновения женской руки, пробормотал Голубев. – Но парень-то есть? Или у вас в журнале гонорары сотрудникам регулярно выплачивают «мерседесами»? – весело полюбопытствовал гаишник, но по опустившимся уголкам губ и недобро блеснувшим глазам Анжелы понял, что последний вопрос задавать не стоило.

– Да, есть. – В голосе журналистки промелькнула нотка не то вызова, не то равнодушия. – Если его можно назвать парнем… Сам-то женат?

– Не-а, – снова ощерился Голубев, качая головой. – Жду вот, когда ты согласишься выйти за меня! Помнишь, в восьмом классе обещала? Так, может, нам как-нибудь… того.. А?

– Увы, Игорек, ничего не получится, – без малейшей, в общем, насмешки сообщила Анжелика. – Как там у классика – «но я другому отдана и буду век ему верна»!

– Кто он, хоть скажешь? – печально вздохнув, произнес сержант, склонившись к самому окошку.

– Он о-о-чень большой человек. И богатый, – жеманно протянула роскошная блондинка, приблизив свое лицо к занявшей почти весь проем и загородившей дневной свет физиономии гаишника. – И страсть как не любит, когда кто-нибудь пытается перейти ему дорогу. Понятно?

– Спрашиваешь! – отстраняясь от «мерседеса», ответил сержант, уже поглядывая на стоящие на противоположной стороне перекрестка автомобили, ждущие разрешительного сигнала светофора. Какая-то задрипанная «мазда» с разбитой фарой нетерпеливо рычала неотрегулированным мотором, пытаясь сорваться с места при малейшем намеке на желтый свет. При каждом рычании двигателя из пробитого глушителя валил мохнатый черный дым. Это был стопроцентный «клиент», и Голубев, почувствовав скорое шуршание бумажек с водяными знаками, бодро переползающих из бумажника водителя «мазды» в его личный карман, решил не менять живые деньги на пустую, бесперспективную болтовню с Анжелой. Тем более что она сама, по ее же уверениям, очень торопилась на интервью с губернатором.

– Ладно, езжай, – с некоторым сожалением в голосе произнес гаишник, кивая красавице журналистке и вытягивая перед все-таки рванувшейся на желтый «маздой» свой полосатый жезл. – В следующий раз, госпожа Анжелика Гай, я вас оштрафую за нарушение правил дорожного движения! Кстати, разрешенная в городе Санкт-Петербурге скорость равна шестидесяти километрам в час.

– Есть, шестидесяти, – игриво козырнула журналистка и до отказа выжала педаль акселератора, оставляя далеко позади и шумный, запруженный автомобилями перекресток, и своего первого, уже заплывшего молодым жирком воздыхателя в форме блюстителя порядка.

Глава 17

Когда сотрудница еженедельника «Невский репортер» заявляла остановившему ее сержанту о том, что через десять минут ей необходимо быть в мэрии, то, мягко говоря, грешила против истины.

Анжела, или, как ее именовали сейчас, Анжелика Гай, гнала свой роскошный автомобиль, подаренный сорокадвухлетним «парнем», по совместительству исполняющим обязанности спонсора и любовника, в сторону Приморского шоссе и далее – в поселок с замечательным названием Репино, где на берегу маленького, во очень симпатичного озерца стоял его белоснежный двухэтажный особнячок…

Однажды, около года назад, Анжелика совершенно случайно оказалась на одной пресс-конференции, которую давал Кирилл Валерьевич, окрещенный ею впоследствии «папочкой», по поводу очередного банкротства очередной финансовой пирамиды по имени «Кентавр-банк», председатель правления которого, собрав денежки в чемодан, усвистел в неизвестном направлении, оставив «кинутыми» более двух тысяч рядовых вкладчиков. И угораздило же ее тогда встать и впервые в жизни представившись Анжеликой Гай, задать солидному господину из комитета мэрии по финансам, сидящему перед микрофонами, каверзный и заковыристый вопросик относительно странной ситуации, выразившейся в том, что этот самый господин за два дня до бегства президента «Кентавр-банка» забрал из этой дутой финансовой структуры свой вклад в размере десяти тысяч долларов США. Выходит, товарищу из мэрии было известно о коварных планах господина Березина в скором времени покинуть город на Неве, забрав с собой все деньги вкладчиков?

После столь каверзного вопроса молодой и красивой журналистки многоголосая толпа пишущих и снимающих коллег зароптала, наполнив зал пчелиным гулом, а несколько операторов дали крупный план стоящей в строгом черном костюме блондинки, без сомнения, ставшей главным действующим лицом пресс-конференции.

Кирилл Валерьевич тогда быстро справился с первоначальным секундным замешательством, вызванным неизвестно как всплывшей на поверхность правдой, но потом улыбнулся присутствующим репортерам и с полнейшей искренностью в голосе и на лице поведал, что названный случай действительно имел место и он, сотрудник мэрии, и не собирался делать из этого секрета.

Да, он забрал все имеющиеся у него на данный момент личные сбережения из банка, поскольку на следующий день собирался купить себе новый автомобиль – отечественный ВАЗ-21093, но в самый последний момент близкие друзья уговорили его не заниматься ложным патриотизмом, а подождать и, поднакопив деньжат, купить хорошую европейскую иномарку, пусть не новую, но все-таки…

Собравшимся журналистам ничего не оставалось как изобразить на лицах глубочайшую веру в правдивость высказанной прилюдно «отмазки».

После окончания пресс-конференции, когда Анжелика направлялась к выходу из мэрии, дорогу ей неожиданно перегородили два здоровенных парня, головы которых вряд ли заинтересовали бы даже самого жадного до денег парикмахера, и доходчиво сообщили, что господин Марков выразил сильное и всепоглощающее желание лично пообщаться с симпатичной и остроумной сотрудницей еженедельника «Невский репортер» у себя в кабинете.

Поначалу Анжелика, конечно, испугалась, мысленно рисуя в своем воображении страшные картины той кровавой мести, которую она накликала на свою голову, во всеуслышание усомнившись в порядочности ведущего городского финансиста.

В первое мгновение ей больше всего на свете захотелось убежать из этого здания куда-нибудь подальше, где можно было бы затаиться хоть ненадолго.

Например, к своему близкому другу и коллеге Диме Нагайцеву, который вот уже полгода настойчиво предлагал Анжелике переехать к нему насовсем. Но с неприятной обреченностью осознав, что легче прошибить лбом кирпичную стену, чем отказаться от такого «деликатного» предложения Кирилла Валерьевича, она печально вздохнула и в сопровождении высоченных громил проследовала по длинным коридорам обители власти в небольшое, но богато обставленное помещение, где помимо комплекта кожаной мебели имелся длинный стол, несколько стульев, компьютер и протянутый вдоль всей задней стены, прямо за спиной у Кирилла Валерьевича, трехцветный российский флаг. В тот момент, кивком головы во второй раз за последние тридцать минут здороваясь с лукаво поглядывающим на нее из-под густых бровей чиновником, Анжелика мимоходом подумала, что только российские бюрократы могут так целеустремленно грабить свою родину, одновременно испытывая к ней огромную отеческую любовь.

– У вас замечательное имя – Анжелика Гай! – поднявшись со своего кресла, с улыбкой произнес Кирилл Валерьевич, направляясь к вошедшей девушке и жестом приказывая своим громилам покинуть помещение, оставив их вдвоем. – Это настоящее или, так сказать, творческий… м-м… Черт возьми, с детства не люблю это дурацкое слово – псевдоним! – неожиданно весело признался городской финансист. – Ну, вы меня поняли, надеюсь?

– Поняла. Это не настоящее, – совершенно честно ответила журналистка.

– А что?

– Оно вам чудесным образом подходит. Звучит как музыка! Я был просто уверен, что вы родились с ним… – Кирилл Валерьевич подошел к стенному шкафчику, достал оттуда два высоких бокала и маленькую подарочную бутылку французского шампанского. Потом поставил бокалы на журнальный столик, расположившийся между двумя кожаными креслами, и принялся раскручивать проволоку на пробке.

Анжелика безо всякого смущения села в глубокое, чyть поскрипывающее кожаное кресло. Начало ее конфиденциальной беседы с господином Марковым окончательно убедило журналистку, что неосторожно разглашенная ею информация, совершенно случайно поведанная по огромному секрету подругой Светой, до бегства Березина работавшей в «Кентавр-банке», не будет иметь для нее печальных последствий. С теми, кого хотят уничтожить, не пьют французского коллекционного шампанского.

Не спрашивая разрешения, Анжелика достала узкую темную сигаретку и, с трудом сдерживая смех, вопросительно посмотрела на только что облившегося газированной пеной Кирилла Валерьевича.

– Вот так всегда! – воскликнул финансист. – Как только собираюсь познакомиться поближе с красивой женщиной, так сразу же попадаю вот в такие дурацкие ситуации! И так всю жизнь!

Стряхнув на ковер под ногами бегущие по ладони струйки шампанского, Марков достал из кармана пиджака золотую зажигалку и, щелкнув ею, галантно поднес синий язычок пламени к кончику длинной коричневой сигареты. Закурив, Анжелика с улыбкой и любопытством посмотрела на разглядывающего на две трети опустевшую золотистую бутылочку Кирилла Валерьевича, который в этот момент уже не казался ей таким уж страшно опасным коррумпированным монстром, как несколько минут назад. Напротив, сейчас он выглядел смешным и растерянным.

– Какая обида! – с растерянной улыбкой пробормотал финансист, обернувшись к Анжелике, разглядывающей его, как картину в Русском музее. – Эту бутылку я привез из Марселя и целый год хранил, мечтая о том, как ко мне пожалует красивая стройная блондинка и я, как истинный джентльмен, угощу ее этим замечательным, десятилетней выдержки, лимонадом! Не догадался даже поставить ее в холодильник! Что делать?

Он спросил это так неподдельно искренне, что Анжелика не могла не ответить ему тем же.

– Наверное, вам следует в качестве компенсации пригласить меня в какой-нибудь ресторанчик, – произнесла она почти нежно, изящным прикосновением указательного пальца стряхивая выросший на кончике сигареты столбик серого пепла.

– Согласен! – с плохо сдерживаемым восторгом ответил Кирилл Валерьевич, похожий на школьника, впервые в жизни получившего пятерку. – Тогда, может быть, вы ответите мне на один маленький вопрос? Что вы делаете сегодня вечером?

Часиков этак в восемь, а?

– Как что? Иду с вами в ресторан, – улыбнулась Анжелика, поднимаясь с кресла. – Я живу на улице Садовой, дом номер пятьдесят один.

– Машину к подъезду и цветы я гарантирую! – вежливо поклонился хозяин кабинета и, галантно отступив в сторону, выпустил в коридор свою очаровательную гостью.

Их необычная беседа длилась всего-навсего каких-то десять минут.

В назначенный час возле подъезда на Садовой Анжелика села в серебристую «вольво». На заднем сиденье автомашины сидел приятно пахнущий дорогим одеколоном городской финансист в элегантном, с иголочки, костюме, из нагрудного кармана которого торчал аккуратный уголок белого платка. На коленях у господина Маркова лежал завернутый в фольгу огромный букет из пятнадцати длинных алых роз.

В этот вечер Анжелика в компании с Кириллом Валерьевичем до поздней ночи пила шампанское в доселе неизвестном ей шикарном ресторане, расположенном недалеко от Зеленогорска, чуть в стороне от оживленной трассы, ела шашлык из осетрины, много танцевала и болтала, болтала без умолку… Совершенно забыв, что дома есть мама, которая вот уже в десятый раз была вынуждена сообщать обеспокоенному Диме Нагайцеву, что Анжелика до сих пор не вернулась, с того самого времени, как надела черное бархатное платье и укатила в неизвестность на поджидавшей ее возле подъезда новенькой иномарке.

Мама уже давно привыкла к подобным выходкам своей взбалмошной дочки, а Дима, сидя в тесной однокомнатной квартирке и уже в который раз накручивая диск разбитого телефона, места себе не находил от волнения. С неприятным внутренним опустошением он вдруг осознал, что произошло именно то, чего он так сильно боялся с момента возникновения их близких отношений с Анжеликой. Скромный репортер Дима, в очередной раз выслушав сообщение Анжелиной мамы, что дочь еще не вернулась, уже был почти уверен – его любимая девушка отныне принадлежит другому мужчине. Более богатому, более солидному, который может дать ей то, чего она, в принципе, заслуживает. То, чего не может дать ей он, самый обычный влюбленный двадцатипятилетний парень. Оставив, наконец, в покое ни в чем не повинный телефонный аппарат, Нагайцев надел кроссовки, спустился на пустынный ночной проспект Маршала Жукова и купил в ближайшем ночном ларьке бутылку «Столичной». Вернувшись домой, он стал методично поглощать водку рюмка за рюмкой, пока сознание не обволокло убаюкивающим туманом и он не уснул прямо за кухонным столом в обнимку с продолжающим молчать телефоном.

Глава 18

Анжелика появилась в редакции в десять утра, тут же наткнувшись на нервно курящего в холле Диму. И – испугалась. Нет, не помятого, с темными, как у медведя панды, кругами вокруг покрасневших глаз Нагайцева. Она испугалась того, что за последние двенадцать часов так ни разу и не вспомнила о нем, начисто вырванная из этого реального мира галантным финансистом. Вечер и последующая за ним невероятная ночь в маленьком частном отеле на берегу Финского залива, словно водоворот, закрутили ее, стремительно унося вдаль от повседневных реалий, в которых не было места милому, тихому журналисту Диме. А ведь он наверняка оборвал вчера телефон, не давая заснуть маме, после чего всю ночь не смыкал глаз в ожидании ее звонка! Подумав об этом, Анжелика удивилась тому странному факту, что Димины проблемы, к которому она больше относилась как к ласковому, трущемуся возле ног котенку, чем к постоянному другу и любовнику, ее совершенно не волнуют. Главное состояло в том, что сегодня утром Анжелика, может быть впервые в жизни, почувствовала себя счастливой. Она, уставшая от постоянных сальных взглядов коллег и прохожих, от постоянных домогательств горячих кавказских джигитов, заполонивших собой весь Питер, от постоянной Диминой болтовни о семье, детях и планируемом им в квартире ремонте, наконец-то встретила серьезного, солидного человека, умеющего заставить женщину почувствовать себя действительно женщиной. У нее начиналась новая жизнь, в которой не было места доброму, скромному парню Диме Нагайцеву.

Вместе с Димой в холле находились секретарша главного редактора Марина и водитель одного из служебных автомобилей редакции Саша. Они о чем-то оживленно беседовали между собой и словно не замечали прислонившегося к подоконнику хмурого, взлохмаченного бородача Нагайцева. Все трое курили, отчего в довольно просторном помещении заставленного мягкой мебелью холла повис сизый никотиновый туман, странным образом разделившийся на несколько слоев.

Анжелика плавно закрыла за собой тяжелую металлическую дверь, ведущую из коридора в офис, и, пройдя мимо оживленно болтающих Марины и Саши, остановилась возле отвернувшегося к окну Нагайцева. За давно не мытым окном шестого этажа кипела жизнь, мчались, сбиваясь в «пробки» у светофоров, сотни автомобилей, сновали туда-сюда спешащие по своим делам прохожие. Но задумчивый, невидящий взгляд Димы был неподвижен, как стоящий неподалеку от здания, в котором находилась редакция еженедельника, памятник человеку в кепке, указывающему бронзовой рукой путь в светлое будущее. Анжелика медленно положила свою ладонь на плечо Димы, отчего тот вздрогнул, но остался стоять в прежней позе.

– Не надо ничего говорить, – холодным, лишенным какой-либо интонации голосом сказал журналист, заталкивая изжеванный окурок сигареты в полную до краев пустую банку из-под растворимого кофе, заменяющую пепельницу. – Как-нибудь, когда у тебя будет время, забросишь мне в почтовый ящик ключи от машины…

Два года назад у Димы умер отец, оставив ему в наследство не только квартиру, но и видавший виды «жигуленок». Машина, на которую не позарился бы ни один питерский угонщик, постоянно ломалась, больше простаивая во дворе, чем самостоятельно передвигаясь по дорогам. Как-то Дима подсчитал, что количество потраченных им на ремонт ржавой развалюхи часов почти точно соответствует количеству дней, когда престарелый четырехколесный конь мог перемещаться без помощи буксира. Единственной реальной пользой, которую принесла эта пародия на автомобиль, было то, что на ней Анжелика научилась автовождению и даже минувшей весной получила права. Правда, на следующий же день она благополучно наехала на фонарный столб, отчего у «жигуленка» наступила длительная травматическая кома.

Кома Длилась и по сей день, хотя Дима каждую неделю говорил себе, что со следующего понедельника вплотную приступит к реанимации ветерана.

– Ты милый… – Анжелика поднялась на цыпочки и поцеловала Нагайцева в щеку. – Ты все понимаешь и не устраиваешь сцен. Спасибо! – тихо шепнула в ухо, после чего развернулась и направилась в кабинет главного редактора с отчетом о вчерашней пресс-конференции городского финансиста.

Шеф был уже в курсе вчерашней пресс-конференции. Анжелика Гай со своим каверзным вопросом попала во все выпуски новостей и утренние газеты. Он остался чрезвычайно доволен результатом, поскольку при каждом упоминании о задавшей каверзный вопрос журналистке, заставшей чиновника из мэрии врасплох, рядом с ее именем стояло и название еженедельника – «Невский репортер». А реклама как воздух была необходима набирающему обороты изданию.

– Знаешь, детка, ты подаешь большие надежды! – расплылся в улыбке главный редактор, поднимаясь навстречу вошедшей в кабинет Анжелике. – Ты – восходящая звезда петербургской журналистики. Надо закрепить успех. Вот, – он бросил на стол какой-то документ, – возьми и ознакомься. Здесь список городских чиновников, державших свои деньги в «Кентавр-банке». А рядом с суммой вклада – дата расторжения договора. Ты смотри, смотри! Сорок минут назад я заплатил за эту бумажку тысячу баксов, и нужно сделать так, чтобы зажженный тобой на вчерашней пресс-конференции Маркова фитиль взорвался бомбой в завтрашнем номере нашего журнала. В твоем распоряжении целая полоса, и не позднее обеда я хотел бы видеть на своем столе готовый материал. Давай, девочка, раскручивайся, у тебя это хорошо получается. Не то что у твоего приятеля Нагайцева… – Главный взял со стола несколько скрепленных между собой листков машинописного текста, еще раз пробежал их глазами, после чего, покачав головой, вздохнул и, разорвав листки пополам, бросил в корзину для бумаг. – Ладно, Анжелика, иди занимайся делом. Завтра утром на небосклоне питерской прессы загорится новая звездочка!

В обед на столе у шефа уже лежала готовая статья, которая без какой-либо редактуры сразу же была отправлена в набор. Через несколько дней средства массовой информации вновь, теперь уже с гораздо большими подробностями, сообщили о подложенной молодой журналисткой под городскую власть бомбе и о тех результатах, которые последовали вслед за оглашением правды о связях кое-кого из петербургских чиновников с мафиозными финансовыми структурами. Несколько облеченных властью крупных начальников вынуждены были покинуть свои кабинеты, перейдя «на другую работу». В их числе, однако, не было Кирилла Валерьевича, позвонившего Анжелике прямо в редакцию и весело сообщившего о наделанном ею в мэрии переполохе. Оказалось, что многие прекрасно знакомые друг с другом дяди даже не догадывались о том, что все они держат денежки именно в «Кентавр-банке», у которого, благодаря хитрым расчетам председателя Березина, для «своих людей» проценты по вкладам были в несколько раз выше, чем для рядовых граждан. Увеличить за три месяца почти вдвое сумму своего депозита – от такого соблазна далеко не каждый способен отказаться.

– Наш пострел везде поспел! – высказался о личности сбежавшего банкира Березина Кирилл Валерьевич. – Это же надо! А я, честное слово, даже и не подозревал! Кстати, мисс Анжелика, как вы отнесетесь к возможности съездить в составе делегации от мэрии на экономический форум в Берлин? Разумеется, вместе со мной и за счет городского бюджета. Я ведь как-никак назначен руководителем делегации!

– Ты это серьезно?! – не поверила своим ушам Анжелика. – И когда?..

– Послезавтра утром самолет вылетает из «Пулково», – спокойно сообщил Кирилл Валерьевич, тихо откашливаясь. – Три дня и три ночи в одном из лучших отелей города. Будет время походить по магазинам. Ну что, поедешь?

– И ты спрашиваешь! – воскликнула еще не окончательно поверившая в реальность происходящего Анжелика. – Можно прямо сейчас ввести шефа в курс предстоящей командировки?

– Почему нет? У тебя есть загранпаспорт? Если есть, тогда сегодня вечером, когда я заеду за тобой, не забудь его дома. Если нет, то можешь дать мне две фотографии и российский паспорт. К моменту отлета я все устрою.

– Кирилл, ты – чудо! – Анжелика чмокнула губами в трубку и, быстро попрощавшись с финансистом, побежала докладывать главному редактору о неожиданном предложении руководителя делегации.

Шеф, удивленно почесав лысую макушку, многозначительно изрек:

– Тебя, милая, мне сам Бог послал. Только будь внимательней, звездная ты моя. Эти волки сожрут кого угодно, даже такую шуструю овечку, как ты. – Откинувшись на спинку кресла и некоторое время молча глядя в пылающее от воодушевления лицо журналистки, главный редактор добавил:

– Этим приглашением они пытаются заткнуть тебе рот, соображаешь? Журналист, которого прикармливают, в будущем никогда не станет плохо говорить о руке подающей. Так что будь похитрее, не расслабляйся. Если позволишь себя задобрить – считай, твоей карьере конец. Все, дорогуша, иди, у меня еще куча дел. Как вернешься – сразу ко мне. С готовым материалом.

Через сорок два часа после окончания разговора Анжелики с главным редактором самолет германской авиакомпании «Люфтганза», пробежав по бетонной полосе аэропорта «Пулково», взмыл в небо, оставив далеко внизу просыпающийся город, ставший вскоре похожим на цветную топографическую карту с желто-зеленой полоской берега Финского залива и тонкими, как нить паутины, автомобильными дорогами.

Анжелика, утопающая в мягком кресле возле иллюминатора и завороженно наблюдающая за проплывающей под крылом самолета чарующей картиной, была совершенно счастлива. Ей казалось, что воплотились в реальность все ее детские фантазии о прекрасном принце, увозящем ее в заморские страны на белом коне с золотой уздечкой.

По прибытии в Берлин и размещении в шикарных трехкомнатных апартаментах гостиницы «Рэдиссон» Кирилл Валерьевич отбыл вместе с двумя коллегами из мэрии по каким-то своим делам, оставив Анжелике кридитную карточку «голд-виза» и пожелав удачных покупок.

– А как же форум? – слегка обеспокоенно поинтересовалась Анжелика, разглядывая маленький золотистый кусочек пластика с длинным рядом цифр. – Я же должна написать статью…

– Не волнуйся, тебе ее принесут. Уже готовую, – с улыбкой сообщил странную новость финансист, выходя из номера. – Не волнуйся, твой шеф останется доволен, это я тебе обещаю. И вот еще что – постарайся при посещении магазинов ограничиться суммой в десять-двенадцать тысяч долларов, хорошо?

– Сколько тысяч? – Сюрпризы, похоже, сыпались на Анжелику как из рога изобилия.

– Ну, в крайнем случае пятнадцать! – улыбнувшись, уточнил Кирилл Валерьевич. – Договорились, принцесса?..

– Только в том случае, если завтра ты обещаешь мне экскурсию по городу!

– шутливо надув губки, согласилась Анжелика, лукаво поглядывая на финансиста. – Обещаешь… папочка?

– Папочка?! – изумленно поднял брови Марков. – Это что-то новенькое…

Ладно, начнем с Бранденбургских ворот и рейхстага. – Дверь за Марковым захлопнулась, оставив журналистку в номере, где, судя по табличке на стене, во время своего пребывания в Западном Берлине останавливались Джон Леннон и Жан-Поль Бельмондо.

– Господи, неужели мне это не снится? – прошептала Анжелика, шлепаясь на необъятную кровать с водяным матрацем, занимающую чуть ли не две трети спальни, и разглядывая изящные лепные фигурки амурчиков, улыбающихся ей с потолка. – Но даже если это сон, то как бы я хотела больше никогда в жизни не просыпаться!..

На следующий день, вопреки обещаниям Кирилла, экскурсия по бывшей и, согласно имеющимся планам правительства, будущей столице объединенной Германии, куда в скором времени должны будут переехать из Бонна все главные государственные учреждения, все-таки не состоялась. С самого раннего утра и до позднего вечера финансист из питерской мэрии был занят важными переговорами с западными банкирами о предоставлении городу многомиллионного кредита на очередные неотложные нужды. Но Анжелика, уже успевшая войти во вкус, делая дорогие покупки в магазинах центральной части Берлина, не очень об этом переживала. Впервые в жизни ей представился шанс посетить самые знаменитые в мире дома моды, чьи филиалы уютно разместились в запруженном туристами городе, а покупка роскошных туалетов – дело трудоемкое и нервное, так что лишь к исходу второго дня она могла с чувством выполненного долга сообщить вернувшемуся с переговоров усталому «папочке», что отпущенный ей лимит в пятнадцать тысяч долларов она превысила всего на какую-то сотню баксов, и то только из-за собственной арифметической ошибки. После произнесенных виноватым детским голоском слов извинения Анжелика стала распаковывать разложенные по всей комнате коробки и демонстрировать Кириллу Валерьевичу купленные ею роскошные наряды и аксессуары.

– И что, все пятнадцать тысяч – на одежду?! – несколько обескураженно, как показалось журналистке, спросил вальяжно расположившийся в кресле финансист. После утвердительно ответа Анжелики Марков глубокомысленно заявил:

– Да, на такие жертвы во имя красоты способны только женщины, – и поманил Анжелику пальцем. Одетый на ней кружевной пеньюар от Ив-Сен Лорана не мог скрыть отчетливо проступающих сквозь полупрозрачную ткань пленительных изгибов ее прелестной, изящной фигуры, и, когда она приблизилась, Кирилл Валерьевич крепко сжал ладонями ее упругие бедра.

– И все же ни одна из этих тряпок не стоит даже тысячной части оригинала, для украшения которого они предназначены… – хрипло прошептал он и, подняв не сопротивляющуюся «манекенщицу» на руки, понес ее в спальню, где бережно опустил на розовое атласное покрывало. Анжелика тихо засмеялась и, словно ласковая кошечка, потерлась своей нежной щечкой о приятно пахнущую дорогим одеколоном немного колючую щеку своего любовника. Впрочем, ей нравилось называть его иначе.

– Ты такой милый, папочка… Я так хочу сделать тебе что-нибудь приятное, что даже не знаю, с чего начать…

– Начни с поцелуя, – тихо прошептал Марков. Его учащающееся дыхание согревало шею Анжелики, а сильные, в выпуклых дорожках вен руки, проскользнув под полупрозрачную ткань, уже блуждали по упругим возвышенностям ее грудей. – А потом медленно, не торопясь, опускайся все ниже и ниже… О, как хорошо…

Когда, разгоряченные и уставшие, они лежали, обнимая друг друга, в сладостной неге, Марков вдруг неожиданно вспомнил, что через пятнадцать минут у входа в отель его будет ждать со своей фрау старый приятель Валентин Шульц, бывший ленинградец, эмигрировавший в Германию десять лет назад. Он пригласил Маркова с его дамой на ужин в один из лучших ресторанов города.

Вскочив с постели, Кирилл Валерьевич и Анжелика, смеясь, побежали в душ.

Вечер в «Паласе» был великолепен! Изысканная кухня, услужливые официанты и роскошный интерьер в сочетании с симпатичными собеседниками и непринужденным разговором оставили у Анжелики самые приятные впечатления.

Когда удачливая журналистка и ее «спонсор» вернулись на такси к себе в «Рэдиссон», часы над входом показывали четвертый час ночи.

Проснувшись в двенадцать часов утра, Анжелика и Кирилл Валерьевич в сопровождении спорящих о неизбежном падении в ближайшее время курса доллара двух членов питерской «делегации» отправились на международный автомобильный салон, так как один из высоких чинов города на Неве хотел прицениться к только что появившейся в свободной продаже новой модели джипа «ниссан-террано». В Петербурге за этот сверкающий никелем внедорожник просили слишком уж неприличную сумму. Поэтому «экономным» делегатом было принято решение о покупке данной модели непосредственно в Европе, где она стоила значительно дешевле. В Питере ее можно будет перепродать с колоссальной выгодой.

Увлекшись созерцанием сотен представленных на выставке марок автомобилей, Кирилл Валерьевич и не заметил, как потерял из виду Анжелику. Он огляделся по сторонам и, не обнаружив ее, стал один за другим обходить офисы, в которых разноголосые, с иголочки одетые менеджеры автоконцернов при помощи длинноногих девушек в бикини расхваливали перед состоятельными посетителями свой сверкающий четырехколесный товар.

Анжелику он нашел в дальнем крыле гигантского павильона. Она стояла перед стендами компании «Мерседес» и как завороженная смотрела на новое немецкое чудо – ярко-красный двухместный автомобиль спортивного типа с черными кожаными сиденьями, янтарной панелью и большим, занимающим почти всю переднюю решетку капота традиционным значком концерна «Мерседес».

– Нравится? – Кирилл Валерьевич подошел к Анжелике и обнял ее за плечи.

– Красивая игрушка, правда?

– Правда, – грустно вздохнула девушка, все еще не отрывая глаз от роскошного автомобиля. – И цена, наверное, не менее симпатичная.

– Это уж наверняка! – согласился финансист, увлекая журналистку за собой, к выходу из автосалона. – Новое всегда стоит дорого.

– У нас в Питере наверняка такой красавицы еще не видели, – предположила Анжелика, заглядывая в лицо Маркова, задумчиво улыбавшегося каким-то своим мыслям.

– Есть одна… – чуть помедлив, кивнул Кирилл Валерьевич. – Только черная.

– И кому принадлежит? – с заметным интересом и толикой зависти поинтересовалась девушка.

– Жене одного банкира, – отмахнулся Кирилл Валерьевич, словно речь шла о чем-то не стоящем его внимания. – Пойдем, нас, наверное, уже заждались господа делегаты…

На следующее утро Анжелика и три властных чиновника городской администрации города на Неве покинули гостеприимный Берлин и рейсом отечественного «Аэрофлота» вернулись обратно в Санкт-Петербург. Покидая самолет, журналистка вдруг неожиданно что-то вспомнила и, остановив Кирилла прямо на трапе, несколько обескураженно напомнила:

– Папочка, а где же обещанный мне материал о форуме? Главный съест меня, если я не положу ему на стол эту статью!

– Чуть не забыл, – хлопнул себя по лбу Марков, многозначительным движением глаз указавший на находящийся в его правой руке вместительный черный кейс. – Не волнуйся, она здесь. В машине я тебе отдам.

– Как ты все успеваешь? – покачала головой Анжелика. – На тебя что, целая канцелярия работает, да?

– Что-то вроде того, – усмехнулся финансист, беря девушку за руку. – Ты за меня не волнуйся, принцесса, я в полном порядке. А раз ты со мной, значит, и у тебя все тоже будет в порядке.

Три делегата и журналистка, пройдя таможенный и паспортный контроль и выйдя из здания аэропорта, сели в поджидавшие их две зеленых «вольво» и помчались по запруженному автомобилями шоссе в сторону города. Кирилл Валерьевич открыл кейс и протянул Анжелике стопочку распечатанных на лазерном принтере листов. Она бегло пробежала глазами написанную неизвестным автором статью и убрала ее в свой тонкий деловой портфельчик для бумаг. Статья получилась что надо, главный, без всяких сомнений, останется доволен материалом – в этом Анжелика не сомневалась, – но вот моральный аспект дела смущал ее.

Впервые за свою недолгую карьеру журналистки ей придется сдавать в печать под своим именем результаты чужого труда.

Заметив, как помрачнело лицо журналистки, когда она спрятала в портфель переданную им статью, Кирилл Валерьевич обнял Анжелику за плечи и, прижав к себе, снисходительно сказал:

– Не волнуйся, детка, я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь, и могу тебя заверить – с моей стороны это в первый и последний раз. И то лишь по той простой причине, что я не хотел во время поездки загружать тебя работой.

Должна же ты была по-настоящему отдохнуть. Хотя три дня – это, конечно, очень и очень мало. Ну, ничего, – заметно повеселевшим голосом добавил Марков, – через полгода, надеюсь, я уйду из мэрии, наконец-то займусь настоящим делом, и тогда мы с тобой рванем на какие-нибудь экзотические острова, недельки на две. Будем валяться под высокими кокосовыми пальмами с ледяным коктейлем в руке и соломинкой во рту!

– Ты собрался менять место работы? – спросила Анжелика, глядя в окно автомобиля на толпящихся на остановке людей, отчаянно штурмующих переполненный автобус. – Решил заняться бизнесом?

– Что-то в этом роде. – Когда речь заходила о делах, Кирилл Валерьевич предпочитал говорить весьма туманно, умышленно избегая конкретных формулировок.

– По крайней мере, отпадет необходимость постоянно отчитываться о тех деньгах, которые зарабатываешь.

– А как же налоговая полиция? – спросила журналистка, по-прежнему не поворачивая головы. Ее изящные пальчики скользнули в дамскую сумочку и достали оттуда длинную узкую зеленую пачку ментоловых сигарет «Мор».

– На сей счет можешь не волноваться, – ответил Марков, судя по услышанному Анжеликой щелчку, доставший свою золотую зажигалку. Она полуобернулась и прикурила от поднесенного к концу сигареты огня. – От налоговой полиции гораздо меньше головной боли, чем от некоторых слишком рьяно делающих карьеру молодых журналистов.

– Вроде меня? – На губах девушки заиграла озорная улыбка.

– Вроде тебя, принцесса, – подтвердил финансист, снова притягивая к себе просиявшую от такого своеобразного комплимента Анжелику.

Глава 19

Примерно через неделю в квартире, где жила Анжелика со своей мамой, зазвонил телефон. В этом не было бы ничего странного, если бы не часы, показывающие половину шестого утра. С трудом нащупав рукой трубку радиотелефона, девушка сняла ее с «базы» и прижала к уху, все еще не открывая глаз и по инерции досматривая последние кадры своего захватывающего сна, где Дима Нагайцев, облаченный в рыцарские доспехи, верхом на красивом белом коне сошелся в честном бескомпромиссном поединке с таким же «упакованным» в железо Кириллом Валерьевичем, а она, прекрасная средневековая принцесса, из-за которой двое благородных рыцарей вышли на смертный бой, восседала на бархатных подушках под балдахином в окружении своих придворных. Среди них, между прочим, почему-то находился и главный редактор «Невского репортера», на голову которого был нахлобучен шутовской колпак с бубенцами. Всадники разъехались в стороны, сильно пришпорили коней, которые, элегантно встав на дыбы и громко заржав, вдруг со всех ног понеслись навстречу друг другу, стремительно сокращая расстояние между вытянутыми вперед острыми копьями. Еще мгновение – и спор был бы окончательно разрешен в пользу одного из претендентов, но вероломный звонок телефона все испортил, смазав конец «фильма» и не дав Анжелике узнать имя победителя.

– Алло, – недовольно произнесла девушка, с трудом прогоняя остатки столь интересного сна и поневоле возвращаясь из сладостного мира грез в серую реальность. – Кто это?

– Принцесса, прости за ранний звонок, – раздался в трубке вкрадчивый голос финансиста. – Ты, наверное, еще спала…

– Конечно, а ты как думал? – сердито пробубнила Анжелика, свободной рукой протирая не желающие открываться тоаза. – Что-нибудь случилось?

– Слава Богу, нет, – ответил Марков, видимо, улыбаясь. – Просто я хотел тебя предупредить, что, когда будешь выходить из дома, чтобы ехать к себе в редакцию, не забудь прихватить водительские права. Я позвоню тебе во второй половине дня. Пока! – И, не дождавшись неизбежных последующих уточнений со стороны Анжелики, Кирилл Валерьевич повесил трубку.

– Папик сошел с ума, – со вздохом произнесла, прислушиваясь к раздававшимся в трубке прерывистым гудкам, журналистка. Взглянув на будильник, мирно тикавший на прикроватной тумбочке, и подсчитав, что можно смело упасть в объятия Морфея еще на добрых полтора часа, она отключила телефон и снова уткнулась щекой в мягкую пуховую подушку в тайной надежде все-таки досмотреть до конца прерванный на самом интересном месте сон.

Повторное пробуждение в семь утра было менее волнующим, поскольку скряга Морфей не захотел показать прерванный «фильм», довольствуясь, видимо, той не поддающейся расшифровке белибердой из всяких не связанных между собой картинок, которую была вынуждена созерцать, находясь у него в гостях, разочарованная журналистка. Прихлопнув надрывающийся в истерике будильник, Анжелика встала с постели, приняла горячий душ, наложила легкий макияж, затем наскоро оделась и позавтракала разогретой в микроволновке пиццой и чашкой кофе. Легко сбежав с четвертого этажа по широкой лестнице дореволюционного питерского подъезда и выйдя на улицу, Анжелика буквально остолбенела, воззрясь на припаркованный у бордюра красный спортивный «мерседес», рядом с которым мирно прохаживался один из двух парней, тех самых, которые еще совсем недавно после окончания судьбоносной для начинающей журналистки пресс-конференции городского финансиста настойчиво пригласили Анжелику пройти в его кабинет.

Заметив появление Анжелики, парень состроил на лице жалкое подобие улыбки и, услужливо открыв дверцу водителя, как заправский швейцар, изогнулся в почтительной позе, указывая огромной ручищей на свободное сиденье с левой стороны сверкающего автомобиля.

– Машина в вашем полном распоряжении, – чуть завистливо произнес громила, встретившись взглядом с Анжеликой, все еще продолжавшей стоять в дверях дома. – Не пугайтесь, она чрезвычайно проста в управлении, легче, чем «Жигули». Я все вам объясню. Вот, – он достал из кармана пиджака документы, ваш техпаспорт. Ключи в замке зажигания. Второй комплект – у Кирилла Валерьевича. На всякий случай. Машина оборудована электронной системой сигнализации, которая автоматически включается через пятнадцать секунд после закрывания дверей и почти что исключает возможность угона. Брелок – на кольце, вместе с ключами. Бензина – полный бак. В общем, можно ехать!

Анжелика нерешительно подошла к «мерседесу» и провела пальцем по идеально гладкой, еще не успевшей запылиться поверхности капота. А потом, видимо осознав наконец смысл происходящего, обошла автомобиль, взяла из огромных пальцев охранника технический паспорт и прочитала имя владельца – Андреева Анжела Сергеевна.

Вот оно, продолжение безумного сна, подумала она и, слегка отстранив парня, медленно опустилась в просторный, приятно пахнущий кожей салон спортивной машины. Охранник удовлетворенно кивнул, перескочил на противоположную сторону и уселся рядом с Анжеликой.

– Начнем по порядку, – важно произнес он, уткнув палец в приборную панель, вместившую в себя целый десяток различных датчиков. – Это всякие разные хреновины, по которым можно отслеживать состояние автомобиля на текущий момент.

Для лучшего запоминания нужно сначала завести мотор…

Слова парня, подробно рассказывающего и показывающего, как пользоваться компьютером, включать стереосистему и вытряхивать пепельницу, доносились до Анжелики словно издалека. Она нежно поглаживала руль автомобиля и рассеянно следила за тыкающим в разные точки на панели пальцем охранника.

– Ну, пожалуй, все. Теперь вы можете нажимать педаль и ехать. Коробка передач автоматическая, так что все, что вам нужно знать, это указатели поворотов и две педали – газ и тормоз. Поехали?

Закончив свою лекцию, парень пристегнулся ремнем безопасности и оценивающе посмотрел на девушку, видимо еще не окончательно пришедшую в себя после получения такого щедрого, достойного самого султана Брунея, подарка от скромного городского чиновника из мэрии Кирилла Валерьевича Маркова.

Спустя несколько минут красный спортивный «мерседес» уже летел по заполняющейся машинами Садовой, вызывая черную зависть владельцев «Жигулей», «Москвичей» и прочих «Запорожцев».

В этот день в расположенной на Ленинском проспекте редакции еженедельника «Невский репортер» все разговоры между сотрудниками так или иначе сводились к неслыханному по своей стоимости подарку, сделанному Анжелике Гай ее высокопоставленным другом. Единственным человеком, который не разделял всеобщего возбуждения, был хмурый бородач Дима Нагайцев, сидящий за своим рабочим столом перед компьютером и излишне сосредоточенно сочиняющий очередное криминальное обозрение для следующего номера журнала. Анжелика, зная причину такой демонстративной сосредоточенности на не слишком срочной работе, в какой-то момент почувствовала себя неловко, прекрасно понимая, какие именно мысли сейчас вертятся в голове у несчастного Димы. Потом она решила, что не стоит зацикливаться на чужих проблемах, а надо думать лишь о себе и о той белой полосе, которая началась в ее жизни благодаря знакомству с таким замечательным человеком, как Кирилл Валерьевич.

На протяжении всех шести часов, которые провела Анжелика в редакции, она по меньшей мере десять раз выглядывала в окно, проверяя, стоит ли на платной стоянке возле их высотного административного здания ее красавец автомобиль. Он стоял.

