Book: Игра в гестапо



Игра в гестапо

Taken: , 1

От автора

Автор считает своим долгом предупредить: все события, описанные в романе, вымышлены. Автор не несет никакой ответственности за возможные случайные совпадения имен, портретов, названий учреждений и населенных пунктов, а также какие-либо иные случаи непредсказуемого проникновения чистого вымысла в реальность.

Taken: , 1

Часть первая

ЯБЛОКО РАЗДОРА

1

Когда жена повышала голос, Курочкин с тоской думал о том, что супруга капитально ошиблась в выборе профессии. Ей следовало бы работать не в бухгалтерии издательства, а как минимум в службе громкого оповещения Управления гражданской обороны, где носить чин не ниже полковничьего. Голос, который жена неэкономно расходовала всего лишь на громовое «Дми-и-и-трий!», можно было бы тогда использовать с гораздо более высоким КПД, – например, вместо сирены на случай объявления учебной тревоги. Курочкин очень ярко представлял себе, как при первых завываниях его Валентины жители всего микрорайона трусливо втягивают головы в плечи, хватают детей, документы, теплую одежду и запас продовольствия на три дня, а затем дисциплинированно мчатся в бомбоубежище, дабы переждать там ядерную атаку вероятного противника.

К сожалению, никакого убежища от родной жены у самого Курочкина не было: маленький чуланчик два на три метра, где Дмитрий Олегович выклянчил себе место для мини-лаборатории, не имел никакой защиты от прямого попадания супруги. Дверь в чуланчик лишена была даже намеков на задвижку, – чтобы Курочкин не обольщался по поводу своих прав и обязанностей в семье…

– Дми-и-и-трий! – раздалось уже совсем рядом.

Задребезжали на полках пустые реторты и склянки с препаратами. Завибрировали тигельки на краю стола. Гулко отозвался жестяной кожух старенького вытяжного шкафа. Мутная капля сорвалась с конца пипетки и вместо предметного стеклышка микроскопа угодила прямо на брюки. На его любимые синие домашние брюки.

– Черт… – прошептал Курочкин, не без любопытства наблюдая, как едкая дрянь из пипетки деловито пожирает органический краситель. Через пару секунд в ровном океане брючной синевы возник остров цвета Гренландии на школьном глобусе. Формой возникший остров напоминал почему-то Мадагаскар. Эпоха Великих географических открытий таким образом продолжилась, но брюки были испорчены. Впрочем, нет худа без добра: теперь-то и ежику ясно, что препарат нуждается в доработке. В таком виде он элементарно непригоден для перорального применения, поскольку эта гадость первым делом сожжет слизистую рта. Сукины дети! Этих горе-фармацевтов из «Витакса» неплохо было бы накормить хоть разок их собственными безумными снадобьями. Для профилактики будущих глупостей. Подобное, как известно, лечится подобным.

Дверь в чуланчик распахнулась. Курочкин поспешно задвинул под стол ногу с белым пятном на коленке, чуть не опрокинув при этом термостат – ценный прибор, который Дмитрий Олегович вынес с институтской свалки. По правде говоря, ценный прибор пока не работал, и Курочкин использовал его в качестве сейфа. Круглая дверца термостата с тихим недовольным лязгом приотворилась, оттуда начала вываливаться пластмассовая коробочка с опытными образцами.

– Вот ты где! – произнесла Валентина таким тоном, словно бы ожидала найти мужа в каком-нибудь другом месте квартиры. Например, в холодильнике или на антресолях среди старой одежды.

– Вот я где, – на всякий случай подтвердил Курочкин, преданно глядя на жену. Правой рукой, нырнувшей под стол, он сумел подхватить коробочку и засунуть ее в карман брюк, а правой ногой – прихлопнуть дверцу взбунтовавшегося сейфа.

– Работаешь, – уличила Валентина.

– Нет… Ну так, немножко, – отозвался Курочкин, изображая на пальцах размеры сегодняшней работы. Буквально с ноготок.

– Трудишься в выходной день, – с нажимом уточнила супруга. Тигельки на краю стола вновь жалобно звякнули.

– Э-э, доделываю… – с покаянной миной согласился Дмитрий Олегович. – Понимаешь, Валечка, эти идиоты из «Витакса» выбросили на наш рынок одно патентованное средство…

– Это ты у меня идиот, – проникновенно объявила Валентина. – Патентованный. Поглядите-ка на морального урода, на которого я сдуру польстилась двадцать три года назад. Мало ему шестидневной рабочей недели в его поганой конторе, – он еще ухитряется брать свои порошки и капли домой. Ни копейки лишней с этого не имея. При зарплате, которой хватает на неделю, если питаться одними макаронами… Разве не идиот? – Супруга обвела глазами лабораторное имущество, призывая в свидетели своей правоты курочкинские реторты, микроскоп и вытяжной шкаф. Испуганное оборудование в который уже раз послушно завибрировало в такт словам Валентины. «Жалкие трусы, – с горечью подумал Курочкин. – И вы – с ней заодно!»

Жена несколько приуменьшила размеры его зарплаты, однако в принципе была права. НИИ экспериментальной фармакологии, где Дмитрий Олегович сидел на ставке старшего научного сотрудника, не баловал высоким жалованием, зато загружал своих служащих под завязку. Ежемесячно на внутреннем рынке возникало несколько десятков новых препаратов, которые в лучшем случае могли оказаться бесполезными, а в худшем – небезопасными. Каждое снадобье нуждалось в элементарной проверке, однако дураков, согласных вкалывать день и ночь за государственное пособие, в родном НИИ становилось все меньше и меньше. Народ уходил в частные фирмы на непыльную работенку консультантов, и после каждого объяснения с супругой Курочкин честно завидовал счастливцам. Однако почему-то все равно оставался в числе немногих могикан, приходящих на службу в девять и уходящих только после восьми. Должно быть, Курочкину просто нравилась его работа. Его вдохновляла возможность удовлетворять свое научное любопытство даже за маленькую зарплату. Возможно, это и было самым настоящим сумасшествием. Курочкин даже иногда намеревался пойти и провериться у психиатра, не псих ли он.

– Значит, так, – сурово сказала Валентина, дождавшись, пока все имущество в чуланчике засвидетельствует почтение истинной хозяйке квартиры. – Опыты прекращаются. Сейчас получишь деньги и немедленно отправишься в магазин за яблоками…

– За яблоками? – удивленно переспросил Курочкин. Перед глазами его возникла вдруг картинка: Адам, Ева, древо и Змей. Неужто Валентина решила провести сеанс познания Добра и Зла при помощи магазинных фруктов?…

– Для яблочного пирога, – вывела его из транса супруга. – Сегодня вечером у Терехиных серебряная свадьба. Мы с тобой приглашены, обалдуй!

Курочкин искоса глянул на микроскоп. Бросать опыты ужасно не хотелось, тащиться вечером к Терехиным – тем более. Глава семейства был краеведом-любителем. Рассказами о древних камешках и черепушках он мог насмерть уболтать любого.

Пока Дмитрий Олегович мысленно перебирал варианты, как бы вернее отбояриться от несвоевременного поручения (а заодно – и от попадания в лапы краеведа), супруга легко вытащила его из уютной тесноты рабочего чуланчика, сунула ему в руку полиэтиленовый пакет с устрашающей физиономией и несколько купюр. Сумма, даже на взгляд малосведущего в ценах Курочкина, была мизерной.

– Хватит, хватит, – успокоила его Валентина. – Я все хорошенько рассчитала, должно хватить… Бухгалтер я или кто?

Вопрос не требовал ответа. На беду Курочкина, жена была знающим бухгалтером. Не доверяя мужу сдачу, она выдавала денег на покупку тютелька в тютельку. Заначка исключалась.

– Возьмешь самых дешевых, понял? – между тем инструктировала супруга. – Все равно в пирог. Если в ближайшем магазине нет, пойдешь в другой, на Автозаводской! И не вздумай покупать у кавказцев. У них – зверские цены и вообще… Подозрительные типы, по глазам видно. Недаром их милиция гоняет.

В отличие от жены, Курочкин ничего против кавказцев не имел. Люди как люди. В другое время он бы рискнул осторожно поспорить с Валентиной. Но не сейчас. Сейчас важнее было, пока не поздно, пресечь на корню идею с пирогом и таким образом избежать культпохода к Терехиным.

– Видишь ли, Валечка, – осторожно проговорил Дмитрий Олегович. – Я, разумеется, могу сходить в магазин, но… У яблок в конце октября есть одно неприятное свойство…

– А что такое? – мигом насторожилась жена. Только лишь в одной области домашнего хозяйства она более-менее доверяла мужу. Особенно после того случая, когда импортное масло, заранее при помощи трех химтестов признанное Курочкиным несвежим, таковым же и оказалось на вкус. Последнее, кстати, обнаружилось лишь в тот момент, когда с конвейера сошел пятидесятый бутерброд для масштабного юбилея директора издательства, главного начальника Валентины по службе.

– Серотонин, – с озабоченным видом обронил Курочкин. – Самый опасный из биогенных аминов, и как раз в эту пору активно накапливается в яблочной мякоти…

Дмитрий Олегович не обманывал жену, только слегка преувеличивал. Серотонин был действительно довольно вредным для человека природным токсикантом, однако лишь в том случае, когда человек умудрился бы в один присест слопать килограммов десять свежих яблок. Правда, до этого у него был бы максимальный шанс пострадать от обычного расстройства желудка.

– И на что влияет этот твой серый танин? – наморщив лоб, принялась допытываться супруга.

Курочкин с трудом подавил желание соврать, будто бы этот токсикант очень вреден при остеохондрозе. Остеохондроз в кратком списке Валентининых хворей занимал почетное первое место, а жена очень уважала свои болезни. Увы, крупное вранье в профессиональной области было для Курочкина непереносимо.

– Вещество обладает сосудосуживающим эффектом, – отчеканил он как по писаному.

Валентина задумалась. Отказываться от идеи серебряно-свадебного пирога для Терехиных ей очень уж не хотелось.

– Ничего, – решила она, наконец. – От яблок еще никто не умирал. Добавим к этому продукту еще бутылочку коньячку из моих запасов – и полный порядок. Танин этот твой сосуды сужает, коньяк расширяет. Так на так выходит… Давай-ка двигай в магазин.

Курочкин про себя чертыхнулся, но поздно: жена все-таки приняла решение, теперь ее и трактором не сдвинешь. Нечего и пытаться. Через полминуты он уже топтался у двери, почти смирившийся со своей участью.

– Не позже двух чтобы был дома, – напутствовала Валентина. – Иначе пеняй на себя.

– У меня, между прочим, часы сломались, – пробормотал Курочкин в последней отчаянной попытке уцепиться за порог родной квартиры.

– Будешь спрашивать время у прохожих, не маленький, – пресекла жалкое подобие бунта супруга. – Хотя… Ну-ка, подожди! – Валентина скрылась в своей комнате и вскоре вернулась оттуда с будильничком в руках. Курочкин и опомниться не успел, как древний бабушкин агрегат на двух с половиной камнях был с помощью желтой ленточки прилажен у него на груди. Дмитрий Олегович сразу ощутил себя коровой, которой только что повесили на шею колокольчик. «Это уже слишком! – решительно подумал он. – Я – кандидат медицинских наук, а не какая-нибудь буренка!»

– Я… – протестующе начал было Курочкин. И тут же заметил, что жена мрачно изучает белое пятно Мадагаскара на его брючине. – Я… пошел, – торопливо произнес фармацевт и, не дожидаясь лифта, поскорее зашлепал вниз по лестнице. На каждой ступеньке будильничек больно барабанил по груди, словно второе сердце, наспех пришитое дурными хирургами снаружи.

– Потеряешь деньги – лучше домой не приходи! – донеслось ему вслед. Металлические карманы почтовых ящиков, науськанные голосом Валентины, прогудели Курочкину нечто невнятное, но грозное.

«Чтоб вам заржаветь, сволочам! – про себя посулил ящикам Дмитрий Олегович, крепко сжимая купюры в кулаке (угрожать жене он не рискнул бы даже мысленно). – Не надейтесь, железные гады, не потеряю!»

И, действительно, деньги Курочкин не потерял. Зато очень быстро лишился покупки.

Произошла эта маленькая трагедия в двух шагах от продмага, безуспешно борющегося за звание супермаркета. Стоило Курочкину загрузить в пакет два килограмма честно приобретенных яблок – рябых, неопрятных на вид и фантастически дешевых, – как Дмитрий Олегович расслабился, утратил бдительность и моментально расплатился за свое легкомыслие.

Серая иномарка, наплевав на зеленый глазок светофора, вынырнула откуда-то сбоку в ту самую секунду, когда Курочкин дисциплинированно переходил дорогу, обнимая двумя руками яблочный пакет. Навряд ли водитель иномарки имел намерение поиздеваться над неуклюжим пешеходом или тем более – на него наехать. Очевидно, что он просто упустил время и бибикнул только тогда, когда у пешехода осталось всего одна возможность спасти свою неуклюжую жизнь: резко отпрыгнуть в сторону, на тротуар.