В три часа дня позвонил Кирилл Валерьевич и, нарочито равнодушным голосом поинтересовавшись, понравился ли принцессе его скромный презент, неожиданно спросил, как бы между прочим:

– Как бы ты отнеслась, если бы я предложил тебе переехать жить в мой загородный дом возле маленького лесного озера?

– Я отнеслась бы положительно! – не задумываясь, ответила девушка. Хотя поломаться для приличия ей, видимо, и стоило. Но после «скромного» подарка Кирилла Валерьевича это было совершенно невозможно.

– Сейчас я уезжаю в Выборг и вернусь лишь поздно вечером. Ну а завтра, в половине шестого, я жду тебя вместе с машиной и вещами возле выезда из города, на Приморском шоссе. Договорились? Вот и замечательно! – скороговоркой бросил «скромный» финансист и снова, не дожидаясь ответа, повесил трубку. Впрочем, за то недолгое время, что прошло со дня их знакомства с Кириллом, Анжелика уже успела привыкнуть к его странной манере ведения телефонных разговоров.

После окончания работы счастливая и довольная журналистка спустилась вниз, села в свое роскошное авто и под восхищенные взгляды обладателей стоящих по соседству на стоянке машин вырулила на проспект, свернула на первом же светофоре налево и понеслась к проспекту Народного Ополчения.

Анжелика не видела, что вслед за ней со Стоянки выехала темно-синяя «БМВ» с двумя наголо бритыми мордоворотами. Машина неотступно следовала за ней на почтительном расстоянии все те шестьдесят с лишним километров, что позволила себе накатать по Таллинскому и Волконскому шоссе и обратно – к гаражному кооперативу, недалеко от Садовой, упоенная обладанием такого роскошного автомобиля девушка. И только после того, как, договорившись со сторожем, согласившимся на свой страх и риск за десять долларов предоставить ей на одну ночь свободный бокс для стоянки «мерседеса», Анжелика вышла за ворота и пешком направилась домой, притаившаяся в подворотне «БМВ» включила фары и, покинув укрытие, быстро укатила прочь, оставив после себя едкое облако выхлопных газов, тут же слизанное легким порывом теплого летнего ветра.

Глава 20

Утром следующего дня Анжелика проснулась в прекрасном расположении духа.

Итак, Кирилл предложил ей жить с ним вместе, а это уже кое-что! После переезда в его новый, недавно выстроенный недалеко от Репино загородный дом в глазах окружающих она автоматически переставала быть очередной «подстилкой» высокопоставленного чиновника, а становилась как бы потенциальной супругой, окончательный юридический статус которой был лишь делом времени. После покупки ей безумно дорогого «мерседеса» Анжелика уже не сомневалась, что в самое ближайшее время Кирилл сделает ей предложение и попросит выйти за него замуж. И тогда она, умышленно изобразив на своем милом личике удивление и растерянность, попросит у него несколько дней на обдумывание этого чрезвычайно серьезного шага, а потом будет терпеливо ждать, пока «папочка» не выдержит и, заключив ее в крепкие обьятия, не поставит вопрос ребром… Анжелика неоднократно мысленно представляла себе эту сцену и постоянно придумывала, как бы поэффектней произнести самую главную фразу. Банальное «да» представлялось ей слишком примитивным ответом.

Журналистка вышла из дома и направилась к гаражному кооперативу, где вчера вечером оставила машину. Но едва в поле ее зрения оказался фургончик сторожа, Анжелика сразу же поняла, что за время ее ночного отсутствия что-то случилось. Возле распахнутых настежь металлических ворот стояли несколько мужчин, в одном из которых она не без труда узнала пожилого мужчину, которому заплатила десять долларов за одну ночь стоянки дорогого автомобиля. Выглядел он, мягко говоря, довольно помятым. Испуганные, непрерывно бегающие из стороны в сторону глаза были красными от напряжения и бессонной ночи. Взлохмаченные, с проседью, волосы очень напоминали разоренное хулиганами гнездо. Заметив приближающуюся девушку, сторож что-то коротко произнес, обращаясь к стоящим рядом с ним мужчинам, и все взоры сразу же устремились в ее сторону.

– Это была ее машина! Точно! – проверещал старик, вытягивая вперед руку с крючковатым пальцем. – Я сразу почувствовал, что здесь что-то нечисто! Раньше она ни разу у нас не появлялась, а здесь – «можно только до утра?». Ну я и согласился сдуру. Ведь чуял, что с такими девочками можно в дерьмо вляпаться!

– Замолчи, Никитич, сейчас разберемся, – приструнил не на шутку разбушевавшегося сторожа толстый мужчина в кожаном пиджаке, борта которого не сходились на необъятных размеров шарообразном пузе. В глазах здоровяка сквозило недоверие, смешанное с осторожностью, когда он разглядывал остановившуюся рядом красивую молодую девушку, окутавшую все пространство вокруг нежным запахом дорогих духов. – Это вашу машину запустил в гараж сторож вчера вечером? Что это была за машина? – тихим и спокойным голосом спросил шарообразный, видимо являющийся председателем гаражного кооператива «Волна».

– Что вы имеете в виду под словом «была»? – По спине Анжелики пробежал неприятный холодок. – Не хотите ли вы сказать, что ее…

– Именно так, барышня. Вашу машину угнали сегодня ночью. Связали Никитича, пристрелили нашу собаку, взломали ворота гаража и угнали. Это произошло в половине четвертого утра. Только что здесь была милиция, но они отказались заводить дело, так как сторож не смог точно сказать, какой марки был автомобиль и кто является его владельцем, не говоря уж про номер. К сожалению, естественно, вашему, вынужден сразу предупредить: ни о какой компенсации материального ущерба с нашей стороны и речи быть не может. Ведь вы не являетесь членом нашего кооператива. А значит, и ответственности за вашу машину мы не несем. В уставе ясно написано – кооператив отвечает лишь за сохранность автомобилей своих членов. Остальные водители, оставляющие машины на территории, просто платят за место. Так какой марки У вас был автомобиль?

– Красный спортивный «мерседес» последнего выпуска! Неделю назад он был куплен на Берлинском международном автосалоне! – глядя в округляющиеся от испуга глаза председателя, с вызовом произнесла Анжелика. – Что касается компенсации… Сейчас я позвоню своему мужу, и на этот счет вы будете разговаривать с ним!

– Новый спортивный «мерседес»… – растерянно пробормотал толстяк, после чего посмотрел на сторожа таким уничтожающим взглядом, словно хотел сказать:

«Какого черта ты вообще связался с этой фифой старый дурак?! Ты хотя бы представляешь себе, сколько стоит такая тачка?!» Старик весь как-то сжался и виновато опустил глаза, видимо думая про себя:

«Пропади они пропадом, эти проклятые десять долларов, если из-за них приходится попадать в такие неприятности! Угораздил же черт на старости лет…» – Согласитесь, слишком уж много совпадений, – чуть оправившись от первоначального шока, заявил Анжелике председатель, стараясь в своем голосе добиться сочетания твердости и вежливости одновременно. – Вы в первый раз ставите у нас дорогую иномарку, а спустя несколько часов ее угоняют. Сам собой напрашивается вывод о возможном мошенничестве. Я слишком давно работаю в этой сфере, чтобы не знать о подобных случаях, когда предприимчивые ребятки таким способом «разводили» платные автостоянки. Нет, я ни в коем случае не хочу вас обвинять, но вы и меня понять должны… Одна ваша машина стоит столько, поди, сколько весь наш кооператив вместе с Никитичем! – Толстяк беспомощно развел руками и вздохнул. – К тому же хочу вас предупредить, что и у нас тоже имеется так называемая «крыша», только не у бандитов, а у милиции. Специально на тот случай, если некоторые хитрецы решат таким образом заработать на нас кругленькую сумму. Так что лучше всего будет, если вы сейчас же позвоните вот по этому номеру, – председатель протянул журналистке клочок бумаги с телефоном, – и попробуете решить вопрос с капитаном Медведевым, который в нашем районе отвечает за угон автотранспорта. Вы же сами понимаете, что в данной ситуации лично я ничем не могу вам помочь. Даже если угон вашего «мерседеса» действительно не спланирован. Мне очень жаль!

Закончив монолог, толстяк достал из кармана пиджака сигареты и нервно закурил, умышленно не глядя на стоящую рядом Анжелику, сжимающую в пальцах обрывок газеты с нацарапанными на нем цифрами.

Поняв, что здесь, на месте, ей действительно ничего не добиться, Анжелика бегло осмотрела распахнутый гаражный бокс, откуда был угнан ее роскошный автомобиль, после чего позвонила из фургона сторожа в редакцию и, сославшись на плохое самочувствие, предупредила, что сегодня не придет. Главный не стал задавать лишних вопросов, а лишь напомнил, что на завтра у журналистки назначена встреча с каким-то американским актером, приезжающим только на один день для презентации своего нового боевика.

После звонка в редакцию Анжелика долго и настойчиво пыталась дозвониться до Кирилла, но в мэрии его не было, а мобильный телефон раз за разом отвечал, что абонент находится вне зоны приема. И только убедившись в тщетности попыток найти «папика», она набрала номер телефона, оставленный толстяком, и договорилась о встрече с капитаном Медведевым в райотделе ГАИ.

Вопреки первоначальным предположениям, вызванным упоминанием о милицейской «крыше», капитан оказался вполне приличным мужиком, хорошо разбирающимся в той области, где работал. Выслушав короткий рассказ Анжелики, в котором она не забыла упомянуть имя своего «мужа», он понимающе кивнул и сказал:

– С этого и надо было начинать, моя дорогая. Я знаю Кирилла Валерьевича и теперь уже могу точно сказать, что на все сто процентов уверен – угон вашего «мерседеса» не был «подставой» с целью «обуть» кооператив. Угонщики просто выследили вашу классную тачку, остальное уже было делом техники… Думаю, здесь они совершили ошибочку, так как ребятки не удосужились узнать, кто стоит за вами. А ведь могли бы сообразить, засранцы, что молодые красивые девочки, вроде вас, сами себе такие роскошные игрушки не покупают! В общем, я все понял и, прежде чем заводить официальное дело об угоне, попробую позвонить в одно место и узнать кое-что о вашей машине от компетентных людей. А вы, милая, обязательно дозвонитесь до своего Кирилла Валерьевича и как можно скорее сообщите ему о случившемся. Чем раньше он примет меры и отдаст соответствующие распоряжения своим людям, тем быстрее найдется ваш «мере». Уверен, он непременно найдется!..

Нельзя сказать, что такая уверенность милиционера относительно возможностей «скромного государственного служащего» господина Маркова не заставила Анжелику в очередной раз задуматься об истинном статусе своего покровителя. Если пятнадцать тысяч долларов, выделенных ей Кириллом на «булавки», не вызвали у нее особого удивления о происхождении этих денег, то автомобиль стоимостью около ста тысяч послужил достаточной информацией к размышлению. Впрочем, Анжелика не умела долго думать о неприятном. Она решила, что скорее всего Кирилл, помимо работы в мэрии, тоже, разумеется, имеющей свои финансовые преимущества, занимается каким-то бизнесом, приносящим солидный доход. Недаром в одном из разговоров он намекнул о скором уходе с государственной службы. Но слова капитана Медведева заставили журналистку слегка поежиться.

– Ерунда! – пыталась успокоить сама себя Анжелика. – В наше время любой бизнесмен, а тем более распоряжающийся солидными суммами, так или иначе связан с криминальными структурами. Естественная примета времени! И нет ничего удивительного, что время от времени они помогают «своему» коммерсанту в решении некоторых проблем. В том числе и поиска угнанной машины…

До назначенного времени встречи с Кириллом на Приморском шоссе Анжелика так и не смогла до него дозвониться. Пришлось поймать машину и добираться до выезда из города налегке, без вещей, которые она планировала взять с собой ввиду переезда в загородный дом Кирилла.

Зеленая служебная «вольво» финансиста остановилась у автобусной остановки, на которой ждала его Анжелика, на двадцать минут позже условленного времени. Заметив свою юную подругу, приехавшую сюда явно не на «мерседесе», «скромный финансист» выскочил из машины и пулей бросился к нервно курящей сигарету девушке.

– В чем дело, принцесса? Где вещи, где машина?

– Ее… угнали, – дрожащим голосом сообщила Анжелика, с трудом удерживаясь от слез. – Из кооператива «Волна». Я договорилась со сторожем и оставила ее там до утра, в свободном гараже, а когда утром вернулась…

Слезы вдруг градом хлынули из глаз журналистки. Она уткнулась лицом в плечо своего покровителя и, всхлипывая, обвила его шею руками.

– Та-ак… – прошипел Марков, поглаживая свою любимую по шелковистым белым волосам. Его гладко выбритое лицо стало каменным, а глаза зловеще прищурились. – Ладно, сейчас я разъясню этим отморозкам политику партии!..

Садись в машину, детка! И не переживай, вернем твой «мерседес». Уже завтра вечером сможешь съездить на нем за вещами.

– Вечером не могу, – сквозь слезы сказала журналистка. – В половине восьмого у меня интервью с одной голливудской «звездой». В одиннадцать он улетает обратно.

– Значит, успеешь съездить домой еще до интервью! – с железной уверенностью заявил Кирилл Валерьевич, усаживая Анжелику на заднее сиденье «вольво». – А чтобы ты совсем успокоилась, – он дал знак сидящему впереди водителю и охраннику в одном лице, и тот достал из ящика для перчаток маленькую коробочку, – прими от меня небольшой сувенир… – Финансист протянул девушке подарок. Анжелика нашла в себе силы чуть улыбнуться, после чего открыла бархатную вишневую коробочку.

Сверкая гранями, на нее смотрел, весело подмигивая, запаянный в изящное кольцо из платины кристально чистый как слеза бриллиант в полтора карата.

Анжелика ахнула от изумления.

– Папочка, я люблю тебя! – прошептала она, примерив кольцо, которое пришлось точно по размеру безымянного пальца. Она прижалась к Кириллу Валерьевичу плотнее и чмокнула его в щеку.

– Я тебя тоже, принцесса, – ответил Марков, улыбаясь и одновременно набирая на трубке сотового телефона чей-то номер.

Когда на том конце линии ответили, финансист два раза тихо кашлянул и представился:

– Добрый день. Кирилл Валерьевич говорит…

– Кто?! – довольно грубо переспросил отчетливо услышанный сидящей рядом Анжеликой мужской голос. – Какой еще такой Валерьевич?!

– Дипломат! – неожиданно громко рявкнул финансист, багровея от злости. – Ты что, молекула, до сих пор не научился голоса различать?! Дай мне Алекса, быстро, гад!

Анжелика вздрогнула.

Она впервые видела обычно спокойного и галантного Кирилла в такой бешеной ярости и таким грубым.

– Извините, не узнал вас, – пробормотал неизвестный. – Сейчас даю.

Через несколько секунд до слуха Анжелики донесся другой голос, принадлежащий некоему Алексу.

– Алло? Кирилл Валерьевич? Чем, так сказать, обязан? – Мужчина говорил с легким кавказским акцентом.

– Прошлой ночью из кооператива «Волна» был угнан красный спортивный «мерседес», – ледяным тоном сообщил Марков. – Через два часа он должен стоять во дворе моего загородного дома в Репине, вместе с десятью «кусками» компенсации за моральный ущерб. Если ты хочешь заявить, что это не твоих рук дело, то я…

– Я не буду этого говорить, – заметно упавшим голосом поспешил вставить Алекс. – Но мои ребята действительно не знали, что… – Собеседник вдруг замолчал на несколько секунд, после чего уточнил:

– Только я в любом случае не уложусь в два часа.

– Это еще почему? – нахмурился Марков, перекладывая телефон в другую руку.

– Потому что вашу «тачку» уже перегнали в Литву, в Палангу. Час назад за нее уже заплатили, и сейчас мне нужно будет связываться с покупателями и объяснять им, что вышла непредвиденная накладка. Они тоже потребуют компенсации… – тяжело вздохнул кавказец. – В общем, раньше завтрашнего обеда я не смогу, ничего не получится, – заключил он.

– Ладно, жду до завтра. И пусть ее пригонят те самые орлы, что «бомбили» гараж. Ты меня хорошо понял, Алекс?

– Да. Завтра они будут у вас. И деньги – тоже. Извините меня, Кирилл Валерьевич, за накладку…

Вместо ответа Марков, как обычно, просто отключил связь.

Потом обернулся к Анжелике и, улыбнувшись, победно произнес:

– Вот и все, принцесса! Нашелся твой пропавший экипаж, завтра его пригонят прямо под окна нашей спальни! Ребята ошиблись, взяли не ту машину, которую следовало. Завтра сама решишь, что с ними делать, когда приедут. Как скажешь – так и будет, обещаю. Ты довольна?

– Кирилл, мне страшно, – заерзала на мягком сиденье Анжелика. – Почему ты назвал себя Дипломатом, когда разговаривал с этим жутким типом?

– Просто есть люди, которые знают меня именно под этим именем, – загадочно сообщил, пожав плечами, финансист. – Разве я тебе не говорил?!

– Нет, – отрицательно покачала головой девушка. – Скажи, Кирилл, кто ты на самом деле? – она посмотрела Маркову прямо в глаза и взяла его за рукав. – Ты – мафиози, да?..

Анжелика успела заметить, как сидящий спереди водитель фыркнул и сурово поглядел на нее через зеркало заднего вида.

– Все мы сейчас в той или иной мере мафиози, – совершенно серьезно произнес «скромный чиновник». – А как же иначе зарабатывать деньги в нашем варварском государстве? На этой территории действует только один реальный закон – закон джунглей, по которому правым оказывается тот, кто сильнее. Две трети людей в этой стране начинают соображать только тогда, когда им в висок упрется ствол пистолета. И нормально жить здесь может только тот, кого боятся, а потому уважают. Если ты не соответствуешь этим требованиям, то здесь, – Марков кивнул на промелькнувший за стеклом машины пригородный продовольственный магазин и стоящих возле него хмурых мужиков, – у тебя просто нет будущего. Ты меня понимаешь, принцесса? – Две широкие крепкие ладони стиснули маленькую женскую ручку с платиновым кольцом на безымянном пальце. – Понимаешь?..

Анжелика не ответила.

Она откинулась на спинку сиденья, поджала губы и закрыла глаза, мысленно ругая себя за то, что связалась с одним из теневых «авторитетов», скрывающимся под маской государственного чиновника.

Впрочем, в наше странное и безумное время линия раздела между официальной властью и откровенным криминалом проведена не слишком отчетливо.

Угораздило же ее попасть в передрягу!

Глава 21

Загородный двухэтажный особняк из белого камня, недавно построенный Марковым, оказался выполненным в миниатюре замком герцога Шлоссера, затерявшимся где-то в живописных уголках горной Швейцарии. Еще до эпохального государственного перелома тогдашний сотрудник МИД, несколько лет проработавший в одной из «дружественных стран Востока» в качестве второго секретаря посольства, поехал в туристическую поездку по Европе. Маршрут пролегал по самым, пожалуй, живописным в мире горам – Швейцарским Альпам, и дипломат был невероятно восхищен красотой не самого большого из европейских имений мошенника и авантюриста Бруно Кальтермана, известного в узких кругах под именем герцога Шлоссера.

Именно тогда рядовой советский дипломат Кирилл Марков поклялся, что рано или поздно построит для себя нечто подобное. Построит во что бы то ни стало.

С тех пор прошло десять с лишним лет, за которые Кирилл Валерьевич сумел сначала оставить вскормивший его МИД, затем, используя связи во властных коридорах, без особых проблем влиться в число новоявленных коммерсантов откровенно криминального пошиба, которые в тесной связке с вышедшими из полувекового подполья уголовными авторитетами, пользуясь наступившим в стране «разгулом» демократии, сумели за рекордно короткий отрезок времени сколотить миллионное состояние в твердой валюте. Время шло, и все больше новоявленных «Шлоссе-ров» стали задумываться о переходе из вынужденного подполья в официальную власть. Кирилл Валерьевич поставил себе целью добиться контроля над городским бюджетом, и в конце концов с невероятно большими затратами он все же сел в один из кабинетов мэрии Санкт-Петербурга. Правда, на финальном рывке ему пришлось прибегнуть к физическому устранению своего главного конкурента, тоже имевшего весьма честолюбивые планы и связанного с одной из московских бандитских группировок. Но на сей счет Кирилл Валерьевич не испытывал угрызений совести. С волками жить – по-волчьи выть, говорил он в таких случаях и был в чем-то прав. Во всем мире и во все времена власть, деньги и кровь переплетались воедино…

Зеленая «вольво» въехала в ворота и остановилась перед пустующим пока бассейном, который покрывал прозрачный сферический купол.

– Последнее, что еще недоделали строители, – со вздохом разводя руками, сообщил финансист несколько оживившейся Анжелике, которая внимательно разглядывала творение современной архитектуры, окруженное по меньшей мере гектаром ухоженного газона. – Что-то там у них не ладится с системой очистки.

Правда, обещали, что послезавтра уже можно будет поплавать. Ну что ж, посмотрим! – Марков вышел из машины и подал руку Анжелике. – Прошу вас, принцесса. Сейчас у нас по плану экскурсия по моим, то есть нашим, владениям.

Не возражаете? – Глаза Кирилла лукаво и весело блеснули, и девушка оттаяла.

– И все-таки я иногда тебя боюсь, папочка! – тоном обиженного ребенка заявила она и, взяв под руку своего «бойфренда», поднялась по белоснежной мраморной лестнице к дубовьм резным дверям дома.

Внутри особняка было две гостиных, одна из них с английским камином, две спальни, сауна с мини-бассейном, ванная комната с джакузи, три комнаты на втором этаже, еще не заставленные мебелью, огромная кухня, тоже еще наполовину пустая, а поднявшись на верхний, расположенный под самой крышей «второй с половиной» этаж, Анжелика обнаружила маленький тренажерный зал со стационарным велосипедом, беговой дорожкой и тренажерами «вейдер» и «кеттлер».

– Это для кого? – спросила Кирилла Анжелика, усаживаясь на велотренажер.

– Для нас, разумеется, – утвердительно ответил Марков. – И для наших… будущих детей…

Девушка ничего не ответила и, более того, сделала вид, что последняя фраза Кирилла прошла мимо ее ушей. Хотя, будучи честной перед собой, не могла не заметить, что кратковременный шок, вызванный признанием Кирилла в его непосредственных связях с криминальными структурами, стремительно исчезал, уступая место скрытой радости и мирному покою от осознания того, что теперь у нее есть роскошный дом и сильный мужчина, настоящий покровитель.

Пусть Кирилл не слишком молод, но он конечно же любит ее, раз хочет видеть матерью своих будущих детей. В том, что слова финансиста правда, а не циничный блеф, вызванный сиюминутными потребностями, Анжелика не сомневалась.

Вечер в новом доме был похож на сказку. Зернистая икра, дорогое шампанское сменились нежными объятиями в маленьком бассейне и бешеным, граничащим с безумием сексом в окутанной красным полумраком спальне, продолжавшимся в течение нескольких часов. Доведенные до полного изнеможения, они уснули, только когда короткая летняя ночь стала стремительно сдавать позиции, уступая место свежему, пропитанному чистым загородным воздухом утру.

А спустя шесть часов их сон был вероломно прерван сигналом красного спортивного «мерседеса», стоящего с той стороны ворот. На стене спальни щелкнул домофон, которым была оборудована каждая комната дома, и голос одного из двух охранников сообщил:

– Кирилл Валерьевич, прибыли угонщики на украденной машине. Впускать?

– Откройте им гараж, – нажав кнопку, приказал Марков, потом поднялся с кровати и бросил Анжелике:

– Вставай, принцесса, пришло время получать долги и раздавать трендюли! Ты не забыла – они оба в твоих руках. Как скажешь – так и будет. Пойдем поговорим с ребятками.

– Кирилл, я не хочу делать им ничего плохого, – покачала головой, натянуто улыбаясь, девушка. Она села на кровати, натянула до плеч батистовую простыню и положила подбородок на колени. – Пусть оставляют машину и едут домой.

– Хорошо, – пожал плечами Кирилл Валерьевич. – Но, по крайней мере, я должен получить с них десять тысяч долларов компенсации за причиненный нам моральный ущерб. Они по праву принадлежат тебе, моя девочка. Надеюсь, против такого решения ты не возражаешь? – Финансист натянул трусы и брюки, застегнул рубашку и наклонился к Анжелике, чтобы поцеловать ее в губы.

– Не возражаю! – с готовностью ответила журналистка. – А ты поедешь ко мне домой знакомиться с мамой?

– Ты бьешь прямо наповал, принцесса, нельзя же так сразу! – ошарашенно воскликнул Марков. – Дай сначала с одним делом разобраться, а уже потом, согласен, кидайте меня под танки! Куда деваться? – наигранно-печально вздохнул финансист и вышел из спальни, прикрыв за собой дверь.

Анжелика еще пару минут полежала, глядя на свое отражение в зеркальном потолке, а потом прошла в душевую комнату, где встала под тугие струйки теплой воды, бьющей сразу с двух сторон пластиковой кабинки.

Закончив с душем и макияжем, она вернулась в спальню и принялась не спеша одеваться, как вдруг откуда-то снизу до ее слуха донесся отчаянный, звериный крик, похожий на вой попавшего в западню динозавра. Сразу же за первым последовало еще два, не менее страшных.

Накинув платье, Анжелика выскочила из спальни и побежала вниз по лестнице, к дубовым входным дверям. Она готова была поклясться, что крик неизвестного мужчины шел из расположенного под домом просторного гаража, где стоял личный автомобиль Кирилла и служебная «вольво», принадлежащая мэрии. Девушка бежала по ступенькам, уже не сомневаясь, кому именно принадлежит разорвавший окружающую тишину нечеловеческий вопль, и боясь увидеть то, что ей предстояло увидеть через несколько секунд…

Ворота гаража были распахнуты. Рядом с грязным, запыленным от многочасовой гонки по дорогам многострадальным красным «мерседесом» стоял белый как мел молодой светловолосый парень в спортивном костюме. Возле него, с пистолетом в руке, находился один из охранников Кирилла, который вчера привез их сюда. Около стены гаража Анжелика увидела самого финансиста, стоящего к ней спиной. Из заднего кармана брюк у него торчал край перетянутой банковской упаковочной лентой пачки долларов. Другой охранник – огромный, двухметровый гигант, некогда объяснявший ей, как пользоваться многочисленными прибамбасами «мерседеса», – поддерживал под руки с трудом стоящего на ногах парня с тонкими черными усами над верхней губой. Видимо, это был второй из угонщиков. Его окровавленные руки были похожи на два бесформенных куска мяса.

И только когда Кирилл обернулся, услышав позади себя приближающиеся шаги, Анжелика разглядела в его руке большой, перепачканный кровью молоток.

Именно его использовал ее «жених» в качестве орудия пытки, раздробив пальцы на обеих руках явившегося с повинной угонщика.

– Извини, ты не должна была это видеть… – Брезгливо взглянув на молоток, Кирилл отшвырнул его в сторону и подошел к дрожащей от ужаса Анжелике.

– Через несколько месяцев этот ублюдок все равно поправится, но вот угонять машины серьезных людей больше никогда не станет. Я в этом уверен.

– Натолкнувшись на гневный взгляд журналистки, Марков добавил:

– Пойми, детка, я не мог отпустить его просто так!

– Но он же принес тебе в качестве извинения десять тысяч баксов! Разве этого мало?!

– Ты не понимаешь, – жестко парировал финансист, – что для таких, как этот гаденыш, десять тысяч баксов – это недельная зарплата. А если я хотя бы один раз в жизни обобью ему руки, то в будущем, перед тем как угонять чью-то машину, он десять раз проверит, кто ее владелец. Можно сказать, что я преподал ему урок, за который он потом еще скажет мне спасибо. Потому что, если бы на моем месте оказался Красавчик или Обормот, его бы просто пристрелили и закопали где-нибудь на Южном кладбище, в безымянной могиле, рядом с подохшим от сифилиса бомжем! Понимаешь теперь?

Некоторое время Анжелика молча смотрела на начинающего приходить в себя после болевого шока усатого парня, а потом едва заметно кивнула. Волчий мир, в котором существовал ее «жених», обязывал его жить по волчьим законам. С этим надо было смириться или… Или перебраться в тесную однокомнатную квартирку к Диме Нагайцеву.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно обронил Марков. Он обернулся к парню, которого держал под дулом пистолета охранник, и приказал:

– Раздевайся!

Быстрее…

Дважды повторять не было необходимости. Угонщик стал судорожно стаскивать с себя сначала куртку, потом джинсы, до тех пор, пока не остался в одних трусах. Дрожа от страха, он ошалело смотрел на грозного авторитета, с которым столкнула его воровская судьба. Тот недовольно повел бровью.

– Трусы – тоже!.. Ну?! – Дождавшись, когда парень остался совсем голым, Кирилл Валерьевич процедил сквозь зубы:

– А теперь ты должен до блеска вымыть машину, чтобы она была в таком виде, как будто только что сошла с конвейера.

Для начала отгони ее из гаража и возьми у моих ребят шланг с теплой водой и автошампунь. Потом я проверю и, если обнаружу хоть пятнышко грязи, быть тебе, дружок, педрилой. Приступай! – Он посмотрел на охранника, держащего угонщика с перебитыми пальцами. – А этого отмыть от крови, перебинтовать и выгнать. Пусть возвращается к Алексу и передаст: еще один подобный случай, и его поганому бизнесу – крышка!

Марков обнял за плечи стоящую посреди распахнутых ворот гаража и все еще ошарашенную увиденным и услышанным Анжелику и повел ее в дом.

Глава 22

Так или иначе, но после угона и благополучного возвращения Анжеликиного «мерседеса» Кирилл Валерьевич больше не скрывал от живущей с ним женщины основного рода своих занятий. Время от времени в доме Маркова собирались мужчины, глядя на которых сразу же улетучивались все сомнения относительно их принадлежности к мафиозным структурам. Даже если на голове у них было волос больше чем на два сантиметра и они были уложены с помощью лака, на плечах – элегантный пиджак и белая накрахмаленная рубашка, а поджидающие снаружи телохранители вели себя сдержанно и кротко, в каждом из них легко было узнать авторитетного профессионального гангстера. Впрочем, были среди людей, посещавших «замок» Кирилла Валерьевича, и личности, не связанные напрямую с бандитским миром. Однажды к ним в гости пожаловал известный своими скандальными телевизионными пасквилями питерский репортер, с которым мельком была знакома и Анжелика. С удивлением узнав, кто именно является «дамой сердца» господина Маркова, автор телестрашилок многозначительно заметил, что мир, мол, чересчур тесен и все дороги в нем рано или поздно, но обязательно ведут в Рим. Что хотел он этим сказать, Анжелика так и не поняла.

Нельзя сказать, что окружение Кирилла вызывало у Анжелики неприязнь.

Нет, скорее это было равнодушие, переходящее в осознание своей обреченности.

Общение с подобными людьми было ее платой за ту роскошь, которой она была окружена в доме Маркова. Но лишаться этой роскоши она не желала.

Самым неприятным из всех захаживающих к ним в дом типов был для Анжелики седой и тощий старикашка, который подолгу просиживал с Марковым в каминном зале за рюмочкой коньяка и вел тихие, неспешные разговоры. При появлении Анжелики его узкие синюшные губы сразу же расплывались в омерзительно-похотливой ухмылке.

Как и многие женщины, тем более работающие журналистками, Анжелика была любопытна, и ей было интересно, о чем разговаривает Кирилл со своими гостями.

Несколько раз она пыталась подслушивать под дверью, но это было опасным занятием, поэтому смышленая девица, в старших классах буквально проглатывавшая детективные романы Чейза и Брауна, купила в одном из питерских магазинов, продающих системы безопасности для фирм и частных лиц, миниатюрное дистанционное подслушивающее устройство, непрерывно работающее целую неделю от часовой батарейки, и спрятала его за висящей на стене шкурой бенгальского тигра, засунув зверю прямо в клыкастую пасть. По мере необходимости батарейки менялись. Миниатюрный наушник она положила в пустую пластмассовую коробочку из-под помады и, когда у камина собирались гости, доставала его, вставляла в ухо и тем самым могла прослушивать все происходящие этажом ниже разговоры. И вскоре поняла две очень важные вещи – как мало ей известно о масштабах влияния Кирилла в криминальном мире и то, что пакостный похотливый старикашка, каждый раз при встрече раздевающий ее блеклыми бесцветными глазами, на самом деле являлся в прошлом неоднократно судимым вором в законе по кличке Коля Архангельский, которого Кирилл чаще называл просто «отец». Этот мерзопакостный, хитрый, с каркающим смехом старик был для ее «жениха» не просто наставником и консультантом по многим, связанным с уголовным миром, делам – он был истиной в последней инстанции. Часто высказанное им будто бы вскользь мнение, всякий раз преподносимое вором как «бесплатный отцовский совет», являлось решающим при определении судьбы того или иного человека или при решении вопроса о целесообразности осуществления очередной бандитской «операции». Кириллу, хоть и вращающемуся в криминальной среде в течение последних пяти-семи лет, но воспитанному в интеллигентной номенклатурно-управленческой семье, в окружении таких же, как он, «золотых» детишек, которым уже сразу после рождения было обеспечено безоблачное будущее, часто не хватало опыта, и каждый раз на помощь приходил всезнающий Коля Архангельский. После каждого посещения старик уходил от Кирилла Валерьевича с пачкой долларов, которую прятал во внутренний карман потертого старомодного пиджака. Потом Коля садился в свой видавший виды серый «Москвич» и не спеша уезжал восвояси, по неведомому Анжелике адресу.

С тех пор как Анжелика переехала в Репине, Кирилл неоднократно предлагал ей оставить свою «несолидную беготню» в набирающем силы еженедельнике, совсем отказаться от работы и пустячной, по его мнению, зарплаты в пятьсот долларов в месяц, но всякий раз девушка была непреклонна.

– Папочка! – сказала она наконец. – Как ты не въезжаешь, что мне нравится моя сумасшедшая работа! К тому же я не горю желанием превращаться в таких же пустоголовых куриц, как жены большинства твоих бандитских дружков и коллег по службе в мэрии. Так что если ты еще раз заведешь со мной разговор об уходе с работы, я на тебя обижусь и уйду назад к маме!

Финансист, пораженный неслыханной до сих пор твердостью в голосе Анжелики, некоторое время молчал, а потом махнул рукой и сказал – Ладно, будем считать, что вопрос закрыт. Если ты так сильно хочешь работать на своего «главнюка» – работай. Но только не копайся в серьезных делах. А то вашего брата журналиста в последнее время «валят» так же активно, как банкиров… Береги свою белокурую головку, принцесса!

– Постараюсь, – с сарказмом ответила девушка.

– Кстати, – «вспомнил» как бы между прочим Марков, – со следующего месяца мы прекращаем пахать на государство, на короткое время уходим в отпуск, а после возвращения приступаем к серьезному коммерческому проекту. Так что пиши заявление на отпуск и начинай собирать чемоданы. Через десять дней мы с тобой улетаем на Гавайские острова.

Уже почти бывший сотрудник мэрии сложил руки на груди и довольно улыбнулся, видимо уже представляя себе ласковое тропическое солнце, опускающееся за сверкающий горизонт, кокосовые пальмы над головой и чуть слышно накатывающие на белоснежный горячий песок острова чистые как слеза волны бесконечно огромного Тихого океана.

Отдых на утопающих в тропической зелени Гавайских островах действительно напоминал сказку. Анжелика сходила с ума и от купания в океане, и от первоклассного сервиса, которым заботливо окружали туристов улыбчивые и довольные жизнью местные жители.

Единственное, что время от времени напоминало отдыхающим, по крайней мере некоторым из них, носящим с собой трубки сотовых телефонов, что ты пока еще находишься на нашей грешной земле, – это деловые проблемы, от которых в наш век спутниковой связи не скрыться ни на островах в Тихом океане, ни на одном из заснеженных полюсов.

Телефон зазвонил как раз в тот самый момент, когда Кирилл и Анжелика плыли на арендованной ими яхте из Гонолулу в направлении одного из многочисленных островов Гавайского архипелага, чтобы осмотреть действующий вулкан Килауза. Это случилось на седьмой день их пребывания на Таити, за три дня до планируемого отлета обратно в Санкт-Петербург.

Марков, обнимающий прильнувшую к нему счастливую девушку, нехотя высвободил руку, достал из нагрудного кармана пестрой гавайской рубашки самый маленький на сегодняшний день сотовый телефон – последнюю модель фирмы «Эрикссон» и, откинув микрофон, прижал к уху.

– Слушаю! – быстро прокричал он. Легкий морской бриз приятно обдувал утомленное пляжной жарой тело.

– Здравствуй, Кирилл, – произнес далекий, но хорошо слышный скрипучий голос Коли Архангельского. – Как отдыхается? Где ты сейчас?

– Плыву на яхте по Тихому океану к острову Наалеху, – не без пафоса сообщил Марков. – Тебе что-нибудь говорит это название? – Кирилл Валерьевич переглянулся с Анжеликой, которая после слов финансиста тотчас рассмеялась.

– Ты, дорогой, вот что… Возвращайся-ка быстрее домой, – неожиданно предложил старик. – Будет лучше всего, если уже завтра вечером мы могли бы встретиться у тебя дома, часиков в семь-восемь вечера.

– Не понял. – Улыбка исчезла с лица Маркова так же быстро, как выключается при нажатии кнопки электрическая лампочка. – Что случилось, отец?

– Телохранителям Ахметова каким-то чудом удалось вычислить и расколоть паренька, которого ты к нему подослал… Он очень зол и повсюду ищет тебя.

Понял?!

– Я никого к нему не подсылал! – Голос Кирилла Валерьевича заметно дрогнул. Анжелика приподняла голову с его плеча и испуганно посмотрела на своего мужчину.

– Не надо, сынок, обманывать старика. Тот мальчик во всем признался. Ему отрезали одно ухо и засунули в задницу паяльник, вот он и заговорня. Ахметов знает, как нужно развязывать языки… Да-а… – старик явно хотел что-то добавить, но умышленно тянул время, зная, сколько жути нагоняет на Маркова каждая секунда его молчания. Наконец вор в законе откашлялся и продолжил:

– Мне кажется, я знаю, как отвести от тебя эту беду. Есть кое-какие мыслишки. Но нам нужно встретиться и обсудить условия, иначе…

– Сколько? – непослушными сухими губами прошептал финансист.

Выбора не было. Ахметов, а точнее, его фирма был основным конкурентом Кирилла Валерьевича по грядущим через неделю торгам, на которых будет приватизирован большой и прибыльный нефтеперерабатывающий завод в Башкирии.

Условия конкурса были таковы, что каждая из фирм предлагала свою цену в запечатанном конверте, и завод доставался той, что предложит больше конкурента.

Минимальная ставка – десять миллионов долларов. На эту игру вслепую Марков поставил все, что у него было, и не мог позволить себе проиграть. Вот почему ему любой ценой нужно было узнать хранящуюся в огромном секрете сумму, которую планировала предложить на торгах фирма Ахметова. Для этих целей он внедрил в компанию конкурента своего человека, предложив ему за точное указание суммы пятьсот тысяч долларов наличными, а позднее – довольно приличный процент в будущей нефтяной компании Маркова. Сообщение старика о том, что шпион разоблачен, повергло Маркова в состояние, близкое к шоку. Теперь для победы в конкурсе Ахметову было достаточно доказать комиссии имевшее место мошенничество со стороны конкурента, и завод переходил в его собственность по минимальной цене. Но не это было главным. Вагиз вряд ли простит ему такой предательский ход и обязательно постарается отомстить. Вот чего следовало опасаться.

– Назови свою цену, – несколько справившись с эмоциями, произнес Кирилл Валерьевич, отстраняясь от Анжелики и словно вообще забыв о ее существовании. – Давай, отец, говори! Ты меня знаешь…

– Знаю, Кирилл, знаю, – согласился Коля Архангельский. – Лучше будет, если ты приедешь домой и мы с тобой обговорим все детали тихо-мирно, за рюмочкой хорошего французского коньяка. – Вор говорил так спокойно, словно речь шла о воскресном походе в зоопарк, а не о сумме в несколько миллионов, помноженной на человеческую жизнь. – Позвони в отель, закажи билеты на ближайший рейс. Приедешь – все будет в порядке. Нет – выбирайся сам. До встречи на родине, Кирилл.

Старик положил трубку, видимо не сомневаясь, что «сынок» сделает именно так, как ему говорят старшие и более опытные товарищи.

Марков захлопнул крышку сотового телефона и медленно положил его обратно в карман рубашки. Потом тяжело вздохнул, растерянно взглянул на не спускающую с него глаз Анжелику и сообщил:

– Все, принцесса, наш отпуск только что закончился. Мне нужно срочно вернуться в Питер и встретиться со стариком. Если хочешь – оставайся еще на три дня, потом вернешься одна. Согласна?

– Что случилось? – спросила девушка, хватая Маркова за локоть. – Ты можешь мне объяснить, Кирилл?

Финансист молча покачал головой.

– Нет. Тебя не должно это касаться. Одно могу сказать: если я не вернусь домой завтра к вечеру, то весь мой замечательный бизнес накроется медным тазом.

Марков подошел к одетому в полосатую робу гавайцу, приказал ему разворачивать судно и, подойдя к борту яхты, задумчиво стал смотреть на воду.