Курочкин отпрыгнул и спас себя, но не яблоки. Два десятка рябых кругляшей весело просыпались на проезжую часть и тут же погибли под колесами грузовиков и легковушек, выпущенных на свободу замигавшим красным огоньком. Раз – и вместо купленных фруктов образовалась только желтая кашица на асфальте. Курочкин тупо проследил, как серая автомашина – виновница его несчастья – проехала еще метров триста, свернула на боковую улочку и затем скрылась в подворотне рядом с магазином игрушек «Буратино».

– Мужчина, не у вас яблочко упало? – поинтересовалась проходящая мимо дама в песочного цвета плаще. Тут только Курочкин заметил, что к ногам его подкатился одинокий кругляш. Самый маленький, сморщенный и пятнистый. Дмитрий Олегович сосредоточенно поднял последнее яблоко, осмотрел его и прицельно метнул в ближайшую урну. Туда же через секунду отправился скомканный пакет. Ситуация складывалась почти безнадежная. Денег больше не было, яблок для жениного пирога – тоже. Курочкин представил себе, как сейчас вернется домой. Как пролепечет Валентине, что купленные фрукты стали жертвой дорожно-транспортного происшествия. Как услышит в ответ тысячекратно слышанное от супруги презрительное словечко «обалдуй». На мгновение он пожалел, что успел отпрыгнуть слишком резво: лежал бы сейчас на дороге в окружении прохожих и не вызывал ничего, кроме сочувствия. А лихач из серой иномарки, уже арестованный нашим лучшим в мире ГАИ-ГИБДД, весь в слезах и соплях давал бы показания строгому, но справедливому автоинспектору… На этом месте Курочкин стреножил похоронные фантазии, сообразив, что переборщил. Справедливый автоинспектор – это уже чересчур.

Дмитрий Олегович машинально улыбнулся своей невероятной выдумке и обрел, наконец-то, возможность рассуждать логически. Кроме самого простого и неприятного варианта номер 1 – вернуться домой и покаяться, – существовал ведь и вариант номер 2 – добыть где-нибудь необходимую сумму денег и закупить яблоки вторично. Правда, нигде поблизости не проживал никто из знакомых, у кого можно было бы конспиративно занять. А соседи, одолжившие бы, пожалуй, такую малость непьющему фармацевту из второго подъезда, не удержались бы и настучали жене. Тогда вышло бы еще хуже. Курочкин с налету отверг идеи продать что-нибудь из одежды, пристроиться на углу просить милостыню или ограбить банк, а затем ему в голову вдруг явилась мысль – простая, как и (по слухам) все гениальное. Да почему, собственно, он, Курочкин, должен чего-то изобретать? Пусть-ка раскошелится водитель сволочной иномарки, человек наверняка не бедный. Кроме того, Дмитрий Олегович слышал штук десять анекдотов про новых русских, которым де свойственна этакая купеческая щедрость. Вдруг автоводитель великодушно признает вину, войдет в положение?

Рассуждая таким манером, Курочкин за пять минут повторил маршрут иномарки, добрался до магазина «Буратино», вошел в подворотню и уже приготовил на лице соответствующую моменту гримасу – то ли решительную, то ли обиженную.

Серая иномарка и впрямь оказалась там: в тихом и безлюдном внутреннем дворике. Одна боковая дверца была широко распахнута, как будто водитель так поспешно выпрыгнул и сбежал, что не потрудился закрыть салон. «Если его там нет, я подожду, – подумал Курочкин, приближаясь к иномарке. – И когда он вернется, я попрошу… да нет, я потребую…»

Ждать, однако, не понадобилось. Водитель никуда не убежал, он спокойно сидел, откинувшись на спинку переднего сиденья, и даже не пошевелился, когда Дмитрий Олегович подошел поближе.

– Эй!… – громко сказал Курочкин, но через секунду понял, что с просьбами или требованиями он безнадежно опоздал…

2

Второго покойника ошарашенный Курочкин заметил лишь через несколько секунд, когда приступ столбняка миновал и к Дмитрию Олеговичу частично вернулась способность двигать руками и ногами и даже оглядываться по сторонам. Труп номер два приютился в тени дерева неподалеку от открытой дверцы машины, уставив безжизненный глаз на серый лакированный бок иномарки. На месте другого глаза зияла кровавая воронка в половину лица, отчего голова убитого приобретала сходство с муляжом головы из кабинета сравнительной анатомии. Правда, красной краской создатель муляжа распорядился крайне неэкономно. Вместо того чтобы обозначить лицевые мышцы, сухожилия и извивы кровеносных сосудов легкими алыми штрихами, художник упростил себе работу, щедро разбрызгав краску где попало. Кроме лица, кровь-краска заодно выпачкала ствол дерева, измазала кожаную куртку мертвеца, заляпала его джинсы и подтекла под штиблеты. За одну только испачканную куртку живой человек (например, Курочкин) получил бы оглушительную выволочку от жены (например, Валентины), зато мертвому все было нипочем: преимущество покойников – не обращать внимания на порчу гардероба и на семейные скандалы. Сантиметрах в десяти от покрасневшей обуви валялся длинноствольный черный пистолет с серебристой рубчатой нашлепкой на дуле. «Глушитель!» – сразу догадался Курочкин. Почти такой же пистолет с глушителем зажат был в неподвижной руке водителя серой иномарки; на груди водителя тоже успело расплыться красное пятно размером с чайное блюдце. В воздухе еще припахивало порохом, который, похоже, был ароматизирован экстрактом чистой лактозы и потому после сгорания оставлял не кислый, а приторно-сладкий задах. Как у свежего яблочного пирога, чуть перестоявшего в духовке.



«Вот тебе и сходил за яблочками! – возникла в мозгу Курочкина глупейшая фраза. – Вот и сходил за яблочками. Вот тебе, понимаешь, и сходил…» Глядя на пистолеты, Дмитрий Олегович припомнил вдруг словосочетание «американская дуэль». Курочкин не очень-то любил смотреть вестерны, но из тех, что видел по телевизору, вынес для себя простое правило этой ковбойской игры: побеждает тот, кто выхватит свой револьвер первым. Двое убитых стрелков были, вероятно, ковбоями одинаковой квалификации, поэтому выигравших в поединке не оказалось. Как и проигравших. Должно быть, именно такая ситуация на спортивном языке называется боевая ничья – победила дружба, приз уходит к телезрителям…

Любопытство исследователя пересилило страх, и Курочкин мелкими шажочками паралитика приблизился к призу, ставшему яблоком раздора двух одинаково умелых стрелков. Строго на середине воображаемой прямой линии, которой Дмитрий Олегович мысленно соединил двух поверженных ковбоев, лежал портфель системы дипломат. Самого заурядного вида. У Курочкина дома остался примерно такой же, даже поновее; просто у этого было побольше замочков, гвоздиков-штырьков рядом с рукояткой, всяческих подковок на углах и прочей скобяной дребедени. Дмитрий Олегович осторожно наклонился над дипломатом, твердо зная, однако, что никакое любопытство все равно не заставит его коснуться пальцами поверхности. Он, Курочкин, не такой уж дурак, чтобы на месте преступления оставлять свои отпечатки пальцев. Самое правильное, что ему сейчас нужно делать, – это бежать прочь от серой иномарки, пистолетов, покойников и загадочного чемоданчика. Бежать как можно… Дмитрий Олегович еще не успел произнести про себя слово скорее, как правый рукав его пиджака неожиданно зацепился за один из металлических гвоздиков. О, черт, только не это! Курочкин испуганно отдернул руку – дипломат дернулся вслед за ней, не желая отпускать рукав. Проклятый гвоздик впился в суровую пиджачную ткань, как клещ.

Валентина всегда выбирала для мужа неказистую на вид, но очень прочную одежду – в целях экономии семейного бюджета. Самыми страшными врагами Дмитрия Олеговича в плотной уличной толпе давно уже стали разнообразные предметы ручной клади у соседних граждан, особенно если предметы обладали острыми колющими выступами, а их хозяева, в свою очередь, – физической силой. Стоило Курочкину попасть на крючок, как его норовили утащить в сторону, противоположную его маршруту. На днях острая заклепка в виде цветка на сумочке мрачной дамы с внешностью Брунгильды вынудила Дмитрия Олеговича почти целый квартал плестись за хозяйкой сумочки как привязанному. На робкие просьбы остановиться, оглянуться и освободить его плащ Брунгильда отвечала презрительным молчанием, и лишь когда Курочкин рискнул повысить голос, дама со словами «Отстань, маньяк!» залепила ему основательнейшую плюху – да так, что бедный Дмитрий Олегович вместе с заклепкой отлетел к ближайшей девятиэтажке и впечатался в стену. Вдобавок тем же вечером Курочкин был подвергнут пристрастному допросу не по-хорошему внимательной Валентины, которая твердо вознамерилась дознаться, что означает металлическая розочка на мужнином плаще и не пахнет ли тут, упаси боже, супружеской изменой…

Курочкин застонал и вновь попытался освободиться от портфеля. Впустую! Окаянная находка, впивавшаяся в рукав, сулила такие неприятности, какие Дмитрию Олеговичу и не снились. В дипломате могла, к примеру, быть бомба – килограммов десять (судя по весу) тринитротолуола с запалом и с часовым механизмом. Стоило подумать о бомбе, как Курочкин услышал доносящееся из дипломата тиканье, громкое и отчетливое. Дмитрий Олегович помертвел, обреченно сказал себе: «Ну, вот…» – и тут сообразил, что зловещее «тик-так, тик-так» исходит не от портфеля, а от его собственного будильника на ленточке. Тотчас же ученый-исследователь Курочкин, пробившись сквозь пелену страха обычного гражданина Курочкина, привел последнему несколько убедительных доказательств неприсутствия в дипломате бомбы. На переходящий приз десятикилограммовая упаковка даже лучшего тротила все-таки не тянула, и вообще довольно глупо со стороны ковбоев было бы дырявить друг друга из пистолетов с глушителями за сомнительное удовольствие единолично быть разорванным на куски взрывным устройством.

Ладно, допустим, здесь не бомба. Однако и без нее положение Дмитрия Олеговича было аховым. В любую секунду во дворе могли бы появиться люди и обнаружить Курочкина в одной компании с трупами и с чужим дипломатом. И без отпечатков курочкинских пальцев каждому стало бы ясно, что именно тип, захвативший чужую собственность, предварительно разделался с ее бывшими хозяевами. А потом – милиция, следствие и суд. Подсудимый, признаете ли вы себя виновным в убийстве двух человек? Речь прокурора, слезы Валентины, высшая мера. Вот тебе и сходил за яблочками.

Дмитрий Олегович до того явственно представил в воображении сцену суда над собой, что едва не прохлопал реальную опасность. Шаги! С улицы в подворотню кто-то уже неторопливо входил, легкомысленно насвистывая популярный мотивчик. Путь к отступлению был отрезан, для наступления же глухой, как пробка, двор тем более не предназначался. Подхватив черный дипломат, Курочкин бестолково заметался по двору в поисках хоть какого-нибудь выхода. Один подъезд был заколочен досками крест-накрест, на дверях другого обнаружился амбарный замок, а ручка неприметной двери, выкрашенной под цвет кирпичной стены, просто не поддавалась, сколько Курочкин ее ни дергал. В полном отчаянии он злобно пнул проклятущую дверь ногой – и та легко отворилась. Внутрь. В ту последнюю секунду, когда шаги и мотивчик приблизились вплотную, но человек еще не показался, Дмитрий Олегович вместе с присосавшимся к рукаву дипломатом нырнул в спасительное убежище.

Убежище оказалось подсобкой игрушечного магазина «Буратино».

Тускло светила лампочка под потолком. На унылых металлических стеллажах в несколько рядов громоздились куклы Барби с нездоровыми зеленоватыми лицами, маленькие, с ладонь, жестяные ведерки, словно бы предназначенные для игры в наперсток, пластмассовые пупсы ядовито-красного цвета и целый паноптикум меховых уродцев, долженствующих изображать мирное медвежье семейство в одну двадцатую натуральной величины. Больше всего в подсобке было пыли, которая вольготно чувствовала себя на полу и на полках, видимо, уже не боясь своего естественного врага – мокрую швабру. Курочкин чихнул и понадеялся, что его пребывание в царстве Барби и медведей останется незамеченным. Как бы не так! Фортуна, богиня везения, сегодня определенно пребывала не на стороне Дмитрия Олеговича. Стоило ему чихнуть третий раз, как из-за стеллажей возникла очкастая фигура в синем халате с полустертой биркой «Менеджер».

– Что вам тут надо? – неприязненно осведомилась фигура, тесня Курочкина обратно к двери. То есть в ту сторону, куда тому вовсе не хотелось возвращаться.

– Видите ли… – залепетал Курочкин, всегда робеющий при разговоре с Лицами При Исполнении. – Я… Ап-чхи!

– Короче! – еще более посуровела фигура. Глаза под очками налились свинцом, грозя изрешетить на месте непрошеного гостя.