– Я еду с тобой, – подбежав к нему, сообщила Анжелика. – Три лишних дня погоды не делают. Мы и так неплохо успели отдохнуть. Правда, папочка?

– Правда, принцесса. – Впервые после разговора со стариком Кирилл Валерьевич позволил себе натянуто улыбнуться.

Они вернулись в свой шикарный пятизвездочный отель через час, финансист сразу же позвонил в аэропорт и узнал, что следующий самолет на Сан-Франциско, служивший первой промежуточной остановкой на пути в далекий Петербург, вылетает через полтора часа. Так что ближайшие двадцать часов им предстояло провести в небе, пересекая два океана, несколько морей и оставив позади половину земного шара.

В пять часов вечера следующего дня они уже въезжали на территорию загородного дома Кирилла Валерьевича.

Поднявшись наверх, Марков сразу же набрал номер старика.

– Я дома, – коротко сообщил он. – Как обстановка?

– Я уже предпринял кое-какие меры, чтобы Вагиз не слишком уж гнал на тебя волну, – деловито ответил вор. – Но решающий разговор еще впереди. Время поджимает, так что я подъеду к тебе через часик.

– Договорились, – хмуро кивнул финансист.

– Кстати, как поживает твоя очаровательная подружка? – неожиданно осведомился Коля Архангельский. – Наверное, после заморских пляжей коричневая стала, как шоколадка, а?! – старик прерывисто закаркал, что означало, что он смеется.

Кирилл Валерьевич непроизвольно поморщился.

– С ней все в порядке, вернулась вместе со мной, – сухо пробормотал Марков. – Ладно, жду тебя через час.

Как обычно, не дожидаясь ответа, он повесил трубку на настенный аппарат, подошел к встроенному в стену бару, достал оттуда бутылку виски «Белая лошадь», налил половину коньячного бокала и залпом выпил. Затем опустился в кожаное кресло у камина, закурил сигарету и стал терпеливо ждать появления старика, общение с которым не предвещало ничего хорошего. В душе финансиста от мэрии и «авторитета» по прозвищу Дипломат бушевала буря, успокоить которую могло только непредвиденное чудо. А чудес, как уже давно было известно Кириллу Валерьевичу, на свете не бывает.

Глава 23

Вор подъехал к дому на своем задрипанном сереньком «Москвиче», не торопясь вылез из-за руля, обошел машину вокруг, несколько раз ударил ногой по заднему левому баллону, покачав при этом головой, и только после этого поднялся по белой мраморной лестнице к резным дубовым дверям марковского особняка. Один из охранников кивком головы поприветствовал гостя и жестом указал на коридор, ведущий к каминному залу. Все, как всегда…

Неожиданно старик застыл, взглянув на лестницу, ведущую на второй этаж.

На верхней ступеньке стояла Анжелика, держа в изящных пальчиках узкую и длинную коричневую сигаретку. В обтягивающих голубых джинсах, короткой, не достающей до пояса кружевной кофточке и с распущенными по плечам шелковистыми белокурыми волосами девушка была чрезвычайно хороша. Коля Архангельский задержал похотливый взгляд на ягодицах и плавном изгибе округлых бедер Анжелики. Хитро прищурился.

– Добрый день, красавица, – приглушенно, почти шепотом поздоровался вор.

– Загар у тебя превосходный. А я вот так за всю жизнь никуда и не выбрался!

Хорошо там, на Гаваях-то, а?

– Неплохо, – глухим голосом отозвалась Анжелика, недовольная встречей. – Если бы не вы, было бы еще лучше…

– Понимаю, – усмехнулся старик, чуть заметно наклонив подбородок. – Но ничего не поделаешь – у вашего Кирилла серьезный бизнес, и время от времени случаются непредвиденные обстоятельства, требующие немедленного решения. Хорошо еще, что рядом всегда есть друзья, которые помогут в трудную минуту…

– Вы, конечно, имеете в виду себя, – с недоверчивой усмешкой ответила девушка. – Я правильно вас поняла?

– И себя в том числе, – каким-то загадочно-зловещим тоном произнес старик и направился по коридору к двери с разноцветным узорчатым стеклом. Он открыл дверь, сделал шаг и, оказавшись внутри, так же аккуратно прикрыл ее за собой. Анжелика же вернулась к себе в спальню, плотно прикрыла за собой дверь и достала из коробочки для помады миниатюрный наушник…

– Здравствуй, Кирилл, – проходя через просторное, выстеленное мягким ворсистым ковром помещение и присаживаясь в кресло рядом с Марковым, сказал старик. – Я очень рад, что ты внял моему совету и вернулся. По лицу вижу – отдохнул хорошо. – Плеснув себе в стакан коньяка, Коля Архангельский внимательно посмотрел на Маркова, застывшего с поднятым до уровня груди стаканом.

– Что ты можешь сделать для меня? – с тащу задал вопрос Кирилл Валерьевич, пригубил маслянистый напиток и поставил стакан обратно на столик. – И что ты хочешь взамен?

– Сразу видно делового человека, – усмехнулся вор. – С первого же слова – о работе. Ладно давай поговорим… Честно говоря, залез ты, сынок, в дерьмо по самые уши. Если бы не мое оперативное вмешательство, то не видать тебе ни завода, ни… В общем, «замочить» Ахметову даже такого хитреца, как ты, дело одних суток. Он человек восточный, церемониться не любит…

– Я тоже не мальчик, – жестко парировал Марков, – и могу «завалить» этого татарина так же просто, как он меня.

– Что верно, то верно, – согласился вор, состроив на морщинистом лице ехидную гримасу. – Но только лишь в случае, если ситуацией владеешь ты? А на данный момент тебе не нападать – защищаться надо, изо всех сил! Откуда бы тебе стало известно, что Вагиз расколол твоего лазутчика, если бы не я. а?! Умник!

Хорошо еще, что в окружении твоего конкурента у меня свой человечек имеется.

Так, помог ему когда-то, вот он мне и служит… Не имей сто рублей… Вместо того чтобы перья пыжить, ты бы лучше старика послушал. Коля Архангельский много в своей жизни повидал, плохого никогда не скажет…

– Говори, отец, – Марков сокрушенно покачал головой, – И – спасибо за то, что ты уже сделал.

– Вот с этого, сынок, и надо было начинать разговор. А то «завалить», мать его! Тут много ума не надо, были бы «бабки». В твоем случае хитрей надо действовать, с дальним, так сказать, прицелом… – Вор поднял вверх указательный палец. – И вести себя как хороший игрок, жертвовать позиционно, чтобы победить в тактике.

– Ты прямо как полководец говоришь, – улыбнулся кончиками губ Кирилл Валерьевич. – Прямо-таки Кутузов какой-то!

– Я многое что могу, сынок. Я – умный, – без ложной скромности заявил старик. – А ты еще молодой, горячий… – Глотнув еще коньячка и подождав, пока язык прочувствует весь букет благородного напитка, Коля Архангельский перешел к конкретным вопросам. – И я знаю способ, как тебе и в живых остаться, и заводик этот золотой к рукам прибрать.

Марков недоверчиво и вместе с тем с предельным вниманием поглядел на старика. Тот выдерживал паузу, чтобы придать последующим за ней словам большую силу и убедительность. Финансист ждал.

– Но хочу сразу предупредить: во-первых, тебе это будет дорого стоить и, во-вторых, пареньком этим шустрым, что на тебя работал, придется пожертвовать.

Согласен с такими условиями?

– Мне нужны цифры, – уклончиво ответил Марков. – Может, нет смысла вешать на себя хомут, чтобы потом всю оставшуюся жизнь ходить под ним. Ты, отец, дело говори, а не намеками меня стращай! Дорого… Посмотрим!

– Тогда вот тебе, что называется, фактура, – повысил голос вор, облизывая тонкие серые старческие губы. – Я смогу устроить дело так, что завод ты купишь по начальной стоимости, то есть на несколько миллионов дешевле, чем при честных торгах. Для этого нужно задобрить одного дядю из приватизационной комиссии. Но не из тех, что по твоему делу работают, а в Москве, на самом, так сказать, верху! Цена-полтора миллиона и десять процентов акций предприятия. Я знаю, как на него выйти и как дать. Не волнуйся. – «Отец» снова налил себе коньяка, взял стакан в руки, покачивая его из стороны в сторону и втягивая крчюковатым, в синих прожилках, носом аромат благородного напитка. – Да и торгов никаких не будет. Заинтересованный чиновник из Москвы сделает так, что Ахметова и его компанию вообще не допустят до торгов и ты останешься единственным претендентом. Есть у них на него компроматик…

– Устраивает, – нетерпеливо кивнул Марков. – Дальше!..

– А дальше яйца не пускают! – огрызнулся вор. – Не надо торопиться, сынок! Вечно вы, молодые, горячку порете, а потом локти кусаете и к нам, старикам, за помощью бежите! Выручай вас, молокососов…

Сполна прочувствовав себя настоящим хозяином положения, Коля Архангельский отхлебнул коньяка и снова перешел на размеренный, дружелюбный тон.

– Идем вперед, стало быть… С Вагизом дело посложнее будет, он на тебя бо-ольшой зуб держит из-за шпиона. И единственный способ его приструнить – вывести на время из игры, чтобы у него несколько недель земля под ногами горела! Чтобы ему не до тебя было, чтобы он только за шкуру свою переживал!

– И ты знаешь, как это сделать? – недоверчиво поинтересовался Кирилл Валерьевич, проявляющий все больший интерес к словам старика.

– Попытаемся… – задумчиво ответил семидесятилетний Коля. – Напущу на него и ментов, и подольских братков одновременно. Пусть повертится, как уж на сковородке! Есть у меня на сей счет хитрая комбинация… У москвичей тех недавно облом дикий вышел в плане наезда на один банк, а Ахметов хорошо знаком и с президентом того самого банка, и с родным братом лидера подольских. В общем, втравлю его, беднягу, в блудняк, как стукача! – злорадно потирая руки, захихикал вор. – А своего паренька попрошу подбросить в машину Вагиза незарегистрированную «пушку», после чего его остановят менты и запрут на несколько дней в камеру за незаконное ношение. Заставлю этого басурмана рвать волосы на голове! А к тому времени компроматик на него сверху объявится. Вот тогда-то ты спокойно и без лишней суеты подомнешь под себя заводик. Что дальше делать – придумаем. Только сейчас это уже вопрос третий, – вор хитро взглянул на Маркова. – Ну а теперь пришло время поговорить о моих гонорарах, Кирилл… Я – в законе и, как тебе известно, пенсии и прочих подачек от государства не беру. А пожить напоследок ой как хочется! – старик блаженно улыбнулся. – А удовольствия стоят дорого, мне не по карману. – Допив коньяк, Коля поставил пустой стакан на стеклянную крышку столика. Его, словно печеное яблоко, личико вдруг стало серьезным.

– Я хочу за услугу всего двадцать пять процентов акций твоего будущего завода…

– Что?! – мгновенно взорвался не поверивший своим ушам Кирилл Валерьевич.

Он резко дернулся" в кресле, подавшись вперед, словно его ужалил" в спину гремучая змея.

– …И твою замечательную девочку, с ее стройньпю ножками, кругленькой попкой и зелеными глазками, – безапелляционным тоном назвал следующее условие вор. – Ее согласия я не спрашиваю… Оно не имеет два меня никакого значения. Я перетрахал сотни самых разных баб, толстух и худышек, но у твоей девочки самая аппетитная фигурка, которую мне приходилось видеть… И я хочу, чтобы это тело принадлежало мне, пока еще «прибор» не отказал… Ну а после моей смерти, а это случится гораздо раньше, чем ты думаешь, она получит все мои деньги и двадцать пять процентов твоего завода. Такие бабы, как она, заслуживают того, чтобы жить в роскоши. Красивая, гладкая…

– Ты-ы-ы!!! – Кирилл Валерьевич вскочил на ноги, бросился к тщедушному старику и, схватив того за отвороты пиджака, несколько раз сильно тряхнул. – Старый похотливый кобель!!! Да ты посмотри на себя, гнида!!! Я оторву твою гнилую «кочерыжку» и засуну ее тебе в пасть, понял?!

Финансист был в бешенстве, и если бы не короткий, но точно выверенный удар чуть пониже кадыка, сделанный ребром ладони Коли Архангельского, он, возможно, и выполнил бы все то, чем грозил. Но в следующую секунду пальцы его безвольно разжались, глаза закатились, а дыхание прервалось. Марков захрипел и медленно сполз вниз, под ноги вора, уткнувшись лицом в стоптанные пыльные ботинки на шнурках.

– Сопляк… – прошептал Коля, наблюдая, как к Маркову постепенно возвращается сознание. – Нашел на кого прыгать с кулаками! На того, кто вот этими самыми руками отправил на тот свет не один десяток таких же прытких молодцов. Давай, давай, поднимайся!.. Нечего здесь поклоны бить, чай, не в церкви находишься.

Марков зашевелился, встал на четвереньки, помотал головой из стороны в сторону, как готовящийся к поединку с телеграфным столбом баран, поднял голову и не без труда сфокусировал помутневший взгляд на ухмыляющемся лице сидящего в кресле старика.

– Что… это… было? – откашливаясь, прохрипел он.

– Что, не понял? Повторить? Вставай, щенок! Разговор еще не закончен, – презрительно скривил губы старик.

Пошатываясь, Кирилл Валерьевич поднялся на ноги, доковылял до кресла и, грузно обрушив на него свое ставшее ватным тело, злобно посмотрел на спокойного, как индейский вождь, старика. Резкий отпор со стороны заслуженного вора моментально охладил взыгравшую было кровь финансиста и заставил его несколько иначе посмотреть на ситуацию. При сложившихся обстоятельствах «законник» был единственным, кто мог ему помочь, и с этим следовало считаться.

Проглотив обиду, Марков внимательно посмотрел на Колю Архангельского.

– Успокоился? – снисходительным тоном произнес старик, укоризненно качая головой. – Так-то оно лучше будет, дурак! Вместо того чтобы пар из задницы выпускать да зубами скрипеть, ты бы подумал, что с тобой будет, если я сейчас встану и навсегда уйду из этого дома. Хоть тебе и кажется, что ты стоишь прочно, рядом с ним ты слабак, слюнтяй!.. Вагиз тебя проглотит, как пить дать.

Не пройдет много времени, как ты потеряешь все, что отвоевал у других за последние годы. Да и за бугор тебе свалить не позволят. Слишком много знаешь!

Что, испугался? То-то! Думай в следующий раз, прежде чем на стариков с кулачищами бросаться да слова обидные говорить. Мудак!

– Извини, отец, погорячился, – пошел на попятную Марков, но тут же его потухшие было глаза снова злобно заблестели. – Но и ты тоже хорош! Такое запросить, твою мать! На Анжелику губы раскатал! Что она, шлюха привокзальная?!

По поводу двадцати пяти процентов мы еще можем переговорить, да и то это слишком жирно, а что касается девчонки… – Марков показал вору фигу. – Здесь мы с тобой не договоримся. Хоть режь меня! Тем более что у меня с ней все серьезно, понял! В первый раз серьезно…

– Что ж, понимаю, понимаю… – С деланным равнодушием пожав плечами, «законник» не спеша поднялся с кресла, пригладил смятые отвороты пиджака, словно невзначай посмотрел на простенькие наручные часы отечественного производства и направился к двери. – Ладно, Кирилл, пора мне. Засиделся я здесь, у тебя. Бог даст – как-нибудь свидимся.

Уже взявшись за дверную ручку, старик обернулся и посмотрел на угрюмо сидящего в кресле Маркова.

– А за коньячок спасибо. С моим скромным достатком нечасто приходится баловаться такими дорогими налитками. – Вор открыл дверь и шагнул с мягкого ковра гостиной на до блеска отполированный паркет холла. – Счастливо оставаться.

– Постой, отец, – тихо позвал Марков. Старик замер на месте, словно только и ждал, когда Дипломат не выдержит и окликнет его, потом развернулся и вопросительно взглянул на мнущегося в нерешительности Кирилла Валерьевича.

– Постой, – повторил, не глядя на собеседника, Марков. – Не спеши. Мы ведь еще не договорили.

– Неужто? А мне показалось, что ты не желаешь ни о чем договариваться.

Решил ломануться лбом на танки! Тоже мне, Буденный нашелся.

– Я дам тебе тридцать процентов этого проклятого нефтяного завода, – умоляюще посмотрел на старика Кирилл Валерьевич. – Только больше никаких условий, хорошо? Неужели тебе мало нескольких миллионов баксов прибыли в год?!

Да за такие деньги ты можешь скупить всех питерских «телок», какие только есть!

Зачем тебе моя Анжелика?!

– А она мне нравится, – ответил вор. Он пересек просторную комнату и остановился рядом с креслом, не спуская глаз с Маркова. Неожиданно его голос дрогнул:

– У меня рак легких, сынок. На днях я был у врача. Он мужик честный, ерундой не занимается, поэтому сказал правду. Мне осталось ходить по этой грешной земле от силы год. Если повезет – полтора, не больше. Так неужели я не могу хоть сейчас попытаться забыть с этой девочкой свои двенадцать лет зоны и десятки сотворенных мной мертвецов, каждый из которых оставил в моей душе кровавый рубец. Если кто-нибудь скажет тебе, что, убивая другого, он ничего не чувствует, то можешь смело плюнуть ему в рожу!.. На мне, сынок, висит так много грехов, что искать их искупления уже бесполезно, – с пафосом продолжал вор. – Но перед тем как меня закопают, я хочу забыть обо всем. И желаю, – старик понизил голос, наклонившись к Кириллу Валерьевичу так близко, что тот ощущал кожей лица его свистящее зловонное дыхание, – чтобы все это недолгое время рядом со мной была такая женщина, как твоя Анжелика. Она настоящая королева! Я уже давно не сплю с бабами, а вот ее – хочу!

Отстранившись от Маркова, вор приблизился к столику, плеснул себе в стакан немного коньяка и выпил. На некоторое время в каминном зале повисла гнетущая тишина, которую снова нарушил старик. Он поставил стакан, подошел к широкому окну и, глядя на покачивающиеся от порывистого, дующего с залива ветра молодые сосны, произнес:

– Ты даже не успеешь заметить, как пролетят эти месяцы. Потом, когда меня не станет, Анжелика, если захочет, сможет снова вернуться к тебе, стать твоей женой и даже нарожать тебе детей. Или может жить самостоятельно, в моем доме возле Сестрорецка, ни в чем не нуждаясь и ложась в постель с тем, кого сама себе выберет. У нее будет достаточно денег, чтобы в отличие от других баб не пресмыкаться перед мужиками…

Вор отошел от окна, вернулся к камину и сел рядом с Марковым, тупо вращающим в руках пустой стакан.

– Но это все потом, через год. А сейчас, Кирилл, я хочу, чтобы девочка уехала со мной. В таком случае я обещаю, что завод перейдет под тебя, а Вагиз навсегда забудет, что ты заслал к нему в фирму своего шпиона.

– Как ты собираешься сказать ей об этом? – прошептал чуть слышно Марков.

– Она же не вещь, чтобы передавать ее из рук в руки.

– Она согласится, сынок, я уверен. Надо только все ей объяснить. Не скрывая ни твои проблемы, ни мой рак, ни наследство в двадцать пять процентов акций.

– И кто с ней будет разговаривать?

– Ты хочешь попробовать сам? – поинтересовался старик. Кирилл Валерьевич промолчал. – Ну, тогда придется мне. Она все поймет, она умная…

Глава 24

Анжелика, не веря своим ушам, неподвижно сидела на кровати в спальне и нервно курила одну сигарету за другой. С той самой секунды, как мерзкий старикашка предложил Кириллу сделку, в которой ключевым звеном являлась она сама, девушка, возможно впервые в жизни, по-настоящему испугалась. О том, чтобы жить с этим засохшим стручком, не могло быть и речи. При одной мысли, что ей придется ублажать в постели этого отвратительного сморчка со вставной челюстью, прикасаться рукой к его морщинистой, дряблой коже и холодным тонким губам, к горлу Анжелики немедленно подступала тошнота. А Кирилл! Как он мог согласиться с предложением этого старого негодяя?! Как он мог, после всего, что говорил, после всего, что сделал для нее, после всего, что действительно чувствовал к ней, так подло «сдать ее в аренду» своему дружку-уголовнику?!

Анжелика была в ярости. Хотя умом понимала, что во всем мире вряд ли найдется много мужчин, за исключением каких-нибудь мультимиллиардеров вроде Онассиса или Тэда Тернера, которые откажутся от лакомого куска в виде нефтеперерабатывающего завода в обмен на пусть даже самую притягательную и красивую женщину. И все же, несмотря на свой достаточно циничный ум и не слишком-то высокую моральную планку, Анжелика была шокирована таким неожиданным предательством со стороны человека, за которого собиралась в скором времени выйти замуж.

Кое-как справившись с эмоциями, она поняла, что необходимо что-то предпринять еще до прихода старика. Нельзя позволить, чтобы этот чудовищный по своей абсурдности разговор вообще состоялся.

Вытащив из уха микрофон и спрятав его обратно в коробочку из-под помады, Анжелика достала из шкафа спортивную сумку и стала быстро смахивать туда разложенную у зеркального столика косметику, кое-что из самых ценных и красивых вещей, после чего выбежала из спальни и бросилась вниз, в холл первого этажа, где находилась внутренняя дверь, ведущая в гараж.

Охранник, увлеченно смотревший по видео какой-то новый голливудский боевик, недоуменно покосился на чем-то взволнованную девушку, волочащую по ступенькам нагруженную спортивную сумку.

– Что-то случилось? – нажав на «паузу», равнодушно осведомился громила.

– Нет, все в порядке, – натянуто улыбнулась Анжелика. – Просто срочно вызывают в редакцию. Через час в «Пулково» прилетает довольно важная «шишка», нужно взять у нее интервью. Вы не могли бы открыть ворота, пока я буду выезжать из гаража?

– Конечно, нет проблем, – с неохотой ответил парень, кидая заинтересованный взгляд на неподвижно замершего на экране телевизора в своем коронном прыжке Ван Дамма.

– Спасибо, Женя, – как можно более кокетливо прощебетала журналистка, прошмыгивая в гараж и закрывая за собой дверь.

– Я не Женя, я – Боря, – в очередной раз поправил забывчивую подружку хозяина охранник и, выйдя из дома, направился к воротам…

Когда Коля Архангельский, мысленно уже прикидывая, с чего начать разговор с Анжеликой, заглянул в спальню, где-то возле дома раздался рев мощного двигателя спортивного «мерседеса». Метнувшись к окну, незадачливый любовник успел заметить, как выскочила за ворота красная машина Анжелики и как она скрылась из виду, стремительно свернув на шоссе. На подоконнике стояла пепельница, полная окурков, в воздухе плавали еще не успевшие выветриться клубы сизого дыма.

Вор вышел из спальни, спустился вниз, у дубовых входных дверей столкнулся нос к носу с охранником, пять минут назад открывавшим ворота Анжелике.

– Куда она поехала? – спросил старик, поедая охранника злобным взглядом.

– Сказала, что в редакцию, – равнодушно ответил парень, прижимая огромную ладонь к губам и подавляя зевок. – Интервью какое-то срочное у нее, что ли. А в чем, собственно говоря, дело-то?

– Ни в чем, – хмуро ответил вор. – Все в полном порядке. Сиди, смотри кино!

Старик развернулся и стал подниматься наверх. Охранник проводил его подозрительно-недоуменным взглядом, после чего взял пульт дистанционного управления и «разморозил» застывшего на экране телевизора Ван Дамма. Супергерой беспощадно разбирался с вконец оборзевшей на благодатных штатовских просторах русской мафией. Вскоре фильм закончился, «хороший» Ван Дамм, как всегда, победил, заграбастав до кучи темноволосую красотку с накладными ресницами и силиконовой грудью и несколько миллионов долларов наличными. Все остались довольны и счастливы.

И только на лице вошедшего в каминный зал Коли Архангельского было выражение, весьма далекое от счастья. Вор хмуро морщил лоб и кусал губы.

Анжелика, сорвавшаяся с места так молниеносно, словно знала об их с Дипломатом сговоре и была с ним в корне не согласна, разбила планы старика. Выгодный момент был упущен, и это не вселяло оптимизма.

Что-то здесь не так, думал Коля, зыркая на удрученно восседающего с пустым стаканом Кирилла Валерьевича. Как-то слишком вовремя она упорхнула…

– Уехала? – с несколько странной интонацией, в которой сквозила надежда, поинтересовался Кирилл Валерьевич. Похоже, он был рад, что неприятный разговор между стариком и Анжеликой не состоялся.

– Халдей твой сказал, что в редакцию. Срочный вызов, – усмехнулся старик. – Ладно, успеем еще. Ждать, как я понимаю, смысла нет. Но когда вернется, ты мне сразу же перезвони. А потом отправь ее ко мне, под любым предлогом. Передать там чего… Какой-нибудь заклеенный конверт с нарезанной бумагой. В общем, сам придумаешь.

– Она не «подпишется», – вдруг, улыбнувшись, бодро произнес Кирилл Валерьевич. – И ничего ты ей не объяснишь. А если станешь держать силой – очень пожалеешь.

– Что?! – недовольно выплюнул вор, раздувая ноздри и злобно наблюдая, как растягиваются в усмешке губы бывшего городского чиновника. – Что ты несешь?!

– Просто я слишком хорошо изучил ее характер, – спокойно сказал Марков, закуривая сигарету. – И уверен, что она пошлет тебя ко всем чертям вместе с твоим раком и акциями. Девочка строптивая!

На улице лил дождь, автомобильные дворники едва справлялись с потоком обрушившийся с неба воды. Видимость даже на относительно не загруженном транспортом шоссе была неважной. Но это не мешало Анжелике, перед глазами которой стояло улыбающееся лицо Маркова, дружески пожимающего руку старому вору при заключении выгодной сделки, включив дальний свет фар, гнать «мерседес» на максимально возможной скорости, совершая двойной обгон и наводя ужас на водителей, которые то и дело нажимали на тормоза и резко выкручивали руль, используя свой последний шанс избежать аварии.

Анжелика словно не замечала ничего вокруг и все сильнее давила на педаль акселератора. До тех пор, пока, совершая очередной обгон, не заметила, что идет прямо «в лобовую» с тяжелой «татрой», тащившей длинный прицеп со строительными бетонными блоками. Бросив рассеянный взгляд в зеркало, в надежде снова уйти вправо, а после продолжить обгон, девушка с ужасом обнаружила, что пути к отступлению отрезаны. Справа на большой скорости шли две сорокатонные фуры. И «татра», и сверкающая хромированными дугами на радиаторной решетке «скания» громко сигналили. Затем раздался свист застопорившей и пошедшей юзом по мокрому асфальту резины.

Идущую первой фуру стало заносить влево, водитель отчаянно пытался выровнять машину, но прицеп отклонился так сильно, что его задняя часть вышла на встречную полосу. Водитель «татры» рванул вправо в попытке избежать неминуемого столкновения и «скосил» идущий вдоль дороги старый деревянный забор. Во все стороны с хрустом полетели обломки полуистлевших досок, а какая-нибудь старушка в расположенном за забором домике наверняка получила инфаркт. Последнее, что осознанно сделала Анжелика, это вывела автомобиль на разделительную полосу и закрыла глаза. Сердце, будто пойманная в силок птица, отчаянно билось в ребра, словно пытаясь выпрыгнуть наружу из обреченного на гибель тела…

Когда Анжелика подняла отяжелевшие веки и огляделась по сторонам, ей вдруг показалось, что с момента едва не состоявшейся аварии, когда два большегрузных автомобиля чуть не растерли между собой ее спортивный «мерседес», прошла целая вечность. На самом деле – не больше секунды.

– Все в порядке, – тихо пробормотала журналистка побелевшими от пережитого страха губами, возвращаясь обратно в правый ряд и судорожно хватая ртом насыщенный влагой и смешанный с дождем воздух, бьющий в лицо сквозь приспущенное левое стекло. Только сейчас она словно вышла из тоги ступора, в котором пребывала после подслушанного разговора. Снизив скорость почти вдвое и прикрыв окно, Анжелика впервые с момента выезда из Репине задала сама себе вопрос: а куда она, собственно говоря, направляется? Единственное, в чем она была совершенно уверена, так это в том, что больше никогда в жизни не переступит порога дома, принадлежащего мужчине, который ее продал. Домой ехать не хотелось. Тут же начнутся расспросы, оханья и причитания, которые затем сменятся запахом валокордина и дурацким вопросом «что теперь будет?». К тому же рассказывать маме истинную причину ее бегства от Кирилла она и не станет.

Другое дело – Дима Нагайцев…

Любая женщина, пусть даже самая сильная, в трудную минуту инстинктивно ищет крепкое и надежное мужское плечо, о которое можно опереться, и широкую грудь, к которой можно прижаться щекой и поплакать. Бывший возлюбленный и коллега по работе в еженедельнике Дима подходил для этой цели как нельзя лучше.

Задав себе второй вопрос – кому вообще из знакомых она может рассказать правду о том, что с ней приключилось, кроме добродушного, все понимающего и наверняка в глубине души мечтающего о ее возвращении милого бородача Нагайцева, Анжелика тут же ответила – никому. А значит, ее путь лежал через весь город, в самый конец проспекта Маршала Жукова, на юго-запад.

Въехав в ничем не примечательный двор, состоящий из шести прилепившихся друг к другу углами кирпичных двенадцатиэтажек, она остановилась возле одного из подъездов, закурила свой любимый ментоловый «Мор», вышла из машины и под любопытно-недоброжелательные взгляды сидящих на скамейке, словно куры на насесте, старушек, при виде красивой элегантной женщины в дорогом автомобиле дружно начавших перешептываться и качать головами, зашла в пахнущий мочой полумрак. Поднялась на второй этаж, остановилась перед обитой коричневым дерматином дверью, некоторое время постояла, собираясь с духом, после чего нажала на звонок, отозвавшийся на прикосновение пальца до боли знакомой мелодией, состоящей из начальных аккордов «хэппи бездей ту ю». Тишина. Видимо, Димы не было дома. Нажав на кнопку еще пару раз, для самоуспокоения, Анжелика не спеша спустилась вниз, вышла из подъезда и быстро села обратно в машину, тем более что снова начал накрапывать дождик.

Вечером он наверняка объявится, думала она, но что делать до его возвращения? Внезапно Анжелика поймала себя на мысли, что не прочь снять недавний стресс, выпив чего-нибудь горячительного в каком-нибудь более-менее приличном заведении. В окрестностях Диминого дома, насколько она знала, не было ни одного заслуживающего внимания кафе или бара. Сплошные забегаловки или притоны, в которых собирались бритоголовые «братки» и проститутки низкого пошиба. Такая публика не относилась к категории тихой, поэтому Анжелика повернула ключ в замке зажигания и поехала к кинотеатру «Рубеж», неподалеку от которого располагался довольно дорогой, но приличный дискоклуб. Хозяева заведения, дабы исключить из числа потенциальных клиентов всякую «шелупонь», специально взвинтили цены, правда, не забыв при этом, в отличие от других подобных точек, обеспечить надлежащий уровень сервиса. Днем туда заходили перекусить коммерсанты средней руки, устраивали тихие дружеские «стрелки» не слишком крутые «рэкетеныши». Вечером же диско-клуб преображался. Появлялся музыкант с электронными клавишными инструментами, напевающий популярные шлягеры отечественной эстрады и наигрывающий хиты зарубежные, время от времени включающий магнитофон, дабы публика заведения имела возможность потанцевать и расслабиться. И – никаких конфликтов. Потому что здоровенный рыжий вышибала в камуфляжной форме усердно следил за порядком из своего неприметного угла, стараясь не мозолить глаза посетителям. Анжелика несколько раз бывала здесь вместе с Димой.

Припарковав «мерседес» на охраняемой стоянке возле входа в дискоклуб, журналистка вошла в зал и погрузилась в расслабляющую атмосферу, которая снимала усталость лучше любого транквилизатора.

Анжелика сидела на высокой табуретке возле барной стойки, потягивала мартини со льдом и, медленно затягиваясь сигаретой, слушала неповторимый голос Криса де Бурга, который снова пел свой знаменитый хит – «Леди в красном».

Глава 25

Их было трое – нагловатых длинноволосых жлобов, появившихся в зале спустя минут десять после того, как Анжелика заказала свой первый мартини.

Одеты они были, как и большинство рокеров, в потертые кожаные штаны и куртки-"косухи", да и вели себя под стать своим собратьям – вызывающе, дерзко, наглядно демонстрируя, что им откровенно наплевать на окружающих.

Вышибала в камуфляже, которого при виде вошедших в зал подвыпивших парней машинально поискала глазами Анжелика, как назло, куда-то вышел, видимо считая, что в дневное время, когда посетителей мало, можно позволить себе недолгое отсутствие. Впрочем, день уже неумолимо уступал место вечеру, но это вовсе не меняло ситуации – охранника на месте не было.

Оккупировав барную стойку по обе стороны от Анжелики, медленно потягивающей через соломинку содержимое своего бокала, и заказав по большой кружке пива, любители лихой езды на мотоциклах стали «подкатывать» к девушке.

Их внимание в основном проявлялось в пошловатых шуточках «ниже пояса» и недвусмысленных намеках на сильное желание проверить собственными руками, «не силиконовые ли титьки у этой красотки». Анжелика некоторое ремя старательно пыталась «не слышать» отпускаемые в ее адрес реплики. Хотя находиться между поджимающими ее все сильнее потными волосатыми подонками становилось с каждой минутой все невыносимее.

– Ну чего молчишь, кукла?! – процедил один из парней, явно не удовлетворенный безразличной реакцией Анжелики на язвительные высказывания в ее адрес. Мордастый, с длинными сальными волосами рокер довольно бесцеремонно схватил ее за запястье своей огромной, с грязными ногтями лапищей.

– Как насчет того, чтобы прогуляться до кабинки здешнего туалета, а? Я покажу тебе пару забавных фокусов. Ты никогда раньше не трахалась на унитазе, девочка? Уверен, тебе понравится!

Двое дружков мордастого дружно заржали. Анжелика вырвала свою руку из лапы подонка и с брезгливой улыбкой прошептала:

– Боюсь, у тебя ничего не получится, дружок. И не пытайся! Ты же типичный педик, за версту видно. У тебя ведь «стоит» только на себе подобных, да и то нерегулярно. И вообще, почаще мойся и меняй трусы, а то растеряешь последнюю клиентуру!

Анжелика презрительно фыркнула и встретилась взглядом со стоящим за стойкой барменом в белой рубашке, весело подмигнувшим ей: молодец, мол, девочка!

На какие-то несколько секунд такой решительный отпор со стороны Анжелики лишил длинноволосых дара речи. Они поочередно переглянулись друг с другом, и лишь после этого мордастый, желая восстановить пошатнувшийся в глазах дружков авторитет, наклонился к Анжелике почти вплотную и прошептал достаточно громко для того, чтобы окружающие могли его услышать:

– Браво, киска, язычок у тебя, оказывается, шевелится так же хорошо, как и титьки.! Но так ли он будет хорошо работать, когда ты станешь на колени и сделаешь мне минет?..

На сей раз на лице Анжелики не было и намека на улыбку. Не спеша положив только что закуренную сигарету на край стеклянной пепельницы, она резко, с разворота, влепила пьяному негодяю такую смачную пощечину, что тот не удержался на ногах, взмахнул вскинутыми вверх руками и полетел на пол, попутно обрушив на себя несколько пустых барных табуреток. Со всех сторон зала послышались приглушенные смешки, кто-то даже зааплодировал. «Мотоциклисты» растерянно смотрели на своего опозоренного дружка, даже не пытаясь подать ему руку и помочь подняться.

– Та-а-ак, – прошипел, приняв вертикальное по" ложение и наступая на Анжелику, мордастый рокер. – Ты совершила большую ошибку, крошка, связавшись со мной! И сейчас мне придется сделать тебе маленькую, быструю, но очень болезненную пластическую операцию, после которой ты себя не узнаешь!

Приблизившись к теперь уже не на шутку испуганной Анжелике на достаточное для сокрушительного удара расстояние, подонок замахнулся своей огромной ручищей, и… тут ему на плечо легла чья-то ладонь, которая легко похлопала его по кожаной, в заклепках, куртке-косухе.

– Постой, доктор! – Анжелика заметила вышедшего откуда-то из дальнего угла зала невысокого и довольно щуплого на вид парня в черных джинсах и такой же джинсовой рубашке. – Может, сначала потренируешься на мне?

– Что-о-о?! – Зарычав, как попавший в ловушку зверь, рокер резко обернулся, явно намереваясь исполнить настойчивую просьбу щуплого парнишки, но короткий и мощный удар в переносицу во второй раз за истекшую минуту заставил его всплеснуть руками, как довольная приездом любимого внука бабушка, лязгнуть зубами и рухнуть на мраморный пол.

На этот раз ни радостных эмоций, ни хлопков со стороны не слишком многочисленных посетителей диско-клуба не последовало. Все понимали, что после неожиданного вмешательства заступившегося за девушку благородного незнакомца драка неизбежна.

– Ты что, братан, легкой смерти ищешь, да?! – Поставив свои так и не допитые кружки с пивом на барную стойку, двое других «байкеров», расправив плечи и сжав кулаки, двинулись на обидчика своего приятеля. Смешанные с рычанием крики длинноволосых разорвали наступившую в зале тишину. Парень отошел на шаг, мельком взглянул по сторонам, словно осматривая место предстоящей битвы, и принял боевую стойку. А сидящие за столиками посетители затаили дыхание в предвкушении бесплатного кровавого зрелища. Тем более что никого из них предстоящая драка не касалась, так же как и их кошельков. А на халяву, как известно, и уксус сладкий, и хлорка – творог. В общем, все приготовились к занятному шоу.

Ворвавшийся в самый нужный момент рыжий охранник в камуфляже, увы, лишил собравшихся предстоящего удовольствия. Быстро оценив обстановку, он достал из кобуры на поясе пневматический пистолет и достаточно бесцеремонно ткнул им в затылок одного из рокеров, а потом до боли заломил ему руку за спину.

– Спокойно, ребятки, спокойно! – почти не повышая голоса, произнес он. – Двое на одного? Как не стыдно, ай-яй-яй! – Встретившись взглядом с приготовившимся было к поединку парнем в черной джинсовке, он едва заметно кинул: «Все в порядке, не волнуйся», а потом жестко приказал:

– Значит, так, бойцы. Поднимайте по-быстрому своего другана и сваливайте отсюда подобру-поздорову. И предупреждаю: если хотя бы еще раз увижу здесь ваши небритые рожи, то прошу не обижаться. Все понятно? Или еще повторить?

– Ладно, твоя взяла, командир. Отпусти его, – вытянув перед собой руки, пошел на попятную единственный «нетронутый» рокер. – Отпусти, мы уходим…

– И побыстрее! – ускорил процесс охранник, отпуская руку второго подонка и пряча пистолет обратно в кобуру. Он подождал, пока «мотоциклисты» подхватят под руки и уведут своего едва шевелящего ногами пострадавшего «коллегу», после чего подошел к заступнику Анжелики и, расплывшись в улыбке, покачал головой:

– Ты, как всегда, Глеб, не можешь спокойно сидеть на месте и наблюдать за творящимся на твоих глазах произволом! Давненько тебя не видел у нас, Робин Гуд. Все трудишься на своем невидимом фронте?

– Тружусь, – развел руками Глеб, то и дело поглядывая на сидящую у стойки Анжелику. – А насчет произвола ты, друг, немного перебрал, мне очень понравилась эта девушка с золотистыми волосами, а те пьяные дегенераты к ней приставали.

– Так иди, знакомься! – подмигнул парню охранник. – Иди, иди! Дамы должны знать своих защитников лично! – И прежде чем Глеб успел опомниться, вышибала обнял его за плечи и подвел к Анжелике:

– Девушка, разрешите вам представить вашего бесстрашного защитника, человека очень редкой профессии и широкой русской души – Глеба Викторовича Герасина. По его же личным словам – крайне к вам неравнодушного. Можно, он присядет рядом?

– Я буду искренне рада познакомиться с одним из последних оставшихся на земле рыцарей! – рассмеялась Анжелика, кокетливо смахивая со лба непослушную челку. – Если бы не он…

– Да я, собственно, ничего и не сделал… – смущенно улыбнулся Глеб, встретившись глазами с девушкой, за которой он наблюдал с самого момента ее появления в дискоклубе.

– Вот и договорились, – добродушно усмехнулся рыжеволосый охранник, помогая своему знакомому взгромоздиться на мягкий барный табурет рядом с Анжеликой. – Оставляю вас вдвоем, голубки, воркуйте себе на здоровье! – И по-приятельски похлопав Глеба по плечу, здоровяк удалился в противоположный угол зала.

– Веселый у вас знакомый! – видя, что смущенный «спаситель» все никак не решится начать разговор, девушка взяла инициативу в свои руки. – Почему вы не спрашиваете, как меня зовут?

– И как? – несколько оживился Глеб.

– Анжела. Но все называют меня Анжеликой. А ты Глеб, как мне уже известно.

– Да. Скажи, а я, случаем, не мог тебя видеть по телевизору?! – Глеб прищурился, словно что-то вспоминая. – Тебя, кажется, показывали в теленовостях. А фамилия твоя… Гай?

– Вот уж никогда не думала, что я такая известная, – ответила польщенная журналистка. – Ты смотришь новости?

– Не часто, – честно признался Глеб. – Слишком много времени уходит на поездки и экспедиции. Ни телевизор некогда смотреть, ни с девушками знакомиться. Вот на днях только вернулся из Англии.

– Этот симпатичный парень в полевом армейском камуфляже говорил что-то насчет твоей редкой специальности, – напомнила Анжелика. – Это правда?

– Чистейшая, – утвердительно покачав головой и усмехнувшись, согласился собеседник.

– И какая, можно узнать? – Анжелика вдруг ощутила, как в ней просыпается репортерская хватка, заставляющая вытягивать из не слишком разговорчивого собеседника максимум информации за минимум времени. Эта хватка очень помогала в работе, но совсем не годилась для дружеской беседы с понравившимся парнем. И Анжелика поспешила исправиться:

– Впрочем, можешь не говорить. Возможно, твоя работа является предметом государственной тайны…

– Вообще-то я не слишком люблю распространяться о своей работе, но в данном случае сделаю исключение, – без лишнего пафоса ответил Глеб. – Но для начала, – он заметил, что бокал Анжелики пуст, – разреши угостить тебя чем-нибудь способствующим развитию разговора?

– М-м… – поджав губу, задумалась девушка. Честно говоря, она не собиралась злоупотреблять алкоголем в этот вечер, так, чуть-чуть, и необходимая ей для сияния сегодняшнего стресса норма была ею уже благополучно выпита. Тем более что на стоянке ее поджидал «мерседес», а в квартиру на проспекте Маршала Жукова уже, наверное, вернулся Дима Нагайцев. Но, взглянув в умоляющие глаза собеседника, согласилась:

– Хорошо. В таком случае я буду мартини. Очень мало мартини и о-о-чень много льда! О'кей?

– Нет проблем! – Глеб жестом подозвал бармена и заказал мартини – для Анжелики и сто граммов греческой «метаксы» – для себя.

– Так в чем заключается твоя секретная работа? – продолжила прерванный разговор со своим «спасителем» журналистка, когда бармен поставил перед ними готовый заказ.

– Секретная?! – Брови Глеба удивленно подпрыгнули. – Я такого не говорил. Впрочем, возможно, она и является секретной, в некотором смысле. До поры до времени… Раньше я, правда, никогда об этой стороне дела не задумывался. – Сделав глоток коньяка и закурив от протянутой барменом зажигалки, Глеб Герасин глубоко затянулся и выпустил через нос две тугие струйки синеватого дыма. – Ты – журналистка, поэтому, возможно, что-нибудь слышала о Лондонском клубе искателей сокровищ. – Глеб повернулся и внимательно посмотрел на девушку. – Когда-то, пять лет назад, я закончил историко-архивный институт и вот уже два года работаю в этом клубе штатным консультантом по российскому региону. Не один я, конечно, нас по всей стране четыре человека.

Двое – в Москве, один – в Екатеринбурге. Но в Питере я – единственный.

– Вот это да! – не поверила своим ушам Анжелика. – И что, ваш клуб действительно занимается поиском древних сокровищ?! – Герасин пожал плечами и смущенно кивнул. – Невероятно! И как успехи?!

– По-разному, – уклончиво ответил Глеб. – Слишком много энтузиастов-одиночек мотается по миру в надежде найти зарытые пиратами на каком-нибудь скалистом необитаемом острове или спрятанные средневековыми рыцарями в подвалах своего замка сокровища и разбогатеть. В основном, конечно, поиском кладов и сокровищ промышляют американцы. Самый жадный и неуемный народ в мире, поверь мне. – Парень стряхнул в стеклянную пепельницу выросший на конце сигареты столбик пепла. – Но в одиночку, даже имея приличный стартовый капитал, найти настоящие ценности достаточно сложно. Лишь единицам сопутствует удача, и они возвращаются домой настоящими миллионерами. Большинство вынуждено довольствоваться всякой не слишком ценной мелочевкой, вроде глиняных кувшинов, медных монет и костяных гребешков, которые потом с огромной неохотой берут музеи. А гораздо чаще искатели сокровищ, истратив все свои деньги, становятся банкротами и кончают жизнь самоубийством. Незавидная судьба…

– Да, не слишком благодарное занятие, – сказала, с трудом сдерживая вдруг охватившее волнение, Анжелика. – Но за счет чего тогда существует ваш клуб? Я читала про него как-то в одном журнале. По-моему, в «Вокруг света»…

Там писали, что клуб основан почти сто лет назад.

– Девяносто шесть, – уточнил, соглашаясь, историк. – Ты можешь не поверить, но он абсолютно самоокупаем. Во-первых, потому, что в штате состоит всего около пятидесяти человек, а во-вторых, потому, что почти каждый год нам удается находить действительно ценные экземпляры, которые тянут на сотни тысяч и даже на миллионы. Как бриг «Аркело», поднятый три года назад недалеко от Кубы, на котором оказались захваченные испанскими конкистадорами изделия из золота. К тому же у клуба нет ни своих судов, ни водолазов, ни всего остального, что требовало бы постоянных вложений. Только тогда, когда собрано достаточно документальных подтверждений существования того или иного сокровища, клуб нанимает специальную команду и арендует технику.

– А что происходит, когда действительно обнаруживается клад? – Если бы Анжелика могла в данный момент видеть свое отражение в зеркале, то, несомненно, была бы поражена тем огнем, который зажегся в ее глазах. – Все найденное поступает в распоряжение клуба?

– Не всегда, – ответил, допивая коньяк, молодой историк. – В большинстве случаев мы получаем лишь двадцать пять процентов от общей оценочной стоимости клада. Остальное идет в доход государства или частного лица, на чьей земле или в чьих водах обнаружены предметы, представляющие ценность. В каждом отдельном случае, перед тем сак приступить к работам, этот вопрос тщательнейшим образа" отрабатывается и заверяется соответствующим документом, который составляют опытные юристы. Чтобы потом не было проблем. Понимаешь?

– Ну просто как в кино! – вздохнула журналистка. – Там тоже все проблемы начинаются после того, как золото или бриллианты уже найдены. Как правило, компаньоны просто начинают планомерно убивать друг друга, стараясь завладеть чужой частью поначалу разделенной поровну добычи.

Девушка почувствовала неподдельный интерес к так неожиданно подвернувшемуся ей собеседнику. И не скрывала сама от себя, что Глеб ей симпатичен и как мужчина.

– Ну, у нас подобные вещи почти не случаются! – рассмеялся Герасин. – Очень редко, но на сей счет в договоре всегда есть особый пунктик…

– Какой именно?

– Лицо или лица, принимающие участие в розысках предметов, представляющих материальную ценность, при малейшей попытке присвоить найденные вещи вопреки первоначальной договоренности моментально лишаются своего вознаграждения или причитающегося пая.

– Неужели помогает какая-то бумажка, когда дело касается целого состояния?! – удивилась Анжелика. – Когда на горизонте начинают маячить перспективы обладания кругленькой суммой, то люди частенько сходят с ума…

– Всякое бывает, – согласился Глеб. – Но на моей памяти был только один случай, когда возникли проблемы с разделом найденных в одном австрийском замке старинных серебряных монет. Сейчас все же не средневековые времена, и многие здравомыслящие кладоискатели предпочитают решать дела честно. По закону. Но конечно же есть и другие. Таких тоже хватает. Человек слаб…

– Не сомневаюсь! Кто захочет делиться, когда стаза уже увидели, а извилины подсчитали?..

– Еще мартини? – Глеб протянул руку и постучал пальцем по вновь опустевшему бокалу Анжелики. – Или, может, чего другого?

– Спасибо, мне, пожалуй, хватит, – замахала рукой журналистка. – Я все-таки за рулем.

Анжелика вздохнула, открыла лежащую на стойке минатюрную сумочку, достала оттуда зеркальце и помаду и принялась подкрашивать губы.

– Ты… уже уходишь? – с грустью спросил Глеб.

– Не знаю, – ответила журналистка, одарив историка очаровательной улыбкой. – Пить больше не хочется, а сидеть просто так и глазеть по сторонам неинтересно. Даже в таком, в общем-то, уютном месте, как это. У тебя есть какие-нибудь предложения?

– Возможно, – смутился ее новый знакомый. – Только я не знаю, поймешь ли ты меня правильно…

– Смотря что ты имеешь в виду и как это преподнесешь, – дала ему шанс Анжелика. – Не стесняйся, в любом случае ты ничего не теряешь! – рассмеялась она. Этот скромный, худощавый и по-своему обаятельный парень ей положительно нравился. Чувствовалось, что круг его общения не слишком велик и сейчас он ищет любую возможность, чтобы продлить знакомство. Не каждый день выпадает шанс оказаться в роли спасителя такой красавицы, как сегодня.

– Если честно, я бы с большим удовольствием пригласил тебя в какое-нибудь экзотическое местечко вроде мексиканского ресторана или, на худой конец, на курсирующий по Неве ночной теплоход с дискотекой, но, как это ни грустно признавать, мои финансовые возможности на сегодняшний вечер ограничиваются всего полусотней баксов, – честно признался историк. – С другой стороны, мне действительно не хочется с тобой расставаться… Знаешь, когда целые дни проводишь в кропотливой работе в архивах и библиотеках, очень скоро начинаешь вдвойне ценить так редко выпадающие в жизни минуты приятного общения.

Анжелика отвернулась в сторону, якобы заинтересовавшись расставленными на зеркальных стеллажах бара разноцветными бутылками со всего света.

Искренность и непосредственность, с которой говорил ее новый знакомый, подкупали лучше золотых обещаний какого-нибудь разбрасывающегося деньгами «нового русского». К тому же после продолжительного, по меркам Анжелики, общения с Кириллом, который не имел денег только тогда, когда по нелепой случайности забывал дома бумажник, провести вечер в компании действительно увлеченного своей экзотической работой человека представлялось ей вполне достойным продолжением их неожиданного знакомства. Она некоторое время молчала, гоняя пластмассовой соломинкой по дну опустевшего бокала тающие на глазах кубики льда, после чего посмотрела на Глеба и тихо сказала:

– Тогда, может быть, мы поедем к тебе? Или…

Герасин поначалу даже не поверил своим ушам. Но быстро справился с внутренним ликованием и сдержанно улыбнулся, поскольку именно такой, банальный до невозможности, вариант дальнейшего времяпрепровождения он и хотел предложить девушке. Однако он опасался, что она рассмеется ему в лицо, бросив на прощание какую-нибудь снисходительную шуточку типа «прими-ка, мальчик, холодный душ».

И все же столь роскошная женщина, несмотря на ее последние слова, казалась Глебу настолько недоступной для него, в общем-то, скромного архивного работника тридцати лет, что он предпочел сразу же забыть о появившейся было в голове шальной мысли. Он только и нашел в себе силы, чтобы улыбнуться и утвердительно кивнуть, соглашаясь с предложением.

– Я думаю, что смогу сделать так, чтобы, по крайней мере сегодня, тебе не было со мной скучно, – наконец произнес он. – У меня дома есть множество интересных вещей, непосредственно связанных с кладоискательством и деятельностью Лондонского клуба. Многие из них я нашел сам, во время экспедиций. Тебе было бы интересно поговорить о золоте ацтеков или о сокровищах затонувших кораблей?

– Еще бы! – кивнула ему Анжелика. – С детства обожаю книги о приключениях и путешествиях в дальние страны. Наверняка у многих из твоих трофеев история ничуть не менее занимательна, чем те, о которых пишут в книгах.

– Гораздо более занимательная! – сев на любимого конька, воскликнул Глеб. – Ты даже себе не представляешь, какие невероятные иногда случаются события во время экспедиций! Да если бы я обладал талантом журналиста, как ты, притом всей той информацией, что есть у меня, я мог бы написать такую книгу, от которой бы все любители приключений просто сошли с ума от восторга! Гарантирую!

Не веришь?!

– Верю и выдвигаю встречное предложение, – рассмеялась Анжелика. – Ты мне все расскажешь, а я попробую облечь твои истории в художественную форму.

Гонорар, естественно, пополам. Идет?

Глеб глубоко вздохнул и отрицательно покрутил головой.

– Все, стоп… Слишком много впечатлений сразу, я начинаю перегреваться.

Как насчет стаканчика холодной «колы»?

– Положительно. Но лучше возьмем ее с собой, сядем в мою машину и поедем к тебе, – ответила журналистка. – Вперед?

– Нет проблем! Алик, дай нам, пожалуйста, две «кока-колы», шампанское и шоколадку с орехами. – Глеб достал из нагрудного кармана джинсовой рубашки двадцатидолларовую бумажку и протянул стоящему за стойкой бармену.

– И, если не трудно, закинь все это в пакет.

Анжелика достала последнюю сигарету, оставшуюся в длинной зеленой пачке, подождала, пока бармен поднесет ей зажигалку, потом спустилась с табурета, повесила на плечо свою маленькую изящную сумочку и стала молча наблюдать, как молодой бармен, одетый в белую накрахмаленную рубашку с галстуком-бабочкой, собирает в полиэтиленовый пакет со смешной обезьяной скромный заказ Глеба.

Меркантильная и довольно циничная, Анжелика была приятно поражена, что есть еще на свете такие милые и непосредственные парни, как Глеб.

– Глеб, – позвала его она. Герасин обернулся. – Я подожду тебя в машине, ладно? Ужасно хочется глотнуть свежего воздуха.

Анжелика не спеша пересекла танцевальную площадку и направилась к выходу, привычно ловя на себе восхищенные взгляды мужчин и завистливые взоры их вульгарно размалеванных спутниц. Выйдя на улицу, она немного постояла, глубоко вдыхая в себя кажущийся необычайно чистым после прокуренного бара свежий питерский воздух, потом зашла на стоянку, достала из сумочки ключи от «мерседеса» и нажала на одну из кнопок брелока дистанционного управления. Через секунду она уже сидела в салоне своего роскошного авто и задумчиво смотрела на двери дис-коклуба, ожидая появления Глеба.

Белые ночи, столь прекрасные и романтичные в Петербурге, стремительно заканчивались, и с каждым днем опускающиеся на город вечерние сумерки становились все более темными и почти как осенью прохладными. Зябко поежившись, Анжелика завела мотор и включила подачу теплого воздуха. После сказочного, но чересчур короткого отпуска на Гаваях, после белоснежного песка и лазурно-голубого океана родной северный город казался ей хмурым и блеклым. Там, на островах, был вечный праздник жизни. Здесь – какое-то уныние и безысходность, казалось, навсегда завладевшие душами большинства из пяти миллионов петербуржцев. Небо и земля. Рай и ад…

Возникший на пороге дискоклуба Глеб прервал неожиданно нахлынувшие на Анжелику минорные мысли. Он растерянно стоял у дверей и разглядывал несколько машин, стоящих напротив него на асфальтированной площадке. Девушка вспомнила, что не предупредила своего нового знакомого о том, какая именно машина принадлежит ей, и, дважды нажав на переключатель, поморгала ему фарами. Глеб по-прежнему стоял на месте, видимо, еще не до конца сообразив, что зовут его.

Наверное, он не мог поверить, что за рулем именно этой безумно дорогой спортивной «ракеты» сидит Анжелика. Усмехнувшись, журналистка опустила стекло, выглянула из машины и позвала:

– Глеб, иди сюда! Я тебе моргаю, а ты стоишь, как истукан на острове Пасхи…

Новый знакомый Анжелики как бы нехотя двинулся навстречу, и она успела заметить, что радостное выражение его лица, с которым она оставила его внутри заведения, уступило место маске разочарования и неловкости.

Глеб в этот момент действительно ругал себя самыми последними словами, кем только ни называя от простофили до обалдуя. Как он мог не сообразить, что у такой шикарной женщины, как Анжелика, обязательно должен быть богатый покровитель, «спонсор»! А он, мечтатель, уже позволил себе в мыслях прикоснуться к ней и даже поцеловать! Глупый, неисправимый романтик, живущий только своей более чем странной работой и верой в силу случая!.. Как бы он хотел сейчас выбросить к чертовой матери этот пакет со смехотворным «джентльменским набором», вернуться обратно в бар и напиться до чертиков, лишь бы избавить себя от необходимости продолжать сегодняшний вечер пусть с восхитительной, но принадлежащей другому мужчине красавицей Анжеликой, рядом с которым он, скромный историк, не больше чем бедный студент!..

И все-таки ноги сами собой несли его навстречу судьбе. Поравнявшись с машиной, Глеб открыл дверь и опустился на черное кожаное сиденье, ощутив в салоне восхитительно-тревожный аромат духов сидящей рядом с ним девушки.

Анжелика смотрела на него и по-дружески улыбалась. А потом вдруг положила свою ладонь на его сжимающие пакет пальцы и примирительно сказала:

– Не волнуйся насчет машины и моего парня. ТЫ ведь об этом сейчас подумал, верно? С ним все кончено…

Она почти незаметно сжала его руку, после чего прикоснулась указательным пальцем к одной из светящихся кнопок на магнитоле, и из расположенных, казалось, повсюду невидимых динамиков полилась тихая, расслабляющая музыка. Это был Кении Джи со своим чудо-саксофоном.

И Глеб действительно успокоился. Он поставил пакет себе под ноги и положил освободившуюся руку поверх Анжеликиной теплой и чуть влажной ладошки.

Их взгляды встретились, и секунду спустя оба уже весело смеялись, ощутив вдруг то волнующее и приятное чувство, возникающее всегда, когда рядом с тобой находится человек, с которым хорошо и спокойно. С которым можно искренне говорить обо всем на свете.

– У-ф-ф! – выдохнул Глеб, снова покачав головой. – Сегодня у меня действительно безумный день. Сплошные сюрпризы!..

– Так куда мы едем? – заведя мотор, поинтересовалась Анжелика, – На Каменноостровский проспект, – ответил Глеб, откидываясь на мягкую кожаную спинку сиденья. – Если отсюда, то выходит, что к черту на кулички.

– Не так уж и далеко, – беззаботно пожала плечами журналистка. – Можно сказать, что почти рядом!

Выехав на магистраль и включив музыку погромче, Анжелика увеличила скорость, и машина понеслась на Петроградскую сторону, где находилась квартира романтика и искателя сокровищ Глеба Герасина.

Глава 26

Двухкомнатная квартира историка находилась на третьем этаже старого, дореволюционной постройки, доходного дома с высокими арками и узорчатым лепным фасадом.

Сейчас, на очередном витке непредсказуемой российской истории, дом и его просторные квартиры заселили люди обеспеченные, из тех, про которых можно было смело сказать, что в нынешний постперестроечный период они себя нашли.

Исключением были только историк Глеб Герасин и местный дворник Петр Петрович, которые разделили на двоих большую четырехкомнатную квартиру. В те давние, дореволюционные, времена, когда неизвестный архитектор чертил проект дома, он предусмотрел в нем два входа в каждую квартиру – «черный», со стороны двора, и главный, с оживленного Каменноостровского проспекта. При разделе одной из квартир такое положение вещей пригодилось как нельзя кстати, так как позволило путем установления дополнительной капитальной стены и сантехнического оборудования сделать из четырехкомнатных барских апартаментов две вполне приличные «двушки».

Эту историю рассказал Анжелике Глеб, когда, пройдясь по его квартире, журналистка позволила себе сказать несколько слов насчет нелепостей планировки.

В остальном же эта нелепость более чем компенсировалась со вкусом подобранной самим хозяином обстановкой.

– Эти забавные фигурки из самшитового дерева я привез из Мавритании: мы здорово там повозились с древним захоронением в районе города Зуэрат, – рассказывал Глеб, кивнув на расставленные вдоль всей стены на специально сооруженном стеллаже «трофеи». – А это, – он взял в руку и прижал к лицу черную и ужасно страшную маску с приплюснутым носом и торчащими сквозь прорезь для рта кривыми клыками, – подлинная маска камерунского шамана из племени муамба.

Нравится?! У-у-у!

– Какой кошмар! – замахала руками Анжелика. – Пожалуйста, убери эту отвратительную рожу куда-нибудь в шкаф. А то кто-нибудь случайно зайдет и получит сердечный приступ.

– У меня дома не бывает случайных гостей, – серьезно ответил Герасин, ставя сувенир на место. – Моя работа не способствует большому числу друзей, в основном это коллеги…

– А как же я? – Девушка присела на кресло-качалку, покрытое грубым разноцветным ковриком из плетеной соломки, и лукаво склонила голову набок, глядя с загадочной улыбкой на хозяина этого мини-этнографического музея. – Ведь меня ты совершенно не знаешь, мы знакомы всего, – она взглянула на маленькие наручные золотые часики в форме браслета, – чуть больше часа.

– Ты – другое дело, – открывая дверцу буфета и доставая из него высокие бокалы, так же спокойно произнес Глеб. – Мне кажется, я немного научился разбираться в людях… По крайней мере, мне хочется надеяться на это…

– Ладно, давай выпьем! – мягко перебила его Анжелика, поднимая с журнального столика вырезанную из кости пепельницу в форме чуть согнутой человеческой ладони. Посреди нее, прямо на ювелирно отмеченной линии жизни, одиноко лежал раздавленный окурок сигареты с отчетливо видимыми следами губной помады на белом фильтре. – И если не трудно, вытряхни, пожалуйста, это. А то у меня такое чувство, что кроме нас здесь есть кто-то еще.

Глеб поставил на столик бокалы и удивленно вскинул брови. Но тут его взгляд упал на окурок, и брови плавно съехали к переносице. Он забрал из руки Анжелики пепельницу, открыл окно и, не долго думая, вытряхнул ее на шумящий внизу проспект, после чего поставил на прежнее место.

– Это совсем не то, о чем ты подумала, – почти дословно повторил он слова, сказанные ему Анжеликой, когда он сел в ее роскошный автомобиль. – Вчера ко мне заходила одна дама из Эрмитажа, искусствовед, и мы вели с ней деловую беседу. – По голосу Глеба Анжелика поняла, что беседа была и впрямь весьма серьезной.

– Ты не должен мне ничего объяснять, Глеб, – примирительно сказала девушка. – Мне у тебя нравится, а это главное. – И, чуть помедлив, она тихо добавила:

– И ты мне тоже… нравишься.

– Наверное, ты что-то перепутала, – осторожно предположил историк. – Многим интересна моя работа, не часто ведь встречаешь профессионального искателя сокровищ. Людям вообще свойственно отождествлять человека с родом его занятий, положением в обществе, с принадлежащими ему вещами… Взять, к примеру, твою машину… Какие у обычного человека появляются мысли при виде проносящегося на бешеной скорости дорогого спортивного автомобиля? Что принадлежит он какому-нибудь бандиту, который спешит на нем по своим бандитским делам. Разве не так?!

– Глеб, ты не понял меня… – Девушка встала, сделала шаг и взяла Герасина за запястье руки, сжимающей открытую бутылку шампанского. Обернутое серебристой фольгой зеленое горлышко застыло в нескольких сантиметрах от края бокала. – Я имела в виду именно тебя, а не твою странную работу…

Они замерли, неподвижно глядя друг другу в глаза. Анжелика медленно наклонилась и прижалась к немного колючей щеке Глеба своими ярко накрашенными губами. И впервые почувствовала запах его одеколона. Тонкий, приятный, как и положено, ощутимый лишь с близкого расстояния.

– Знаешь, – чуть хрипло прошептал Глеб, – когда ты только вошла в дискоклуб и села возле барной стойки, первое, что я подумал, это – «счастливый тот парень, кому принадлежит такая красивая женщина». Теперь, после знакомства с тобой, я знаю, что ты плюс ко всему еще и умна. И что мне теперь прикажешь делать?

– Наверное, влюбиться, – кокетливо пожала плечами Анжелика, отпуская руку Глеба и давая ему возможность нанолнить бокалы. – Больше ничего не остается. Что, боишься?..

Время летело незаметно. Шампанское как-то слишком быстро кончилось, и Герасин неожиданно вспомнил, что у него где-то на кухне стоит маленькая бутылочка рижского бальзама, подаренная как-то приятелем из Латвии, с которым вместе учились в историко-архивном институте. Но Анжелика, которая, по ее же словам, и без того ощущала некоторый перебор, отказалась. Впрочем, Глеб и не настаивал. Он в очередной раз отправился на кухню заваривать кофе, в то время как журналистка вдруг впервые с момента ухода из дискоклуба вспомнила о Диме Нагайцеве, у которого собиралась пожить несколько дней, пока вопрос между Кириллом и Колей Архангельским не решится окончательно. Но в любом случае, даже если Кирилл приползет на коленях на четвертый этаж ее квартиры на Садовой, станет целовать руки и умолять вернуться, она никогда в жизни не сможет ему простить его предательства. Надо же, согласился отдать ее этому мерзкому старикашке как какую-то неодушевленную вещь! Такое прощать нельзя. А Дима? Дима казался сейчас таким далеким, таким нереальным…

Но Глеб, добрый и застенчивый искатель приключений, сейчас здесь, рядом… И ее влекло к нему. Анжелика видела, какими восхищенными глазами он смотрит на нее, и понимала, что судьба снова улыбается ей. Выпорхнув из золотой клетки, она тут же встретила человека, о котором мечтала еще в далеком детстве… Таинственного, деликатного, нежного… Она познакомилась с Глебом Герасиным всего каких-то три с небольшим часа назад, но как же много сумел вместить в себя этот крохотный, по отношению к человеческим чувствам, отрезок времени!

Глеб вернулся из кухни, неся серебряный поднос с двумя чашками и маленьким кофейником. Он, как всегда, немного грустно и смущенно улыбался и от этого казался Анжелике еще симпатичнее.

– Знаешь, что это за штука? – кивнул он на поднос. – Один из трофеев, поднятых со дна моря, с затонувшего во время первой мировой войны японского военного крейсера. Его подняли недалеко от Сахалина. Мы принимали участие в подъеме. Предполагалось, что на нем японский император переправлял золото в слитках, но, увы… Клуб потерял на этом деле примерно четыреста тысяч баксов…

Закончив рассказ, Глеб разлил по чашкам густой и ароматный кофе.

– Скажи… – Анжелика почти вплотную придвинулась к сидящему рядом на диване Герасину. – Ты ведь согласился со мной, что существует немало людей, которые готовы на все, чтобы присвоить себе найденные сокровища. Но неужели у тебя самого никогда не появлялось желания в одиночку завладеть тем богатством, местонахождение которого ты обнаружил, работая в каком-либо архиве? Не ставить об этом в известность руководство клуба, а взять и выкопать найденное в одиночку, чтобы все досталось только тебе?

– Конечно, появлялось, – не стал увиливать историк. – Но я уже говорил тебе – главная проблема даже не в том, чтобы найти, а в том, чтобы завладеть.

Как, например, можно одному, без компаньонов и специального снаряжения добраться до перуанских джунглей, а потом долбить метровой толщины стену древнеиндейского храма, чтобы убедиться, что в ней действительно находятся те самые алмазы, о которых написано в одном старинном испанском трактате? Ты бы смогла это осуществить? Самые большие клады, как правило, находятся в таких местах, куда просто так, в одиночку, не попадешь. Взять, к примеру, Спасский монастырь на острове… – увлеченно произнес Герасин, но вдруг осекся на полуслове, и глаза его бегали из стороны в сторону до тех пор, пока не уперлись в одну точку. По лицу Глеба было видно, что он сильно жалеет о том, что, сам того не замечая, проболтался о чем-то не предназначенном для посторонних ушей.

Анжелика заметила, как напряглись его скулы и на некоторое время сбилось дыхание.

– Впрочем, это неважно! – В считанные секунды справившись с эмоциями, Глеб решил перевести все в шутку. – Это мои, так сказать, профессиональные заморочки. Хочешь, я принесу из холодильника «колу»? Говорят, с кофе – в самый раз. Мы совсем про нее забыли. – Он уже хотел подняться, чтобы отправиться за купленным в дискоклубе напитком и тем самым сделать небольшую паузу в разговоре, но Анжелика остановила его.

– Ты проговорился, верно? Насчет монастыря. Я тебя понимаю… – Она нежно погладила Глеба по руке и почувствовала, что он вздрогнул. – Наверное, это и есть тот самый секрет, который ты обнаружил и не захотел сообщить своему шефу в Лондон. – Девушка старалась говорить нарочито спокойно, подбирая соответствующую интонацию, чтобы ее вопросы не были чересчур назойливыми. Видя, что Глеб колеблется, решая, рассказать новой знакомой о своем открытии или нет, возможно, поставив тем самым под удар только начинающие формироваться отношения, журналистка попыталась придать ему дополнительную решимость. В ней зажглось обычное женское любопытство, которое, не будь оно немедленно удовлетворено, грозило в скором времени трансформироваться в навязчивую идею, не дающую покоя ни днем, ни ночью. К тому же не стоит забывать – Анжелика была профессиональной журналисткой, и это тоже накладывало свой отпечаток на ее характер, постоянно жаждущий новой и разнообразной информации. Тем более если она касалась сокровищ, спрятанных в монастыре на территории России!

– В конце концов, ты волен сам решать, что тебе делать. Не забывай, что сокровища находятся на нашей территории. При чем здесь англичане?.. – произнесла Анжелика почти безразличным тоном, без какого бы то ни было давления на колеблющегося Глеба. – Впрочем, если это действительно такая тайна, что ты не можешь поделиться ею со мной, я не обижусь. Знаешь, в моей сумасшедшей работе тоже порой столько узнаешь, что голова идет кругом. Хотя, если честно, – с жаром прошептала девушка прямо в ухо Глебу, – меня просто съедает любопытство узнать, что именно ты раскопал про этот монастырь!

– Ну хорошо, – наконец решительно пробормотал Герасин. – Только прошу тебя, – он строго и вместе с тем умоляюще посмотрел на улыбающуюся и ерзающую от нетерпения на диване Анжелику, – не надо пересказывать то, что я тебе сообщу, ни своим любимым подружкам, ни даже маме, «которая все равно никому ничего не скажет», договорились? Просто… это не только моя тайна. О ней знает еще один человек, который тоже участвовал в длительной и кропотливой работе, приведшей нас к разгадке тайны сокровищ последнего настоятеля Спасского монастыря. Да, мы оба работаем на Лондонский клуб, он – из Москвы, я – из Питера, но это первый случай в нашей совместной практике, когда обнаружились столь точные упоминания о ценностях, находящихся не где-нибудь на краю света, а у нас в стране. Можно даже сказать, почти рядом. И мы поклялись, что не станем сообщать о находке в Лондон, поскольку в таком случае часть национального достояния может достаться иностранцам, а наши продажные чиновники, боюсь, вообще могут сплавить за границу уникальнейшие предметы, не имеющие цены!

– Так вы уже нашли сами сокровища?! – изумленно воскликнула Анжелика.

– Нет, не совсем, – покачал головой Глеб. – Пока только письмо настоятеля к своему двоюродному брату, русскому священнику из Афин, в котором указывается точное местонахождение их на территории монастыря. Но прежде чем я тебе все расскажу, ты должна обещать…

– Я обещаю! – вскрикнула журналистка, от нетерпения сжав пальцы обеих рук в кулачки. – Разумеется, я обещаю, что никто и никогда не узнает, о чем ты мне сейчас расскажешь!

– Я верю тебе, – с улыбкой произнес наконец-то немного расслабившийся Глеб. – Тогда слушай внимательно и не перебивай.

И, отхлебнув из фарфоровой чашки уже остывший кофе, Глеб Герасин поведал Анжелике историю, слушая которую девушка только время от времени качала головой и повторяла одно и то же слово: «Невероятно!»

Глава 27

– Все началось в октябре семнадцатого года, когда власть в России захватили большевики, – начал Глеб рассказ. – Для церкви и духовенства настали, пожалуй, самые трудные за всю историю русского христианства времена. Большевики нуждались в огромных деньгах для упрочения своей власти, а поэтому искали их везде, где возможно. Именно тогда началась поголовная экспроприация собственности у мало-мальски обеспеченных граждан. Что же касалось религии, то ее, как тебе известно, объявили «опиумом для народа» и принялись крушить церкви, не забывая предварительно вынести из них все более-менее ценное. То же самое относилось и к многочисленным православным монастырям, в которых бережливые и трудолюбивые монахи за несколько веков скопили огромное количество драгоценных предметов культа. Некоторые из монашеских обителей были расположены вдали от крупных городов, в глухих лесах, поэтому настоятели порой узнавали о случившейся беде только тогда, когда в ворота уже ломились одетые в черные кожанки чекисты. Однако отца Амвросия, настоятеля Спасского мужского монастыря на острове Каменный, что в Вологодской губернии, видимо, успели заранее предупредить о зверствах, учиняемых новой властью по отношению к церкви. И тогда умный настоятель принял решение: все находящиеся в монастыре ценности – золотые предметы культа, старинную серебряную посуду, особенно дорогие иконы в окладах из благородного металла с драгоценными камнями, которые явно должны были заинтересовать большевиков, – спрятать до лучших времен прямо здесь, на острове, со всех сторон окруженном водой и глухим, дремучим лесом. А чтобы в случае чего не унести эту тайну с собой в могилу, отправил с гонцом письмо своему двоюродному брату, тоже священнику, который служил в одном из греческих православных храмов в Афинах, где в точности описал, где он сокрыл те самые монастырские реликвии. Вскоре, как и должно было случиться, в монастырь пожаловали вооруженные гости, приехавшие из Вологды сразу на десяти подводах.

Видимо, чекисты надеялись найти на Каменном так много добра, что, по их мнению, справиться с грузом могло только такое количество телег, ничуть не меньше.

Начальник, возглавлявший экспроприацию, был чрезвычайно удивлен тем, что в отличие от других настоятелей отец Амвросий ничуть не удивился привезенному им документу, подписанному «самим товарищем Дзержинским», а почти радушно принял экспроприаторов у себя и даже предложил разделить с «братьями» скромную монастырскую трапезу. Чекист, заподозрив неладное, вскоре понял, что скрывалось за внешним дружелюбием старого священника. Его подчиненные прочесали монастырь вдоль и поперек, но в результате смогли предъявить своему командиру лишь с десяток икон в серебряных окладах, большой позолоченный крест да серебряное кадило. И все! Рассердился тогда большевистский начальник и приказал настоятелю под страхом смерти признаться, где тот спрятал ценные предметы из золота, без которых не обходился ни один ограбленный им ранее монастырь. Но старик упорно стоял на своем: ничего, мол, не знаю, мы люди бедные и никакими богатствами не обременены. Да и зачем монаху золото, ведь его не заберешь с собой в иной мир, когда придет срок отдать душу Господу? Тогда начальник совсем озверел, достал наган и лично застрелил упрямого седого старика, после чего приказал бойцам еще раз обыскать монастырь, а заодно допросить с пристрастием всех остальных монахов. В течение суток остров снова прочесывали, несколько красноармейцев даже ныряли в ледяную воду озера, проверяя дно, но так ничего и не было найдено. Золото исчезло. Не смогли помочь в поисках и остальные монахи. Все они наперебой твердили, что никогда в их монастыре не было ничего ценного. В общем, пришлось экспроприаторам уехать назад в Вологду не солоно хлебавши. Спустя некоторое время они вернулись и на сей раз уже привезли другую бумагу, подписанную тем же самым Железным Феликсом, где черным по белому было написано, что отныне мужской монастырь на острове Каменный ликвидируется, а на его месте организуется тюрьма строгого режима для особо опасных преступников. Под особо опасными преступниками товарищ Дзержинский подразумевал политических заключенных, изолированных от общества, дабы те не баламутили своими «антинародными» идеями вкалывающих с утра до вечера почти за бесплатно голодных и оборванных пролетариев. В течение нескольких десятков лет монастырь был сначала тюрьмой для политических, нечто вроде знаменитых Соловков, а потом, после смерти Сталина, действительно для уголовников. И вот около двух лет назад тюрьма строгого режима была переоборудована под содержание пожизненно осужденных. Тех монстров, которых суд сначала приговорил к высшей мере наказания – расстрелу, а добренькие дяденьки из комиссии при президенте помиловали и заключили в стены старого монастыря, где этим нелюдям суждено находиться до самой смерти, без шанса когда-либо обрести свободу…

– А что случилось с гонцом, которого отправил в Афины погибший настоятель? – словно очнувшись ото сна, спросила Анжелика. – Он передал письмо греческому священнику? Или его… того…

– Или, – кивнул Глеб. – Но, слава Богу, не на территории России, а где-то в Польше. Письмо попало в руки местной полиции, и они, посадив монаха в тюрьму, переправили его в Варшаву, так как никто из них не умел читать по церковнославянски. А именно на этом языке и было написано письмо. В то время все европейцы пребывали в страхе перед свершившимся в России большевистским переворотом, поскольку новая власть уже успела продемонстрировать всему миру свою кровавую сущность. И человек из этой страны, спешащий с письмом куда-то в Грецию, естественно, вызывал определенные подозрения. В Варшаве тоже не смогли разобрать письмо: специалист по церковнославянскому языку установил, что оно написано каким-то очень интересным кодированным слогом и понять его содержание, кажущееся полной абракадаброй, он не может. Единственное, он разобрал, что речь в нем идет о каких-то спрятанных сокровищах. Этот факт подхлестнул энтузиазм чиновников, и они во что бы то ни стало решили докопаться до истины. Каким образом они планировали после расшифровки добыть спрятанные где-то в чужой враждебной стране ценности – не так важно. Для начала нужно было хотя бы с точностью установить, где они находятся…

– Как я понимаю, у них ничего не получилось, – скорее утвердительно, чем вопросительно, сказала журналистка.

– Совершенно верно, – согласился Глеб. – В конце концов письмо положили в архив, откуда оно было похищено во время второй мировой войны, когда гитлеровцы оккупировали Польшу. И вот, спустя много десятков лет, оно, целое и невредимое, обнаружилось в государственном архиве Германии, в Берлине! – Глаза Глеба азартно заблестели. – И я, уже будучи немного в курсе истории о пропавших монастырских сокровищах, вдруг вижу его собственными глазами! Представляешь себе, что я почувствовал?!

– Невероятно… – прошептала Анжелика. – И что, оно, это письмо… у тебя?

– Нет. Никто не позволил бы мне вынести документ из здания архива. Но мне удалось договориться с работником секции, и он снял с него ксерокопию, за что пришлось заплатить пять сотен баксов!

– Все, что ты мне сейчас рассказываешь, больше похоже на сюжет приключенческого романа, чем на правду, – заставила себя улыбнуться девушка. – А как ты сам-то определил, что перед тобой именно письмо настоятеля Спасского монастыря, а не что-то другое?

– Ну, как-никак я был лучшим студентом на своем факультете! – с ироничной напыщенностью ответил Глеб и почесал начинающий обрастать щетиной синеватый подбородок. – И умею довольно бегло читать по-церковнославянски.

Главное, однако, состояло в том, чтобы расшифровать письмо, и вот на последний, весьма существенный, штрих, которого так недоставало для полноты картины, у меня ушло больше года. Лишь относительно недавно я поставил жирную точку в этом деле и сейчас с полной ответственностью могу сказать, что знаю, в каком именно месте на территории монастыря, ныне превращенного в тюрьму для пожизненно заключенных, находятся спрятанные покойным настоятелем предметы церковного культа стоимостью, как я думаю, несколько миллионов долларов! – не без гордости подвел черту историк. – Осталось только поехать и взять их!

– Легко сказать, – усмехнулась журналистка. – Попади сначала в эту тюрьму да объясни все какому-нибудь полковнику в красных погонах. А после этого гляди в оба, чтобы он не «кинул» и не «пришил» тебя, как ненужного свидетеля и компаньона, и не забрал все, как ты выражаешься, народное достояние в личное пользование!

– Такой исход вполне возможен, – согласился с доводами Анжелики Глеб и нахмурился. – Надо будет скрупулезно продумать весь механизм реализации плана по извлечению клада настоятеля из этой тюряги… Согласно закону все найденное должно отойти православной церкви, но поскольку территория тюрьмы находится в ведении государства, то на найденные ценности распространяется закон о премиальных в размере двадцати пяти процентов нашедшему лицу. А это будет более чем внушительная сумма, уверяю тебя!

Глеб почти ликовал, и это чувство передалось и Анжелике. Она действительно была бы рада, если бы у него все в конце концов получилось.

– Я не мог заявлять о находке в государственные органы до тех пор, пока не расшифровал письмо и точно не убедился в своей правоте. Но для того чтобы нас с коллегой, как ты выразилась, не «кинули» и не «пришили», надо все делать с умом. Впрочем, это уже детали…

Неожиданно Глеб обнял девушку за плечи, притянул к себе и поцеловал.

Анжелика ответила ему мягким движением губ и языка, но чувствовалось, что она все еще находится под действием услышанной от него невероятной истории и ее мысли занимает другое.

– Представляешь, скоро я буду обладателем целого состояния!.. – прошептал Глеб, с обожанием глядя в глаза девушки. – Поможешь мне грамотно им распорядиться?

– Для начала приготовься к тому, что тебя выгонят с твоей замечательной работы в Клубе искателей сокровищ! – уклонилась от прямого ответа Анжелика. – Неужели ты думаешь, что эти господа равнодушно отнесутся к тому, что один из их сотрудников не сообщил им о найденном кладе?

– Ничего, я это как-нибудь переживу, – усмехнулся историк. – И скорее всего в финансовом отношении ничего не потеряю, а даже наоборот. Так ты не ответила на мой вопрос… Поможешь потратить честно заработанные деньги?