– Дело в том… – проговорил Курочкин, мучительно стараясь отыскать хоть одну вескую причину своего пребывания в подсобке. Про двух покойников во дворе рассказывать ему сейчас совсем не хотелось. – Э-э… Анилиновый краситель, – невпопад брякнул он, поймав взглядом ближайшего ярко-красного пупса на полке. – Он ведь опасный…

Дмитрий Олегович и сам не мог понять, что за черт его дернул за язык. Вечно его профессиональные познания вылезали на свет божий именно в ту минуту, когда сам Курочкин был в этом меньше всего заинтересован. Если у экономиста в темном переулке отбирают бумажник, глупо затевать с грабителем разговор об инфляции.

– Анилиновый краситель? – переспросил менеджер. – Вы имеете в виду пупсика?… – Из голоса его почему-то сразу исчезла всякая суровость. На смену ей пришла непонятная растерянность.

– Вот именно, – подтвердил Курочкин. Он был рад, что менеджер внезапно согласился поболтать с ним о токсикантах и не выталкивает его обратно к трупам во дворе. – Насколько я знаю, санитарно-гигиенические нормы не позволяют… – Дмитрий Олегович уже собирался напомнить про свойства пластмассы и про вредную привычку детишек все тащить в рот. Сразу после института он полгода проработал в Департаменте сангигиены, и это существенно расширило его познания. Было это лет примерно двадцать назад, однако вреднючий анилин, оказывается, еще используют.

– Но ведь у игрушки должен быть цвет… – нерешительно перебил Курочкина менеджер. Он больше не теснил Дмитрия Олеговича к двери, а, наоборот, стал отступать.

– Правильно! – с энтузиазмом сказал Курочкин, двигаясь вслед за Лицом При Исполнении. Дискуссия приобретала интересный поворот, Курочкин даже временно позабыл о прицепившемся, как репей, дипломате. – Правильно! Однако вы забыли, что есть прекрасные пищевые красители… Кармин, алканнин, сахарный колер, в конце концов.

– Помилуйте, да мы ведь не сами выпускаем эти игрушки! – очкастый менеджер заметно встревожился. – Мы получаем их с Можайской фабрики, по договору на реализацию…

Дмитрий Олегович поскучнел: разговоры о производстве уводили дискуссию в сторону.

– Вот и отправьте их обратно в Можайск, – отмахнулся он. – Пусть попробуют энокрасители. Знаете, из выжимок ягод бузины. В них, правда, содержатся катехины, но при прочих равных условиях…

– Отправим, непременно отправим, – суетливо поддакнул менеджер. – И про бузину скажем, и про дядьку… Только давайте акт не будем составлять… – Как-то незаметно человек в синем халате с биркой предпринял вежливую попытку поднести его дипломат.

– Не надо, спасибо, – отклонил этот знак вежливости Курочкин, стараясь, чтобы крепкая привязанность дипломата к правому рукаву его пиджака не бросалась в глаза. Странные слова о составлении акта Дмитрий Олегович вообще не понял: не хочет менеджер – пусть и не составляет, ему-то что?

В сопровождении суетливого Лица При Исполнении Дмитрий Олегович миновал пыльное подсобное помещение, пересек коридор и вступил в торговый зал, где было не слишком многолюдно. Стайка долговязых акселераток громким шепотом обсуждала у витрины преимущества куклы Синди перед куклой Барби, а три продавщицы терпеливо обучали толстого противного мальчишку правилам общения с огромным радиоуправляемым танком. Толстяк-папа, обладатель мощного загривка и нескольких перстней на толстых пальцах, с умилением взирал на свое чадо. Чадо же высокомерно выслушивало инструкции, с видом наследного принца ожидая, когда ему будет вручен пульт управления.

– Может, чайку с нами?… – неуверенно предложил Курочкину менеджер, глядя на Дмитрия Олеговича снизу вверх. Наверное, глубина познаний Курочкина в пищевых красителях сыграла решающую роль.

– В другой раз, – вежливо отказался от чая Дмитрий Олегович. – Спасибо.

– Ага-ага, – заморгал менеджер. – К следующему разу мы все сделаем… Можете быть покойны…

Слова его были прерваны мелодичным звоном: толстый мальчик, заполучив в руки пульт, немедленно протаранил игрушечным орудием танка стеклянный прилавок. Менеджер заахал, кинулся на звон. Лучшей возможности уйти по-английски Курочкину бы и не представилось. Он вышел из дверей магазина, на зеленый свет перешел улицу, и уже там, на другой стороне, услыхал приближающиеся звуки сирены. Два новеньких милицейских «Форда» с фиолетовыми мигалками, взвизгнув тормозами, остановились у подворотни рядом с «Буратино». Захлопали дверцы.

Дмитрий Олегович отлично видел, как полдюжины спецназовцев в шлемах и с автоматами наперевес ринулись в подворотню и исчезли там. Курочкин почувствовал слабость в коленях, представив, что было бы, промедли он в том дворе хоть одну лишнюю минуту…

Собственно говоря, и сейчас медлить было нельзя. Кто-нибудь непременно догадается заглянуть в «Буратино» через подсобку. Служебных собак эти спецназовцы, к счастью, захватить не догадались, но и без собак будет совсем нетрудно взять след беглого типа с чужим дипломатом – особенно если он так и будет торчать на месте, уставившись на милицейские машины, как баран на соответствующие ворота.

Не мешкая, Курочкин двинулся по противоположной стороне улицы прочь от «Буратино», стараясь, чтобы его передвижение со стороны выглядело бы не паническим бегством, а этакой деловой трусцой озабоченного мелкого бизнесмена. По крайней мере Дмитрий Олегович полагал, что бизнесмены обязаны перемещаться именно так: им ведь некогда – надо успеть и к брокерам, и к дилерам, и с фьючерсами разобраться. Мир бизнеса всегда был для Курочкина неким средоточием загадочных иностранных слов, мягких кожаных кресел, сотовых телефонов и глянцевых рекламных журналов, предлагающих покупать невероятно красивые и абсолютно бесполезные вещи. Где-то на границе этого мира располагалась Валентина со своей бухгалтерией и с ее уверенностью, будто бы цент доллар бережет и семейный режим экономии – самый короткий путь к процветанию и подлинному достатку. Месяц назад, например, Валентина объявила, что единый проездной билет есть недопустимая финансовая роскошь для безлошадного фармацевта Курочкина, – в то время как пешая ходьба позволяет сохранить тонус и не выглядеть к пятидесяти годам старой развалиной.

Курочкин послушно отказался от проездного и стал ходить на работу тремя проходными дворами. Вечером ходить по ним было страшновато, разок Дмитрий Олегович едва не сломал ногу в одном из закоулков, но зато он выигрывал здесь в расстоянии и тратил меньше времени: тоже экономия, если угодно.

Как раз в полуквартале от магазина «Буратино» и злополучной подворотни располагался один такой экономный проход, ведущий сразу на соседнюю улицу. Ага, вот и он! Курочкин юркнул в неширокую щель между домами, сменил деловую трусцу на бодрый галоп и через пару минут был уже в другом месте. Тут милицейские сирены уже не были слышны, но Курочкин на всякий случай повторил свой проходной маневр и через подъезд жилого дома между булочной и ломбардом братьев Агаповых выскочил в уютный скверик неподалеку от Дербеневской улицы.

Только здесь Дмитрий Олегович смог, наконец, отдышаться после своего поспешного марш-броска. Из десятка скамеек в сквере занята была всего одна, на которой столетнего вида дедуля с «Правдой» на коленках мирно досматривал сладкие сны о светлом прошлом. Больше никого. Курочкин опустился на ближайшую скамейку и принялся освобождаться от зловредного гвоздика на дипломате. Операция на рукаве, сделанная без наркоза, прошла удовлетворительно. Дипломат отделен был от пиджачного рукава, а тот снялся с гвоздя с минимальными потерями – дырочкой столь незначительного размера, что Валентина могла бы ее просто не заметить.

Оставалось решить, как поступить с этим плоским чемоданчиком из подворотни, уже натворившим немало бед. Самым правильным поступком было бы оставить дипломат где-нибудь в пустынном месте; если там все-таки бомба, то, по крайней мере, пострадавших не будет. Ученый-экспериментатор внутри Курочкина вновь начал подзуживать Дмитрия Олеговича прежде ознакомиться с содержимым. Так, интереса ради. Ну уж нет! – благоразумно возразил себе Курочкин, сразу вспомнив о последствиях одного сегодняшнего любопытства. – Брошу! Где тут пустырь? В тот момент, когда Дмитрий Олегович уже определенно склонился к первому, самому здравому, варианту, Фортуна выкинула очередное коленце.

К тени Курочкина на асфальте незаметно присоединилась посторонняя тень, и чей-то наглый голос лениво спросил:

– Это чего тут у тебя, а, дядя?…

3

Голос был именно наглый – другого слова не подберешь. Он был по природе своей не приспособлен для нормальных выражений, типа «Который час?» или «Большое вам спасибо!», как не приспособлен мясницкий тесак для тонких хирургических операций. Когда Дмитрий Олегович случайно слышал в толпе такой победно-хамский тон, то предпочитал обойти опасное место, чреватое уголовщиной.

Курочкин медленно поднялся с места и обернулся. Внешность соответствовала голосу, даже с переизбытком.

Прямо на него в упор глядел приземистый, широкоплечий и длиннорукий человек лет сорока, как будто специально предназначенный для плаката «Их разыскивает милиция». Если бы Природе какой-нибудь доброжелатель вовремя шепнул, что венцом ее миллионнолетних стараний окажется такой вот тип с тяжелой челюстью и низким лбом, то Природа наверняка поставила бы крест на млекопитающих и вплотную занялась бы эволюцией кактусов. Как более перспективного вида.

– Ты че, оглох? – произнес венец творения. – Чего, говорю, у тебя?



С этими словами длиннорукий и низколобый млекопитающий сплюнул окурок на асфальт. Во рту тускло блеснули золотые коронки, которые во времена курочкинской молодости в народе называли фиксами. К фиксе непременно прилагалась финка.

– Это портфель-дипломат, – покорно ответил Дмитрий Олегович, ожидая появления финки. Он был уверен, что нож обязательно где-то в кармане приземистого типа.

– Вижу, что не велосипед, – пошутил фиксатый, вновь блеснув коронкой. – Ну-ка, покажь, чего там внутри…

Еще пару минут назад Курочкин почти убедил себя, что лучший выход из его положения – немедленно расстаться с опасной находкой. Но стоило длиннорукому выказать свой интерес к дипломату, как Дмитрию Олеговичу тут же расхотелось сбывать с рук плоский чемоданчик с неизвестным содержимым. И тем более – отдавать его в такие загребущие руки.

– Я милицию позову, – тихо прошептал Курочкин, крепко сжав рукоятку дипломата.

Как и следовало ожидать, эта угроза ничуть не напугала фиксатого. Казалось, он даже обрадовался.

– Давай-давай, зови, – великодушно разрешил он. – Зови милицию, кричи «Караул!», «Грабят!». Я подожду… Ну, валяй. Грабят! Ну!

Курочкин промолчал.

– Не хочешь, – сделал правильный вывод длиннорукий. – А почему не хочешь? Курочкин опять-таки промолчал.

– Боишься, – задумчиво сказал тип с фиксой. – И меня, и ментов… Я тебя, фраер, сразу вычислил, еще у магазина. Гляжу – фраерок ушастый козликом скачет, на ментов оглядывается. У меня глаз-алмаз, раз увидел – считай, сфотографировал. Тыренный дипломатик-то. Нет, скажешь? Или, может, твой?

– Мой… – слабым голосом соврал Курочкин, безмерно страдая от того, что ему приходится лгать, да еще такому негодяйского вида незнакомцу. Ко всему прочему фиксатый, в общем-то, был прав со своими оскорбительными предположениями. Дырку от гвоздика к делу не подошьешь.

Фиксатый огорченно вздохнул.

– Говнистый народ пошел, – почти доверительно сообщил он Дмитрию Олеговичу. – Говнистый, но тупой, как вохровская портянка. Мужики у авторитетов пайку отбирают, виданное ли дело? Детки щипачат, училки путанят, инженеришки на гоп-стоп берут, а студентики мокрушничают… Дожили!

Курочкин невольно потупился. Он не знал, что такое гоп-стоп, но подозревал, что это что-то нехорошее.

– Ты, допустим, кто? – продолжал свой укоризненный монолог фиксатый. – Инженеришка, так?

– Фармацевт… – в ответ прошептал Дмитрий Олегович, хотя ничто не мешало ему смолчать и побыть инженером.

– А это еще что? – удивился фиксатый. – Фары, что ли, делаешь?

– Лекарства проверяю, – машинально объяснил Курочкин.

– Лепила! – возликовал фиксатый. – При аптечке состоишь?

Курочкин кивнул. Пожалуй, длинные лабораторные стеллажи с препаратами в НИИЭФе можно было бы и впрямь назвать при желании очень большой аптечкой аптечищей.