– Глеб, мы еще так мало друг друга знаем! – с мягким укором сказала девушка, театрально надув губки.

– Так никто не мешает нам узнать друг друга поближе, – прошептал Глеб, снова целуя ее.

Его руки медленно двинулись вдоль изгиба ее узкой талии, плавно поднимаясь вверх и уже касаясь кончиками пальцев обтянутой эластичной тканью упругой груди, но в следующую секунду Анжелика отстранилась, некоторое время молча смотрела в горящие возбуждением карие глаза Глеба, а потом спросила:

– Скажи… ксерокопия письма священника сейчас находится здесь, в твоей квартире?..

Глеб безмолвно кивнул.

– Ты не мог бы мне ее показать? – чуть слышно прошептала девушка.

Глеб удивленно вскинул брови и посмотрел на Анжелику с недоумением.

– Просто я действительно хочу убедиться, что это не байка. Нет, не подумай, что я тебе не поверила, но… Ужасно хочется взглянуть! Можно, а?!. – Глаза журналистки смотрели на Глеба так умоляюще, что он не смог отказать.

Глеб встал с дивана, подошел к висящей на стене, напротив окна, картине – копии бессмертного шедевра Саврасова «Грачи прилетели» – и осторожно снял ее с вбитого в стену гвоздя. Выдвинул один из ящиков письменного стола, вынул оттуда отвертку и принялся отгибать находящиеся с внутренней стороны позолоченной деревянной рамы тонкие рейки. Между холстом и подрамником находилась тонкая прозрачная папка с несколькими листами стандартного формата.

Глеб аккуратно положил разобранную картину на плетеное кресло, достал из папки два листа, пододвинул к дивану журнальный столик, разложил на нем документы и сел рядом с Анжеликой.

– Вот, смотри, – указал он пальцем на ксерокопию письма, – это написано рукой последнего настоятеля монастыря, отца Амвросия. А этот, отпечатанный на компьютере текст – точный перевод, сделанный по моей просьбе питерским профессором Роговым, единственным, можно сказать, специалистом по старославянской тайнописи. Уникальный человек и потрясающий ученый, мне повезло, что я его разыскал! – Анжелика вдруг оторвалась от разглядывания документов и перевела на Глеба испуганно-вопросительный взгляд. – В чем дело, малыш?

– Ты уверен, что этот уникальный человек, узнав, где спрятаны монастырские сокровища, не захочет организовать свою игру?

– Если бы ты имела удовольствие с ним общаться, то не стала бы задавать такой вопрос. Ко всему прочему, профессору Рогову уже под восемьдесят. В таком возрасте, тем более если у тебя никогда не было ни семьи, ни детей, а единственной и постоянной любовницей, удовлетворяющей все страсти, являлась работа, вряд ли думают о деньгах. Старику вполне хватает его пенсии. Когда я предложил ему деньги за перевод, он только улыбнулся и сказал: «Когда найдете эти сокровища, привезите мне их фотографии. Думаю, такого вознаграждения будет вполне достаточно».

– Ладно, я просто так спросила. Подумала – и спросила! – стала оправдываться журналистка. – А где сейчас находится твой московский друг, тот, что вместе с тобой занимался делом о кладе настоятеля? В Москве?

– В командировке. Что, и его тоже подозреваешь в желании в одиночку присвоить все найденное?! – рассмеялся Герасин. – Когда Вовка Белевич приедет в Питер, я тебя обязательно с ним познакомлю. Но… помни наш уговор – ни слова!

Я тебе ничего не говорил. Если проболтаешься, он мне этого не простит, а ссориться со старыми друзьями вообще последнее дело. Тем более из-за денег и женщин. Ну что, можно убирать? – Герасин кивнул на разложенные на столике документы. – Кроме того, о чем я уже тебе рассказал, здесь нет ничего интересного. Можешь посмотреть сама, если не веришь.

– Верю! – девушка звучно чмокнула Глеба в щеку. – Конечно, верю, Глебушка! – Она увидела, как историк взял оба листка и бросил их вместе с отверткой в верхний ящик письменного стола. – И буду с нетерпением ждать, когда ты получишь свою долю вознаграждения!

– Но ведь мы же так мало друг друга знаем?! – с шутливым укором повторил недавние слова Анжелики Герасин. – Или – ничего?!

– Я надеюсь, что скоро мы узнаем друг друга гораздо ближе… – Анжелика нежно погладила Глеба по колючей щеке. – Если ты не против…

Вместо ответа Глеб вдруг поднял Анжелику на руки и понес в спальню.

Девушка молча смотрела в его глаза, не предпринимая ни малейшей попытки высвободиться. Лишь когда он положил ее на мягкую постель, она тихо попросила:

– Ты не мог бы набрать для меня ванну?..

– Для тебя, малыш, все, что угодно! – Глеб поцеловал девушку в щеку и отправился включать роду, а Анжелика поднялась с кровати и вернулась в гостиную, служившую также и рабочим кабинетом Глеба, чтобы убрать со стола пустые бокалы и чашки. Она знала, что иногда достаточно помыть скопившуюся в раковине посуду, аккуратно сложить разбросанные по комнате вещи или подмести пол, и в груди холостяка начинается сладостное томление. За несколько минут, в течение которых отсутствовал Глеб, Анжелика успела не только унести на кухню бокалы и чашки, протереть столик, но и снять с широкой кровати тонкий шерстяной плед с изображенными на нем розовыми фламинго на фоне заходящего солнца, аккуратно повесив его на спинку стула. Для полноты картины она чуть отогнула левый верхний уголок пухового одеяла.

Едва «работа» была закончена, как в коридоре послышались шаги Герасина.

Он просунул голову в дверь спальни и, моментально оценив происшедшие за время его отсутствия изменения, удивленно присвистнул.

– Малыш, похоже, начинает осваиваться, – весело произнес он, подмигнув присевшей на край кровати Анжелике. – Ваша ванна, принцесса, уже почти готова!

Прошу! Все дополнительные средства вы найдете в шкафчике у зеркала.

– Глеб… – Девушка перестала улыбаться и с каким-то грустным укором посмотрела на него. – Не надо больше никогда в жизни называть меня принцессой, хорошо?

– Извини. – Глеб виновато развел руками. – Не знал, что это напоминает тебе о чем-то неприятном. Но малышом-то хоть можно? По-моему, тебе очень подходит! Или…

– Малышом можно, – рассмеялась Анжелика и, на ходу прижавшись губами к его щеке, направилась в ванную.

Глеб некоторое время постоял в нерешительности, не зная, ложиться ему в постель или все же подождать возвращения девушки, ночь с которой обещала быть сладкой и незабываемой, но так и не смог принять какого-либо решения. Телефон, стоящий на тумбочке в гостиной, неожиданно взорвался пронзительной трелью. Не ожидавший никаких звонков в столь поздний час, Глеб неохотно прошел в гостиную, снял трубку и прежде чем сказать «алло», молча прислушался к доносящимся с противоположного конца линии характерным звукам. Звонили явно из находящейся в движении машины и, стало быть, с сотового телефона.

– Глеб, – наконец произнес голос Володи Белевича. – Я сейчас заеду к тебе. Будь дома.

– Вообще-то я уже собирался лечь спать, – без особого энтузиазма пробормотал в ответ Гераеин. – Ты когда приехал в Питер?

– Я не займу тебя слишком долго, – каким-то странным глухим голосом произнес московский коллега. – Нужно обсудить одно дельце. Есть кое-какие соображения…

– Может, лучше поговорим завтра? – прокричал в трубку Гераеин, но услышал в ответ только частые гудки.

Глеб мысленно выругался и опустил трубку на аппарат. Только Белевича сейчас ему не хватало! Надо будет быстро узнать, что у него случилось, а потом вежливо выставить за дверь.

И лучше это сделать до того, как Анжелика выйдет из ванны.

Глава 28

Закрыв за собой дверь ванной комнаты, Анжелика поразилась, какой большой и высокой оказалась стоящая там старинная ванна, покрытая голубой эмалью.

Бьющая из сверкающего нового смесителя вода уже почти доверху наполнила ванну, и, открыв белый пластиковый шкафчик, девушка принялась разглядывать стоящие там бутылочки с шампунями, лосьонами после бритья и прочими средствами гигиены.

Увидев хвойный пенный экстракт для ванны, Анжелика открыла крышечку и вылила в бурлящую прозрачную воду небольшое количество ароматной жидкости. Неожиданно бутылочка выскользнула из ее мокрых пальцев и упала в ванну, моментально окрасив воду в зеленый цвет. В считанные секунды вся поверхность была закрыта пышными хлопьями воздушной пены. Купаться в такой скользкой и мыльной ванне было не слишком приятно, и Анжелика собралась было слить воду и набрать ее заново, как вдруг услышала визгливую трель телефонного звонка, а затем торопливые шаги Глеба, спешащего из спальни в гостиную. Поставив пустую пластмассовую бутылочку на раковину, журналистка непроизвольно прислушалась к доносящимо из-за закрытой двери обрывкам разговора. Когда Глеб положил трубку, она уже успела понять, что совсем скоро к нему пожалуют неизвестные гости. А что, если это одна из его бывших подружек?.. В такой ситуации оказаться голышом в ванне не слишком хотелось, впрочем, так же как и выходить в коридор. Скорее всего Глеб хотел успеть пообщаться с гостем (гостьей?) до появления Анжелики из ванной, а потом выпроводить его. Стало быть, лучше всего ей дождаться ухода гостя, не выходя отсюда. Возможно, их разговор с Глебом сможет прояснить ситуацию. Почувствовав, что ее одолевает любопытство, Анжелика затаилась, присев на край ванны, и стала дожидаться незваного визитера.

Минуты казались бесконечными…

Неожиданно раздавшийся звонок в дверь в наступившей тишине показался журналистке необычайно громким и резким. Герасин подошел к двери, щелкнул замком и впустил невидимых Анжелике гостей. Сколько их было – двое или трое – понять было сложно, но то, что визитер пришел не один, не вызывало сомнений.

– Ты один? – спросил глухой мужской бас.

– Один, – соврал зачем-то Глеб. – Что случилось, Володя?

– Это мой друг, – произнес тот же мужчина, видимо, указывая на пришедшего с ним. – Мы пройдем комнату?

Значит, подумала журналистка, их все-таки двое.

– Ладно, проходите. Только ненадолго. Я за день жутко вымотался и страшно хочу спать.

– Ничего, мы тебя долго не задержим, – успокоил незнакомец Глеба. – У меня к тебе всего лишь один вопрос. Но от ответа на него будет зависеть твоя дальнейшая судьба. – Голоса стали удаляться в сторону гостиной.

– Не понял, – спокойно, без тени страха, произнес хозяин квартиры. – Ты что, Вовка, рехнулся? В чем проблема?!

– А ты как будто не знаешь! – злобно процедил мужчина, оказавшийся, как догадалась Анжелика, московским коллегой Глеба. – За последнего дурака меня держишь? Как только работа завершилась, решил, что компаньоны тебе больше ни к чему? Где письмо настоятеля?!

– Там, где я его и оставил, – в берлинском архиве! – видимо, тоже начиная злиться, ответил Глеб. – Какого черта!..

– Невероятно, с какой честностью в глазах твой партнер вешает тебе лапшу на уши, – вмешался в разговор третий. От его слов у Анжелики по телу пробежали мурашки. Таким зловещим голосом в американских боевиках обычно говорят только тогда, когда произносят смертный приговор. – Мы только что вернулись оттуда! – прошипел незнакомец. – Письмо исчезло! Растворилось в воздухе! И взять его мог только ты!!!

– Как… исчезло? – заметно упавшим голосом пробормотал пораженный новостью Глеб. – Когда?!

– Хватит валять дурака! – закричал «московский коллега». – Теперь, когда я тебя раскусил, ты не получишь ни копейки, Герасин! Сейчас ты отдашь мне оригинал, встанешь передо мной на колени и поклянешься, что навсегда забыл о кладе в старом монастыре. Иначе тебе – крышка!

– Ты спятил, Белевич, – жестко ответил Глеб. – Или ты спятил, или просто у тебя не хватает мужества признаться мне в постыдном факте, что ты сам решил в одиночку завладеть кладом, а для этого придумал бредовую историю о моем предательстве. Впрочем, насчет одиночества я, похоже, ошибся… У тебя, смотрю, появился дружок, для которого убить человека все равно что раздавить таракана… Могу лишь предполагать, с кем ты связался! А знаешь, почему ты не рискнул прийти ко мне один и обвинить меня в низости? Потому что ты боишься! Ты ведь прекрасно знаешь, что я не брал из архива это письмо!

– Но в берлинском архиве его нет! Куда, по-твоему, оно делось?! – задыхаясь от злости, прокричал «компаньон».

– Не имею понятия, – не повышая голоса, ответил Герасин. – Скорее всего оно заинтересовало кого-то еще…

– Это твоих рук дело, сволочь! – взревел Белевич. – Никто больше не знал о его существовании!

Мгновение спустя Анжелика услышала сдавленный крик, грохот падающего стула, ломающейся мебели. А потом… потом прозвучал хлопок, похожий на выстрел, и все стихло. В квартире на минуту повисла зловещая, мертвая тишина.

– Идиот!.. – раздался наконец прерывистый шепот Белевича. – Зачем ты стрелял, придурок?!

– Если бы я не выстрелил, он бы тебя размазал по стенке, – спокойно ответил его спутник. – Почему ты не предупредил меня, что этот тип владеет приемами карате?

– Всего не упомнишь! – тяжело дыша, выдавил из себя Белевич, потрясенный происшедшим. Такого исхода он явно не ожидал. – Ты вышиб ему мозги, посмотри!

Все обои в пятнах… Меня уже начинает выворачивать, тьфу ты! Ты ведь говорил, что мы его только припугнем!..

– Ладно, кончай базар! Надо сваливать, – прошипел незнакомец. – Наверняка уже проснулись соседи… Пошли!

– Но мы ведь не нашли письма! Его нельзя здесь оставлять! – воскликнул растерявшийся Белевич.

– Если оно здесь, то я вернусь сюда после ментов, перерою всю квартиру и найду его. А теперь уходим!.. – Судя по звукам, донесшимся до девушки, бандит подхватил своего все еще ошарашенного приятеля и поволок его к входной двери.

Но вдруг остановился и грязно выматерился:

– Черт!.. Здесь кто-то есть, в квартире! Скорее всего, баба.

– С чего ты так решил? – от недавней напористости Белевича не осталось и следа. Голос его испуганно дрожал.

– В ванной горит свет, а в пепельнице лежит «бычок» со следами помады! – быстро прорычал незнакомец. – Как я сразу не заметил… Ну ничего, сейчас сучка последует вслед за своим кобелем!..

Убрав пистолет в карман, он вышел из комнаты и тяжелыми шагами направился к ванной комнате, из-под двери которой пробивалась узкая полоска желтого электрического света. Что есть силы рванул на себя дверь, предполагая, что она будет заперта, но тут же пошатнулся, едва устояв на ногах. Задвижка была открыта! И внутри никого не было. Бандит обвел взглядом пустое помещение, недовольно промычал что-то себе под нос и захлопнул дверь, выйдя обратно в коридор, где, прислонившись к стенному шкафу для верхней одежды, стоял белый как мел Белевич, с трудом пытавшийся сдержать рвотные позывы. На его немой вопрос он только покачал головой.

– Пусто. Но баба здесь была, это я тебе точно говорю.

– Наверное, он… выгнал ее после моего… звонка, – предположил, заикаясь, человек, которого еще совсем недавно мертвый Герасин считал своим другом. – То-то я заметил, что разговаривает он как-то странно… словно не хочет, чтобы я приходил. Раньше такого не бывало.

– Кончай трепаться, сваливаем! – Громила снова схватил Вову за одежду и с силой подтолкнул к двери. – Сейчас пулей к тачке и чешем отсюда! Пошли!..

После непродолжительной возни, когда бандит, натянув на пальцы рукав рубашки, чтобы не оставлять отпечатков, открывал замок, и последовавшего затем приглушенного топота на лестничной площадке все стихло. А еще через секунду мертвую тишину, царящую в квартире, нарушили всхлипы и судорожный кашель, доносящиеся из ванной комнаты. Это Анжелика, не в силах больше задерживать дыхание, вынырнула из ванны, решившись гаотнуть воздуха. Но вместо кислорода в легкие попала горькая, с отвратительным химическим привкусом, отдаленно напоминающим хвою, покрывающая всю ванну искрящаяся воздушная пена.

Когда девушка услышала, что убийца догадался о ее присутствии, она, подчиняясь скорее мгновенному импульсу, пронзившему сознание, чем здравому смыслу, быстро открыла задвижку на двери и, сделав глубокий вдох и задержав дыхание, опустилась прямо в платье в покрытую хлопьями пены глубокую ванну. И лежала там до тех пор, пока хватало сил и пока в легких оставалось хоть немного воздуха. Однако отсутствие кислорода в легких подбросило ее к поверхности ванны, заставив сделать вздох широко открытым ртом… Но вместе с хлынувшим в легкие воздухом, вперемешку с противной горечью, пришло осознание того, что находящаяся всего в нескольких шагах смертельная опасность миновала ее. Убийца, к счастью, так и не сумел разглядеть ее под плотным покрывалом из пены. И это стоило несравнимо большего, чем минута судорожного кашля!

После радости от осознания собственного спасения ею вдруг овладел ужас от пронзившей мозг мысли о том, что случилось с Глебом. Ей предстояло сейчас увидеть это своими собственными глазами. Неужели этот милый, добрый парень, только что с многообещающей улыбкой на лице принесший ее на руках в свою спальню, мертв? Выпрыгнув из ванны, она распахнула дверь и, хлюпая по полу мокрыми ногами, вбежала в гостиную. И тут же застыла на месте, судорожно вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в дверной косяк комнаты и безумно округлившимися глазами глядя на лежащее на ковре ничком тело. Вода с ее платья стекала ручьями, но Анжелика словно не замечала этого. Повсюду – на полу, мебели, обоях и даже расставленных на стеллажах фигурках – была кровь и бесформенные шлепки разлетевшихся в стороны мозгов и костяной крошки. Протяжно застонав, журналистка начала медленно сползать вниз – ноги отказались держать ее. Взгляд ее затуманился, тело стало ватным. Она только чудом не потеряла сознания, но пребывала в состоянии, близком к молчаливой истерике. Для того чтобы к ней вернулась способность более-менее нормально соображать, Анжелике понадобилось не менее десяти минут. И главная мысль была о том, что нужно немедленно уходить из этой страшной квартиры. Если первой приедет вызванная кем-то милиция, то радость неожиданного спасения обернется для нее кошмаром сырой камеры предварительного заключения и нудными, изматывающими психику любого нормального человека многочасовыми допросами. Объяснять сотрудникам «компетентных» органов все от начала до конца, рассказывая про спрятанное почти восемьдесят лет назад старым настоятелем монастыря золото, про Лондонский клуб искателей сокровищ и про дикую ссору из-за пропавшего из берлинского архива оригинала письма?.. Результат мог быть абсолютно непредсказуемым. Что же касается «компаньона» Глеба и его подельника, виновного в смерти Глеба, то Анжелика приложит все силы, чтобы эти подонки ответили за содеянное. Она наймет людей, которые до станут их из-под земли, благо Кирилл никогда не отказывал ей в «карманных» деньгах… Деньги у нее есть. Но это все – потом. А сейчас нужно уходить…

Опираясь руками о стену, Анжелика поднялась на ноги. Она вернулась в ванную, выдернула пробку, выпускающую воду, нацепила туфли и, подхватив не замеченную бандитом сумочку, стоявшую на столике в прихожей, двинулась к выходу. Но, уже находясь возле обитой дерматином железной двери, вдруг остановилась, вспомнив что-то очень важное, пробившее себе дорогу в сознание даже в том шоковом состоянии, в котором она сейчас находилась. Надо вернуться!

Ксерокопия письма настоятеля в Афины и его перевод, сделанный профессором! Они лежали в одном из ящиков письменного стола Глеба и могли попасть в руки какого-нибудь лопоухого лейтенанта, который вряд ли связал бы эти бумаги с делом об убийстве. Ведь в квартире историка Герасина наверняка найдется по меньшей мере несколько десятков похожих документов, для не посвященного в его дела человека являющихся не более чем романтическими бреднями мечтающего о несметных сокровищах незадачливого фантазера. А значит, ценнейшая информация пропадет даром. Информация, из-за которой уже убили двух человек. Старика монаха и напавшего на след тайника искателя сокровищ. К тому же не стоило забывать, что охоту за кладом ведет еще по меньшей мере одна группа людей, если, конечно, не принимать во внимание таинственное исчезновение из берлинского архива оригинала письма. В том, что Глеб его не брал, Анжелика не сомневалась. Иначе он не стал бы прятать в картину сделанную на ксероксе копию – единственное, что у него было.

Забрав из стола два листа бумаги, дрожащими, непослушными пальцами сложив их в несколько раз и засунув в сумочку, Анжелика покинула квартиру, где оставался лежать убитый Глеб, ее так и не состоявшийся друг и любовник, посвятивший ее в тайну, стоившую ему жизни…

На лестнице было по-прежнему тихо. Журналистка, с одежды и волос которой все еще стекала пахнущая хвоей вода, быстро спустилась вниз, оставляя на ступеньках мокрые кляксы, села в припаркованный во дворе, рядом с «Москвичами» и «Запорожцами», свой красный «мерседес» и поехала к Диме Нагайцеву. К единственному человеку, который, увидев мокрую с головы до ног девушку, не станет сразу же задавать ей сотни дурацких вопросов, а сначала напоит горячим кофе и уложит в постель, отложив серьезные разговоры на утро. А оно, как известно, всегда мудренее.

Глава 29

Дима открыл дверь, окинул нежданную гостью почти равнодушным взглядом, после чего отошел в сторону, пропустил Анжелику в тесную прихожую. Закрыл дверь и, покачав головой, спокойно спросил:

«Ты что, искупалась в Неве?» Учуяв, однако, исходящий от насквозь мокрой одежды своей бывшей подруги хвойный аромат, он изменил свое мнение.

– Нет, похоже здесь имели место насильственные водные процедуры в домашних условиях. Ну что ж, проходи, если пришла… Чаю хочешь?

– Мне надо позвонить маме, – шевельнула посиневшими от холода и пережитого страха губами Анжелика. – Уже поздно, она волнуется за меня.

– Где телефон, ты знаешь, – пожал плечами На-гайцев. – Только для начала я посоветовал бы тебе снять платье, надеть свой махровый халат – ты не забыла, он до сих пор висит в ванной? – и согреться чем-нибудь горячим. У меня есть коньяк, правда, неважный…

– Не надо, – замотала головой девушка. – Мне только позвонить… А потом я уйду…

Конечно, Анжелика никуда не собиралась уходить. Просто она прекрасно знала, что Нагайцев ни за что не выпустит ее обратно на улицу в таком состоянии, тем более ночью. И естественно, не ошиблась.

– Вот это уж дудки! – действительно воскликнул Дима. – Значит, так – быстро дуй в ванну, прими горячий душ и завернись в халат. А я пока приготовлю тебе кофе с коньяком. Моментально разгоняет кровь. Ну чего ты ждешь?

– Сначала я позвоню. – Анжелика рассеяно опустила взгляд на пол, на медленно растекающееся под каблуками мокрое пятно. – Ладно, ничего страшного, надеюсь, не случится, если мама подождет десять минут…

– Замечательное решение! – Нагайцев распахнул дверь ванны, щелкнул выключателем и чуть ли не силой затолкнул девушку внутрь. – Вперед!

Спустя пятнадцать минут шум бьющей из душа воды затих, и вскоре Анжелика появилась на кухне, завернутая в длинный махровый халат. Ее щеки пылали румянцем, пробивающимся даже сквозь шоколадный тропический загар, приобретенный на дивных Гавайских островах, и Дима уже мог не бояться, что завтра поутру его взбалмошная подруга проснется с высокой температурой и осипшим голосом. Он усадил Анжелику на табуретку и протянул рюмку с коньяком.

– Пей залпом до дна, – проинструктировал он, присаживась рядом и молча наблюдая, как девушка вливает в себя коньяк. – А теперь запей его кофе…

Анжелика пригубила кофе, поставила чашку на стол и, подняв глаза, впервые с момента прихода посмотрела на Нагайцева виновато-благодарным взглядом. И Дима почувствовал, что еще секунда – и он не сдержится и сожмет ее в своих объятиях. Как он мечтал об этом, мечтал с тех самых пор, как Анжелика так вероломно оставила его и начала жить с этим финансистом из мэрии, которого многие не без оснований считали одним из ловко внедрившихся в структуры власти города «крестных отцов»! Кое-кто даже называл его кличку – Дипломат, но Нагайцев не был уверен, соответствует ли эта информация, добытая коллегами, действительности.

Нет, Дима вовсе не строил иллюзий насчет сегодняшнего, более чем неожиданного, прихода Анжелики к нему в дом. Он прекрасно понимал, что ее привело сюда не желание снова наладить их прерванные отношения, а случившаяся с ней беда. Дима сгорал от любопытства узнать причину, которая привела его бывшую подругу к нему среди ночи, мокрую с головы до пят, но решил подождать до тех пор, пока Анжелика не решит рассказать обо всем сама. Он сходил в комнату и принес ей трубку старого радиотелефона, подаренного как-то друзьями на день рождения. Девушка посмотрела на него с благодарностью, печально улыбнулась и набрала свой домашний номер. Трубку сняла мама после первого же гудка.

– Алло?! – прошептала она осторожно, но с явной надеждой в голосе. – Кто это?

– Мама, это я. Не волнуйся, со мной все в порядке. Никто меня не спрашивал?

– Анжела?!. Где ты?!. Я с ума схожу от волнения, твой Кирилл Валерьевич звонит сюда каждые полчаса, а ты где-то болтаешься и треплешь нам нервы! Ты меня в гроб вгонишь!..

Анжелика терпеливо выслушала весь этот словесный поток до конца, зная по опыту, что лучше дать матери «выпустить пар», чем перебивать ее, и только когда та замолчала, чтобы перевести дыхание, девушка успокаивающе произнесла:

– Ничего страшного не случилось, мамочка. Просто я ушла от Кирилла и сейчас звоню тебе от Димы. Так что если Марков еще раз позвонит, ты ему так и передай – пусть катится ко всем чертям, и не забудь добавить, что я знаю все про его сделку! Если он хочет забрать машину, пусть звонит мне на работу и договаривается, я плакать не стану… И скажи ему, что не знаешь, где я нахожусь. Запомнила, ма?

– Запомнила… – упавшим голосом подтвердила вконец издерганная женщина.

– Но как же так, доченька, Кирилл Валерьевич такой солидный человек, с положением, деньгами… А этот твой Нагайцев… Ох! Что ты натворила, Анжела?

Скажи мне!

– Я ни в чем не виновата, мамочка, верь мне. И не надо за меня волноваться. Со мной все в порядке.

– Хочется верить, что ты меня не обманываешь. Завтра-то хоть заедешь? Я тортик испеку… Совсем мать забыла.

– Пока не знаю. Я буду звонить тебе! Пока. – Анжелика нажала на кнопку отбоя и передала трубку Нагайцеву. – Димка, я чертовски устала и страшно хочу спать. Ты не станешь возражать, если я…

– Конечно нет, – добродушно проворчал журналист. – Иди ложись. Я постелю себе на кресле.

– Не надо, – улыбнулась Анжелика, – приходи ко мне…

Нагайцев на секунду замялся, но потом покорно кивнул. Девушка встала с табуретки, поцеловала его в щеку и ушла в комнату. А Дима достал из стенного шкафчика сигареты и, пододвинув к себе стеклянную пепельницу, закурил. Впервые за последний месяц, с тех пор как дал себе слово покончить с этой вредной привычкой.

Уже во сне Анжелика почувствовала, как ее спину нежно гладят теплые и немного шершавые мужские ладони. Она блаженно зажмурилась, повернулась навстречу ласкам и крепко, изо всех сил, обвила руками шею Нагайцева, прижимаясь грудью к его теплой, поросшей курчавыми волосами груди. Нервное напряжение последних суток, вместивших в себя перелет на самолете через океан, предательство Кирилла, знакомство с замечательным историком Глебом Герасиным и тайной клада последнего настоятеля Спасского монастыря на острове Каменный, а также смерть, постигшая Глеба и чудом обошедшая ее саму, мог снять только секс – безумный, необузданный в своих фантазиях и во времени. Анжелика не считала свою первую, после длительного перерыва, близость с Димой началом нового этапа их отношений. Наоборот – скорее всего их сегодняшняя ночь с Нагайцевым будет последней. Да она и рассматривала ее не как проявление любви, а как релаксационный импульс, снимающий самый сильный за всю ее жизнь стресс. Сжав зубы, Анжелика отдала свое напрягшееся и вздрагивающее тело во власть сходящего с ума от счастья мужчины, мысленно уже жалея его за то разочарование, которое постигнет его на следующее утро, когда он поймет истинную причину ее доступности.

На работу, в редакцию еженедельник" «Невский репортер», Анжелика и Дима Нагайцев ехали вместе, на ее спортивном «мерседесе». На девушке был бежевый брючный костюм, сменивший оставленное дома у журналиста все еще влажное и пропахшее хвойным экстрактом платье. Утром Анжелика вспомнила, что, уходя от Кирилла, собрала в спортивную сумку некоторые из самых любимых ею вещей, поэтому проблемы, что надеть на работу, удалось благополучно избежать.

Собственно говоря, и в редакцию она могла не ехать, так как ее отпуск заканчивался лишь через два дня, но ей хотелось как можно скорее приступить к работе, чтобы хоть как-то отвлечься от постоянно вращающихся вокруг Кирилла, с его предательством, и погибшего историка, с его тайной, мыслей.

Нагайцев, сидя в салоне более чем нескромно дорогой иномарки, пребывал в некотором разочаровании от того, что утром все случилось именно так, как он и предполагал: Анжелика старательно делала вид, что ночью между ними ничего не случилось, и на его вполне логичный вопрос, что же все-таки с ней произошло, она ответила что-то совсем расплывчатое, сводившееся в итоге к одному – с господином чиновником она рассталась окончательно и бесповоротно. Поэтому Дима позволил себе мысленно немного пофантазировать и завершил уже выстроенную в его воображении картину скандала между любовниками принудительным полосканием Анжелики в ванной. На его взгляд, это было единственным и логичным оправданием ночного визита совершенно мокрой и пахнущей хвойным ароматом гостьи.

Запарковав машину на платной стоянке возле высотного дома на Ленинском проспекте, где находился офис редакции, Анжелика и Нагайцев поднялись наверх и вошли в редакционный холл. И тут же столкнулись нос к носу с главным редактором, при их появлении радостно и нетерпеливо всплеснувшим руками.

– Ну наконец-то, бесценные вы мои! Как хорошо, что ты вышла раньше, Анжелика! Мигом ко мне в кабинет, оба!

И, развернувшись на каблуках, шеф поспешил вернуться к себе раньше журналистов, чтобы встретить их, привычно поднявшись с огромного, явно рассчитанного на человека массивной комплекции кожаного директорского кресла.

Когда Дима и Анжелика сели, вопросительно посмотрев на главного, он тут же сообщил о предстоящей им обоим дальней командировке.

– Сегодня же оба едете в Вологду, – тоном, не терпящим возражения, произнес главный редактор. – Кто-нибудь из вас слышал про тюрьму для пожизненно заключенных на острове Каменном? – Шеф внимательно посмотрел сначала на Нагайцева, неопределенно пожавшего плечами, а потом на Анжелику Гай. И ему показалось, что при упоминании о тюрьме девушка вздрогнула и как-то странно сверкнула глазами. То ли удивленно, то ли испуганно. Но быстро справилась с волнением и сказала:

– Я, по-моему, что-то читала про нее… При вступлении в Совет Европы Россия взяла на себя обязательства отменить смертную казнь. Единственная тюрьма в России, где содержатся помилованные убийцы, те, кого ранее приговорили к смертной казни, оборудована на месте бывшего мужского монастыря, где-то в вологодских лесах… Правильно?..

– Умница ты моя! – обрадованно закивал главный. – Недаром я плачу тебе такие деньги – ты все знаешь и все схватываешь на лету! Да, это именно та тюрьма, но вы поедете не туда, поскольку на остров никого из посторонних не пускают, а в областную тюремную больницу, где сейчас находятся двое заключенных оттуда. Некоторое время назад оба заболели гепатитом, и их пришлось перевезти на лечение в Вологду. Их фамилии… – редактор сверился с поступившим факсом, который лежал перед ним на столе, – Завьялов и Дронов. Первый – главарь крупной банды, лично расстрелявший не один десяток человек. В последние несколько лет возглавлял коммерческий банк. Представляете, каков диапазон способностей.

Ха-ха. Второй тоже человек небесталанный – бывший ученый-химик, приговоренный к высшей мере наказания за зверские пытки и за убийства невинных старушек, собиравшихся увезти в Израиль фамильные драгоценности. Сейчас оба живодера почти поправились и со дня на день должны вернуться обратно в тюрьму. Туда для нашего брата журналиста дорога заказана. Вот почему нужно завтра во что бы то ни стало встретиться с ними или хотя бы, на худой конец, с одним из зеков.

Главврач больницы и начальник уже в курсе, им по моей просьбе звонили из департамента мест заключения и дали «цэу» разрешить вам встречу с убийцами.

Подобных материалов еще никто и никогда не печатал, мы будем первыми! А это – рейтинг, – шеф назидательно поднял вверх указательный палец. – Так что берите свои паспорта, редакционные удостоверения и дуйте в Вологду. Хотите – на твоей, Анжелика, машине, хотите – дам Сашкины «Жигули». Здесь, – главный протянул Нагайцеву и Анжелике конверты, – командировочные, включая деньги на бензин туда и обратно. Даю вам час на сборы. Сегодня до конца дня вы должны быть в Вологде. Вам предоставят комнаты для ночлега и питание, а завтра запишете интервью и обратно. После интервью обязательно звоните мне – сюда или на мобильный. Вопросы? И как насчет машины…

– Вопросов нет, – пожал плечами Нагайцев, обожающий дальние поездки и потому всегда радующийся командировке в любое место, где он раньше никогда не был. – Только вряд ли целесообразно ехать в такую даль на «мерседесе», – он покосился на сидящую слева Анжелику. – Лучше будет, если…

– Мы поедем на моей машине, – твердо произнесла журналистка. – Быстрее обернемся и не надо бояться, что где-нибудь на полдороге заглохнет мотор…

– Ваше дело, ребята, ваше личное дело! – обрадовавшись, что не надо гонять стоящую на балансе редакции технику, проворковал главный редактор. – Мне главное, чтобы вы сумели раскрутить этих убийц – особенно Завьялова! – на откровенность. Про мотивы преступлений, про чувства, которые они испытали, когда им вынесли смертный приговор и когда пришло помилование, про условия их содержания в тюрьме особого назначения и прочее и прочее… Сами знаете, что спрашивать, – не маленькие, – шеф вопросительно взглянул на Анжелику, и она кивнула. – Ну и чудненько. Тогда собирайтесь и – в путь. Дело срочное. Вечером жду вашего звонка на сотовый. И не забудьте свои диктофоны. Счастливого пути! – Редактор поочередно пожал руки Нагайцеву и Анжелике, а потом обрушил свое грузное тело обратно в кресло и стал набирать чей-то телефонный номер, тем самым объявляя конец аудиенции.

Когда журналисты покинули просторный кабинет, на том конце линии сняли трубку.

– Константин Петрович, как и договаривались, я отправил своих ребят в командировку… – сообщил собеседнику шеф редакции… – Анжелика Гай, наша восходящая звезда, она, к счастью, сегодня вернулась из отпуска, и заведующий криминальным отделом Дмитрий Нагайцев. Что?.. Знаете его?.. Да, очень способный журналист!.. Нет, Константин Петрович, его борода никуда не делась, ха-ха!..

Ладно, всего хорошего… До свидания.

Главный редактор еженедельника «Невский репортер» повесил трубку и довольно постучал кончиками пальцев по крышке стола. Предстоящий материал в тандеме с чисто символическим популистским снижением розничной цены журнала «грозил» очередным повышением тиража, и такая заманчивая перспектива не могла не радовать главного редактора. И он, надо отдать ему должное, радовался…

Глава 30

Тем же вечером, благополучно добравшись до Вологды и отыскав нужную больницу, со всех сторон обнесенную высоким забором с тремя рядами колючей проволоки, утомленные долгой дорогой журналисты встретились с дожидающимся их приезда начальником учреждения подполковником Захаровым и с главным врачом полковником Толмачевым, переговорили с ними о предстоящем на завтра интервью и узнали, что встреча с заключенными из тюрьмы особого назначения запланирована на восемь утра и что сопровождать журналистов по больнице, а также присутствовать во время записи интервью в отдельных палатах Завьялова и Дронова будет капитан Гарин. В завершение разговора улыбчивый и веселый, несмотря на нелегкую службу, гаавврач вдруг вспомнил, что в настоящее время в их больнице проходит лечение священник из тюрьмы на острове Каменный.

– Максим Борисович! – обратился он к деловито заседающему за своим безразмерным столом Захарову. – А про отца Павла мы с вами как-то совсем забыли! Почему бы не предоставить ребятам возможность побеседовать и со священником, настоятелем тюремной церкви? Он регулярно общается с заключенными и мог бы много интересного им рассказать!

– Да, это было бы неплохо, – с энтузиазмом отозвался Нагайцев, разглядывая неизвестно как оставшийся с незапамятных времен портрет Горбачева в рамке, висевший за спиной полковника. – Никогда не доводилось брать интервью у тюремного священника!..

– Простите, вы сказали… настоятель? – удивленно переспросила Анжелика, чувствуя, как ее сердце резко увеличило число ударов. – И он здесь, у вас?!

– Тюремный врач с Каменного, Семен Аронович, попросил нас немного подлечить их священника, – не слишком охотно сообщил подполковник Захаров. – Раньше, до поступления в духовную семинарию, он служил в армии и даже, по-моему… – начальник встретился усталыми, покрасневшими глазами с главврачом, – воевал в Афганистане. Верно, Николай Арсеньевич?

– Так точно, – подтвердил врач. – Отец Павел – настоящий вояка, даже имеет боевые награды! Думаю, он не откажется дать интервью своим землякам.

– Землякам? – переспросил Нагайцев, отвлекшись от созерцания хорошо всем знакомого родимого пятна на лысине последнего генсека.

– Он прибыл к нам из Ленинграда, то есть нынешнего Санкт-Петербурга, – подтвердил Толмачев, – по рекомендации Московской Патриархии. Ну так что, – главврач переглянулся одновременно с Анжеликой и полковником Захаровым, – будем просить отца Павла о встрече или с вас хватит двух зеков?

– Конечно, просите! – обрадованно отозвалась журналистка. – Если священник согласится на интервью, у нас получится просто потрясающий материал!

– Тогда я еще сегодня переговорю с ним, – кивнул Толмачев. – Надеюсь, он еще не спит. Коща выйдет журнал, не забудьте прислать нам с Максимом Борисовичем по экземпляру, так сказать, на память, с автографом… А сейчас, с вашего разрешения, – полковник в очередной раз стрельнул глазами в сторону обворожительной длинноногой блондинки в сексуально облегающем ее стройную фигурку бежевом костюме, – я должен идти в операционную. Ночное дежурство, знаете ли. Надо вырезать одному пахану аппендикс…

Доктор попрощался за руку с Нагайцевым, мельком кивнул начальнику учреждения и скрылся за дверью. А полковник Захаров, подавив зевок прижатой ко рту ладонью, нажал на кнопку у себя на столе, и через несколько секунд в кабинет вошел азиатской наружности сержант в форме внутренних войск.

– Отведите наших гостей в их комнаты и передайте мои распоряжения насчет ужина, – сухо приказал начальник, вставая из-за стола и протягивая ладонь бородачу Диме. – Завтра в семь тридцать вас разбудит капитан Гарин.

Позавтракаете, а после можете приступать к работе. Если Николай Арсеньевич договорится с отцом Павлом, то я не возражаю против встречи и с ним. Завтра с утра я уезжаю в Петрозаводск, и, стало быть, мы с вами больше не увидимся. Так что желаю вам всего доброго и прошу меня извинить – служба…

– До свидания! – улыбнулась Анжелика, при первом же взгляде на которую полковник подумал, что она «та еще штучка». Но хороша, чертовски хороша! – Было очень приятно встретить понимающее отношение к прессе и познакомиться с таким интересным человеком, как вы. Ну а по поводу журналов не беспокойтесь, я лично пришлю их вам заказным письмом.

– Не стоит беспокоиться, – буркнул Захаров, мечтающий лишь о том, чтобы скорее добраться до дома и выспаться перед завтрашней поездкой. – Работайте…

Он проводил взглядом покинувших кабинет журналистов и, сняв со спинки стула форменный китель, стал собираться домой. Смахнул со стола несколько документов в старый, из черного кожзаменителя, «дипломат», погасил свет, вышел в коридор и направился к КПП тюремной больницы.