– Тогда ты полный обалдуй! – сделал вывод фиксатый, не зная, что невольно употребил любимое Валентинино словечко. – Какого ж ты хрена кожгалантерею тыришь? Сиди в своей больничке, накручивай колесики. Час работы – лимон, день работы – чирик. Грамм дури на зоне знаешь сколько стоит?…

Самое интересное, что Дмитрию Олеговичу однажды действительно предлагали заняться синтезом алкалоидов – на институтской аппаратуре и во внеурочное время. Предложение исходило от молодого коллеги Курочкина некоего Глеба Вершинина, которому в ответ оскорбленный Дмитрий Олегович просто попытался дать по физиономии. Молодой предприимчивый кадр легко пресек попытку рукоприкладства и со словами «Спятил, дед!» покинул его лабораторию, а через пару недель – и институт… Впрочем, на слова фиксатого обижаться было глупо: тот, кто увел чужой портфель, мог бы в принципе заняться и производством синтетических наркотиков. Или этим… гоп-стопом. Курочкин почувствовал, что краснеет. Докатился, Дмитрий Олегович!

– Лады, – подвел черту длиннорукий. – Побазарили – и будет. Я законы уважаю, мне крысятничество самому западно. Открывай свою бандуру, поделим барахлишко, что натырил. Мне половина и тебе половина. Я не борзею, все по-честному…

– Не отдам, – вдруг шепнул Курочкин, сам необычайно удивившись своим словам. С точки зрения здравого смысла конфликтовать с явным уркой из-за чужого дипломата, в котором вообще неизвестно что лежит, было абсурдом. Наверное, в каждом человеке, даже интеллигентном, где-то глубоко-глубоко скрывается маленький жадный флибустьер, который вопреки всей логике начинает однажды вдруг вопить: «Мое!» – до тех пор, пока его не заткнут вместе с хозяином.

Героический шепот Дмитрия Олеговича привел урку в чрезвычайно веселое расположение духа. Очевидно, по какому-то уголовному кодексу чести такой отказ освобождал его от печальной необходимости делить награбленное пополам. И пока Дмитрий Олегович, призвав на помощь научную логику, мысленно стал урезонивать своего дурака-флибустьера, фиксатый начал целеустремленно действовать. Он рыскнул туда-сюда глазами и, не обнаружив вокруг никого, кроме дремлющего старичка с «Правдой», сделал неуловимый жест рукой. Как будто вознамерился смахнуть пылинку с обшлага.

Небо и асфальт перед глазами Курочкина мгновенно поменялись местами, и, как только ему кое-как удалось вернуть низ и верх в прежнее положение, он обнаружил, что урка стоит над ним, держит в руке отобранный дипломат и презрительно ухмыляется.

– Ну, ты, фраер, – лениво сказал он. – Ползи отсюда, а то перышко проглотишь… – В другой руке, свободной от дипломата, внезапно возник внушительного размера нож – словно бы из рукава выпрыгнул, а может, и в самом деле из рукава.

«Финка», – сообразил Дмитрий Олегович и почему-то успокоился. Даже сумел подняться на четвереньки, приготовившись встретить мученическую смерть от ножа лицом к лицу.

Однако урка уже не обращал на Курочкина внимания. Он присел на скамейку, положил на колени конфискованный дипломат и принялся, насвистывая, ковыряться в замке портфеля острым лезвием финки. Когда Курочкин все-таки встал с асфальта, фиксатый, не поворачиваясь к нему, процедил сквозь зубы:

– Исчезни…

К наглости в голосе урки сейчас прибавилось заметное раздражение – не на Дмитрия Олеговича, но на замок портфеля. Тот, как видно, никак не поддавался финке.

– Кому говорю, исчезни! – повторил фиксатый еще более мрачным тоном. Курочкин послушно повернулся и заковылял к выходу из сквера. Скула после удара сильно ныла, один зуб шатался. Вдобавок Курочкин, кажется, ушиб колено и ссадил локоть. И только будильник на ленточке не пострадал; как рефери на боксерском поединке, он бесстрастно отсчитывал секунды поражения Дмитрия Олеговича.

– Ха! – удивленно произнес урка за его спиной. – Так эта хреновина вообще не запира…

Сзади послышался щелчок, а потом еще непонятный звук, словно бы фиксатый вдруг подавился воздухом. Курочкин украдкой обернулся. Урка по-прежнему сидел на скамейке, держа на коленях уже открытый дипломат. Присмотревшись внимательнее, Дмитрий Олегович похолодел: плоский чемоданчик был с секретом.

Примерно с год назад какая-то левая фирма пыталась разместить в их НИИ заказ на аэрозольную взвесь хлороформа. Курочкин как раз тогда замещал завлаба, ушедшего в отпуск, и дотошно выяснил, что аэрозоль должен применяться в сторожевых устройствах чемоданов и портфелей, предназначенных для особо ценных грузов. По замыслу создателей устройства, при попытке кого-то постороннего открыть портфель или чемодан срабатывал сторож и в лицо злоумышленника ударяла струя из капелек усыпляющего аэрозоля.

Дмитрий Олегович, помнится, эту конструкторскую идею высмеял, доказав с помощью несложных расчетов, почему эффективность сторожа будет минимальной. Достаточно злоумышленнику отодвинуться на три сантиметра подальше – и облачко хлороформа вообще не достигнет верхних дыхательных путей. Курочкин тогда еще не без иронии посоветовал просто вкладывать в ценный чемоданчик склянку с хлороформом, ватную маску и подробную инструкцию, надеясь, что злоумышленник сам себе наложит маску и просчитает до двадцати.

Оказывается, конструкторы и впрямь отказались от химии, сделав сторож механическим и убийственно надежным.

Пружинный дротик пригвоздил не в меру любопытного урку к деревянной спинке скамейки. Из уголка рта фиксатого вытекла тоненькая струйка крови, мертвые глаза не выражали ничего, кроме безграничного удивления. Если считать двух ковбоев в подворотне, урка стал уже третьим за сегодняшний день, кто был убит проклятым дипломатом.

Нельзя сказать, будто кандидат медицинских наук Дмитрий Курочкин боялся одного вида мертвых людей. В своей время он проходил трехмесячную практику в Тимирязевской анатомичке и в принципе мог себя заставить глядеть на покойников как на неодушевленные предметы. Страшно было другое: БЫСТРОТА, с которой живое существо превращалось в мертвое. Меньше получаса назад водитель серой иномарки жизнерадостно бибикал, едва не сбив растяпу пешехода с дурацким яблочным пакетом – и вот водителя уже нет, а есть манекен с красным пятном на груди. Только что урка беседовал с Курочкиным о своей воровской профессии – и вот уже он прибит к скамейке металлическим гвоздем, выпущенным из сторожевого устройства.

Дмитрий Олегович искоса глянул на содержимое плоского чемоданчика.

Однозарядному сторожу-убийце было что охранять: дипломат доверху был наполнен тугими пачками светло-зеленых купюр. Долларов.

4

Валентина всегда утверждала, что Курочкин и большие деньги – две вещи несовместимые. Как консалтинг – и свекольная ботва. Как «боинг» – и сельский сортир. В первое десятилетие совместной жизни супруга довольно часто попрекала Дмитрия Олеговича этим печальным обстоятельством и употребляла словечко «обалдуй» раз сорок на дню. Затем упреков стало меньше. В конечном счете Валентина стала находить даже маленький плюс, в таком прискорбном качестве Курочкина. Ибо, по мнению жены, вороне вроде Курочкина бог и не должен посылать крупные суммы: все равно ворона не сумела бы даже их толком пересчитать.

Как только что выяснилось, в последнем Валентина все-таки была неправа. Забравшись в первый попавшийся подъезд и непрерывно озираясь, Дмитрий Олегович за какие-то двадцать минут смог пересчитать доллары, обнаруженные в дипломате. Всего пачек было сорок девять. Все содержали купюры с числом 50 в углу. В каждой банковской упаковке обязано было находиться – Курочкин это твердо знал! – ровно сто купюр. Пятьдесят умножаем на сто, а потом еще на сорок девять… Угу. Двести сорок пять тысяч долларов. Немного меньше, чем четверть миллиона.

Привыкшего к рублям Курочкина шестизначное число поначалу даже не ошеломило. Сумма как сумма. Только потом он додумался выполнить правило умножения еще разок – и перед глазами его защелкали многочисленные нули.

Вороне бог послал Большие Деньги. Правда, чужие.

Для Валентины, всю жизнь проработавшей с чужими деньгами, банкноты делились на любимые, нелюбимые и опасные. К нелюбимым жена относила старые купюры – засаленные или ветхие. К разряду опасных супруга причисляла новенькие банкноты: как правило, именно среди них могли отыскаться фальшивые. Доллары из дипломата Валентине наверняка бы понравились. Деньги в пачках выглядели не новехонькими, однако не слишком и потертыми. Золотая середина. Курочкин мог ошибаться, но, по всей видимости, американские деньги в пачках были настоящими.

Машинально теребя свою ленточку с висящим на ней будильником, Дмитрий Олегович стал раздумывать, как ему теперь поступить.

Прежнюю идею – выкинуть дипломат со всем содержимым где-нибудь подальше от жилья – Курочкин сразу же отбросил. Доллары – не бомба, не взорвутся. И очень может быть, что человек, обнаружив набитый деньгами портфель, предпочтет оставить его себе. Тем самым Дмитрий Олегович автоматически оказывается соучастником воровства, хочет он того или нет. Закону наплевать, что никакой выгоды от содеянного Курочкин не получил. Раскольников вот тоже угробил старушку бескорыстно, по идейным соображениям…

Где-то внизу открылась дверь квартиры, и Курочкин замер, даже постарался не дышать. Дипломат в руках был уликой потяжелее окровавленного топора Раскольникова. Чей-то голос внизу сказал лениво: «Ну, я пошел…» Раздалось чмоканье, потом шаги на лестнице, далекий хлопок двери подъезда. Кажется, пронесло. Надолго ли? Место, где затаился Дмитрий Олегович, было хоть и безлюдным, но далеко не пустынным. В любой момент могли возникнуть и другие жильцы, да и лавочка с мертвым уркой располагалась не так уж далеко от подъезда. Дедок с «Правдой» тоже мог бы вдруг очнуться от спячки и обнаружить поблизости гражданина, заснувшего вечным сном… Надо было побыстрее что-то решать, однако ничего путного в голову не лезло.

Самым простым и легким вариантом было отдаться в руки закона. В конце концов, сам Курочкин ни старушек, ни кого другого не убивал, и его добровольная сдача будет доказательством чистоты его помыслов.

Стал бы убийца по собственной воле приносить в отделение четверть миллиона долларов? Не стал бы. А вот Курочкин принес. Следовательно, Курочкин – никакой не преступник, но лишь жертва стечения обстоятельств. Значит, его надо отпускать… Несмотря на логическую безупречность этого варианта, поход в милицию пугал Дмитрия Олеговича.

Как ни крути, в органах работают разные люди. В основном, конечно, умные, но есть и не очень. Вдруг Курочкин попадется под руку именно тем, что не очень? Они-то могут не поверить такому ясному и такому честному рассказу про зацепившийся рукав, а с ходу объявят Дмитрия Олеговича соучастником. Или даже организатором. Р-раз – и готово!

Задумавшись, Курочкин слишком резко дернул ленточку и порвал ее. Слетевший с привязи будильник едва не выскользнул на пол и только у самого пола позволил Дмитрию Олеговичу себя поймать. Курочкин повертел в руках агрегат, прикидывая, куда бы его сунуть. В карман – великовато будет. Обратно вешать его себе на шею? Нет уж, Курочкину надоело быть коровой с бубенчиком! Пусть лучше полежит в дипломате, рядом с долларами, пожелтевшей «Свободной газетой» и какой-то бумажкой. В тесноте да не в обиде. «Будильнику грех жаловаться, – подумал Дмитрий Олегович. – Всю жизнь он простоял на буфете и никогда раньше у него не было таких дорогих соседей. Будет о чем ему вспоминать по возвращении обратно на полку». Главное, не забыть бы его вытащить, когда придет пора расставаться с этим чужим чемоданчиком. Бабушкин агрегат точного времени не очень-то нравился Валентине: по ее мнению, будильник иногда отставал по причине своего почтенного возраста и одновременно был не настолько старым, чтобы считаться антиквариатом. Но все же он был Весьма Ценной Вещью, и, если бы Дмитрий Олегович потерял его, скандальчик был бы обеспечен. Небольшой, минут на тридцать чистого времени…

Была в принципе еще одна хорошая возможность честно отвертеться от дипломата. Отнести его на почтамт, запаковать и отправить лично министру финансов – пусть сам и разбирается с долларами. В каком-то фильме герой так и поступил, хотя потом проявил малодушие и вымаливал чемодан обратно. Дмитрий Олегович бы не передумал, однако в этой интересной идее его все же кое-что смущало. Во-первых, он подозревал, что и люди на почте могли смотреть тот же фильм и догадаться о содержимом посылки. Во-вторых, всевозможные охранные службы наверняка бы успели трижды заглянуть в посылку, опасаясь теракта (и куда в этом случае денутся доллары – никто не знает). Третье «но» было самым прозаическим: за отправку нужно было бы платить. Дмитрий Олегович тщательно обревизовал собственные карманы и из денег обнаружил одну лишь жалкую десятикопеечную монетку, при помощи которой нельзя было бы отправить обычное письмо – не говоря уж про что-нибудь другое. Кроме малой денежки в карманах нашлись четыре жетона для телефона-автомата, магнитная карточка для метро (по ней можно было проехать еще два раза), помятый (но еще годный) троллейбусно-трамвайно-автобусный талон. Вдобавок Курочкин неожиданно нашел в брючном кармане пластмассовую коробочку с ампулой и инъектором и некоторое время рассматривал их, пытаясь сообразить, откуда это и что, собственно, это. Потом он, наконец-то, вспомнил про сейф-термостат, откуда сегодня утром и выпал данный опытный образец. Гексатал – мощная штука, даже чересчур мощная, однако денег все равно не заменит… По всему выходило, что, кроме как в милицию, другого пути у Курочкина нет и не предвидится. С тяжким вздохом мученика Дмитрий Олегович закрыл дипломат и спустился вниз по лестнице, к выходу из подъезда. Настроение у него было – как перед походом к зубному: и идти страшно, и не идти нельзя. Только один раз в жизни Дмитрию Олеговичу повезло, когда, явившись на прием, он вместо зубосверлильных станков и белых халатов застал на двери белый квадратик объявления о внезапном ремонте и о переносе на два дня даты приема больных. Выяснилось, что накануне ночью обвалилась штукатурка в главном зале с бормашиной и прочей пыточной техникой. То-то было радости!…

Курочкин вышел из подъезда и обреченной походкой двинулся в направлении ближайшего отделения, стараясь идти как можно медленнее. Если бы у него под ногами неожиданно разверзся бы кратер вулкана радиусом с километр и обходить бы его понадобилось не меньше суток, Дмитрий Олегович был бы только рад проволочке. Если бы отделение милиции вдруг оказалось закрыто на ремонт, Дмитрий Олегович испытал бы громадное чувство облегчения – как после того счастливо-неудачного визита к зубному. Но, к сожалению, фортуна на бис не работает. Яично-желтое здание отделения милиции на Летниковской блистало тщательно вымытыми стеклами, забранными белоснежными решетками. Пожалуй, это было самое яркое, самое умытое и самое богато отделанное здание во всем квартале; только коммерческий киоск через дорогу мог посоперничать с милицией в яркости. Зато рядом с киоском приткнулась всего одна иномарка, а у входа в отделение было припарковано не менее полдюжины новеньких милицейских «Фордов» с мигалками – единственная марка импортных автомобилей, которую Дмитрий Олегович мог отличить от всех остальных экипажей иностранного производства.

Курочкин внезапно подумал, что давненько уже не встречал на городских улицах обшарпанных и залатанных милицейских канареечек или стрекучих мотоциклетов с колясками, которые были слышны за версту и при встрече с пешеходами обдавали тех плотным вонючим дымом из выхлопных труб. Дмитрий Олегович еще помнил газетные карикатуры, где злоумышленники, вооруженные до зубов, на роскошных иномарках легко отрывались от преследователей-милиционеров с пистолетиками, оседлавших древние стрекоталки. Теперь же эти картинки явно стали достоянием прошлого. Всего за год-два городские стражи порядка приобрели солидную экипировку, пересели сплошь на зарубежные машины и мотоциклы, надежно обустроили свои опорные пункты. Американские полисмены – да и только! О чем еще мечтать законопослушному гражданину?

И все же Дмитрию Олеговичу было страшновато заходить в это чистое веселенького цвета здание на улице Летниковской. Наверное, срабатывал комплекс интеллигента – железное правило, согласно которому работники умственного труда обязаны были сторониться работников свистка и пистолета, чтобы ненароком не получить по очкам и шляпам. Для профилактики.

«Комплексы надо преодолевать!» – мысленно приказал себе Курочкин, однако не перестал обшаривать глазами фасад здания в надежде обнаружить где-нибудь сбоку объявление со спасительным словом ремонт. Увы, ремонта яичный фасад определенно не требовал. Но, может быть, внутри… какая-нибудь, штукатурка?…

– Ты чего тут встал? – властный голос мигом вернул Дмитрия Олеговича от мечты к реальности. К Курочкину обращался статный милицейский молодец в ладно пригнанной форме, в пластиковом шлеме и с коротким автоматом наперевес. На поясе у молодца в порядке висели дубинки, наручники и маленькая рация – новенькая и аккуратная.

– Эй! Я тебя спрашиваю! – властный голос затвердел.

– Я… Тут… – испуганно вякнул Курочкин. Он вдруг сообразил, что если этот страж законности и порядка сейчас обнаружит у него в дипломате краденые доллары, то выйдет вовсе не явка с повинной, а задержание с конфискацией. Совсем другая статья и небо в клеточку. И, что самое обидное, попробуй-ка докажи свою невиновность. Фармацевт, кандидат наук, ранее не судимый? Хорошая характеристика из НИИ? Ну, и что с того? В памяти сразу всплыли слова покойного урки. Он-то, урка, сразу заподозрил в Дмитрии Олеговиче начинающего ворюгу. Этакого инженерика, осваивающего премудрости гоп-стопа.

– Я… прогуливаюсь… – выдавил Курочкин, стараясь совсем не скиснуть под неумолимым взглядом милиционера.

Страж порядка сурово хмыкнул: улица Летниковская была далеко не самым лучшим местом для прогулок. Из всех окрестных достопримечательностей самой крупной был милицейский участок.

– Что-то ты врешь, дружок, – проницательно заметил страж с автоматом. – Гуляют по Арбату, по набережной… Говори, чего здесь надо? – на беду Курочкина, у патрульного явно не было никаких срочных дел.

– Ничего! Ничего мне не надо, – забормотал Дмитрий Олегович, стараясь как-нибудь понезаметнее спрятать за спиной руку с дипломатом. – Я иду себе… в овощной магазин, – добавил он, сам не зная зачем.

– В овощной? – милиционер сурово насупил брови, кажется, всерьез заинтересовавшись подозрительным гражданином. – Но он-то совсем в другой стороне!

– В другой? – глупо переспросил Курочкин. – Вот незадача. Выходит, заблудился я… – Курочкин начал медленно, шажок за шажком отодвигаться от бдительного патрульного. – Тогда пойду в другую сторону…

Всего пять минут назад он намеревался отдаться в руки родной милиции. Теперь же он не чаял вырваться из этих же самых рук. Диалектика. Или, как сказала бы его Валентина, «обалдуй – это диагноз!». С грустью Дмитрий Олегович признал справедливость этой фразы: при нулевом природном везении шансов остаться на свободе у Курочкина практически не было.

– Стой-ка, дружок! – патрульный властно поманил Дмитрия Олеговича пальцем. – Я с тобой еще не закончил… Что это у тебя в чемодане? Случаем, не бомба?

Курочкин понял: на чистосердечное признание ему осталось секунд пять. Он уже набрал в грудь побольше воздуха, чтобы на выдохе рассказать все-все про убитых в подворотне, мертвого урку и четверть миллиона долларов, но тут с грохотом распахнулась чисто вымытая дверь милицейского участка, и из нее на большой скорости вылетел круглый человек. Не вышел, не выбежал, а именно вылетел. Как птица. Или как камень. Или как птица, подбитая камнем. Последнее сравнение было, пожалуй, наиболее уместно.

5

У подбитой птицы было лицо кавказской национальности: кавказский нос, кавказский ежик седых волос, кавказские – навыкате – глаза, один из которых был украшен быстро набухающим синяком. После неудачного приземления на асфальт Летниковской улицы такие же кровоподтеки должны были возникнуть на руках и на ногах. И дай бог, если все ограничивается только синяками…

– Ох-х, – простонал раненый горный орел и попробовал встать на ноги.

Сразу позабыв об угрозе разоблачения с конфискацией, Курочкин бросился к подбитой птице и, поставив дипломат на асфальт, первым делом убедился, что нет переломов. После этого он помог горному орлу осторожно подняться.

– Ничего не понимаю! – громким шепотом сказал пожилой орел Дмитрию Олеговичу, вцепившись в его плечо. Кавказец все еще пребывал в прострации после полета и падения. – Ничего, генацвале!… Ох-х!… Фрукт привез… Документ – в порядке, накладные на груз – в порядке… Московский налог уплачен, санитарный налог, сказали… и санитарный уплатил… За что же он меня так?…

– А не нравишься ты мне, вот и все! – раздался голос сверху. В дверях милицейского участка возник полный и очень румяный офицер лет тридцати от роду. – На хрена ты, спрашивается, сюда приехал?

Гость с Кавказа, видимо, не слишком хорошо знал разговорный русский язык и потому не понял, что ответа от него сейчас никто не ждет. В особенности, румяный офицер в дверях.

– Я фрукт привез… – вновь попытался объяснить подбитый седой орел. – Четыре машины… через три границы… Документ ведь в поряд…

– Повесь в сортире свой до-ку-мэнт! – передразнил румяный страж порядка. – Знаю я вас, мусульман, как облупленных. Насмотрелся! Днем вы сладкие-сахарные, а как стемнеет, откопаете гранатометы… Мало нам своей уголовной швали, так еще за приезжими тут следи в оба глаза…

– Какой гранатомет? – печально проговорил горный орел. – Почему мусульман, зачем? Я – Автандил Цховребашвили, из Кутаиси, есть документ… – Последнюю фразу кавказский гость произнес, обращаясь почему-то не к милицейскому офицеру, а к Курочкину. Должно быть, понял, наконец, что с румяным капитаном обсуждать что-либо бесполезно.

Горских обычаев Дмитрий Олегович не знал, однако справедливо рассудил: раз человек ему представился, надлежит сделать то же самое. Согласно законам гостеприимства. Поддерживать на весу грузноватого Автандила было не так-то легко, но Дмитрий Олегович старался не подавать виду.

– Я – Дмитрий Курочкин, – вежливо прокряхтел он. – Из Москвы…

Только после этих слов бравый капитан соизволил обратить свое капитанское внимание на Курочкина.

– А это еще что за хрен с горы? – лениво обронил милицейский начальник куда-то в пространство.

Видимо, предполагалось, что отвечать на это обязан сам Дмитрий Олегович.

– Я… – начал Курочкин и запнулся. За последние десять минут его вера в родную милицию не то чтобы поколебалась, однако несколько уменьшилась. Из двух только что встреченных стражей порядка оба оказались не слишком приветливыми. Объяснять бравому капитану, что он, кандидат наук Курочкин, – не хрен и не с горы, желания не возникало. Но и молчать было глупо.

Возникла пауза, которую решил заполнить патрульный, примолкший было после появления на горизонте начальства.

– Это я его задержал, товарищ капитан, – отрапортовал он. – Подозрительный типчик. Крутился тут и чего-то высматривал. В овощной он, видите ли, шел. А овощной-то магазин…

К счастью для Курочкина, патрульный выбрал не лучшее время для проявления инициативы. Капитан еще не исчерпал всех своих запасов раздражения.

– Сам-то здесь чего крутишься, Мымрецов? – хмуро осведомился он. – Ты уже полчаса как должен быть на Автозаводской, а не бдительность тут проявлять не отходя от кассы. Бдительнее всех, что ли?

– Никак нет, товарищ капитан! – патрульный Мымрецов козырнул, бросив злобный взгляд на Курочкина с Автандилом. – Я просто подумал…

– Меньше думай, сержант, – заметил капитан. – В твоем звании это совсем не обязательно…

Мымрецов вновь послушно козырнул, забрался в патрульный «Форд» и дал по газам. Взвизгнули шины. Машина оказалась единственным существом, на котором оскорбленный в лучших чувствах сержант смог отыграться. Будь в машине патрульная овчарка – она бы вдобавок получила пинка. Человек – царь природы, и когда получает от другого царя нахлобучку, то вымещает свои чувства на подданных, живых или механических. Субординация. Когда у Валентины на работе неприятности, достается всегда Курочкину.

– А вы тут чего встали? – накинулся капитан на Дмитрия Олеговича и подбитого орла. – Валите отсюда! Оба! Чтобы духу здесь вашего…

Курочкин подхватил свободной рукой дипломат с долларами и поволок гражданина Цховребашвили подальше от милицейского участка. Он был и так несказанно рад, что избежал худшего. Теперь явка с повинной откладывалась на неопределенный срок. Может быть, навсегда.