Понимающее отношение к прессе!.. – мысленно усмехнулся произнесенным смазливой девчонкой словам подполковник. Если бы не этот странный позавчерашний звонок из управления с приказом разрешить интервью с «полосатыми», то я бы вас к моему режимному учреждению и на пушечный выстрел не подпустил! Писаки чертовы…

Капитан Гарин оказался коренастым мужчиной лет тридцати с подпорченным оспой лицом и бегающими маленькими глазками. Он вторично появился в похожей на одиночную тюремную камеру комнате Анжелики без пятнадцати минут восемь и, взглянув на не тронутую девушкой тарелку с рисовой кашей, усмехнулся.

Пристально оглядев журналистку от туфель до прически, он сообщил:

– Пора идти. Вы готовы?

– Разумеется, – кивнула Анжелика и, вынув из дорожной сумки с вещами портативный диктофон для записи интервью, вышла из комнаты вслед за капитаном, совершенно случайно бросив взгляд на прицепленную к его портупее коричневую кобуру с торчащей из-под застежки черной рукояткой пистолета.

Нагайцев уже стоял в коридоре возле перегородившей его серой металлической решетки с открытой дверью и о чем-то тихо разговаривал с главврачом больницы полковником Толмачевым. Рядом с Димой и доктором журналистка увидела священника в черной рясе, исподлобья наблюдающего за Димой.

Анжелика была готова поклясться, что священника с Каменного – а это мог быть только он – внешность журналиста интересовала куда больше, чем содержание его разговора с полковником.

– Доброе утро, доктор, – поздоровалась журналистка, поравнявшись с Толмачевым, и, тут же повернувшись к священнику, спросила его, специально придав своему голосу оттенок кротости:

– А вы, батюшка, если не ошибаюсь, и есть отец Павел, настоятель тюремной церкви в бывшем монастыре? Меня зовут Анжелика Гай. Очень рада с вами познакомиться!

– Благодарю вас, – чуть наклонил голову священник. – Николай Арсеньевич передал мое, что вы хотели бы встретиться со мной, и я не нашел причины, по которой должен был бы ответить отказом.

– Я бы попросила вас, отец Павел, рассказать нам о душевном состоянии этих людей, которым больше никогда в жизни не вернуться обратно на свободу. Для нашей статьи очень пригодилось бы мнение священника, для которого ежедневное общение с бывшими убийцами является, так сказать, его христианской, духовной миссией…

– Если я смогу вам помочь сделать по-настоящему объективный материал, то буду только рад, – согласился отец Павел. – Но для начала, как мне кажется, вам необходимо поговорить с самими Дроновым и Завьяловым. А уже после того – со мной.

Священник взглянул на капитана, и тот неопределенно пожал плечами, мол, как хотите. Но от отца Павла не смогло ускользнуть очевидное – Гарин заметно нервничал.

Впрочем, подобной реакции и ожидал от него отец Павел. По одному ему известной причине, о которой священник ни за что не стал бы распространяться вслух. Когда появившийся вчера вечером в дверях его отдельной палаты полковник Толмачев сообщил о прибытии журналистов, настоятель уже не сомневался – последняя точка поставлена. План побега начинает претворяться в жизнь…

– Тогда можем приступать, – сообщил главврач, встретившись глазами с Анжеликой. – Час назад я уже предупредил обоих больных, что к ним пожалуют гости. Дронов, правда, отнесся к этому известию равнодушно, но вот бывший банкир Завьялов выразил заметный интерес ко встрече с прессой: Итак, с кого начнем?

– Я думаю… – начал Нагайцев, но девушка перебила. его.

– Начнем с химика, если не возражаете.

– С него – так с него, – кивнул, соглашаясь, Толмачев, засунув руки в глубокие карманы надетого поверх военной формы белого халата. – Капитан вас проводит. А мы с отцом Павлом пока побудем у меня в кабинете. Как только закончите с «полосатыми» – заходите.

Полковник со священником поднялись на этаж выше, а журналисты в сопровождении нервно покусывающего губы капитана, время от времени трогающего пальцами висящую на поясе кобуру, направились в терапевтическое отделение, где находились палаты Дронова и Завьялова. Миновав семь железных решеток, перекрывающих каждый коридор с обеих сторон, и оставив позади метров восемьдесят, Анжелика и Нагайцев остановились возле обшарпанной белой двери со стеклянным «глазком». Капитан нажал несколько кнопок электронного кодового замка и распахнул дверь.

Бывший ученый Илья Дронов, одетый в вылинявшую больничную пижаму, сидел на аккуратно застеленной пружинной кровати и причесывал волосы пластмассовой расческой. Ему можно было бы дать не больше сорока, если бы Анжелика не успела выяснить, что бывшему ученому совсем недавно исполнилось пятьдесят. Даже несмотря на желтизну, оставшуюся от перенесенной недавно инфекционной болезни, убийца невинных старушек совсем не походил на отчаявшегося и смирившегося со своей незавидной участью вечного зека. Напротив – выглядел он бодрым, упитанным и даже несколько нагловатым. Заметив появившихся вслед за капитаном журналистов, Дронов прекратил причесывать непослушные курчавые волосы, чуть тронутые на висках сединой, цинично усмехнулся, швырнул расческу в верхний ящик тумбочки и вперил взгляд в обтянутые узкими брючками Анжеликины бедра.

– Хороша куколка! – бросил он каркающим голосом, коротко рассмеявшись. – И мордашка, и фигурка! Привет, детка! Кого это ты с собой привела?! – Дронов презрительно посмотрел на Диму Нагайцева, не без удовольствия заметив появившуюся у того на лице гримасу неприязни. – На моего соседа по камере похож, на Тимку Завьялова! Вы с ним еще не встречались?

– Спасибо за комплимент, – натянуто улыбнувшись, «поблагодарила» ощерившегося зека журналистка. – Нет, вашего Тимку мы навестим чуть позже. А что касается Димы, то он мой коллега, тоже журналист. Не возражаете, если мы запишем наш разговор на пленку? – Не дожидаясь ответа, Анжелика достала из кармана диктофон и нажала красную кнопку. – Меня зовут Анжелика Гай, а моего коллегу – Дмитрий Нагайцев. Мы работаем в санкт-петербургском еженедельнике «Невский репортер» и приехали в Вологду специально для того, чтобы встретиться с людьми, для которых остров Каменный стал последним жизненным пристанищем.

– Скажите, какая честь! – с издевательским пафосом воскликнул Дронов. – С превеликим удовольствием отвечу на все ваши вопросы! Но только при одном условии, куколка… Если ты потом останешься здесь со мной на пару часиков.

Уверен, ты останешься довольна. А то этот парень меня сильно смущает, честное слово. К тому же я не любитель группового секса.

– Вам больше по душе пытать и убивать беспомощных старух? – сорвалась Анжелика.

– Скажи, малышка, а ты сама когда-нибудь убивала? – ухмыльнулся Дронов, явно издеваясь.

– Нет, не приходилось. И очень надеюсь, что не придется. А что, вы находите в этом занятии нечто привлекательное?

Любой ценой журналистка пыталась вызвать наглого зека на откровенность и мысленно уже прикидывала, какой вопрос задаст следующим.

– Вне всяких сомнений, это точно! – рассмеялся недавний смертник. – Знаешь, на что это похоже, когда медленно, чувствуя, как разрывается каждая живая клеточка, ты засовываешь в живот связанному человеку длинный и острый нож? На оргазм! Только значительно сильнее!

– По-моему, нормального интервью у вас с ним не получится, – спокойно произнес капитан, мельком взглянув на наручные часы. Создавалось впечатление, что он куда-то торопится.

– Ну почему же? – издевательским тоном протянул заключенный. – Я столько времени не видел смазливых баб, что могу кончить уже через пару минут от одного лишь ангельского голоска этой холеной телки! Будь так добра, солнышко, не лишай несчастного арестанта такого редкого и необычайно приятного удовольствия! Лучше скажи еще что-нибудь или спроси, как мне живется в стенах тюряги.

– И как же вам там живется, Илья Семенович? – не обращая внимания на сальные остроты зека, спросила Анжелика. – Как работаете, чем занимаетесь в свободное время, какие отношения с охраной? Применяются ли на Каменном методы жесткого физического воздействия по отношению к заключенным?

– Что ты! – замахал руками Дронов. – Там настоящий курорт! Лично я не испытываю проблем почти ни в чем, кроме того, что не могу свободно распоряжаться своим временем. Зато ежедневно ем красную рыбу, икру, буженину, запивая еду исключительно хорошим вином. Работа у меня совсем халявная – целый день сижу на складе, читаю книжки, смотрю видик с порнухой, а когда очень захочется, могу позволить себе позаниматься онанизмом! – Дронов, для которого тайный договор с полковником Карповым предоставлял множество поистине нереальных даже для зоновских паханов благ, говорил Анжелике почти что правду.

Он знал, что ни один нормальный человек, а уж тем более журналист или офицер внутренних войск, ни за что не поверит в его «бредни», а потому демонстративно выкладывал девчонке информацию о своей реальной жизни в стенах тюрьмы особого назначения, со злорадством наблюдая, как непроизвольно хмурятся ее тоненькие бровки и перекашивается от злости капитан с «подрихтованным» оспой лицом.

Бородач, чем-то отдаленно напоминающий Дронову его соседа по камере Завьялова, уже плюнул на все и с отсутствующим видом разглядывал трещины на давно не штукатуренном потолке тюремной больничной палаты.

– Весьма интересные подробности, но боюсь, что они вряд ли пригодятся нам при написании статьи, – с усмешкой произнесла девушка. – А что, в вашей тюрьме все так хорошо живут или только избранные?

– Увы, на сей счет не имею ни малейшего понятия! – осклабился Дронов. – Могу говорить только за себя, а мне там нравится! Жду не дождусь возвращения в стены своей образцово-показательной обители. Знаете, я не имел такого комфорта даже на свободе! Так что если кого-то из ваших читателей задолбали всевозможные проблемы вроде безденежья или постоянных стычек с соседями по коммуналке, то могу дать бесплатный рецепт от знатока, как обеспечить себе спокойное существование до конца дней! Для начала нужно пройти комиссию и получить справку, что ты не являешься психически больным. А то ведь тебя немедленно поместят в психушку, где будет еще хуже, чем на воле… Затем надо купить в охотничьем магазине хороший нож и выпустить кишки у пары-тройки каких-нибудь маразматических старух, не желающих расставаться с золотишком. Они же и так одной ногой стоят в могиле. О жалости или муках совести лучше заранее забыть.

Времена Раскольниковых прошли. В наши времена человеческая жизнь ценится не дороже использованного презерватива, разве не так, крошка? Сама, поди, знаешь, сколько преступников похлеще меня разгуливают на свободе?.. Ну так вот! Когда ты попадешься и суд приговорит тебя к вышке, надо сидеть смирно и молить дьявола, чтобы он не дал тебе умереть быстро, от пули в затылок, а отправил тебя до конца дней в закрытый санаторий на острове Каменный. И тогда вечный кайф тебе обеспечен! – Дронов разразился гомерическим хохотом.

– Значит, Илья Семенович, вы нисколько не жалеете о содеянном на воле и совершенно довольны, что вас не расстреляли сразу, а помиловали, оставив за решеткой до гробовой доски? – почти равнодушно спросила Анжелика, уже понимая, что разговорить этого прожженного циника ей не удастся.

– Конечно, куколка! Конечно, я очень счастлив. А старухи – так им уже давно как пора было отправиться на корм червям!

– Заткнись, трепло! – Капитан Гарин, которому, видимо, до чертиков уже надоели словесные выкрутасы зарвавшегося зека, угрожающе шагнул вперед. – Иначе вместо рая на острове я уже через пять минут устрою тебе карцер с водой на целые сутки! Если ты не сдох от своей поганой желтухи, сдохнешь от голода.

Усек?

– А я… ничего… Что, нельзя побалакать с красивой телкой? Так вы сами мне ее сюда привели, – огрызнулся Дронов.

Анжелика выключила диктофон и, кивнув капитану, встала со стула.

– Ну что ж, Илья Семенович, счастливо оставаться. Спасибо за содержательную беседу!.. – Она снисходительно-вызывающе посмотрела на зека и помахала ему ладошкой. – Смотрите, не подавитесь икрой, когда будете в следующий раз мазать ее на буженину, и не натрите мозоль на пипиське, когда будете заниматься рукоблудием!

Дима Нагайцев невольно улыбнулся, взглянув на отвисшую челюсть убийцы.

Журналисты и сопровождающий их офицер покинули палату с решетками на окнах и направились в другой конец коридора, к давно ожидавшему их появления Завьялову.

Глава 31

Пропустив журналистов вперед, капитан Гарин захлопнул дверь и встал не рядом с Анжеликой, как несколькими минутами раньше при интервью с Ильей Дроновым, а спиной к стеклянному «глазку». Завьялов – высокий темноволосый здоровяк, до прихода журналистов стоял возле окна, оперевшись локтями о подоконник, и смотрел сквозь перекрытый толстой решеткой оконный проем на дымящие вдалеке высокие кирпичные трубы неизвестного промышленного гиганта.

Услышав щелчок открываемой двери, заключенный обернулся, поймал на себе изучающий взгляд красивой девицы и, слегка кивнув – «я вас, мол, ждал», – двинулся к ней навстречу. Анжелика поздоровалась, представилась, достала диктофон и села на стоящий возле кровати стул, а Нагайцев, как и в прошлый раз, остановился у нее за спиной, удивленный тем, как подозрительно пристально разглядывает его лицо и фигуру внешне спокойный и сосредоточенный Обитатель палаты. Наконец Завьялов во второй раз чуть заметно кивнул и посмотрел куда-то поверх правого плеча журналиста, скорее всего на стоящего у двери капитана.

– Лучше и быть не может. Думаю, у нас получится, – произнес он таким безмятежным тоном, словно разговаривал не с офицером охраны Гариным, а со своим старинным приятелем.

– Я тоже так считаю… – довольно бодро ответил офицер и шагнул вперед, вдруг резко и неожиданно вытащив из кармана напоминающий авторучку блестящий металлический предмет, каким иногда пользуются доктора при проведении подкожных инъекций. Гарин быстро ткнул им в шею Нагайцева, и тишину камеры-палаты нарушил тихий щелчок.

Даже не успев почувствовать боли от укола и сообразить, что с ним произошло, журналист подогнул колени и рухнул на пол, в последний момент подхваченный под руки капитаном. Одновременно с этим на губы охнувшей от неожиданности Анжелики крепко легла широкая, пахнущая потом ладонь Завьялова и совсем рядом раздался его шепот:

– Лучше будет, если ты помолчишь, девочка! И будешь делать все, что тебе скажут. Один звук, одно неверное движение – и вы со своим дружном отправитесь на тот свет… Не волнуйся, он пока не умер – просто сделал бай-бай на некоторое время, чтобы не мешать нам спокойно выбраться отсюда. Ты же не хочешь, чтобы случилось наоборот, верно?

Девушка, насколько позволял захват зека, лихорадочно дернула головой.

– Вот и отлично… Сейчас я отпущу тебя, и ты будешь сидеть тихо, как мышка, договорились? – Завьялов встретился взглядом с капитаном и медленно, словно выпуская пойманную в ладони птичку, убрал свою ладонь со рта Анжелики.

Журналистка молчала. – Хорошо, очень хорошо… Капитан, возьми ее на мушку, я пока займусь делом. Надо торопиться…

Завьялов метнулся к Нагайцеву, схватив его под руки, затащил на кровать и принялся быстро, но без лишних движений и суеты снимать с журналиста одежду – от ботинок до рубашки и неизменной джинсовой бейсболки, с которой Дима никогда не расставался. А Гарин, вынув из кобуры пистолет, ткнул его дулом в висок и без того боящейся пошевелиться Анжелики. Она прекрасно понимала, что этим двоим явно не до шуток.

– Умница, так и сиди. Если обойдется без глупостей, то вы оба останетесь живы и здоровы, ну а если вздумаешь…

– Я сделаю все, что вы скажете! – дрожащими губами прошептала девушка. – Только не надо насилия.

– Ну… разумеется! – усмехнулся Гарин, но и по его срывающемуся голосу было ясно, что нервы капитана на пределе.

Переодевшись, Завьялов вопросительно и нетерпеливо посмотрел на офицера, и тот достал из внутреннего кармана форменного кителя небольшой полиэтиленовый пакет, в котором лежали фальшивые усы и борода. Зек быстро наклеил усы, потом бороду, изредка поглядывая на Нагайцева, который лежал на пружинной койке, прикрытый до самой шеи выцветшим байковым больничным одеялом. Свой больничный «прикид» убийца затолкал под матрас.

Когда «перевоплощение» было завершено, Завьялов вопросительно посмотрел сначала на капитана, потом – на девушку.

– Ну?! – рявкнул он. – Говорите же, черт вас подери! Похож я на этого мудака или не очень?!

– По-моему, не очень, – честно признался Гарин, а Анжелика неопределенно пожала плечами и отвернулась, не желая смотреть на убийцу. – У этого глаза совсем другие. И брови намного гуще. Но я предусмотрел и такой вариант, – сообщил капитан и достал из нагрудного кармана большие солнцезащитные очки. – На вот, надень. Я взял их из комнаты журналиста, пока он ходил в сортир сегодня утром. Он приехал вчера в этих очках. Так что камуфляж уместный.

Завьялов надел солнцезащитные очки с почти прямоугольными стеклами и снова вопросительно взглянул на Гарина. Тот одобрительно кивнул и вытянул вперед руку с поднятым вверх большим пальцем.

– Ладно, попробуем… – недоверчиво протянул Завьялов. – Давай сюда свой пистолет!

Капитан отвел дуло от виска Анжелики и протянул оружие заключенному. Тот быстро засунул его за ремень джинсов и прикрыл сверху рубашкой.

– Значит так, цыпочка, – зек сжал своей огромной ручищей запястье девушки и поднял ее со стула, – сейчас мы пойдем в ваши апартаменты, соберем шмотье и направимся к выходу. Ты должна выглядеть так, словно ничего не случилось. Улыбайся, понятно?.. Выйдем за ворота, сядем в машину… в нашу машину, – уточнил Завьялов, – и рванем отсюда. Как только будет можно, я тебя отпущу. Можешь возвращаться назад в больницу и будить своего бородатого дружка.

Все поняла?

Анжелика молча кивнула и, чтобы окончательно убедить зека в своей абсолютной покорности, попыталась улыбнуться. На взгляд Завьялова, улыбка получилась вполне убедительной, и он, усмехнувшись, легонько похлопал журналистку ладонью по бледной щеке.

– Ну вот и отлично! Так и улыбайся, как только на горизонте покажется посторонний, – зек посмотрел на стоящего у двери капитана. – Открывай, выходим…

Гарин щелкнул замком, пропустил вперед переодетого в Димину одежду Завьялова, затем – изо всех сил старающуюся выглядеть спокойной Анжелику, после чего бросил последний взгляд на лежащего спиной к стене журналиста и шагнул в коридор, захлопнув за собой тяжелую железную дверь, в которой сразу же щелкнул автоматический замок.

Коридор был пустынным. Они миновали перекрывающую коридор решетку, пройдя открытую капитаном дверь, и повернули направо, к лестнице, соединяющей все этажи здания между собой.

И тут позади них кто-то тихо кашлянул. Анжелика обернулась и моментально встретилась глазами со священником тюрьмы особого назначения, отцом Павлом, взгляд которого, как ей показалось, говорил:

«Не волнуйся, я знаю, что случилось и что нужно делать».

В следующий миг резкий, сокрушительный удар в челюсть замыкающего шествие и, так же как и Анжелика, оглянувшегося капитана заставил подошвы того оторваться от земли, а потом с грохотом опрокинуться навзничь. Рука склонившегося над ним священника стремительно скользнула к застегнутой кобуре, где должно было находиться табельное оружие капитана, и неожиданно провалилась в… пустоту.

В ответ раздался злорадный, гнусавый смех Завьялова, и Анжелика снова ощутила, как ей в висок уперся холодный ствол черного пистолета…

Часть 3

Сокровища старого монастыря

Глава 32

Не могу сказать, что я слишком уж сочувствовал нашему доктору, попавшему в криминальный переплет исключительно из-за своей жадности до денег, но все-таки мне казалось, что помоги я ему – и этот человек изменится к лучшему, возможно, посмотрит на мир иными глазами. Ну и, само собой разумеется, прекратит торговать морфием. Хотя бы из страха. К тому же дело касалось человеческих жизней и возможного побега опасного убийцы. Семен Аронович, умышленно рассказав мне о готовящемся побеге Завьялова и своем вынужденном в нем участии, оказался достаточно хитрым и предусмотрительным, чтобы преподнести информацию под видом исповеди. Честно говоря, у меня неоднократно возникало желание поехать в Вологду, зайти к настоятелю церкви отцу Михаилу, набрать номер телефона генерала Корнача и рассказать ему о готовящемся побеге. Это был бы самый простой и главное – по-настоящему эффективный способ предотвращения преступления. Завьялова лечили бы при дополнительной охране, исключающей саму возможность побега, а нашего доктора и «сдавшего» его приятеля, главврача медицинского центра «Элита», отдали бы под суд. Да и мне не пришлось бы разыгрывать дешевый спектакль с якобы внезапно пошатнувшимся от старой армейской контузии состоянием здоровья и ложиться в областную тюремную больницу спустя несколько недель после того, как туда с диагнозом «гепатит» были отправлены Завьялов и заболевший с ним «за компанию» Дронов. Конечно, вероятность того, что в результате следствия, проведенного специальным отделом ФСБ, удастся выявить не только непосредственных заказчиков преступления, но и причины, по которым им срочно понадобился «банкир» Завьялов, чье состояние как будто испарилось незадолго до ареста его вооруженной группы, была ничтожна.

Можно даже было спокойно сказать, что она отсутствовала вообще – когда боссы-заказчики почувствовали бы повышенный интерес органов безопасности к делу Завьялова, они наверняка бы «зачистили» все концы, убрав людей, причастных к этому делу. Тем не менее один мой звонок по телефону, и закрутилась бы масштабная операция с участием кадровых сотрудников ФСБ.

Да, я спокойно мог его «сдать», избавив себя от ненужных хлопот, но после этого должен был бы немедленно отказаться от сана как разгласивший тайну исповеди и потерявший в связи с этим моральное право называться священником.

Доктор поверил мне и оказался прав.

Я не мог и не хотел становиться игрушкой в чужих руках и согласился помочь доктору предотвратить побег особо опасного преступника своими силами, поскольку это был единственный способ остаться честным перед самим собой и перед Богом.

Итак, спустя три недели после отправки двух заключенных в областную тюремную больницу я тоже оказался там, в довольно комфортабельной отдельной палате «для своих», на одном этаже с терапевтическим отделением, куда вскоре должны были перевести выздоравливающих Завьялова и Дронова. Впрочем, бывший ученый-химик меня мало интересовал. Единственное, что слегка удивило меня, – это реакция на его болезнь со стороны начальника тюрьмы. Полковник Карпов был просто в бешенстве и едва не задушил доктора, когда узнал, что Дронова необходимо отправить на лечение в областную тюремную больницу. Здесь было что-то нечисто, но мне так и не удалось до отъезда выяснить причину столь сильной заинтересованности полковника в пребывании Дронова в стенах тюрьмы.

Хотя бывшая специализация профессора по органической химии и вызывала у меня определенные ассоциации, но доказательств не было…

Так или иначе, но я оказался в больнице, контингент которой, за исключением меня и еще нескольких «своих» людей, состоял из заключенных, прибывших из раскиданных по области тюрем и лагерей. Многие из них просто «косили», сознательно нанося себе увечья, проглатывая закатанные в хлебный мякиш гвозди или загоняя под кожу при помощи шприца обычную слюну, вызывающую сильный нарыв. Даже ценой потери здоровья хотели они хоть некоторое время отдохнуть от зоны, вдоволь выспаться и поесть более сытную и похожую на нормальную пищу.

Как и предполагал Семен Аронович, моя неожиданная «профессия», а также то, что я – бывший офицер ВДВ, когда-то участвовавших в боевых действиях в Анголе и Афганистане, несколько облегчали мою «миссию». Уже через неделю пребывания в больнице, в которой каждый врач под белым халатом носил погоны, а режим дня мало чем отличался от стандартной тюрьмы, у меня сложились вполне доверительные отношения с охраной и медперсоналом. Вскоре я мог свободно передвигаться по больнице и даже выходить в город, не вызывая при этом никаких подозрений у охранников. Я получил возможность общения с заключенными и подолгу разговаривал с ними о жизни, о религии… И сразу заметил, насколько более живыми, по сравнению с контингентом тюрьмы для пожизненно заключенных, оказались люди, для которых обретение свободы, пусть через несколько лет, было реальностью, а не упущенной навсегда возможностью. Многие зеки мечтали о семье, детях, работе, просили меня рассказать о христианстве… Нескольких человек я по их просьбе и с разрешения тюремного начальства окрестил… Но даже занятый гораздо больше, чем на острове, я ни на минуту не забывал о Завьялове и предстоящем побеге.

И когда главврач сообщил, что к пожизненно осужденным приехали журналисты из Питера, понял, что машина по освобождению «банкира» закрутилась.

Стоило мне увидеть приехавших парня и девушку, как я уже с определенной очевидностью представил себе все, что произойдет сегодня днем. Я и раньше был убежден, что подобная операция невозможна без помощи «своих» людей из числа охраны, но не предполагал, что одним из них окажется капитан Гарин.

Когда журналисты и сопровождающий их предатель отправились к Дронову, я сделал вид, что направился к себе в палату. К моменту появления журналистов из Питера я перемещался по больнице как по собственному дому, открывая преграждающие коридоры решетчатые двери собственным электронным ключом, и знал по именам всех дежуривших на постах солдат. В том числе и на главном входе.

Интервью с Дроновым не вызывало у меня особого интереса, но посещение журналистами заранее проинструктированного и уже готового к побегу «банкира» было опасным. По крайней мере для бородача. Я не сомневался, что его используют «вслепую», как человека, под видом которого попытается улизнуть из больницы настоящий убийца. Насчет девушки были сомнения. А что, если ее взяли для страховки, чтобы в критический момент использовать в качестве заложницы, на самом деле, возможно, таковой не являющейся? Шанс, что журналистка могла оказаться в сговоре с бандитами, я определил для себя как пятьдесят на пятьдесят. Здравомыслящий человек не стал бы специально подставлять себя под пулю, ведь в крайнем случае им могли и «пренебречь».

Я надеялся, что капитан вряд ли станет убивать журналиста, чтобы снять с него одежду и оставить в палате вместо Завьялова. Скорее всего, бородача попросту «вырубят» на время или усыпят при помощи быстродействующего снотворного. Но в любом случае болтаться под ногами журналистов, не давая им зайти к «банкиру» без меня, или без видимой цели торчать в коридоре возле двери в палату Завьялова было нелепо. Ни к чему хорошему это не приведет. Меня могут запросто пристрелить из пистолета с глушителем, а потом затащить в палату и закрыть там. Поэтому напасть на преступников следует неожиданно, чтобы застать их врасплох. Для начала следовало убедиться, что журналист – уже не журналист, а переодетый Завьялов, а потом попытаться «вырубить» капитана и завладеть оружием. Я очень надеялся, что при этом никто не пострадает.

Мысленно рассчитав маршрут передвижения «тройки», я занял место в коридоре возле лестницы, по которой девушке, капитану и Завьялову надлежало подняться наверх, чтобы забрать вещи журналистов, перед тем как спуститься к выходу. И когда до моих ушей донесся гул приближающихся шагов, понял, что не ошибся. Со врем чи стычки с Маховским, когда я снова ощутил уже, казалось, забытое навсегда чувство охотника, мое сердце снова бешено забилось. Затаив дыхание, я приготовился к атаке…

Я вышел из-за скрывающей меня стены, когда троица уже собиралась ступить на лестницу, и тихо свистнул, стараясь заглянуть в глаза девушке. И обрадовался, что это удалось. В них я прочел страх и отчаяние, смешанное с надеждой… Этот свист был известным психологическим приемом, применяемым спецгруппами при освобождении заложников. Им пользовались очень редко, но на сей раз он оказался кстати. А потом я, пользуясь эффектом неожиданности, точно выверенным ударом отправил оглянувшегося и вздрогнувшего от неожиданности капитана в глубокий нокаут, наверняка сломав ему челюсть. Мне необходимо было вывести Гарина из игры быстро и надолго, и здесь уже не оставалось места для сантиментов и жалости, да простит меня Господь.

Я молниеносно кинулся к рухнувшему на каменный пол капитану в надежде завладеть пистолетом, но в кобуре было пусто… Зато пистолет был в руке Завьялова, с завидным хладнокровием среагировавшего на неожиданное изменение ситуации, не сулившее ему ничего хорошего. И дуло его было приставлено к виску журналистки.

Ситуация сильно осложнялась.

– Спокойно!.. – сдвинув очки на лоб, прошипел преступник, сильно ткнув пистолетом в висок девушки. Она вскрикнула и зажмурилась. – Ловко ты, ничего не скажешь! И маскарад какой! – Завьялов испепелял меня взглядом. Я стоял на месте, стараясь не шевелиться, и одновременно наблюдал за движением глаз «журналиста» и за направлением, куда смотрел ствол пистолета. Пока жизнь заложницы под угрозой, предпринимать что-либо было совершенно бессмысленно.

Прошла секунда, показавшаяся мне вечностью. Завьялов явно не знал, что ему предпринять дальше. Значит, мои шансы возрастали.

– Отпусти ее, – стараясь говорить как можно спокойнее, произнес я, делая пробный шаг. – Если ты ее убьешь – тебя расстреляют. Теперь уже с гарантией.

– Заткнись! – взвыл Завьялов. – А теперь – на пол! Я сказал – на пол, сука!!!

Я медлил, и это еще больше взбесило зека. Его лицо пошло красными пятнами, темные очки съехали набок, а челюсти сжались с такой силой, что сквозь натянувшуюся, словно барабан, кожу проглядывались рельефные волокна скульных мышц.

– Ложи-ись, гад! – в бессильной злобе прохрипел Завьялов. – Считаю до трех!!! Потом вышибу этой девке мозги!

– Хорошо, хорошо, – примирительно пробормотал я. – Только не надо волноваться. Я все сделаю.

И тут застонал и зашевелился до сих пор неподвижно лежащий на полу капитан. Это было по меньшей мере удивительно, поскольку после моего сокрушительного удара он должен был «отдыхать» не менее пятнадцати минут, прежде чем подать первые признаки жизни. Но то ли Гарин оказался необычайно выносливым, то ли я утратил былые навыки рукопашного боя, – но с момента удара прошло не более минуты, а капитан уже начал приходить в себя.

Именно в этот самый момент Завьялов и совершил основную ошибку, ставшую роковой для сотен и сотен террористов по всему миру. Он отвел взгляд от меня и посмотрел на поверженного капитана. И, не ограничившись созерцанием его разбитой физиономии, презрительно выплюнул:

– Паскуда! Все испортил!

Ствол его пистолета в этот момент несколько сместился в сторону и уже не упирался в висок журналистке, а смотрел чуть выше.

А в коридорах сверху и сзади уже слышался стремительно приближающийся к лестничной площадке топот ног. Охранники ворвались на площадку с автоматами в руках как раз тогда, когда я приготовился прыгнуть на Завьялова и отработанным еще десять лет назад захватом левой руки схватить его за шею, а правой изо всех сил вцепиться в запястье сжимающей пистолет руки и вывернуть ее против часовой стрелки, заставив разжаться пальцы.

Выгодный момент был упущен, ствол снова уткнулся девушке в висок.

– Воем стоять! Бросить оружие! Я убью ее! Стоя-я-ять!!!..

Преступник метался из стороны в сторону по тесной лестничной площадке, таская перед собой находящуюся в полуобморочном состоянии от страха девушку, пока в конце концов сам себя не загнал в угол. Сверху и слева на него были угрожающе нацелены несколько готовых выплюнуть огонь автоматов. Охранники только и ждали подходящего момента и команды, чтобы изрешетить террориста пулями. Правда, осуществить это было пока невозможно – прикрывшись девушкой, словно живым щитом, Завьялов был доступен разве что для снайпера, стреляющего с расстояния в несколько десятков метров из винтовки с оптическим прицелом. О том, чтобы «снять» преступника с нескольких метров, при этом не подвергая угрозе жизнь заложницы, не могло быть и речи. Оставалось лишь заставить его сдаться при помощи переговоров.

– Приказываю немедленно отпустить заложницу и сдать оружие! – не слишком твердо прокричал из-за спин рядовых солдат молоденький голубоглазый лейтенант.

– В противном случае имею полное право живым вас не брать!

– Заткни пасть, придурок! – прорычал Завьялов. – Если через три секунды эти твари не выбросят «стволы», я пристрелю девку! Раз! Два!..

Один из охранников, не выдержав нервного напряжения, положил на каменный пол оружие и отступил на несколько шагов назад. Остальные не шелохнулись.

Завьялов вышел из угла и стал медленно продвигаться в сторону коридора.

Скорее всего он делал это неосознанно, просто из желания любой ценой вырваться из сжимающегося со всех сторон кольца.

– Три! Оружие на землю! Ну?! – заорал он, и еще трое солдат охраны положили автоматы, отступая назад. Лейтенант в растерянности опустил свой «Макаров», испуганно озираясь по сторонам.

Преступник сделал еще полшага вперед, двигаясь вдоль стены, и стал огибать угол между площадкой и коридором. Таким образом, я оказался у него за спиной. Если бы он на секунду отвернулся!..

– Я в последний раз приказываю тебе сдаться, Завьялов! – донесся вдруг до моих ушей голос полковника Толмачева. – Ты понял меня, сволочь?! Немедленно брось пистолет, отпусти девчонку и подними руки! В противном случае я отдаю приказ открыть огонь!

– Блефуешь, сука! – рявкнул Завьялов, однако уверенности в его голосе заметно поубавилось. – Давай, командуй своим орлам, пусть стреляют! Мне терять нечего – все равно «вышка»… А за девку тебе отвечать придется!

Я вдруг понял, что «банкир» находится на грани срыва и сейчас и впрямь нажмет на спусковой крючок пистолета, приставленного к виску журналистки. В то же мгновение я выкинул вперед руку и мои пальцы железной хваткой вцепились в торчащий из-за угла локоть. Я рванул Завьялова на себя, отрывая от журналистки, и тем самым сделал из него хорошую мишень для стрельбы с близкого расстояния.

В барабанные перепонки эхом ударило отразившееся от сводов коридора многоголосое крещендо. А я лежал на полу и чувствовал, как рядом со мной вздрагивает, принимая пули, тело преступника.

Когда я наконец открыл глаза, то увидел, что весь усыпан штукатуркой.

Мертвый «банкир» лежал рядом, и его труп был похож на настоящее решето.

Несколько пуль попало в голову, сорвав бейсболку, разбив очки и отодрав фальшивую бороду. Одна из них, судя по всему, зацепила и меня, оставив на плече горячую борозду, из которой сочилась кровь. Рана, как мне вначале показалось, была пустяковой, и я, лишь слегка прикусив губы и удивившись, что стало вдруг тяжело дышать, приподнялся и посмотрел на девушку. И с ужасом понял, что не успел.

На груди девушки медленно расплывалось большое алое пятно, но она все еще была в сознании. Она изумленно смотрела на меня, и из ее глаз текли слезы.

Растолкав охранников, первым упал на колени рядом с журналисткой полковник Толмачев, глав врач больницы.

– Только не отключайся, девочка, только не отключайся! – повторял он растерянно, поднимая ее на руки. – В операционную, быстро!

Охранники расступились, пропуская полковника вперед. Меня подняли и повели следом. Коридор был все еще наполнен сладковатым пороховым дымом.

Наконец, словно из густой пелены, вынырнула перед нами стеклянная дверь операционной. Все снова закружилось, всюду мельтешили белые халаты, полковник, сбрасывающий с себя пиджак и натягивающий хирургическую маску, чьи-то руки, разрывающие мне рукав и накладывающие останавливающую кровь повязку, потом блеснувшая перед глазами игла шприца. Укола я даже не почувствовал.

– Больно? – спросил женский голос.

– Терпимо…

Последнее, что я успел запомнить, перед тем как провалиться в пустоту, это глядящие на меня в упор испуганно округлившиеся карие глаза медсестры.

Потом сознание заволокло туманом…

Глава 33

Пробуждение напоминало похмельное офицерское утро после обмывания очередной, упавшей на погоны, звездочки. Оказывается, в моей голове сохранились еще и такие воспоминания.

Я лежал в своей палате, аккуратно прикрытый простыней, а возле моей кровати стояли полковник Толмачев и женщина в белом халате, которую я сразу же вспомнил по карим глазам. Это она перевязывала мне руку и делала обезболивающий укол.

– Кажется, я потерял сознание? спросил я виновато и попытался принять сидячее положение, но мягкая ладошка настойчиво уперлась мне в грудь и заставила откинуться обратно на подушку.

– Сквозное ранение, пуля прошла рядом с печенью, но, к счастью, не задела никаких важных органов. Хотя пришлось повозиться… – Главврач покачал головой и повел глазами в сторону кареглазой медсестры, – Ну и совсем пустяковая царапина на плече…

– Про плечо помню, а вот что касается второго ранения… Чувствую его только сейчас… – По опыту службы в спецназе я знал, что случаи, когда в адском водовороте боя не сразу замечаешь полученное ранение, особенно если их одновременно как минимум два, не так уж редки.

Мысли неожиданно дали другой ход и переключились с собственного здоровья на девушку и ее спутника.

– Что с журналистами?

Полковник и женщина переглянулись. На какие-то секунды в палате наступила гнетущая тишина.

– Я пока еще не могу сказать, что их жизни вне опасности, – нахмурился Толмачев. – Я прооперировал девушку, но она до сих пор без сознания. У нее пробито легкое… А парень… – главврач тюремной больницы снова замолчал и отвел глаза в сторону окна, за которым можно было видеть лишь стену, увенчанную колючей проволокой. – Он в коме… Этот негодяй сделал ему укол в шею. В кармане капитана мы нашли «машинку» с чрезвычайно токсичным снотворным, а точнее, ядом, вызывающим, как я понимаю, сначала коматический сон, а потом – смерть. Мы сделали все возможное, но… Действие яда вызвало воспаление коры головного мозга.

Я ненадолго закрыл глаза и закусил губу. В голове звенели колокола, рана вдруг напомнила о себе пронзительной болью.

«Господи, будь милостив к этим невинным людям!..» Беда, которая настигла журналистов, оказалась слишком большой платой за сохраненную тайну исповеди испуганного и хитрого тюремного доктора, думавшего лишь о спасении собственной шкуры.

Если бы существовала хоть малейшая возможность повернуть время вспять, я, не задумываясь, набрал бы номер телефона Корнача, сообщил ему все, что рассказал мне загнанный в угол торговец ворованным морфием, и тем самым предотвратил бы побег Завьялова. Но, впрочем, и себя бы лишил права называться священником!.. Однако какая же это малая плата за две, висящие буквально на волоске, человеческие жизни!

Открыв глаза, я встретился взглядом с Толмачевым и спросил, почти не слыша собственного голоса:

– Долго я здесь лежу, доктор?

– Часов двадцать. Сейчас утро пятницы. В больницу приехали люди из прокуратуры. Я их попросил, чтобы пока вас не беспокоили. Кстати, ваш полковник Карпов тоже приехал. Он сейчас у второго зека, как его… Дронова. Самолично желает доставить его обратно на Каменный. А вам, думаю, придется еще некоторое время поваляться здесь.

– А наш врач… Семен Аронович?

– Насколько мне известно, он бесследно исчез, – равнодушно пожав плечами, сообщил неожиданную новость Толмачев. – По крайней мере, так сказал Карпов. Вчера рано утром, примерно в одно время с нашим ЧП, он выехал с Каменного в Вологду, но ни на вологодской квартире, ни на службе так до сих пор и не объявился. Кстати, как вы оказались там, на лестничной площадке?

– Журналисты хотели со мной встретиться, вы помните…

– Конечно, – кивнул полковник. – Значит, вы пошли к палате Завьялова, а когда повстречали их, то сразу же обратили внимание на, скажем, некоторые изменения во внешности того парня, Нагайцева кажется… – избавил меня от необходимости трудного ответа Толмачев, выдвигая свою версию. – Естественно, им нельзя было позволить уйти! – Полковник заставил себя улыбнуться. – У Гарина, между прочим, сломана челюсть, выбито четыре зуба… И тяжелое сотрясение мозга. Сколько раз вы успели его ударить, отец Павел?

Я молча поднял руку с вытянутым вверх указательным пальцем. Кареглазая медсестра улыбнулась и тут же смущенно отвела взгляд.

– Вот что значит школа ВДВ! Ладно, не буду вас больше беспокоить.

Попрошу принести вам поесть, а «особистам» сообщу, чтобы заходили минут через тридцать, не раньше…

– Кстати, Николай Арсеньевич… По поводу школы ВДВ… Передайте охранникам больницы, что они стреляют так же, как я играю на пианино. То есть хуже некуда… И слишком много смотрят дешевых американских боевиков…

– Обязательно передам? – добродушно усмехнулся Толмачев и, пропустив вперед кареглазую медсестру, вышел за дверь.

Разговор, а точнее, допрос, устроенный мне вскоре двумя сотрудниками прокуратуры, закончился так же быстро, как и начался.