– Совсем плохой капитан, – шептал оскорбленный Автандил, пока Дмитрий Олегович тащил побитого горца по Летниковской и поворачивал с ним на Жуков проезд. – Чего ему надо, скажи, генацвале? Не милиция, а дворец, все везде есть… Телефоны, телевизоры… Зеркало три штуки только внизу, мебель хорошая… Зачем пристал, спрашивается?…

Курочкин был слишком нагружен, чтобы вслушиваться в горестный шепот и тем более отвечать на недоуменные вопросы кавказского гостя. Он старался пока уйти подальше от яично-желтого милицейского дворца и при этом по возможности не выронить дипломат и не уронить Автандила. Фортуна, как видно, забавлялась с Дмитрием Олеговичем, словно сытая кошка с мышонком: позволяла дышать, однако не выпускала из цепких коготков. А чтобы Дмитрий Олегович не вздумал жаловаться на особую пристрастность богини невезения, был и приставлен к нему для контраста гражданин Цховребашвили из Кутаиси, дела которого были несравненно хуже курочкинских. У Дмитрия Олеговича, по крайней мере, никто не рвал в клочки документы, да и единственная за сегодня плюха, полученная Курочкиным от мертвого урки, не шла ни в какое сравнение с многочисленными ушибами горца. Возможно, этот самый Цховребашвили сам был на плохом счету у своей грузинской Фортуны, которая достала его даже здесь, на территории столицы уже другого государства.

– …Говорю ему: паспорт в порядке, – бормотала себе под нос еще одна жертва Фортуны. – Деньги? Возьми, сколько надо… Муниципальный взнос, на храм, за автостоянку… – Бедняга Автандил все никак не мог прийти в себя, переживая случившееся. – Какой я мусульман, зачем?… Если ты такой богатый, почему такой недобрый?…

Из всего бормотанья кавказского гостя ухо Дмитрия Олеговича машинально выхватило последнюю фразу, но что она обозначала, Курочкин не смог догадаться – разве что приблизительно. Наверное, приезжему торговцу было бы не так обидно, если бы его побили и обобрали в грязном заплеванном участке с мутными стеклами на окнах, но никак не в блестящем дворце законности и справедливости. В той стране, откуда горный орел привез свой товар, богатство подразумевало великодушие. «Зато уж у нас это никак друг с другом не связано, – неожиданно подумал Дмитрий Олегович, вспомнив о содержимом дипломата. – Богатство отдельно, великодушие отдельно, а между ними уже три трупа… Пятнадцать человек на сундук мертвеца, йохо-хо…»

У ближайшего киоска Курочкин осторожно прислонил товарища по невезению, немного отдышался и сменил нагрузку: переложил дипломат в правую руку, а левое плечо подставил травмированному торговцу.

– Вам куда теперь? – тактично спросил он у гражданина Цховребашвили, стараясь, чтобы в его словах ни в коем случае не прозвучало «Навязался ты на мою голову!». Раз уж грузину так не повезло с милицией, Дмитрий Олегович согласен еще побыть добрым самаритянином. В конце концов, не угоди внезапно Автандил на асфальт возле милиции, он бы, Курочкин, под конвоем бдительного Мымрецова путешествовал бы сейчас из комнаты для допросов в КПЗ. Все-таки идея отдаться самому в руки закона была, надо признать, не слишком удачной…

– О-о! – сказал подбитый орел вместо ответа на вопрос. В первую секунду Дмитрий Олегович решил, что, прислоняя Автандила к киоску, он ненароком сделал ему больно. Однако возглас был скорее радостным, чем горестным, и, обернувшись, Курочкин увидел, как метрах в пятидесяти от них тормозит розовый автомобиль и оттуда выпрыгивает озабоченная троица с такими же, как у подбитого орла, лицами кавказской национальности. С криками «Батоно Автандил! Батоно Автандил!» двое из них перехватили у Дмитрия Олеговича тяжкую ношу.

– Поаккуратнее, – счел нужным предупредить Курочкин. – У него – сильные ушибы…

Третий, наиболее длинноусый из кавказцев, с сожалением поцокал языком.

– В милиции, да? – полувопросительно-полуутвердительно проговорил он с легким акцентом, пока «батоно Автандила» со всеми предосторожностями усаживали на заднее сиденье машины.

Курочкин кивнул. Кавказец помрачнел и произнес длинную гортанную фразу, которая, по всей видимости, состояла из ругательств. Автандил Цховребашвили отозвался с заднего сиденья другой грузинской тирадой, в которой Дмитрию Олеговичу послышалась и его фамилия.

– Ох, извините! – спохватился длинноусый. – Спасибо вам за помощь, батоно Курочкин… Может, и мы вам чем-нибудь поможем?

«Вряд ли, – подумал „батоно“ Курочкин, поглядев на неразлучный дипломат. – Только мне не хватало свои проблемы переваливать на других…»

– Да нет, спасибо, – Дмитрий Олегович вежливо помотал головой. – Не стоит беспокойства… Я пойду, пожалуй…

Автандил вновь что-то проговорил, после чего один из кавказцев вышел из машины и сделал приглашающий жест Курочкину.

– Давайте мы вас хоть подвезем, – предложил длинноусый. – Куда вас доставить?

«Домой», – едва не сказал машинально Дмитрий Олегович, однако вовремя опомнился. Из всех возможных вариантов возвращение домой без покупки и с полным портфелем чужих долларов было самым неподходящим, почти самоубийственным шагом. Легче уж было бы вернуться к яично-желтому участку на Летниковской и сдать драчливому капитану себя вместе с дипломатом…

– Нет-нет, благодарю вас, – Курочкин опять отрицательно замотал головой. – Я сам еще не знаю, куда мне сейчас ехать… И потом, у вас в машине все равно места нет…

Кавказец, вышедший из автомобиля, гостеприимно улыбнулся Курочкину, повернулся и пошел прочь вверх по Жукову проезду.

– Садитесь-садитесь! – сказал длинноусый. – Нугзар пешком прогуляется до набережной, так что места хватит… Залезайте.

Теперь от приглашения отказываться стало совсем неудобно, и Дмитрию Олеговичу ничего не оставалось, как залезть на заднее сиденье и усесться рядом с батоно Автандилом.

– Тогда, если можно, на Павелецкий, – попросил Курочкин. – Это совсем рядом… – Никакого плана действий у Дмитрия Олеговича по-прежнему не появилось, однако на вокзале были, по крайней мере, крыша над головой, телефоны-автоматы, зал ожидания и много-много снующих пассажиров, среди которых можно было затеряться, если что.

Длинноусый что-то скомандовал по-грузински, и машина плавно тронула с места. Ехать до вокзала было минут пять от силы, однако у них получилось гораздо дольше: то ли водитель был такой неопытный и не хотел рисковать, то ли не гнал специально, боясь растрясти ушибленного Цховребашвали. Времени на размышления у Курочкина таким образом оказалось достаточно, поэтому к моменту, когда автомобиль подрулил к желто-серому зданию Павелецкого вокзала, в голове Дмитрия Олеговича оформилась новая идея. До того элементарная, что Курочкин подосадовал, отчего эта мысль не посетила его раньше.

Совсем не обязательно было отдавать найденный дипломат милиции.

Гораздо справедливее было бы просто возвратить его хозяевам.

6

Турникет у входа в зал ожидания Дмитрий Олегович преодолел на удивление легко. Молоденький охранник, занятый разговором с какой-то девицей, только спросил Курочкина: «Есть билет?» Курочкин выставил перед собой дипломат, покивал и был пропущен.

Во времена молодости и ранней зрелости Дмитрия Олеговича в столице существовало небольшое, но неизменное количество бесплатных услуг. Бесплатны были, например, библиотеки и общественные туалеты. Любой москвич имел возможность задаром удовлетворить большую или малую нужду, а, обладая паспортом с городской пропиской, мог вдобавок и перелистать свежую газетку или «Огонек» в каком-нибудь уютном читальном зале.

Первыми исчезли с лица земли пахнущие аммиаком и хлоркой подвальчики с кабинками. На их месте возникли гигиенические салоны – чисто вымытые, светлые, благоуханные, но за деньги. В самый роскошный из таких салонов – на Кадашевской набережной – поначалу даже ходили, как в музей: там стояли телевизоры, из репродуктора лились фуги Баха, а в воздухе распылялись духи «Может быть». Все удовольствие стоило пятнадцать копеек. Постепенно салоны стали скучной обыденностью. Музыка Баха выветрилась, духи «Может быть» куда-то испарились, однако бесплатным удовольствие обратно не стало: напротив, плата за вход скакнула к мировым стандартам. Примерно то же произошло и с библиотеками, только без духов и Баха. В один прекрасный день библиотекарши, смущенно улыбаясь, стали объяснять приходящим читателям, что положение культуры – бедственное, бюджет – не резиновый, и есть постановление Моссовета, позволяющее библиотекам спасаться самостоятельно. Плата за вход на первых порах была символической, но затем выросла и она: постепенно и неотвратимо.

Платный вход в вокзалы придумали уже сравнительно недавно, с подсказки мэра, научившего МПС делать деньги из воздуха. То есть пассажир, имеющий конкретный билет на сегодняшнее число, мог пройти в зал ожидания задарма, однако граждане встречающие за право посидеть в тепле обязаны были выкладывать денежки. Официально все это производилось под лозунгом борьбы с вокзальными бомжами, у которых не могло быть ни билетов, ни денег, а также в целях профилактики: предполагалось, что вокзальные воры испугаются мальчиков из охраны либо пожадничают платить и будут задержаны той же охраной при попытке перепрыгнуть через турникет. Курочкин до сих пор не знал, убоялось ли вокзальное ворье нововведений, но вот живописные бомжи продолжали как-то просачиваться на охраняемую территорию, тихо спали днем по углам, а ночью выходили на сбор пустых бутылок. Про одного из таких бомжей, прозванного Филином, даже написал на днях «Московский листок»; сейчас этот Филин (дедок лет семидесяти) сочно похрапывал на лавке в тени искусственной пальмы. Рядом были сложены в кучку небогатые пожитки деда. Обычные посетители вокзала старались не занимать ближайшие к бомжу лавки, и Курочкин легко нашел свободное место. Оставалось лишь проверить, крепко ли спит старик.

– Кхэ-кхэ! – громко откашлялся Дмитрий Олегович. Филин не проснулся, только пробурчал что-то сквозь сон и натянул на себя серую рогожку, играющую роль одеяла. Журналист «Московского листка» дознался, что в былые годы Филин был инженером-путейцем и даже неплохим, но потом состав его по причине пьянства стремительно двинулся под откос, пока не очутился в грязном вокзальном тупичке рядом с пластмассовой пальмой в горшке.

Под прикрытием этой пальмы и спящего бомжа Дмитрий Олегович вновь обследовал содержимое дипломата; Теперь он уже интересовался не деньгами, а чем-то, могущим навести его на след таинственных хозяев ценного груза. Теоретически на след его могли бы навести уже сами банковские упаковки, но – несмотря на популярные лекции Валентины – Курочкин продолжал быть полным профаном в денежных делах. Значки и цифры на бандеролях оставались для него китайской грамотой. С таким же успехом сама Валентина могла бы нарисовать простенькую формулу гидролиза целлюлозы и объяснить, при каких условиях в качестве конечного продукта образуется именно D-глюкоза… Дмитрий Олегович вздохнул и оставил попытки разобраться с упаковками банкнот. Ничего не прояснил и старый номер «Свободной газеты», брошенный поверх пачек. Курочкин не очень любил читать про политику, однако добросовестно исследовал газету с начала и до конца от латинских девизов «Mea culpa» и «O tempora, o mores!» – и до подписи «Главный редактор Виктор Морозов». Единственно, в чем уверился Дмитрий Олегович по прочтении номера, – так это в том, что газета попала в одну компанию с долларами совершенно случайно и решительно никакого отношения к владельцам денег ни сам главный редактор Виктор Морозов, ни вся его газета не имеет. Слишком размашисто обращался в своей передовице господин Морозов с миллиардами рублей, баррелями нефти и квадратными километрами территорий. На такую размашистость, как правило, способны люди, у которых всегда туговато с наличностью, а недвижимое имущество ограничивается старой моторной лодкой. Сам Курочкин был тоже из таких людей, даже без лодки. Только он, по крайней мере, предпочитал помалкивать в тряпочку, а не давать президенту США пространных советов, как тому лучше обустроить Америку…

Счастливым билетом для Дмитрия Олеговича неожиданно оказался смятый листок, на который он сперва не обратил внимания. Сперва Курочкин мельком углядел смешную рожицу на «Листке» и еще подумал, что это вряд ли автопортрет владельца четверти миллиона долларов. И лишь затем, отодвинув в сторону бабушкин будильник, обнаружил: листок – не обычная бумажка, а фирменный бланк. С грифом, адресом, двумя телефонами и факсом – все, как положено в солидном бизнесе.

Фирма называлась «Мементо».

Название было знакомое. Дмитрий Олегович, разумеется, не знал, что именно производит, продает или покупает означенная фирма, однако слово, призывающее граждан о чем-то помнить, периодически мелькало на телеэкранах – чаще всего во время каких-нибудь сериалов, которые так обожала Валентина. Супруга всегда была самого низкого мнения о телерекламе, какой бы то ни было. По ее словам выходило, что берутся оплачивать такую бестолковую белиберду только полные обалдуи, заставляя других обалдуев прерывать интересное и полезное зрелище идиотскими заставками, экономическая эффективность каковых – уж поверьте слову опытного бухгалтера! – ниже не бывает. Соответственно и деньги, потраченные на рекламу, – выброшенные деньги. Проще их взять да и выбросить на улицу.