Я не сообщил им ничего нового, кроме факта моей прошлой службы в воздушно-десантных войсках, немало их удивившего. Не успели два следователя покинуть палату, как в ней тут же появился полковник Карпов. Присел на стул рядом с кроватью и взглянул на меня с неподдельным удивлением.

– Даже не знаю, с чего и начать, отец Павел, – неожиданно признался он.

– У меня в последнее время вообще складывается впечатление, что вы… как бы это правильно выразить… все время оказываетесь «в нужное время в нужном месте». Вы понимаете, что я имею в виду? Сначала – Маховский, который берет вас в заложники, требуя оружие и машину, потом ваша… болезнь, перевод в областную тюремную больницу по настоянию Семена Ароновича, а теперь вот – мертвый Завьялов и попавшие в переплет журналисты из Питера, кстати, вашего родного города… А еще раньше охрана мне докладывала, что вы имеете обыкновение во время посещения Вологды то странно исчезать, то вдруг возникать как из-под земли! Вы, случаем, еще не в курсе, что наш уважаемый доктор пропал? Исчез!

Испарился!.. Вчера утром уехал из тюрьмы, обещал к вечеру вернуться и-нет его!

– Вы не знали, с чего начать, а я не знаю, что вам ответить, полковник, – тихо произнес я. – Если вы намекаете на мою причастность к некоторым секретным службам, то прямо отвечу: я – священник и служу только Господу. А из своего прошлого я тайны не делаю. Оно вам известно. Поэтому нет ничего удивительного в том, что я смет защитить себя от Маховского и принял посильное участием предотвращении побега опасного преступника. Вы как будто ставите мне это в укор, вам не кажется? Если вы считаете, что в обоих случаях я думал исключительно о сохранении свой жизни – вы ошибаетесь. Я свое отбоялся еще много лет назад, в армии. И уж тем более не страшусь смерти сейчас, служа Господу… Хотя и в попытке защитить свою жизнь я не вижу ничего предосудительного… Ну а чтобы у вас пропали всяческие сомнения относительно моей скромной персоны, позвоните в Москву, в Патриархию…

– Я думаю, в этом нет необходимости, – пошел на попятную Карпов. – Хотя некоторые аспекты вашего поведения меня, как начальника объекта особого режима, слегка настораживают… Как вы себя хоть чувствуете после ранения? Некоторые заключенные ждут не дождутся возвращения своего… хм… духовного наставника.

Например, Скопцов…

– Можете передать им, что дней через десять я вернусь обратно и пробуду во вверенном вам учреждении до тех пор, пока на то будет воля Божья, – смиренно ответил я.

– Не спешите. Главврач сообщил мне, что у вас довольно серьезное, хоть и не опасное для жизни, ранение. Так что не надо гробить свое здоровье в угоду всяким мнимо раскаявшимся убийцам. Для многих из них, как я подозреваю, общение с вами лишь повод хоть как-то скрасить свое бессмысленное существование на Каменном, – довольно язвительно произнес, вставая, полковник. – Ладно, поправляйтесь. Когда будете выписываться – сообщите мне. Пришлю машину.

Глава 34

Дни выздоровления тянулись медленно и монотонно. Находившиеся в тюремной больнице безвылазно в течение трех суток следователи прокуратуры уехали, возбудив уголовное дело по факту попытки побега и начав раскручивать концы, которые могли привести их к организаторам преступления.

Сразу же после окончания предварительного следствия, бесконечных допросов начальства, охраны и, разумеется, меня в больницу пожаловала целая делегация из города на Неве, возглавляемая главным редактором еженедельника, в котором работали Анжелика Гай и Дмитрий Нагайцев. Прибыв на четырех легковых автомобилях, джипе с вооруженной охраной и двух микроавтобусах «скорой помощи», журналистско-врачебная орава предъявила полковнику Толмачеву документ, согласно которому ему надлежало передать журналистов под ответственность прибывших для их немедленной переправки в родной город и последующего там лечения. Анжелику Гай, которая начинала постепенно поправляться, и Дмитрия Нагайцева, накануне вечером проявившего первые признаки выхода из комы, увезли из больницы, и я так и не успел повидать их, о чем весьма сокрушался. Успокаивало только то, что полковник Толмачев выразил вполне определенную уверенность, что «с ребятами все образуется».

Почти все российские газеты, в особенности специализирующиеся на криминале, посвятили ЧП в вологодской областной тюремной больнице обширные материалы, но, безусловно, самой большой и подробной была статья, опубликованная в санкт-петербургском еженедельнике «Невский репортер», подписанная главным редактором. Помимо подробностей дела в статье говорилось, что, по сведениям врачей, Анжелика и Дмитрий идут на поправку и в скором времени, возможно, смогут лично описать все, что случилось в Вологде.

На следующий день после того, как журналистов переправили в Питер, ко мне в палату зашел начальник тюремной больницы и сообщил о найденном накануне трупе врача с Каменного.

– Звонил Карпов, – удрученно произнес подполковник Захаров, присаживаясь на край кровати. – Сообщил, что в заброшенном охотничьем домике, в пятидесяти километрах от города, обнаружено тело вашего доктора. Эксперты-криминалисты говорят, что перед смертью его сильно били, а потом, уже беспомощного, положили на топчан и отсекли топором голову… Жуткая смерть. Вот зверье! – Захаров скрипнул зубами и покачал головой. – «Следаки» нашли возле домика какие-то улики, а местный егерь видел, как по лесной дороге, ведущей из домика на основную трассу, проехала черная «семерка». Старик оказался глазастым, успел даже номер разглядеть. А потом вошел в домик и обнаружил там труп тюремного врача. Забавный был мужик Семен, я его неплохо знал. Но скользкий как угорь…

– Подполковник пристально посмотрел на меня и добавил:

– Так что, отец Павел, уверен, что завтра вас навестит следователь. Карпов считает, что смерть врача и попытка организовать побег Завьялова как-то связаны между собой. Я тоже почему-то об этом подумал. Возможно, Семена под каким-либо предлогом заставили сделать так, чтобы Завьялова перевели с Каменного к нам в больницу. Может, его запугали, может – купили, не знаю… Семен любил денежки. И ему не составляло особого труда заразить Завьялова и его сокамерника гепатитом. Достать ампулу с вирусом сейчас не проблема. В наше время все продается и покупается. Да, дела!.. Сообщники капитана Гарина вполне могли ликвидировать Семена как опасного для них свидетеля. Я тут разговаривал со своим зятем, он у меня в милиции работает, так тот говорит, что вроде взяли они хозяина тех «Жигулей».

Мужик упрямо настаивает, что к убийству не причастен, а машину у него угнали еще неделю назад. Правда, зять сказал, что заявления об угоне тот не подавал, а посему есть сильные сомнения в правдивости его слов. Но не «колется» пока мужик. Машина до сих пор не найдена. Найдут – тогда будет видно, крали тачку или нет. Поживем – увидим, – многозначительно заключил подполковник и полез во внутренний карман форменного кителя. Достав оттуда заклеенный конверт без адреса, он протянул его мне. – Вот, журналистка просила передать лично вам. Я забросил его в стол и забыл, а сегодня ночью вдруг вспомнил. Во сне он мне приснился, конверт этот, представляете?! Наверное, важное что-то девчонка хотела вам сообщить, но не успела. Только вот странно…

– Что именно странно? – поинтересовался я, разглядывая самый обычный почтовый конверт стандартного формата. – Она ведь собиралась взять у меня интервью.

– А то странно, что написать вам она ничего не могла! – загадочным тоном произнес Захаров. – Не имела на то физической возможности! Сначала я хотел было передать его следователю, который ведет дело Завьялова, – подозрительно взглянув на меня, сообщил подполковник, – но потом решил, что следует соблюсти этику. Может, вы с ней раньше были знакомы, с этой Анжеликой Гай?..

Подполковник не отрывал взгляда от конверта. Вероятно, он рассчитывал, что я вскрою послание журналистки прямо на его глазах и удовлетворю его любопытство. Однако я сунул конверт под подушку, пробормотав, что очень устал и желаю вздремнуть пару часов.

В этот день я впервые после операции встал на ноги, и несколько десятков шагов по палате и впрямь измотали меня больше, чем три дня вынужденного бездействия.

Захаров закивал, соглашаясь, многозначительно посмотрел на меня, потом на подушку, но, видимо поняв, что я не намерен знакомить его с содержимым конверта, неохотно встал и, пожелав мне скорейшего выздоровления, покинул помещение.

Едва захлопнулась дверь, я тут же вытащил из-под подушки конверт и надорвал его. Внутри лежали сложенные в четыре раза два листа бумаги с текстом.

Быстро пробежав глазами по одному из них и ничего не разобрав в содержании, являющемся, как я определил, копией какого-то старинного, написанного на старославянском языке письма, я перешел ко второму документу. По мере того как до меня начал доходить смысл написанного, я все чаще возвращался к началу текста, снова вчитываясь в каждую строчку и все еще не в состоянии поверить в правдивость изложенной в нем информации.

Как я понял, передо мной был русский перевод написанного на старославянском языке письма, ксерокопия которого прилагалась. И автором этого письма являлся не кто иной, как последний настоятель Спасского монастыря на острове Каменный отец Амвросий. В своем послании к брату в Афины он сообщал о спрятанных от большевиков в подземном тайнике монастырских ценностях и реликвиях: старинных книгах, чудотворных иконах и святых мощах, «дабы не осквернены они были антихристами и безбожниками, искореняющими православие по всей России и разграбляющими обители Божьи». Далее настоятель подробно объяснял, где находятся спасенные им монастырские реликвии, и предупреждал брата о том, чтобы в случае его смерти тот был крайне осторожен, «ибо нет числа зверствам и богохульству иродов, поднявших свою руку на святыни православные и на людей, верящих в царствие Господне…».

Прочитав текст несколько раз, я вновь взглянул на ксерокопию. Видимо, опасаясь того, что информация о тайнике может попасть в чужие руки, предусмотрительный настоятель Спасского монастыря написал письмо с использованием некой тайнописи, разгадка которой для людей непосвященных представлялась бы задачей непосильной.

Но как эти документы попали в руки журналистки? И где в настоящее время находится оригинал?..

В любом случае, я стал обладателем тайны, разгадка которой находится у меня в руках. Ведь именно я, а не кто другой, являюсь священником в тюрьме особого назначения, в стенах которой прежде находился Спасский монастырь и где до сих пор находятся спрятанные старым настоятелем православные святыни. Было от чего взволноваться…

Я аккуратно сложил оба листа обратно в конверт и спрятал его в спортивную сумку с личными вещами, мысленно прикидывая, как ответить на неизбежный вопрос подполковника Захарова о содержании письма. Наконец, подыскав вполне убедительную, намой взгляд, формулировку, я успокоился, направив свои рассуждения дальше – на остров Каменный, к тайнику старого настоятеля. После некоторых размышлений я пришел к выводу, что не стоит раньше времени посвящать полковника Карпова и майора Сименко в суть дела, а нужно лично убедиться в существовании тайника.

Захаров заглянул ближе к вечеру, когда за окном уже сгущались сумерки, а над городом повисли тяжелые дождевые тучи. Его мрачное лицо было под стать погоде и времени суток. Он как-то странно посмотрел на меня и нетерпеливо спросил:

– Ну, батюшка, что пишет наша общая знакомая в своем послании?

– Ничего, что имело бы отношение к делу Завьялова, – ответил я заранее сформулированной фразой.

– Да? – подполковник недоверчиво усмехнулся. – Ну да ладно… Я, собственно, пришел вам сообщить еще одну интересную новость, черт бы ее побрал!

Полчаса назад мне в кабинет звонил следователь и поведал, что капитан Гарин обнаружен повешенным в своей камере, в следственном изоляторе. Предполагается – самоубийство. Вот так, отец Павел! Концы в воду.

– Если честно, то я ожидал чего-нибудь подобного. Те, кому понадобилось организовать бегство Завьялова, просто убрали последнего, кто мог бы вывести милицию на заказчиков.

– Уверен, что так оно и есть, – кивнул, соглашаясь с такой версией, подполковник. – Кстати, вы были правы насчет стрелковой подготовки моих подопечных, – перевел он разговор на другую тему. – Толмачев передал мне ваше мнение. Но что я могу сделать, если мне в основном присылают сплошных дебилов.

– Захаров тяжело вздохнул. – Да, развалили армию… Офицеры по полгода зарплату не получают. Да и что это за зарплата? Жалкие гроши! Так что о каком порядке и дисциплине можно говорить?!..

Я слушал подполковника молча, давая уставшему от тяжелой службы командиру возможность выговориться. Ведь я знал, что Захаров пришел именно за этим. Человеку просто необходимо время от времени делиться с кем-то наболевшим, и чем напряженней его жизнь – тем чаще возникает такое желание.

Минут через десять, сполна высказавшись и про свою «сумасшедшую службу», и про «долдонов-политиков, продавших страну американцам», Захаров попрощался и, напомнив мне о вероятном завтрашнем посещении следователя из прокуратуры, ушел домой, к семье и детям. А я снова достал конверт и перечитал письмо настоятеля.

Разумеется, я предполагал, что, кроме Анжелики и меня, существуют и другие люди, владеющие информацией о кладе в старом монастыре. Но если я не имел ни малейшего представления о них, следуя лишь логике, то питерская журналистка, сама о том не догадываясь, знала человека, у которого в настоящее время находился оригинал письма отца Амвросия, похищенный из немецкого архива.

Анжелика знала, кто повинен в смерти историка Глеба Герасина, но даже не могла себе представить, что в деле с пропавшими сокровищами замешан ее бывший покровитель Кирилл Валерьевич Марков, криминальный авторитет по кличке Дипломат. Но – все по порядку…

Глава 35

Питерский профессор Рогов, к которому обратился Глеб Герасим с просьбой расшифровать старославянскую тайнопись, на самом деле оказался не таким уж равнодушным к деньгам чудаком, каким его считал погибший историк. Да, он не подумал о том, чтобы оставить себе копию перевода. Но старик тем не менее знал главное – клад существует и находится на территории Спасского монастыря, в котором сейчас находится тюрьма. Впрочем, профессору тогда и в голову не приходило, что ему когда-либо понадобится вспоминать точное местонахождение спрятанных в тайник церковных реликвий.

Так продолжалось лишь до того злосчастного дня, когда пенсионер Рогов пришел в «Кентавр-банк» за положенными ему по долгосрочному сберегательному вкладу ежемесячными процентами и с ужасом обнаружил на закрытых дверях банка, возле которых уже толпилось несколько сот разоренных вкладчиков, объявление, где сообщалось об отзыве Центральным банком России лицензии у «Кентавр-банка» и заведении прокуратурой уголовного дела по факту мошенничества его президента, некоего Николая Березина.

Схватившись за сердце и проглотив таблетку нитроглицерина, профессор внедрился в толпу собравшихся, надеясь хоть как-то прояснить ситуацию с банком и с его, возможно, бесследно и бесповоротно исчезнувшим валютным депозитом, составлявшим сбережения всей трудовой жизни.

Из сбивчивых рассказов доведенных до отчаяния вкладчиков, большинство которых составляли благообразного вида старички и старушки, доверившиеся назойливой телевизионной рекламе и решившие с помощью банка заработать себе хоть какую-то прибавку к скудной копеечной пенсии, профессор понял следующее: во-первых, банк закрыт уже целую неделю и о постигшем его крахе успели сообщить все питерские газеты и единственным, кто остался в неведении, являлся вкладчик по фамилии Рогов. Во-вторых, по мнению бритого наголо бандитского вида парня с толстой золотой цепочкой на бычьей шее, шныряющего среди вкладчиков и нагнетающего психоз, владельцем «кинувшего» их банка была так называемая чеченская мафия, а президент Березин являлся всего лишь подставным лицом, выполнившим свою преступную миссию и уже пущенным его «хозяевами» «в расход».

Интерпол разыскал Березина в Италии, в одной из лучших гостиниц Рима, где он чинно восседал в мягком кресле с пулей в виске и пистолетом в руке. К остывшему уже телу прилагалась написанная рукой самого президента записка. В той записке горе-банкир якобы ссылался на непредвиденные трагические обстоятельства и недобросовестных партнеров, из-за которых банк потерял все свои деньги.

У него поэтому, дескать, нет иного выхода, как только уйти из жизни, поскольку, мол, он, честнейший человек, не в силах смотреть в глаза невольно обманутых им стариков и старушек. Деньги же банка бесследно исчезли, в чем смогли убедиться опечатавшие офис сотрудники налоговой полиции.

Расстроенный, находящийся на грани нервного срыва профессор хотел было уже направиться домой, как неожиданно до его слуха донесся обрывок разговора двух пожилых женщин. Рогов замедлил шаг и прислушался…

– …Вчера в новостях показывали, говорю же тебе! рассказывала одна другой. – Журналистка, такая молоденькая, встала и спросила его прямо в лоб, почему, мол, вы, главный финансист питерской мэрии, умудрились забрать свой вклад из «Кентавр-банка» за два дня до того, как его опечатали и возбудили уголовное дело?

– Да ну?! – качала головой собеседница. – Смелая девка! А этот подонок чего ответил?

– А Марков ехидно улыбнулся и говорит: «Все получилось случайно, хотел, мол, купить машину, вот и забрал вклад, потеряв при этом положенные по договору проценты. Да только друзья отговорили покупать „Жигули“, сказав, что лучше подождать, поднакопить еще деньжат на иномарку».

– Врет, гад, и даже не краснеет! – безапелляционно констатировала толстуха с сумками. – Все они там, сволочи, с мафией повязаны! Дерьмократы хреновы! Хуже коммунистов!

– Тише, Анна, кругом люди, – испуганно перебила вторая женщина не в меру распалившуюся подругу. – Сейчас хоть и не тридцать седьмой год, но трепать языком лучше не стоит. – И покосилась на подобравшегося к ним почти вплотную профессора Рогова, усердно делающего вид, что он не подслушивает, а изучает листовку, распространяемую инициативной группой среди обманутых вкладчиков.

Взяв говорливую собеседницу под руку, женщина поспешила увести ее к длинному ряду коммерческих киосков возле метро.

Но дело, как говорится, уже было сделано: бедолага-профессор уловил из чужого разговора самое главное – Кирилл Марков, с отцом которого Рогов еще в конце сороковых учился на одном университетском потоке, каким-то образом связан с прогоревшим «Кентавр-банком», а значит, еще есть шанс!

Опытный и повидавший всякое за свою долгую жизнь профессор не верил в случайность «спасенных» Кириллом денег.

Профессор не видел Кирилла со дня похорон его отца, Валерия Дмитриевича, когда младший Марков еще работал в МИДе, кажется, секретарем посольства в какой-то арабской стране. С тех пор прошло лет десять. За это время бывший дипломат основательно продвинулся во власти и даже стал управлять чуть ли не всеми финансами Санкт-Петербургской мэрии. Неоднократно Рогов видел его, солидного, неприступного, в выпусках теленовостей, иногда фамилия Кирилла мелькала в прессе…

Как он отнесется к просьбе старого друга своего покойного отца помочь забрать из лопнувшего банка его жалкие две тысячи «зеленых», в которые превратились сбережения всей профессорской жизни?

И обманутый ученый-лингвист решил, не откладывая, навестить сына своего покойного друга, направившись прямиком в городскую мэрию. Найти Кирилла Маркова при помощи телефона Рогов счел таким же бесполезным и пагубным для расшатанных нервов занятием, как толпиться вместе с остальными вкладчиками у закрытых дверей банка, теша себя сказками о том, что некий добрый дядя в лице милиции или финансового инспектора как по мановению волшебной палочки вернет им безвозвратно сгинувшие сбережения. Нужно пробиться к кабинету Кирилла и не уходить от дверей до тех пор, пока не состоится нужный разговор. Рогов поднялся по широкой мраморной лестнице в вестибюль, спросил у какой-то длинноногой девицы в мини-юбке, болтающей по телефону, где найти кабинет господина Маркова, и, получив исчерпывающие сведения и отыскав нужную дверь, решительно распахнул ее.

Кирилл Валерьевич, склонившись над одной из в беспорядке разбросанных по столу бумаг, одновременно с кем-то беседовал по телефону. Заслышав шаги, он оторвал взгляд от документа, несколько секунд внимательно и хмуро изучал стоящего перед ним старика, словно вспоминая, кто бы это мог быть, а потом вдруг расплылся в улыбке и дружеским жестом указал на одно из кожаных кресел.

– Здравствуйте, Григорий Филиппович! Извините, – кивнул он на зажатую ладонью телефонную трубку, – я сейчас закончу…

– Ничего, ничего, Кирюша, я подожду сколько надо! – подобострастно замахал руками Рогов. – Главное – работа, а нежданные визиты знакомых могут и подождать!

– В таком случае, Петруня, передай своему Кацо, что контракта на ремонт Литейного проспекта он не увидит как своих ушей! – продолжил прерванный разговор Марков, не без труда подбирая похожие по смыслу, но более приятные для слуха профессора слова, должные заменить те, что он хотел произнести, если бы тот неожиданно не вошел в кабинет. – А станет выступать – напущу на него контролеров, пусть проверят, как он реставрировал на государственные средства небезызвестный памятник архитектуры на Васильевском острове! Все!

Кирилл Валерьевич бросил трубку, достал из нагрудного кармана дорогого пиджака носовой платок и промокнул выступившие на лбу капельки пота. Потом улыбнулся неуклюже присевшему на краешек огромного кресла седому профессору и удрученно покачал головой:

– Как они меня все достали… Пора уходить в отпуск. Как считаете, Григорий Филиппович?..

Марков по-приятельски подмигнул старику, почему-то вспомнив веселый рассказ покойного отца о том, как в далеком детстве он однажды умудрился описаться, сидя на коленях у тогда еще младшего научного сотрудника Гриши Рогова. С того дня, когда отец поведал начинающему советскому дипломату о случившемся с ним много лет назад казусе, Кирилл Валерьевич так ни разу о нем и не вспомнил. Наверное, потому, что увлеченный наукой Григорий Рогов не был в их доме частым гостем. В последний раз они встречались на похоронах отца, семь лет назад… Старик за это время сильно сдал… Интересно, что привело его к нему в кабинет?

– Кирюшенька, милый, я к тебе со своей бедой, – словно прочитав мысли финансиста, решил сразу приступить к главному профессор. – Я, старый дурень, лишь полтора часа назад узнал о закрытии «Кентавр-банка», а там были все мои деньги, скопленные за сорок с лишним лет труда на благо отечественной науки, – Рогов потупил взгляд и печально вздохнул. – Говорят, ты смог выудить оттуда свой вклад, вот я и решил поинтересоваться – есть ли возможность вернуть хотя бы часть моих сбережений? Без них я ноги протяну с моей нищенской пенсией… – Профессор умоляюще посмотрел на мгновенно нахмурившегося Кирилла Валерьевича и добавил:

– Я понимаю, это непросто… Но я тебя не подведу. Ни одна живая душа… А ты уж извини старика, не слишком верю в случайности, особенно если они касаются больших денежных сумм. Ты только сразу скажи: можно мне надеяться на что-то или лучше забыть о своих деньгах навсегда?

– М-м-м… Понимаете, в чем дело, Григорий Филиппович… – Застигнутый врасплох финансист не знал, что ответить старому другу отца. Любому другому Марков без колебаний загнул бы ту же самую туфту, что и журналистам на вчерашней пресс-конференции, но этот старик – случай особый. Помявшись несколько секунд, Кирилл Валерьевич наконец решился:

– А вообще о какой сумме идет речь?

– О пустяковой, – отмахнулся профессор. – Для серьезных деловых людей, как ты, Кирюша, это просто шелуха от семечек, но для одинокого пожилого пенсионера, как я, – целое состояние!

– И все же, Григорий Филиппович…

– Если не считать процентов за последний месяц, то две тысячи долларов, – на одном дыхании произнес Рогов, внимательно наблюдая за реакцией финансиста.

И, к великой своей радости, заметил тут же проступившую на его тонких губах снисходительную улыбку. Неужели поможет?

– Ну, семечки – не семечки… – издалека начал Кирилл Валерьевич, откинувшись на спинку кресла, – но я попробую кое-что разузнать. По моим сведениям, финансовая инспекция обнаружила в хранилище банка несколько десятков тысяч долларов – все, что осталось от восьми миллионов, числящихся по документам. Возможно, некоторую часть из этой суммы можно будет вернуть вкладчику Рогову Григорию Филипповичу, так сказать, в виде исключения.

– Спасибо, спасибо, дорогой! – возликовал профессор, с трудом сдерживая себя, чтобы не броситься и не начать обнимать сидящего перед ним чиновника.

Однако Марков упреждающе поднял руку.

– Но сразу предупреждаю вас, Григорий Филиппович! Если хотя бы одно слово просочится за стены этого кабинета, я заработаю себе такие неприятности, что могу остаться без работы! В этом банке почти две тысячи вкладчиков, и если информация о том, что я, используя свое служебное положение, помог другу отца вернуть деньги станет достоянием гласности, мне несдобровать. Вы понимаете, о чем я говорю, Григорий Филиппович? – пристально посмотрел на Рогова главный питерский финансист.

Старик несколько раз быстро кивнул, после чего многозначительно прижал к губам указательный палец. Марков добродушно улыбнулся, вышел из-за стола и протянул профессору для рукопожатия свою ладонь.

– Тогда позвоните мне, уважаемый Григорий Филиппович, денька через три-четыре. Думаю, к этому времени я смогу забрать из банка ваш гигантский капитал! Только оставьте, пожалуйста, договор. Иначе как я смогу доказать в инспекции, что вы и ваш вклад действительно существуете?!

– Конечно, конечно, договор при мне. Вот, пожалуйста! – Засуетившийся старик вытащил из принесенной с собой папки ровный, без единого изгиба, лист с большой двухцветной печатью лопнувшего банка и протянул его финансисту. – И еще раз благодарю вас за содействие. Честно говоря, я уже ни на что не надеялся…

Благодетель вы мой!..

– Ну что вы, я ведь пока ничего не сделал, – снисходительно улыбнулся Марков, провожая профессора до двери. – Всего вам доброго, Григорий Филиппович!

Звоните. Рад был нашей встрече.

– До свидания, Кирилл Валерьевич, – раскланялся Рогов, переступая порог кабинета, но вдруг остановился и с хитрым прищуром посмотрел на финансиста. – А помнишь, Кирюша, как много лет назад, когда тебе еще не исполнилось и года, я как-то зашел к вам домой и посадил тебя себе на колени?!

– Вы заставляете меня краснеть, профессор! – улыбнулся, чуть смутившись, Марков. – Чего только не случается в детстве. Теперь остается лишь вспоминать и удивляться: неужели это было правдой?

– Без всяких сомнений! – рассмеялся счастливый старик.

Спустя три дня Рогов позвонил по оставленному Кириллом Валерьевичем номеру телефона и финансист предложил профессору зайти к нему в офис завтра с утра. А когда тот явился, Марков, не говоря ни слова, сразу же после приветственного рукопожатия открыл стоящий в углу кабинета сейф и, достав оттуда конверт, положил его перед профессором.

– Как и договаривались, Григорий Филиппович, получите ваш вклад, – с самодовольной усмешкой произнес финансист, снова вальяжно опускаясь в свое высокое «директорское» кресло, обтянутое темно-вишневой кожей. – Здесь ровно две тысячи, можете пересчитать.

– Обижаете, Кирилл Валерьевич, – задыхаясь от радости, пробормотал профессор, осторожно беря конверт. – Как я могу… после всего, что вы…

Спасибо, спасибо огромное! Если бы не вы, я…

– О чем речь! Пустяки! – небрежно махнул рукой Марков. – Можете считать это компенсацией за казус сорокалетней давности! – Марков был явно доволен неожиданно пришедшей на ум остротой. – Теперь мы квиты, Григорий Филиппович?!

– Безусловно! – поспешил согласиться Рогов. – Но все же я хочу вас отблагодарить! – Профессор вдруг вспомнил об историке Глебе Герасине и письме настоятеля Спасского монастыря.

В тот момент знаток старославянской тайнописм не задумывался о том, что посвящает, в сущности, совершенно постороннего человека в чужую, тщательно оберегаемую сотрудником Лондонского клуба искателей сокровищ, тайну.

Благодарным пенсионером двигало лишь неуемное желание хоть чем-нибудь, пусть даже чисто символически, отблагодарить чиновника за услугу, которую тот совершенно спокойно мог и не оказывать, К тому же профессор помнил давнее увлечение Маркова-младшего, тогда еще сотрудника МИД СССР, всем, что было связано с предметами религиозного культа, в частности старинными иконами.

Доверчивый пенсионер считал, что бывший дипломат всерьез занят собиранием личной коллекции, и совершенно не задумывался над тем, что страсть к «православному антиквариату» может иметь совершенно иную, более меркантильную и низменную подоплеку, как это и было на самом деле. Пользуясь дипломатической неприкосновенностью и освобождением дипломатического багажа от какого бы то ни было таможенного досмотра, пронырливый молодой делец еще в начале восьмидесятых начал скупать старинные иконы. Он переправлял их за рубеж и уже тогда зарабатывал невероятные по тем временам для простого советского человека деньги. Именно они, несколько сотен тысяч «зеленых», спрятанных до поры до времени в безопасном месте, и послужили впоследствии основой крутого подъема уволившегося из Министерства иностранных дел дельца и создали крепкую материальную базу, позволившую Маркову в перестроечные времена организовать свою маленькую криминальную империю, в конце концов продвинувшую своего хозяина в официальную власть. Весь многомиллионный бюджет города на Неве сейчас, по сути, находился в руках Маркова, и он мог распоряжаться им по своему личному желанию. Естественно, не слишком зарываясь.

Преисполненный благодарности старик, разумеется, ни о чем подобном даже не догадывался. Для него сын покойного друга был образцом серьезного, целеустремленного молодого человека, успешно сделавшего завидную карьеру исключительно благодаря личным качествам характера, унаследованного от отца.

Вот оно, простодушие полностью поглощенного наукой человека, всю жизнь прожившего в стороне от реальной жизни!

Рогов нетерпеливо положил морщинистую руку на плечо Кирилла Валерьевича и, приблизив губы к его уху, словно их разговор могли подслушать, быстро зашептал:

– Я расскажу вам, где можно достать уникальнейшие предметы церковного культа! Реликвии, собираемые столетиями, потом пропавшие из поля зрения на многие десятилетия и только сейчас обнаруженные!

– Очень интересно, – несколько удивленно пробормотал финансист, не ожидавший такого развития событий. – И что же это за реликвии?

– После прихода к власти в октябре семнадцатого года большевикам требовались огромные деньги на упрочение своего режима, – издалека начал Рогов, – и они стали грабить храмы и монастыри по всей России. Но не все монахи добровольно отдавали церковные ценности, столетиями собираемые по крупицам их предшественниками. Некоторые пытались спрятать ценные реликвии в тайники.

Какие-то из них были впоследствии вскрыты, какие-то – нет. И сокровища древнего Спасского монастыря, находившегося в Вологодской губернии на острове Каменный, со всех сторон окруженного водой и непроходимым лесом, в течение более семидесяти лет тоже считались безвозвратно утерянными…

Профессор отдышался, пристально посмотрел на сына своего покойного друга, в глазах которого без труда читалась заинтересованность, и продолжил, еще ближе придвинувшись к финансисту:

– И вот не так давно ко мне пожаловал один молодой человек, который принес копию найденного им в Берлинском историческом архиве письма, написанного последним настоятелем Спасского монастыря. Хитрое письмо, можно сказать с секретом! За семьдесят лет никому, кроме меня, не удалось его расшифровать, – не без гордости сообщил Рогов, покусывая губы от охватившего его возбуждения. – Мне понадобилось несколько месяцев, чтобы найти ключ и перевести письмо.

Настоятель, спрятавший от большевиков все самое ценное, что было в монастыре, имел все основания опасаться репрессий со стороны новой власти. Чтобы тайна не погибла вместе с ним, он написал письмо своему брату, православному священнику в Афинах, и рассказал о местонахождении расположенного на территории Спасского монастыря тайника. А потом отправил письмо с гонцом. Но тому так и не суждено было добраться до Греции, и письмо попало сначала в руки поляков, а потом, во время войны, – немцев. Там-то его и разыскал историк. Он долго бился над переводом, но безрезультатно. Наконец он узнал обо мне и пришел с просьбой о помощи.

– А вы помните, в каком конкретно месте находится тайник?

– Увы, деталей я не помню, – с грустью произнес профессор. – Проклятый склероз! К тому же, уходя от меня, этот хитрый парень стер компьютерный файл, где был записан текст перевода. А я, старый дурень, забыл сделать дубликат. Да и не думал я тогда, что мне это когда-нибудь пригодится… Но мне доподлинно известно – оригинал письма находится в Германии, в Берлине! Так что при желании восстановить текст перевода можно буквально за час. Ведь ключ к тайнописи остался у меня. Правда, в архив нужно еще получить доступ…

– А вы уверены, Григорий Филиппович, что переведенное вами письмо не фальшивка? – осторожно спросил Марков, что-то помечая на первом попавшемся листе бумаги.

– Вне всяких сомнений – подлинник! Уж поверьте моему многолетнему опыту, милейший! Но основное дело даже не в самом документе. Перевод письма – это лишь полдела. Проблема в другом. В настоящий момент на месте монастыря находится тюрьма, где отбывают пожизненный срок помилованные убийцы, до этого приговоренные судом к расстрелу! Об этом мне сообщил тот парень, что принес копию письма. Как его фамилия?.. Нет, не помню! Вот что значит старость! – удрученно покачал головой Рогов. – Хотя, может быть, это и не столь важно. С тех пор прошло не так много времени, не думаю, что он успел проникнуть в тайник, – профессор гордо вскинул голову. – Ну как, Кирюша, интересную историю я вам рассказал?

– Не то слово! – отозвался Марков, задумчиво уставившись в окно. – Даже не знаю, что и сказать… А вы, Григорий Филиппович, ничего не напутали? Ведь сами говорите – склероз?

Наткнувшись на обиженный взгляд старика, Марков окончательно убедился: все сказанное только что профессором – чистейшая правда! Страшно даже подумать, на сколько может потянуть даже одна старинная икона в драгоценном окладе из тех, что спрятал в тайнике монах! Ради таких денег стоит начать игру. В конце концов, в случае неудачи он потеряет лишь несколько тысяч баксов. Сущая мелочь по сравнению с возможной прибылью. Вот только тюрьма… Придется как-то выходить на ее руководство. Надо серьезно все обдумать… Но для начала необходимо добыть из немецкого архива копию письма, а еще лучше – оригинал!

Марков знал, кто может ему в этом помочь. В Западном Берлине еще лет десять назад осел один из его знакомых, некто Валентин Шульц, этнический немец, и, по слухам, весьма неплохо там устроился. Когда-то Шульц начинал с контрабандной торговли сигаретами; некоторое время занимался нелегальной переправкой в Западную Германию вьетнамских рабочих с территории ГДР. И помогали ему в этом высшие чины Западной группы войск. Германия объединилась, Советская Армия ушла, но накопленные Шульцем наложенные в несколько прибыльных предприятий пять миллионов немецких марок сделали из недавнего переселенца довольно крупного бизнесмена, сохраняющего, однако, связи с влиятельными криминальными группами его бывшей родины.

В ближайшее время Маркову подворачивалась командировка в Берлин на международный финансовый форум. Все складывалось как нельзя кстати. Сама судьба вдруг предоставила ему возможность неслыханно преумножить свои и без того немалые капиталы. Соглашаясь вызволить из небытия мизерный вклад старого профессора, он словно чувствовал, что рано или поздно этот не слишком типичный для авторитета по кличке Дипломат благородный поступок даст свои результаты.

И вот…

– Вся эта история больше похожа на красивую сказку об острове сокровищ, вы не находите? – сведя разговор к шутке, поинтересовался у Рогова Кирилл Валерьевич. – Впрочем… скоро я еду в Берлин, по работе, и так уж и быть, попробую пробиться в исторический архив. Если там действительно находится то самое письмо настоятеля, я постараюсь снять с него копию, а после позвоню вам.

Договорились, Григорий Филиппович?

– Рад буду хоть чем-то оказаться вам полезным, дорогой мой! – воскликнул профессор. – Вы даже не представляете, что вы для меня, старика, сделали! Вы вернули мне веру в завтрашний день!

Глава 36

Берлин встретил Маркова, Анжелику и членов делегации мэрии Санкт-Петербурга чудесной солнечной погодой. Оставив любовницу в гостиничном номере и выдав ей пятнадцать штук «зеленых» на «тряпки», Кирилл Валерьевич спустился в холл нижнего этажа и позвонил Шульцу. После пятого гудка трубку сняла какая-то пожилая женщина, по всей видимости домработница, и на ломаном русском предложила «старинному приятелю из России» перезвонить господину Шульцу на мобильный телефон, назвав номер. Марков набрал нужную комбинацию цифр и после долгого ожидания услышал хрипловатый голос Валентина Оттовича Шульца.

– Привет, перебежчик, это Кирилл из Питера. Не забыл такого?

– Привет, земляк! – весело отозвался Шульц. – Ты откуда звонишь?

– Я здесь, в Берлине. Не мешало бы встретиться. Желательно – прямо сейчас. Есть дело. Если, конечно, тебя все еще интересуют баксы.

– Ты меня заинтриговал, Дипломат! – усмехнулся Шупьц. – Ладно, выкрою полчасика для старого друга. Подъезжай через час к автостоянке возле зоопарка.

Не забыл еще, где он находится?

– Помню-помню, не волнуйся, – усмехнулся Марков и, как обычно, первым бросил трубку.

Дав некоторые указания своим коллегам из мэрии на случай его опоздания к открытию форума, Кирилл Валерьевич поймал такси и уже за десять минут до назначенного времени стоял возле входа в Берлинский зоопарк, несомненно, один из самых лучших во всей Европе. Вскоре рядом с тротуаром притормозил серебристый «БМВ», и из-за приоткрытой задней двери показалась улыбающаяся физиономия светловолосого арийца, бывшего обитателя района Гражданки.

– Герр Маркофф! Привет, геноссе! – Валентин, как всегда, был весел, и глаза его светились особым хитроватым блеском. – Садись, поболтаем… – отодвинувшись в сторону, Шульц освободил место для Маркова. – Рассказывай!

Какими судьбами в Германии? Как Ленинград, то есть, извините, Санкт-Петербург?

– Бизнесмен по-дружески похлопал Кирилла Валерьевича по плечу.

– Эй, ребята, сходите прогуляйтесь, – обратился Марков на русском к сидящим спереди телохранителям, но те даже не шелохнулись. И только после нетерпеливого жеста самого Шульца двое накачанных парней с абсолютно непроницаемыми лицами покинули автомобиль и отошли в сторону, закурив по сигарете.

– Ты знаешь, где находится Государственный исторический архив? – с места в карьер начал Марков, едва телохранители захлопнули за собой двери.

– Знаю, – безо всякого удивления ответил Шульц. – Тебе нужна какая-то бумажка? Нет проблем! Говори, и завтра к вечеру она будет у тебя. Хочешь – копия, ну а хочешь – оригинал. Только это будет дороже.

– Даже так?! – удивился Кирилл Валерьевич. Масштабам возможностей бывшего соотечественника. – И сколько ты просишь за оригинал?

– Трудно сказать, – пожал плечами немец. – Все зависит от того, что за бумажка тебе нужна и сколько придется заплатить, чтобы ее изъяли из списка хранящихся в архиве. Некоторые документы не выкупить ни за какие деньги.

Например, материалы, связанные с бывшей разведкой ГДР «Штази», и тому подобные.

А если обычная мишура – пожалуйста. Надо просто знать, с кем договариваться, – деловито произнес Шульц, протягивая Кириллу Валерьевичу открытую пачку «Мальборо», в которой оставалось ровно две сигареты.

– Меня не интересуют государственные тайны, – усмехнулся Марков, закуривая. – У меня есть один знакомый профессор, друг покойного отца, который собирает материалы по истории православных монастырей. Он пишет книгу и намеревается издать ее где-то в Америке. Ему нужны любые документы, касающиеся этой темы. Кто-то сказал старику, что в берлинском архиве хранится письмо последнего настоятеля Спасского монастыря, что в Вологодской области…

– Ценная вещь? – прищурился Шульц, изучая реакцию финансиста. Однако тот был совершенно спокоен.

– Ничего особенного. Для тебя и для меня это письмо представляет не больше интереса, чем пустая пачка из-под сигарет. – Кирилл Валерьевич кивнул на коробочку, небрежно вращаемую Шульцем между длинных холеных пальцев. – Не веришь, поинтересуйся у любого архивариуса. Но без нее старику не закончить книгу. Архивы этого монастыря были уничтожены в советские годы. Поэтому для профессора это письмо – единственная зацепка. Он попросил меня помочь, и я не смог отказаться… В память об отце.

– Ну, если так, – надул губы Шульц. – В каком веке оно написано?

– Да в нашем, в нашем!.. В восемнадцатом или девятнадцатом году. Сразу после революции. Ну что, дружище, сможешь достать мне это письмо?

– Почему нет? – пожал плечами бывший соотечественник Маркова. – Но для начала я все-таки воспользуюсь твоим советом и поинтересуюсь о ценности сего документа у профессионала. А может, эта пустячная, как ты говоришь, бумажка является достоянием немецкого народа, что тогда, а?! – пошутил Шульц. – Давай сделаем так – позвони мне на мобильный завтра во второй половине дня. Ты когда уезжаешь?