Вспомнив эти Валентинины изречения, Дмитрий Олегович с трудом удержался от нервного смешка: ему вдруг пришло в голову, что фирма «Мементо» точно последовала совету его супруги и в самом деле выкинула полный чемоданчик денег. А Курочкин этот чемоданчик подобрал…

– Хррр… – зарычал во сне вокзальный бомж Филин и перевернулся на другой бок. Должно быть, бывшему работнику путей сообщения приснилось, будто он – паровоз под парами и уже виден свет в конце туннеля.

Дмитрий Олегович осторожно поправил сползшую с Филина рогожку и поднялся с места. В принципе неважно, для рекламы ли предназначались потерянные доллары или для чего другого. Курочкину все равно. Если дипломат с деньгами действительно принадлежит фирме «Мементо», он его вернет хозяевам – и дело с концом.

В зальчике, где одну стенку из четырех занимали телефоны-автоматы, Дмитрий Олегович обнаружил картинку, радующую сердце любого художника-сюрреалиста. Три небольшие очереди протянулись всего к трем автоматам из доброго десятка: к остальным, видимо, нечего было и подходить. Курочкину с детства везло на неработающие телефоны; из двушек и жетонов, опущенных в безответные прорези Димой, Дмитрием и Дмитрием Олеговичем, можно было сложить пирамидку приличных размеров. В студенческие годы Курочкин мечтал изобрести такой химический индикатор, типа лакмусовой бумажки, который бы при соприкосновении с корпусом телефона-автомата, сразу давал явный ответ. Осталась бумажка нейтральной – можно звонить, покраснела – лучше и не соваться к трубке. Лишь к шестому курсу до студента Димы дошло, что невезение не подчиняется объективным законам естественных наук и что все зависит от конкретного человека. Предположим, Д. Курочкина.

– …Работает? – на всякий случай осведомился Дмитрий Олегович у очкастой дамы впереди после того, как до него дошла очередь.

– Работает, – обнадежила дама, уходя, и Курочкин, поместив один из своих жетонов в прорезь, набрал первый номер с бланка фирмы «Мементо».

В трубке пискнуло, жетон провалился в щель, а затем наступила тишина.

– Алло! – крикнул Курочкин в пустоту. В ответ ему из трубки донесся писк, на сей раз длинный и протяжный. – Алло! – На самой высокой ноте писк внезапно оборвался, и пошли обычные короткие гудки.

«Гадина какая!» – мысленно заругался Курочкин на Фортуну, перешедшую от крупных неприятностей (в виде находки злополучного чемодана) к совсем уж мелким пакостям вроде поломки телефона-автомата перед самым курочкинским носом.

– Похоже, испортился… – сообщил Дмитрий Олегович очереди позади него. – Не соединяет почему-то…

Очередь, состоящая из молодой спортивной парочки с рюкзаками, угрюмой бабки с узлом и гоблиноватого вида парня со здоровенным баулом в руке, быстро рассредоточилась по двум оставшимся очередям. Через несколько секунд Курочкин остался в одиночестве, сжимая в руке бесполезную трубку. В трубке прерывистые гудки тем временем сменились длинным, нормальным.

Дмитрий Олегович еще раз поглядел на бумажку с телефонными номерами – и про себя обозвал себя последним идиотом. Автомат был исправен и притом невиновен в курочкинской глупости. Да и Фортуна вряд ли предполагала, что Дмитрий Олегович наберет по ошибке номер факса. Отсюда и писк вместо ответного «Алло».

Ошибка стоила Курочкину четверти всего наличного запаса жетонов; осталось еще три штуки. Дмитрий Олегович сунул в паз очередной пластмассовый кружочек, тщательно сверился с «Мементовским» бланком и лишь затем накрутил нужный номер.

Пошли длинные гудки. Первый, второй, третий…

После шестого «би-ип» Курочкин повесил трубку на место. В запасе оставались все те же три жетона и только один номер. Ну-с, госпожа Фортуна…

Дмитрий Олегович глубоко вздохнул и набрал последнюю комбинацию цифр, обозначенную на смятом бланке с рожицей.

Длинные гудки. Потом со щелчком в прорези исчез жетон, а из трубки донесся приглушенный женский голос:

– Фирма «Мементо» слушает.

Дмитрий Олегович откашлялся. Пока он дозванивался, заранее заготовленные умные и веские фразы куда-то делись.

– Девушка, – промямлил он. – Пожалуйста, позовите вашего главного. По важному делу… – Последние слова прозвучали на редкость неубедительно, даже плаксиво. Таким жалким тоном можно было выпрашивать три рубля взаймы, но никак не сообщать о найденном чемоданчике с долларами.

– У Михаила Викторовича совещание, – сухо ответила девушка в трубке, разом догадавшись о трехрублевой ценности курочкинского важного дела. – Звоните завтра после трех.

– Погодите минуточку… – Дмитрий Олегович попытался продолжить начатый разговор, но строгая девушка уже положила трубку.

Осталось всего два жетона.

Курочкин сурово насупил брови, выпучил глаза, надеясь, что эти манипуляции как-то отразятся и на его тоне, после чего набрал тот же номер.

– Девушка! – проговорил Дмитрий Олегович, едва заслышав слова «Фирма „Мементо“…» – Слушайте внимательно! – Курочкин изо всех сил старался говорить кратко и внушительно. – Я звоню по поводу двухсот сорока пяти тысяч долларов…

– Простите? – теперь в голосе телефонной барышни прозвучало удивление. – Я не вполне понимаю…

– Передайте вашему Михаилу Викторовичу, – перебил ее Курочкин, опасаясь, что его внушительности в голосе не хватит надолго, – что если фирма «Мементо» потеряла сегодня дипломат с четвертью миллиона зеленых… – Последнее слово Дмитрий Олегович употребил нарочно. Он знал от Валентины, что все новые русские фамильярно называют американские деньги зелеными или капустой. Словцо «капуста» Курочкин приберег на крайний случай, но оно в этот раз не понадобилось.

– Соединяю, – поспешно сказала телефонная барышня уже на середине фразы. – Секунду…

Электрические молоточки отбили первые несколько тактов Калинки, а затем в трубке возник озабоченный начальственный бас.

– Седельников слушает, – произнес бас. – В чем дело?

– В долларах, – ответил Курочкин. Запас увесистости в голосе у него иссяк, и он теперь старался говорить хотя бы отрывисто. – Двести сорок пять тысяч. В дипломате. Ваши?

– А вы кто такой? – озабоченность в голосе сменилась растерянностью. Чувствовалось, что ТАКОГО начала разговора шеф фирмы «Мементо» не ожидал.

– Я – случайный прохожий, – правдиво ответил Дмитрий Олегович, не желая, однако, вдаваться в излишние подробности. – Шел мимо и подобрал… Так ваши или нет?

– Обождите минутку, – совсем не по-начальственному засуетился бас. В трубке раздалось шуршание; потом тихие, почти потусторонние голоса стали обмениваться неразборчивыми репликами. Курочкин прислушался, но разобрать сумел только словечко «кыш», как будто люди в кабинете господина Седельникова ожесточенно гоняли по комнате котенка. Под конец шуршания и шорохов кто-то довольно отчетливо проговорил: «Головой отвечаешь, Седло…» – и в трубке вновь объявился бас Михаила Викторовича.

– Предположим, наша фирма имеет некоторое отношение к вашей… гм-гм… находке, – очень медленно, словно ступая по карнизу многоэтажки, проговорил господин Седельников. – Подчеркиваю, предположим… Итак, ваши условия?

Дмитрий Олегович перевел дыхание. Слава богу, хозяева денег были найдены им с первой попытки. Однако надо для порядка все-таки убедиться, не обманывает ли его начальственный бас. Курочкин не такой уж дурак, чтобы вот так запросто верить на слово.

– Сначала скажите мне, – Дмитрий Олегович вновь постарался вернуть своему голосу необходимую вескость, – а в каких купюрах хранится… гм-гм… содержимое? Я все-таки хотел бы удостовериться, что правильно набрал номер.

В трубке помолчали, затем возникло уже знакомое шуршание.

– Число пятьдесят вам подойдет? – наконец, осведомился господин Седельников. Курочкину почудилось, что карниз, по которому двигался в разговоре его собеседник, опасно сузился.

– Число пятьдесят мне подойдет, – ответил Дмитрий Олегович. Шеф фирмы «Мементо» правильно указал достоинство банкнот, и теперь всякие сомнения отпали. – Предположим, подойдет… – конспиративно поправился Курочкин.

– Прекрасно, – бас господина Седельникова чуть-чуть повеселел.

Словно бы во время прогулки по карнизу он впервые нащупал под ногой более-менее прочную опору. – Итак, что вы хотите?

– Вернуть вам дипломат, – чистосердечно ответил Дмитрий Олегович. – И по возможности скорее. У меня и так из-за него куча неприятностей…

– Я понимаю, – с долей нетерпения проговорил Михаил Викторович. – Нам тоже хотелось бы скорее… Я спрашиваю, НА КАКИХ УСЛОВИЯХ?…

– Ни на каких, – удивился Курочкин непонятливости собеседника. – Вернуть без всяких условий. Раз дипломат ваш, то и забирайте на здоровье.

Трубка опять наполнилась шорохом.

– Я что-то не улавливаю, – с явным напряжением в голосе произнес после паузы господин Седельников. Карниз, по которому он шел навстречу собеседнику, сузился еще больше. Дмитрию Олеговичу показалось, будто шеф «Мементо» в любую секунду может повесить трубку.

– Тут и улавливать нечего, – внятно сказал Курочкин и для убедительности еще раз повторил: – Нечего. – Дмитрий Олегович никак не мог разобраться, отчего его поступок вызывает такое недоверие. – Говорю же вам, я – случайный прохожий. Я не нарочно оказался в этой подворотне, так вышло… А телефон ваш я нашел на бланке, в самом дипломате…

Теперь шуршание в трубке продолжалось минуты две. Напрягая слух, Дмитрий Олегович мог услышать только интонацию потусторонних голосов в седельниковском кабинете. Кто-то убеждал кого-то в чем-то. «Не похоже на ментов, гадом буду…» – выплыло из всеобщей тихой сумятицы, и трубка снова очутилась в руках господина Седельникова.

– Значит, вы нам ПРОСТО возвращаете чемодан в целости и сохранности? – на этот раз в басе Михаила Викторовича Курочкину почудился оттенок какой-то истеричной веселости. Очень легкий оттенок. – И не требуете ответных услуг, да?

– Да! – подтвердил Дмитрий Олегович.

– Прекрасно! – быстро сказал господин Седельников. – Тогда оставьте дипломат в боксе камеры хранения и сообщите код. Наш человек заберет… Годится?

– Не годится, – с сожалением в голосе ответил Курочкин. – Я могу только передать из рук в руки…

На самом деле идея с камерой хранения была превосходна. Но не мог ведь Дмитрий Олегович объяснять, что все его наличные деньги ограничиваются гривенником? Собеседник бы все равно не поверил, а только решил бы, что Курочкин таким способом вымогает у него деньги в качестве оплаты за любезность.

– О'кей, – немедленно согласился господин Седельников. Похоже, после очередного тура переговоров с потусторонними голосами шеф фирмы «Мементо» благополучно спустился с карниза на твердую почву. – Можно и из рук в руки… Как вы это себе представляете технически?

На несколько мгновений Курочкин задумался.

– Сделаем таким образом, – произнес он. – Минут через пятнадцать…

Что именно нужно сделать минут через пятнадцать, Курочкину объяснить так и не удалось.

Чьи-то узловатые пальцы опустились на рычаг. Чье-то крепкое плечо бесцеремонно отпихнуло Дмитрия Олеговича от телефона-автомата.

– Ах ты, жук навозный! – злобно сказал чей-то голос.

7

В школе Диму Курочкина учили, что старость надо уважать и что каждый человек имеет право на отдых. Позже Дмитрий Олегович догадался: пенсионная граница для женщин в его родной стране чересчур занижена. Между отметками 55 и 65 наступает никакой не спад, а, напротив, бурный подъем духовной – или, по крайней мере, физической – активности. Фигура тещи становится социально опасной, в первую очередь по этой самой причине. Вместо того чтобы отдавать свои силы и реализовывать себя у станка, в лаборатории или на кафедре, женщина в расцвете сил внезапно оказывается сосланной на кухню, к орущим детям и малахольному зятю (у которого расцвет – еще впереди). Здесь-то и кроются причины стрессов, скандалов и конфликтов, доходящих иногда до рукоприкладства…

Неизвестно, чьей тещей была угрюмая бабка с узлом, но зятю ее трудно было бы позавидовать. От резкого толчка Дмитрий Олегович отлетел метра на три в сторону и врезался в одну из оставшихся очередей к таксофонам, чуть не выронив при этом дипломат с долларами.