– Улетаю, – уточнил Марков. – Послезавтра.

– Вот и отлично! Думаю, к тому времени мы внесем хоть какую-то ясность в это дело. А теперь, когда вопрос закрыт… В общем, как там наша Северная Пальмира? – с искренним ностальгическим оттенком в голосе спросил Шульц.

– Ничего, разваливается потихоньку, – усмехнулся Кирилл Валерьевич. – Но жить можно. – И добавил:

– Только осторожно…

На следующий день, вернувшись в гостиницу после очередного заседания форума и не застав в номере Анжелику – видимо, его подруга продолжала прочесывать берлинские магазины готового платья, – Марков вновь набрал номер Шульца.

– Значит, так, – деловито произнес немец. – Бумажка эта никакой реальной исторической ценности не представляет. Так что ничего страшного не случится, если она вернется обратно на родину, – резюмировал Шульц, – за… пять тысяч баксов.

– Где встречаемся? – со странным ощущением, отдаленно напоминающим страх перед неизвестностью, произнес Марков. Предчувствие, что письмо настоятеля монастыря роковым образом повлияет на его жизнь, вдруг снова напомнило о себе участившимся пульсом. Впрочем, отступать было поздно. Дело почти что сделано.

– Давай сходим в ресторан, Дипломат, посидим, отметим это дело! Да и вообще вспомним прошлое. Не возражаешь?

– Я здесь не один, – на секунду замялся Марков. – А вообще-то я «за».

Поездка, можно сказать, удалась. – Финансист вспомнил о подписанном сегодня крупном контракте по предоставлению городу на Неве долгосрочного валютного кредита «на дальнейшее развитие и расширение». Распределение этого кредита сулило приятное утяжеление кармана.

– Тогда я тоже прихвачу одну из своих немецких фрау и заеду за вами в отель часам к десяти! – прокричал, заглушая помехи, Шульц. – До встречи, дружище!..

Глава 37

По возвращении в Питер Марков самолично навестил профессора Рогова, и тот, как и обещал, за полтора часа расшифровал написанный настоятелем монастыря текст.

Из него следовало, что тайник, где спрятаны монастырские сокровища, находится в подземелье, о существовании которого знали только его настоятели, передававшие тайну исключительно своим преемникам. Подземелье соединяло отдельно стоящий домик настоятеля с остальными монастырскими постройками, входы в которые после того, как сокровища были спрятаны, настоятель приказал замуровать.

Подземелье имело также два ответвления-хода, один из которых вел к расположенному на уровне каменного пола колодцу. Нырнув в колодец и проплыв около пяти метров по подводному туннелю, можно было оказаться в озере, за пределами монастыря. Второй же ход заканчивался тупиком. Он-то и служил хранилищем для сокрытых от глаз «иродов» православных реликвий.

Из письма также следовало, что проникнуть в подземелье отныне возможно лишь двумя способами – по подводному туннелю и через лаз, находящийся в печи дома настоятеля. Для проникновения в него требовалось открыть обе верхние дымовые заслонки печи, одна из которых являлась запорным замком, и выдвинуть нижнюю металлическую пластину, выполняющую роль стопора. Каменная печь отъезжала в сторону, открывая вход в подземелье…

– Ну и монахи! – восхищенно воскликнул Марков, закончив чтение перевода и глядя на расплывшегося в довольной улыбке профессора. – Я, признаться, всегда думал, что подобные хитроумные изобретения существовали только в Западной Европе, в древних родовых замках, чтобы в случае осады можно было незаметно выбраться за пределы крепостных стен. Но чтобы подобные штучки существовали в России?!

– Ошибаетесь, милейший! Подземные ходы существовали во все времена и у всех народов. Россия – не исключение. Особенно много подземных ходов было вырыто во времена Ивана Грозного… Между прочим, тогда…

Марков жестом руки прервал профессора, подошел к нему и положил руку на плечо.

– Спасибо за информацию. Как только найду этот тайник, немедленно сообщу вам. А сейчас, по случаю завершения нулевого цикла наших поисков, предлагаю выпить по пятьдесят грамм хорошего греческого коньяка! – Из того же кейса Марков извлек плоскую бутылку «метаксы» и, без спроса достав из серванта два пузатых коньячных бокала, одним движением свинтил жестяную пробку и плеснул на их донышко янтарный напиток.

– За удачу нашего общего дела! – Марков поднял бокал, выжидающе глядя на профессора. Тот молча присоединился и, неопределенно кивнув седой головой, выпил коньяк, после чего поставил бокал обратно на стол и скрестил на груди руки.

– Мне хватит. Сердце, знаете ли, пошаливает, – уточнил он, словно извиняясь перед Марковым за то, что не поддерживает компанию. – Все-таки уже не двадцать и даже не пятьдесят… В молодости порой казалось, что жизнь – бесконечна, а вот прошла она, и даже оглянуться не успел…

– Раз так, – сделав вид, что отпивает глоток, согласился Кирилл Валерьевич и убрал фляжку в кейс, – то и я тоже не буду усердствовать. Все-таки за рулем… Да и пора мне… Работа не ждет! Тем более такая суетная, как у меня. Вот уйду из мэрии, тогда можно позволить себе маленький отдых, а пока расслабляться некогда.

– Что, собираетесь менять службу? Решили возвратиться обратно в МИД?! – с вежливой заинтересованностью спросил Рогов, но финансист категорически покачал головой.

– Нет, не угадали. Думаю всерьез заняться бизнесом. Большим бизнесом…

До свидания, Григорий Филиппович.

Стоя уже в коридоре профессорской квартиры, Марков так странно и сочувственно посмотрел на пожимающего ему руку старика, что тот ощутил страх.

Таким взглядом не прощаются с живыми – им провожают в последний путь покойников, прежде чем могильщики опустят на гроб крышку.

Когда за Марковым захлопнулась дверь, Рогов, тяжело вздохнув, вернулся в гостиную, взял со стола бокалы с остатками коньяка, и, зайдя на кухню, сполоснул их под теплой струей воды, а потом убрал назад в сервант.

Уже под утро, ложась спать после чтения бельгийского научного журнала «Терра инкогнита», профессора неожиданно бросило в жар и он почувствовал резкую боль в сердце. С трудом передвигая ноги и придерживаясь за стенку, он добрался до телефона, набрал «ноль три» и, уже корчась от острой боли, стал ждать, когда длинные, настойчивые гудки сменятся голосом оператора «скорой помощи». В глазах вдруг потемнело, и старик стремительно провалился в бездонную пустоту…

После пятого гудка на том конце все-таки ответили:

– «Скорая», слушаю вас!.. Алло!.. Алло!.. Говорите же!.. Ну что молчите!..

Профессора нашли лишь на седьмой день, когда по настоянию соседей, учуявших исходящий из квартиры ужасный запах, слесарь из домоуправления в присутствии участкового милиционера взломал входную дверь. В коридоре лежал скрюченный труп старика с зажатой в посиневшей руке телефонной трубкой.

Прибывшая бригада экспертов констатировала смерть от сердечной недостаточности, косвенным подтверждением чему была сделанная ранее терапевтом запись в истории болезни Григория Филипповича Рогова в районной поликлинике. Дело было закрыто…

Тем временем Кирилл Валерьевич Марков по прозвищу Дипломат отдал своему штатному «разведчику» Андрею Никольскому, в прошлом – майору ГРУ, указание собрать сведения о начальнике тюрьмы особого назначения Карпове Олеге Николаевиче при помощи старых связей, «полистав» его личное дело в милицейском компьютере, а также выяснить дополнительные подробности его личной жизни, не указанные в персональном файле.

Спустя несколько дней, получив начальные сведения из анналов МВД, бывший майор ГРУ Никольский по кличке Краб выехал на скромной «шестерке» из Петербурга в Вологду с целью получения конфиденциальной информации об объекте. Он имел при себе несколько видов оружия, с десяток самых разных служебных удостоверений, крупную сумму денег на расходы и пластиковый дорожный чемодан с набором шпионской аппаратуры, включая засекреченный разведкой прибор дистанционного звукового прослушивания «Капкан».

Ровно через сутки за полковником Карповым началась постоянная слежка с применением самых современных электронных средств, которую осуществлял настоящий профессионал своего дела, контрразведчик экстра-класса, в свое время «спаливший» не одного действующего на территории СССР под легальным «непробиваемым» прикрытием иностранного шпиона. Такая кропотливая работа рано или поздно обязательно должна была дать свои результаты.

Однако, прежде чем добыть компромат на полковника, бывшему майору пришлось основательно попотеть. Карпов почти круглосуточно находился под прикрытием «волков» из охраняющего тюрьму спецподразделения «Кедр», не оставляющих без внимания ни самого полковника, ни его вологодскую квартиру, на которой он практически не жил, ни автомобили, на которых он передвигался. Это были еще те ребят"! Особенно много хлопот доставлял Крабу их командир, майор Сименко. Чувствовалось, что он имел за плечами подготовку, мало чем уступающую подготовке самого «грушника» Никольского. Но, несмотря на серьезные сложности, контрразведчик все-таки сумел поставить на прослушку сотовый телефон Карпова, а также микроавтобус «додж», принадлежащий тюрьме, прилепив к нему две магнитные «таблетки» с миниатюрным радиопередатчиком.

Вскоре Краб понял, что столь рьяная, буквально собачья преданность начальника охраны спецтюрьмы ввоему «боссу» продиктована не только служебными обязанностями, но и личной заинтересованностью майора в более чем прибыльном бизнесе, налаженном полковником за высокими каменными стенами бывшего монастыря. Некоторые из бойцов «Кедра» тоже были в курсе странных дел, творящихся в тюрьме, хотя Краб не сомневался, что парней этих Карпов и Сименко используют «вслепую», не посвящая в детали своего преступного бизнеса. Все их соучастие в производстве амфитамина ограничивалось небольшими отступлениями от должностных инструкций, выражающимися в бездосмотровом пропуске через «шлюз» микроавтобуса, в котором доставлялось сырье для изготовления синтетической «дури», а также примерно раз в неделю приезжающих в тюрьму строгого режима девиц легкого поведения. «Разведчик» выяснил, что проститутки приезжают к заключенному, именуемому между собой полковником и майором «химиком». Из чего Краб сделал логичный вывод – данный человек является главным действующим лицом в процессе изготовления амфитамина, за что имеет, мягко говоря, «некоторые послабления в режиме содержания».

Став обладателем «наркотического» секрета полковника Карпова, Краб почувствовал азарт, присущий всем профессиональным агентам контрразведки и условно сравнимый лишь с радостью от запаха нужного следа, неожиданно взятого служебной собакой. И, как матерый пес, бывший майор, старательно соблюдая необходимые меры предосторожности, пошел по этому следу, который должен был вывести его непосредственно к покупателям производимого в тюрьме амфитамина. Он не мог себе позволить сообщить Дипломату лишь часть той интересной и полезной информации, которую можно было добыть о полковнике. Примерно через две недели постоянной слежки Крабу удалось стать не только очевидцем деловой встречи Карпова с покупателями наркотика, но и заснять ее на видеокамеру. Встреча произошла на заброшенной проселочной дороге в двадцати километрах от Вологды.

Покупателями были два южного вида парня на «БМВ» цвета мокрого асфальта со столичным номером.

Итак, после записи «стрелки» между полковником и южанами Крабу оставалось сделать последний штрих, чтобы информация, собираемая им по заказу Дипломата, была исчерпывающей. Для этого бывший контрразведчик связался с нужным человеком в МВД, и тот за довольно скромное вознаграждение предоставил в распоряжение Краба полный список находящихся в тюрьме особого назначения преступников, включая их краткие биографии. Среди прочих фамилий бывший майор ГРУ сразу же остановил свое внимание на неком Илье Дронове, в прошлом – специалисте в области органической химии, приговоренном к высшей мере наказания за зверское убийство нескольких старух. Если и был в спецтюрьме человек, который мог применить на практике свои знания и обеспечить производство амфитамина, то им мог быть только Дронов, и никто другой. Круг замкнулся. Пора было вернуться в Питер и доложить боссу о более чем успешном выполнении задания. Ну и, само собой, получить за блестяще проделанную работу солидный гонорар, сумма которого и не снилась штатным сотрудникам федеральной разведывательной службы.

Когда Краб представил Маркову подробный отчет о том, что ему удалось узнать о полковнике, вначале показалось, что бывший майор ГРУ его разыгрывает.

Из рассказа и продемонстрированной Крабом видеозаписи выходило, что, сам того не подозревая и ломая голову, с какой стороны подступиться к начальнику тюрьмы особого назначения, Марков вдруг неожиданно стал обладателем такого мощного компромата на полковника Карпова, что с ним можно было заставить наркодельца в шкуре работника правоохранительных органов не только полностью отдать Маркову хранящиеся в подземелье сокровища, но и предложить в дальнейшем делиться частью прибыли, получаемой им с продажи перспективного синтетического наркотика.

Щедро отблагодарив бывшего контрразведчика за квалифицированную работу, Марков улетел с красавицей Анжеликой на далекие Гавайские острова, дабы снять усталость рутинных дел и в спокойной обстановке составить планы на ближайшее будущее.

Но тут неожиданно на горизонте появился Коля Архангельский и сообщил о разоблачении крупным мафиозньм коммерсантом Вагизом Ахметовым подосланного к нему Марковым с целью экономического шпионажа человека.

Коля Архангельский вызвал его обратно в Питер и прямо с порога сообщил, что поможет не только обезопасить Маркова от мести серьезного и опасного конкурента, но и окажет содействие в его устранении. За свои услуги старый вор запросил неслыханный по своей наглости и дерзости гонорар – двадцать пять процентов прибыли от завода, который вследствие устранения с рынка Вагиза достанется Маркову, и… Анжелику.

Кирилл Валерьевич познакомился с вором еще в самом начале своей коммерческо-мафиозной карьеры и очень многим из того, что имел, был обязан именно Коле Архангельскому, его острому уму, связям и знанию всех тонкостей уголовного мира. Имен-? но благодаря «дяде Коле» бывший дипломат превратился в серьезного авторитета, с которым считались все бандитские боссы. Не обошлось без участия старого вора в законе и при назначении Маркова распорядителем городского бюджета.

Старик прекрасно понимал свою роль в «карьере» Маркова и потихоньку начинал садиться на шею, вызывая со стороны своего выдвиженца сначала скрытое раздражение, а в последнее время – открытую неприязнь, готовую вот-вот выплеснуться наружу. И последний разговор с вором переполнил чашу терпения Дипломата. На словах он сделал вид, что согласился с требованиями зарвавшегося «дяди Коли», включая передачу ему «во временное пользование» своей любимой женщины, но мысленно уже поминал его за упокой.

Анжелика, словно догадавшись о том, что ее «продали», спешно собрала вещи и упорхнула на спортивном «мерседесе» из особняка своего «папочки», оставив у Маркова подозрение – а не установила ли хитрая журналистка скрытый микрофон в его гостиной.

После того как разъяренный Коля Архангельский несолоно хлебавши удалился восвояси, поставив Маркову ультиматум, Кирилл Валерьевич разыскал по телефону знакомого специалиста из охранной фирмы «Пинкертон» и пригласил его к себе в дом с целью выявления скрытых «жучков». И они тут же нашлись, не прошло и десяти минут! Все встало на свои места: резкий вираж Анжелики был теперь понятен и вполне оправдан.

Теперь, после выяснения причины столь стремительного исчезновения девушки, Маркову предстояло убедить Анжелику в том, что его согласие с условиями старика было всего лишь тонкой игрой, ставящей своей целью последующую месть. Необходимо было подумать и о физическом устранении Коли Архангельского. Старик совершенно зарвался и становился опасным.

Зная характер Анжелики, Марков решил на первое время ограничиться телефонными звонками к ней домой и в редакцию еженедельника «Невский репортер».

Пусть немного успокоится, думал он. Ничего страшного не произошло. Через неделю-две она как миленькая вернется в его комфортабельное гнездышко. К красивой жизни привыкают быстро. Уже завтра она поймет, чего лишилась. Что называется, почувствует разницу!..

На следующий день Кирилл Валерьевич выехал в Сестрорецк на встречу с человеком, который в считанные часы мог убрать старика таким образом, что милиции и в голову не придет усматривать в «совершенно очевидном несчастном случае» предумышленное убийство. На сиденье, рядом с местом водителя, лежал кейс с тридцатью тысячами долларов. За свою ювелирную работу Механик не брал меньше.

А сутки спустя, глубокой безлунной ночью, в пригородном местечке Санкт-Петербурга под названием Скачки, где в видавшем виды деревянном домишке жил «скромный пенсионер» Коля Архангельский, произошло замыкание электропроводки, вызвавшее моментальный пожар. Пламя занялось на кухне, где незамедлительно взорвался газовый баллон, усугубив положение до критического.

Сам же хозяин дома, якобы находясь в подпитии, не сразу очухался и понял, что случилось. А когда понял – было уже слишком поздно. Так и сгорел, бедолага, не выбравшись из геенны огненной. Прибывшие на место происшествия пожарные беспомощно развели руками – тушить этот огромный факел уже не было никакого смысла. Тем более что дом стоял на отшибе и перекинуться на соседние дома пламя не могло.

Уже с рассветом на пепелище начали рыться милицейские эксперты, не сразу распознавшие среди навала головешек и почерневших кирпичей обугленный труп хозяина.

На церемонию похорон собралось более сотни человек. Вся площадка перед кладбищем была заставлена дорогими иномарками. На лицах большинства из пришедших, в том числе на лице произносящего траурную речь у закрытого лакированного гроба с бронзовыми ручками авторитета по прозвищу Дипломат, которого вор любил, по его же словам, «как родного сына», были скорбные выражения. Однако некоторые, как ни старались выглядеть под стать основной массе, не могли скрыть радостного блеска в глазах.

Покинув кладбище, Кирилл Валерьевич сел в поджидавший его лимузин и, устало откинувшись на кожаную спинку заднего сиденья, тихо бросил шоферу:

– Домой. Не гони только, – после чего закрыл глаза и под приглушенный шорох шин погрузился в размышления.

Итак, Коля Архангельский находится там, где ему давно положено было быть, в могиле. Как прибрать к рукам нефтеперерабатывающий завод и «подвинуть» Вагиза Ахметова, он уже решил и отдал на сей счет соответствующие указания.

Теперь надо встретиться с полковником Карповым, объяснить ему, «кто есть кто», и заставить работать на себя. А потом вернуть Анжелику.

Глава 38

Субботним вечером полковник Карпов лежал на широком диване в гостиной своей вологодской квартиры и, дымя сигареткой, пялился сонными глазами на огромный экран «Сони».

Неожиданно мелодичной трелью напомнил о себе сотовый телефон.

Дотянувшись до стеклянного столика, полковник сгреб с него «мобильник» и легким нажатием кнопки откинул крышечку с микрофоном.

– Карпов слушает, – небрежно буркнул начальник тюрьмы, кладя сигарету на край пепельницы и приставляя телефон к левому уху. – Говорите…

– Олег Николаевич? – вкрадчиво поинтересовался незнакомый мужской голос.

– Да, он самый! – усмехнулся пребывающий в хорошем расположении духа полковник. – А вам нужен кто-то другой?

– Нет-нет, именно вы мне и нужны, – произнес незнакомец. – Вам привет.

От ваших южных друзей. Почему вы молчите, полковник? Или не понимаете. о чем я говорю?

– Нет, я… – растерялся на мгновение Карпов, удивленный столь неурочным звонком кого-то из людей Ибрагима. Но тут же в его душу холодной змеей вполз страх, вызванный постоянным ожиданием разоблачения, которое неизменно присутствует в подсознании каждого преступника. Олег Николаевич постарался взять себя в руки и, вернув предательски дрогнувшему голосу обычную для старшего офицера МВД жесткость, перешел в наступление. – А кто, собственно, звонит?! И про каких южных друзей вы мне говорите, черт побери?!

– Про тех, которым вы продаете товар, – спокойно, словно речь шла о «сникерсах», проявил свою осведомленность незнакомец. – Понимаю, какие именно слова и вопросы крутятся у вас на языке, поэтому сразу хочу внести полную ясность. Я не имею к вашим деловым партнерам никакого отношения, Олег Николаевич. Впрочем, так же как и к правоохранительным структурам, о которых вы тоже сейчас подумали. Скажем так – я человек, который знает о вас и вашем бизнесе все, от «а» до «я». Хотите убедиться, что я говорю правду? Пожалуйста!

Могу сразу же закрыть эту тему, назвав фамилию заключенного, с чьей помощью вы наладили во вверенном вам учреждении производство, скажем так, довольно эффективного лекарственного препарата…

– Хватит, остановитесь! с трудом справляясь с парализовавшим все тело страхом, резко бросил в трубку Карпов. – Я все понял. Похоже, вы действительно кое-что знаете, правда, не могу понять откуда. Что вы хотите, я скорее всего предполагаю…

– А вот на сей счет я не совсем уверен, Олег Николаевич! – позволил себе не согласиться с полковником таинственный собеседник. – Разумеется деньги тоже интересуют меня, но в значительно меньшей степени, чем… В общем, нам обязательно нужно встретиться, причем желательно сегодня. Про то, что вы должны быть один, без всяких «подстраховок» со стороны вашего компаньона и его замечательных ребят, надеюсь, говорить не обязательно. Со своей стороны тоже могу гарантировать отсутствие всякого рода неожиданностей. Мы – деловые люди, Олег Николаевич, и слишком дорожим своим стабильным положением, чтобы рисковать им по мелочам, ведь верно?!

– С вами трудно не согласиться, – тяжело вздохнул, поднимаясь с дивана, полковник. – Тогда уточните – где, когда?

– Через час возле автовокзала. Я сам найду вас. И если меня не слишком обрадует прием – ваше личное дело завтра же будет лежать на столе у директора ФСБ. Надеюсь, вы мне верите, что я основательно подготовился к нашему деловому разговору.

– Вне всяких сомнений!

Карпов почувствовал, что начинает потихоньку выходить из охватившего его первоначально оцепенения. В конце концов, ситуация более-менее прояснилась, и он понял главное: позвонивший ему человек не имеет отношения к «органам» и не собирается вступать в конфликт. А это уже кое-что! Скорее всего, думал полковник, он представляет неизвестные пока ему мафиозные структуры государственного масштаба, которые хотят предложить «сотрудничество», выражающееся в регулярном отстегивании солидного процента от прибыли, получаемой с реализации «препарата».

– Я буду на месте вовремя и один, – как бы ставя точку, произнес в трубку Карпов. – Где мы будем говорить? Прямо на месте, под дождем, или…

В ответ раздался щелчок и наступила гробовая тишина. Полковник тихо выматерился и, положив телефон обратно на столик, стал собираться на встречу с незнакомцем.

В просторном холле четвертого этажа кирпичного номенклатурного дома, где жил полковник, в креслах возле окна сидели два охранника из «Кедра». Один из них спал, откинувшись на спинку, другой читал какой-то детектив в яркой целлофанированной обложке.

Услышав, как открывается дверь квартиры полковника, парень отложил книжку и встал, вопросительно глядя на шефа, но тот сделал понятный и без слов жест, приказывающий оставаться на месте.

– Пойду подышу перед сном свежим воздухом, – сообщил охраннику Карпов, повторным жестом успокаивая и второго, проснувшегося и вскочившего на ноги «кедровца». – А вы оставайтесь здесь.

– Есть, оставаться здесь, – привычно отрапортовал любитель детективов.

Спустя минуту внизу тихо скрипнула, открываясь, дверь подъезда, и снова все стихло, До встречи с незнакомцем оставалось еще около получаса, но полковник пребывал в таком нервном возбуждении, что ему требовалось постоянное движение.

Поэтому он не воспользовался стоящей тут же, в гараже под домом, машиной, а решил пройтись до автовокзала пешком.

Моросил дождь, но Карпова это не пугало. Он с детства любил такую, как говорила его покойная мать, собачью погоду, когда можно было шлепать по лужам и вдыхать полной грудью влажный и необычайно свежий воздух.

Вологда словно вымерла. На всем пути от дома до городского автовокзала полковник встретил лишь нескольких человек. Остановившись под козырьком у входа в зал ожидания, Карпов огляделся. Никого. Он опустил мокрый воротник легкой спортивной куртки и прислушался.

С правой стороны послышался шум приближающейся машины. Яркий свет фар выхватил из темноты коренастую фигуру полковника и неприятно резанул по глазам.

Карпов непроизвольно прикрылся ладонью и отвернулся от приближающегося к автостанции темного джипа.

Мощная машина плавно притормозила прямо напротив начальника тюрьмы, и секунду спустя распахнулась правая дверь, приглашая его внутрь тускло освещенного салона. Немного поколебавшись, начальник тюрьмы вышел из-под козырька, подошел к машине и заглянул в салон.

За рулем джипа сидел мужчина лет сорока в кожаной куртке. Интеллигентный вид незнакомца как-то сразу воодушевил полковника и придал ему сил. Мужчина явно не был похож ни на мафиози, ни на киллера, по крайней мере такого, каким его себе представлял Карпов. Распахнув дверь пошире, полковник запрыгнул в джип и рухнул на тихо скрипнувшее под ним сиденье.

– Кирилл Валерьевич, – протянул руку незнакомец и совсем неожиданно для полковника улыбнулся спокойной, почти дружелюбной улыбкой. Карпов машинально сжал ладонь мужчины, лишь мгновение спустя запоздало подумав, что не надо было так торопиться с приветствиями. Ведь предстоящий разговор явно не сулил ничего приятного. Впрочем, раз его уже все равно «засекли» – какое это имеет значение?

В данной ситуации не он, увы, будет диктовать условия.

– Мне кажется, Кирилл… Валерьевич, – стараясь придать своему голосу твердость, буркнул полковник, – что не самое удачное время вы выбрали для разговора. – Карпов мельком взглянул на светящийся на приборной панели джипа зеленый циферблат электронных часов.

– А по-моему, в самый раз! – бодро ответил, трогая с места, Марков. – Тихо, спокойно, по крыше барабанит дождь, а в машине тепло и сухо. Что еще нужно, чтобы два деловых человека поняли друг друга и договорились о сотрудничестве? Я, Олег Николаевич, не буду вас долго томить, а посему сразу же перейду к главному. Видите ли, мне и моим сотрудникам стало известно о вашем отлично налаженном деле совершенно случайно. Хотя некоторые просчеты в плане сохранения конфиденциальности производства у вас все-таки имелись, и в дальнейшем я вам непременно о них расскажу и помогу избегать впредь… Но дело вовсе не в этом, а в том, что по существующему на настоящий момент налаженному порядку каждое частное предприятие, вне зависимости от того – легально оно работает или нет, должно иметь своих высоких и могущественных покровителей…

Так называемую «крышу»… Вам же спокойнее…

– И эту «крышу», как я понял, готовы предоставить мне именно вы…

Кирилл Валерьевич, – вздохнул, доставая сигареты и золотую зажигалку, Карпов. – Итак, я должен вам платить долю от моего бизнеса? Сколько, если не секрет?

– Не слишком много, – улыбнулся Кирилл Валерьевич, выруливая на прямую, как натянутая лента, и хорошо освещенную улицу в центре города. – Кстати, сколько у вас в среднем получается в месяц?

Вопрос был задан таким доверительно-задушевным тоном, словно заботливая мамаша спрашивала у вернувшегося из школы сыночка-отличника о том, сколько пятерок он сегодня получил. Карпов решил, что вешать лапшу на уши сидящему рядом с ним явно могущественному человеку нет ни малейшего смысла, ибо в случае выявления его корыстного умысла и присвоения части «законной» доли, причитающейся мафии, его неизбежно ждет серьезное финансовое – да только ли финансовое? – наказание. Что ж, с точки зрения беспощадного теневого бизнеса это справедливо. Кто не с нами – тот против нас.

Но природная жадность все-таки взяла свое, и полковник занизил получаемые им от продажи «препарата» доходы минимум на четверть.

– А я думал, что гораздо больше, – с оттенком разочарования в голосе протянул Кирилл Валерьевич. – Мощности вашего производства, как я понимаю, довольно ограниченны…

Вместо ответа Карпов только беспомощно развел руками.

– В таком случае для начала мы ограничимся суммой, скажем, в пятьдесят тысяч долларов в месяц, – подвел итог Кирилл Валерьевич, давая понять и голосом, и выражением лица, что делает наркодельцу в погонах полковника неслыханную скидку. – Возможно, в будущем появится возможность расширить производство и, используя, так сказать, ваше «ноу-хау», открыть еще одно дело вне стен тюрьмы.

Естественно, оно будет принадлежать вам. С несколько увеличенной долей нашего участия…

– Как я должен передавать деньги? – решил побыстрее уточнить детали Карпов, подсчитав, что условия «крыши» для него вполне приемлемые.

– Вот номер банковского счета в санкт-петербургском банке «Возрождение».

– Кирилл Валерьевич вытащил из нагрудного кармана пиджака и протянул полковнику визитку с цифрами. – Раз в месяц всю сумму будете переводить туда. Если вдруг деньги не поступят до десятого числа следующего месяца, то каждые дополнительные сутки вам обойдутся в десять тысяч баксов.

– Круто! – пробормотал себе под нос начальник тюрьмы, убирая карточку в бумажник.

– Нормально, – примирительно изрек Кирилл Валерьевич, сладко улыбнувшись. – Если деньги станут поступать регулярно – никаких проблем. Мы люди тактичные и не будем всякий раз напоминать о себе.

Джип, недовольно урча двигателем, остановился на светофоре. Марков терпеливо дождался разрешающего зеленого света и только после этого отпустил педаль сцепления, устремляя машину вперед.

– Теперь о втором деле, о котором я вам намекнул еще по телефону, – после непродолжительного молчания нарушил тишину Кирилл Валерьевич. – Вы, конечно, знаете, что на месте вашей тюрьмы раньше находился православный мужской монастырь. Не сомневаюсь в этом. Но про то, что все драгоценные предметы религиозного культа до сих пор хранятся в его стенах, вам, уверен, ничего не известно.

Натолкнувшись на изумленный взгляд полковника, Кирилл Валерьевич утвердительно кивнул.

– Да, Олег Николаевич, как ни странно, но бывают еще в нашей скучной жизни удивительные неожиданности! И одна из них только что стала вам известна.

Видите, как вам доверяют, если решили сразу же посвятить в такие интересные и необычные подробности истории… Дело в том, что, придя к власти, большевики стали грабить попов, отнимая у них золотишко и другие ценные реликвии. И уж тем более незавидная участь ждала монастырь на Каменном, поскольку именно там было решено организовать острог для политически близоруких соотечественников! Тогда старик, настоятель монастыря, спрятал все ценные иконы, золотишко, книги и прочую драгоценную дребедень в тайник и даже под страхом смерти не рассказал о нем прибывшим для экспроприации чекистам. За что и поплатился жизнью. И вот совсем недавно нам совершенно случайно стало известно место, где до сих пор лежат и терпеливо дожидаются своего часа все эти сокровища, цена которых, даже приблизительная, может показаться весьма внушительной не то что рядовому пенсионеру, но и таким серьезным деловым людям, как мы с вами, Олег Николаевич!

Что, не слишком верится, да?! – рассмеялся Марков.

– Еще бы! – фыркнул Карпов, раздавливая в пе-нельнице сгоревший до фильтра окурок. – Детская Сказочка, да и только! Пока не увижу все это собственными глазами, не поверю!

– Именно к тому я и веду наш с вами разговор, – согласился Кирилл Валерьевич. – У меня есть указания на точное место, где находится вход в подземелье. Нам необходимо вместе проникнуть туда и убедиться, что сокровища существуют. И желательно сделать это побыстрее, поскольку у меня есть подозрения, что о местонахождении тайника может стать известно серьезным государственным организациям… Если они доберутся до вашего учреждения первыми, то мы… – Марков умышленно сделал ударение на слове «мы», давая полковнику понять, что у того тоже имеется личный интерес в успешном завершении поисков, – лишим себя очень приличного состояния! Разве можно быть такими расточительными, Олег Николаевич?

– Думаю, вряд ли. – Карпов вдруг почувствовал, что пропасть между ним и неожиданным ночным визитером, так бесцеремонно вторгшимся в его спокойную и сытую жизнь, начинает быстро сужаться.

– Тогда нам нужно как можно быстрее проникнуть в ваше неприступное, строго охраняемое учреждение, «провести ревизию» находящихся в подземелье ценностей и переправить их в надежное место с целью последующей продажи. За покупателями дело не станет. У нас обширные связи с коллекционерами дальнего зарубежья…

– Да, но есть ли гарантия, что… – запнулся Карпов, – вы…

– Вы в обиде не останетесь, Олег Николаевич, это я могу гарантировать твердо! – не дал ему договорить Дипломат и лукаво улыбнулся своему расплывчатому отражению в мокром ветровом стекле джипа.

– Даже не знаю, Кирилл… Валерьевич, что вам и сказать, – обескураженно покачал головой полковник. – Слишком много информации обрушилось на меня за эти несчастные тридцать минут. Надо ее как-то переварить, обдумать…

– Пока вы будете думать, вам позвонят из Москвы и скажут, чтобы готовились к встрече гостей-экспертов, – жестко произнес Марков. – Так что будет поздно что-либо предпринимать! Давайте-ка лучше обговорим все детали именно сегодня, сейчас, не выходя из этой машины! Не возражаете?..

Глава 39

Вопреки данному мной Карпову обещанию я не вернулся на остров ни через десять, ни через пятнадцать дней. Рана долго не заживала, и лишь по прошествии четырех недель Толмачев поставил на выписке свою размашистую закорючку и сообщил, что будет звонить на Каменный, чтобы за мной завтра прислали машину.

К такому известию я отнесся с энтузиазмом. С момента прочтения письма настоятеля я буквально горел желанием поскорее добраться до своего домика и, спустившись в замаскированное подземелье, выяснить – на месте ли бесценные реликвии.

От подполковника Захарова я узнал, что вместо погибшего при загадочных обстоятельствах тюремного доктора Семена Ароновича на остров прислали нового, совсем молодого врача. Именно он и должен был забрать меня из больницы.

На следующее утро заглянувший ко мне в палату Толмачев сообщил, что полчаса назад он повторно звонил на Каменный и майор Сименко подтвердил: уже час назад за мной выслали машину. Сопровождать меня было поручено двум охранникам и новому врачу Шеханову.

Я искренне поблагодарил главврача за «ремонт» моего уже в который раз «подрихтованного» с помощью огнестрельного оружия организма и стал собирать вещи.

Удивительно, но факт: за все время нахождения вне стен тюрьмы я привык к ее обитателям, для некоторых из которых приобщение к вере, пусть номинальное и поверхностное, стало единственным лучом света и надежды! Только сейчас я по-настоящему осознал, что действительно нужен им! Я вспоминал слова моего духовного наставника, отца Сергия, который говорил, что не больные телом в первую очередь нуждаются в лекаре, но больные духом, и только сейчас постиг истинный смысл этих мудрых слов. И в том, что я оказался в этих страшных стенах, среди этих страшных людей, несомненно, был Божий промысел…

Перед отъездом я в последний раз прошелся по больнице, попрощался с теми, с кем мне приходилось общаться на протяжении последних двух месяцев, а потом вышел во двор, опустился на сырую после прошедшего ночью дождя, грубо сколоченную из досок скамейку и стал дожидаться автобуса.

Я снова думал о письме последнего настоятеля своему брату в Афины и о том, каким образом оно попало в руки молодой журналистки. Ответить на этот вопрос могла только она сама, но от девушки не было никаких вестей. Несколько раз я пытался созвониться с редакцией ее еженедельника по номеру телефона, данному мне подполковником Захаровым, но каждый раз слышал в трубке лишь длинные, унылые гудки. Оставалось надеяться, что Анжелика или ее друг сами дадут о себе знать. Не может такого быть, чтобы людей, посвященных в неожиданно воскресшую из небытия тайну отца Амвросия, не интересовала дальнейшая судьба хранящихся в подземном тайнике сокровищ! Тем более учитывая их профессию.

Через минут пять рядом со мной присел главврач, полковник Толмачев. И, словно читая мои мысли, пробормотал, доставая из кармана халата мятую пачку «Беломора»:

– Интересно, как там сейчас эти питерские ребятки-журналисты?.. Здорово им досталось, не дай Бог никому такой командировочки!

– Будем надеяться, что с ними все в порядке. Вы же сами говорили, что ребята выкарабкаются, – ответил я уклончиво.

– Должны, обязательно должны! – кивнул врач, чиркая спичкой о затертый бок бумажного коробка и медленно прикуривая от прикрытого ладонью дрожащего пламени. – Иначе меня можно лишать… как это у вас, священников, говорят… сана хирурга и гнать с работы поганой метлой! Кстати, есть кое-какая информация из прокуратуры, по делу Завьялова. Ребята там толковые работают, профессионалы… Всего за месяц до многого докопались! Следствие, правда, еще не закончено, но у меня там приятель трудится… В общем, заказчиками побега смертника выступали боссы русской мафии, живущие аж в самих Штатах. Во дела!

Завьялов этот какое-то время банком руководил и, видимо, припрятал чужие денежки. В такие закрома, что приятелям-бандитам без его участия никогда до них не добраться. И, видно, сумма фантастическая, раз кое-кто решился вложить средства в организацию его побега. И как же ловко, стервецы, все продумали!

Если бы не вы, отец Павел, то этот убивец сейчас грел бы пузо где-нибудь в Майами со шлюхой в обнимку. Не вышло!

– Я думаю, доктор, вы сильно преувеличиваете мою роль в предотвращении побега Завьялова, – откликнулся я. – Возможно, если бы я не вмешался, охранники смогли бы освободить девушку, не причинив ей вреда… А я все испортил.

– Охранники?! – воскликнул, всплеснув руками, Толмачев. – Да эти недоноски льют мимо унитаза, не то что попасть в бандита, который беспомощной девчонкой шкуру свою прикрывает! Так что, батюшка, вам себя упрекать не нужно.

Все могло быть гораздо хуже…

Полковник посмотрел на меня, видимо ожидая какого-нибудь ответа, но я предпочел промолчать. Я вдруг в который раз вспомнил незадачливого торговца морфием и его хитро продуманную исповедь, рассказать хотя бы десятую часть которой я не имел права никому, даже сейчас, когда доктора уже почти месяц нет среди живых…

В дальнем конце двора, за двухэтажным грязно-желтым зданием котельной заскрипели, отъезжая в сторону, тяжелые автоматические ворота, отделяющие территорию тюремной больницы от внешнего мира. Через пару минут из-за угла показался забрызганный грязью бежевый микроавтобус, в чьей принадлежности к автопарку тюрьмы особого назначения сомневаться не приходилось.

Микроавтобус сделал полукруг и остановился возле главного входа в больницу.

Из открывшейся боковой двери на мокрый асфальт выпрыгнул Игорь – высокий светловолосый охранник, одетый в черный штатский костюм и светлую рубашку с галстуком. Вслед за ним показался незнакомый мне молодой парень в джинсах и свитере, с папкой в руках. Он сразу же направился к нам с Николаем Арсеньевичем, в то время как «кедровец», небрежно кивнув нам, поспешил скрыться в здании, видимо направившись к начальнику учреждения за предписаниями по поводу моей выписки. Парень подошел ко мне и, мельком взглянув на главврача больницы, представился:

– Шеханов, Алексей. Новый врач спецобъекта на острове Каменном. А вы, конечно же, отец Павел. Как себя чувствуете, батюшка?

– Спасибо, все в порядке, – ответил я, чуть иронично улыбнувшись. – Познакомьтесь, Алексей, – полковник Толмачев. Главный врач этого закрытого «санатория».

– Очень надеюсь, что наши встречи будут редкими и не слишком продолжительными! – по-дружески пожимая протянутую руку полковника, пошутил Шеханов.

– Тогда забирайте своего батюшку и – счастливого пути! – поддержал шутку молодого врача Толмачев. – Только дождитесь своего сопровождающего с медицинской выпиской…

Вскоре Игорь вернулся, протянул Шеханову какую-то тонкую картонную книжечку, видимо историю моей болезни, и предложил нам занимать места в автобусе.

Через несколько минут мы уже неслись по шоссе в другой мир, узнать о жизни которого, к счастью, суждено лишь единицам.

Когда под колесами нашего микроавтобуса загудел соединяющий остров с берегом деревянный мост, я внезапно почувствовал непреодолимое желание немедленно закрыть вопрос о тайнике, спустившись в подземелье сразу же после того, как окажусь в доме настоятеля.

– Прибыли! – бодро произнес молодой доктор, когда автобус остановился внутри каменного мешка, ярко освещенного со всех сторон мощными лампами дневного света.

Впустившие нас ворота закрылись, и микроавтобус был окружен группой парней из «Кедра» с направленными на нас автоматами. Все, как всегда, – напряженные, готовые в следующую же секунду выполнить команду офицера плечистые фигуры охранников в черных масках. Один из них подошел к автобусу, распахнул боковую дверь и оглядел водителя, доктора и меня. Под тканью маски растянулись в улыбке губы старшего лейтенанта Олега Матушкина. Я сразу же узнал его по глазам.

– С возвращением, отец Павел! – бодро произнес охранник, отступая в сторону и движением руки давая команду открыть вторые ворота «шлюза». – Как самочувствие?

– Спасибо, Олег, все в порядке. Как у