– Ах ты, хомяк с портфелем! Телефон, говорит, не рабо-о-о-тает! А сам присосался к нему, как пьявка, болтает и болтает…

Совершив акт справедливости, энергичная бабка пристроила свой узел поближе к ноге (чтобы не уперли) и завладела отвоеванной трубкой. Дмитрий Олегович затравленно огляделся вокруг. Люди из обеих очередей глядели на него с неодобрением, нечего было и пытаться как-нибудь попасть к автоматам раньше чем через полчаса. Курочкин попробовал было пристроиться сразу за бабкой, но та, кажется, оккупировала таксофон всерьез и надолго. Она высыпала на пластмассовую полочку под аппаратом чертову уйму жетонов, разложила множество бумажонок с номерами и, видимо, не собиралась уходить, пока не реализует свою программу-максимум. Занимать за ней было глупо.

Частым посетителем Павелецкого вокзала Дмитрий Олегович не был, однако догадывался о наличии здесь, по меньшей мере, еще одной грибницы телефонов-автоматов. Крепко сжимая в кулаке единственный жетон, Дмитрий Олегович последовательно обежал весь первый этаж, потом второй и третий, однако все без толку. Видимо, госпожа Фортуна всерьез обиделась на слово гадина, мысленно произнесенное Курочкиным в сердцах, и решила не давать тому никакой поблажки. Жиденькие поросли таксофонов из одного-двух кустиков можно было встретить еще в трех-четырех местах, но всякий раз аппараты либо были уже захвачены деловитыми гражданами и гражданками, либо демонстративно молчали, как Валентина перед крупным скандалом. В одном месте на втором этаже, рядом с киоском «Транспортной книги», Дмитрий Олегович уже решил, что ему все-таки повезло: новенький с виду телефон был свободен и исправно гудел. Курочкин поспешно поставил злосчастный долларовый дипломат на пол, обтер об рукав пропотевший жетон и опустил его в прорезь. Точнее, вознамерился опустить, потому как щель для жетона в корпусе отсутствовала. Напрочь.

Дмитрий Олегович сморгнул, протер глаза – прорезь не появилась. Тут он, наконец, заметил табличку с надписью на двух языках. Месье Курочкину любезно сообщали, что из этого таксофона он может позвонить не только в Москву, но даже в Париж или Нью-Йорк. Если, конечно, воспользуется специальной магнитной карточкой. Дмитрий Олегович скрипнул зубами от такого утонченного издевательства со стороны богини неудачи и господина мэра, вместе взятых. Телефон-автомат оказался родным братом турникета из метро. Лишь сейчас Курочкин припомнил кадры телевизионной хроники, в которой московский градоначальник торжественно перерезал алую ленточку, благословляя открытие в Москве новой сети замечательных французских телефонов-автоматов. На несколько секунд Курочкин разом возненавидел страну Францию, ее инженеров, сотворивших чудо-технику, и саму эту бессмысленную идею с карточками, уже погубившую метрополитен. Однако быстро понял, что от ударов локтем по блестящему корпусу щель для жетона все равно не возникнет, и постарался взять себя в руки. Надо было спешить. Где-то в центре Москвы некий господин Седельников сейчас сидит у своего телефона и наверняка не может понять, отчего его собеседник так неожиданно прервал разговор. Не передумал ли он? – возможно, размышляет шеф фирмы «Мементо». – Не решил ли он все-таки присвоить чужой дипломат вместе с чужими деньгами?

Мысль о том, что его, Дмитрия Олеговича Курочкина, будут считать обычным загребущим ворюгой, была непереносима. На прощание пнув красивую французскую игрушку, Курочкин бросился к выходу. Покидать свое павелецкое убежище не очень хотелось, но свободный телефон мог отыскаться лишь за пределами этого заколдованного места.

У турникета внизу дежурил все тот же охранник и все так же он любезничал с девицей, хотя теперь и с другой.

– Я вернусь еще! – на бегу пробормотал Дмитрий Олегович охраннику и, размахивая дипломатом, вылетел из дверей.

Таксофон нашелся сразу, в каких-то пятнадцати метрах от вокзала. Подтянутый матросик как раз закончил разговор с неведомой Анютой, сказал в трубку «И тебе того же!», после чего уступил место Дмитрию Олеговичу.

Курочкин еще раз сверился с бумажкой и лишь затем опустил в щель драгоценный жетон. Трубку сняли сразу же после первого гудка.

– Фирма «Мементо», – отозвался нетерпеливый бас господина Седельникова, который, по всей видимости, решил теперь обойтись без секретарши.

– Это я… – еще толком не отдышавшись, сообщил Дмитрий Олегович. – Насчет вашей… капусты…

– Да-да! – быстро сказал шеф «Мементо». – Вы так неожиданно пропали…

– Извините, – проговорил Курочкин, радуясь, что его пока не принимают за жулика. – Пришлось перейти к другому телефону.

В трубке вновь зашуршали бестелесные голоса. Потом опять возник господин Седельников.

– Ваши меры предосторожности излишни, – непонятным тоном сообщил он. – Мы ведь не собирались фиксировать ваш телефон-автомат…

«Что значит „фиксировать“, – с недоумением подумал Курочкин. – И как он, кстати, догадался, что я говорю из автомата?» Наверное, этот Седельников и его команда голосов все же не вполне доверяли искренности Дмитрия Олеговича. Очевидно, они опасались, будто Курочкин в последний момент может как-нибудь перерешить и не отдать доллары.

– Вы не сомневайтесь, – заверил Дмитрий Олегович. – Ваши деньги попали ко мне случайно, по ошибке, и я на них не посягаю…

– Что вы, что вы! – немедленно ответил господин Седельников. – Мы и не сомневаемся. Вы нам все превосходно объяснили… Шли по улице, увидели доллары, решили нам вернуть…

Голос шефа «Мементо» звучал вежливо, даже предупредительно. Слова он произносил правильные, аккуратные. Немного странной казалась лишь интонация: примерно в таком же тоне продавщицы из магазина «Буратино» общались со своим капризным маленьким покупателем. Тем самым, кому предназначался огромный электрический танк.

– Не совсем так, – на всякий случай уточнил Курочкин. – Деньги я нашел, естественно, не на улице, а в подворотне… И сначала я, честное слово, не знал, что в чемоданчике доллары…

– Конечно-конечно! – бас господина Седельникова растекся приторным сахарным сиропом. – Доллары в подворотне, а вы не знали… Значит, вы по-прежнему хотите их нам вернуть?

– О чем я и толкую! – обрадовался Дмитрий Олегович, решив не обращать внимания на странную интонацию в голосе собеседника. – У меня есть план…

8

Разномастные конторы и офисы расползлись по Москве, как тараканы. Они влезли в цоколи, заполонили первые этажи и начали потихоньку вытеснять даже магазины – те, что не могли сопротивляться. Тихая позиционная война вывесок особенно была заметна в центре столицы, на больших улицах, близ транспортных артерий. Конторы отвоевывали здесь места, наиболее удобные для подъезда автотранспорта, а магазины бились за площадь, где бы циркулировало побольше праздной публики. Иногда магазинам удавалось переходить в контрнаступление, и тогда вместо окон, забранных тяжелыми решетками, вновь появлялись витрины с продовольственно-промышленным импортным изобилием. Чаще, однако, побеждали конторы с крепкими тылами и большим запасом прочности. Одна из них и победила старую булочную на углу Новокузнецкой и Зацепского вала, оттеснив ее куда-то в сторону Монетчиковских переулков. В прежние времена Курочкин любил заглядывать в эту булочную и даже специально делал ради нее крюк, возвращаясь домой из своего НИИ. Подольский хлеб и тминные рогалики были здесь, без сомнения, лучшими в Москве. Обычно Валентина терпеть не могла, когда Дмитрий Олегович проявлял самодеятельность и делал покупки без ее указаний, но зацепские рогалики были тем исключением, которое супруга снисходительно терпела и даже одно время закладывала их в свой тщательно выверенный семейный бюджет.

Теперь на месте угловой булочной располагался чей-то солидный офис. Изредка проходя мимо, Дмитрий Олегович с грустью наблюдал, как к боковому подъезду бывшего хлебного причаливают презрительные иномарки, как из них выходят хорошо одетые джентльмены и исчезают за дверьми. У входа в бывшую булочную всегда было довольно оживленно: деловитые граждане с портфелями сновали туда-сюда – входили, выходили, курили у входа, бросали окурки в беломраморную урну (раньше ее не было) и снова скрывались за дверью.

Здесь Курочкин и назначил свидание посланцам господина Седельникова, рассудив, что в этом месте человек с дипломатом ни у кого не вызовет вопросов. Встреча должна была состояться через четверть часа, а идти от телефона-автомата до здания бывшей булочной было всего минуты три – через Павелецкую площадь по подземному переходу. Или пять минут, если двигаться совсем уж черепашьим шагом, еле-еле волочить ноги.

Дмитрий Олегович позволил себе немного расслабиться. Очень скоро главная проблема будет разрешена, и Курочкину останется лишь придумать, как ему выкручиваться без денег и без яблок. Но это после, после… Мимо Дмитрия Олеговича шли озабоченные мужчины и женщины, нагруженные покупками. Каждого мужчину ожидала дома своя Валентина, каждую женщину ждал свой Курочкин. Во всем этом – как в хорошей формуле органического синтеза – была здоровая симметрия, четкое расположение реагентов, правильность и определенность. Улыбнувшись про себя, Дмитрий Олегович подумал, что у него с Валентиной – типичная экзотермическая семья: любой их контакт не обходится без повышения температуры окружающей среды. Курочкин знавал и спокойные, эндотермические, семейные пары, и их ласковая умиротворенность Дмитрию Олеговичу нравилась. Увы: когда человек вступает в брак, на нем не написан тип реакции – аналогов в справочнике не найдешь, в вытяжном шкафчике не проверишь… Дмитрий Олегович моментально испугался своего даже мысленного «увы» по отношению к Валентине и решил не продолжать своих сомнительных семейно-химических аналогий! Эдак можно дорассуждаться черт знает до какой ереси.

Курочкин поежился и шагнул в подземный переход – затхлый и почему-то очень тихий. Раньше здесь было множество прохожих в любое время дня, а теперь царило безлюдье. Кстати, с чего бы это? Дмитрий Олегович внезапно забеспокоился и, перепрыгивая через ступеньки, поскорее рванулся вглубь.

Рванулся – и был остановлен металлической решеткой с кое-как приляпанной свежей биркой «Входа нет». Закрыто. Заперто на висячий замок. Сегодня Фортуна решила-таки взяться за Курочкина по полной программе и доконать его вконец. Подземный переход был наглухо перекрыт, и это сразу поставило Дмитрия Олеговича перед трудноразрешимой проблемой. Некоторое время он стоял у решетки, тупо прикидывая, нельзя ли будет каким-либо образом пролезть между прутьев, но потом словно очнулся. Выбежал наружу, глянул направо, налево и завертелся на месте.

Здание, возле которого он сам назначил встречу, видно было невооруженным глазом. Отделяли место встречи и место, где сейчас находился Курочкин, всего лишь площадь и два непрерывных потока машин. Кроме того, неподалеку прогуливался милиционер и, если бы даже Дмитрий Олегович захотел рискнуть жизнью и броситься форсировать магистраль поверху, его маневр почти наверняка был бы пресечен.

Что же делать? Через несколько минут к дверям бывшей булочной подъедут посланцы фирмы «Мементо», а Курочкин тем временем будет бестолково топтаться на другой стороне площади – не допрыгнуть и знака не подать. Обходить кругом – слишком долго. Может, как-нибудь попытаться все же перескочить здесь? Кажется, в бурной реке наметился слабый просвет. Дмитрий Олегович читал про какого-то мифологического деятеля, которому удалось уговорить море расступиться, чтобы он и его товарищи сумели пройти по дну. Сейчас этот деятель был бы очень кстати… Курочкин приблизился к краю тротуара и бросил опасливый взгляд на милиционера. Тот с интересом рассматривал будущего нарушителя, примериваясь к свистку. Нет, не выйдет! Был бы жетон, он смог бы хотя бы перезвонить в «Мементо», прокричать, что опаздывает: есть ведь в машинах какие-нибудь радиотелефоны или пейджеры. В отчаянии Дмитрий Олегович еще раз перебрал содержимое карманов, но ничего нового, понятно, не нашел. Коробочка, гривенник, карточка для метро… Для метро… Для метро!

Дмитрий Олегович издал радостный вопль и кинулся обратно в здание вокзала: в ту из дверей, где ближе всего было до станции «Павелецкая». Из-за этого дурацкого перехода он совсем забыл, что есть и другой путь. Можно перейти с радиальной на кольцевую и выйти наружу неподалеку от бывшей булочной. Немного дольше, но наверняка – метро-то Фортуне никак не закрыть; мелковат Курочкин, чтобы стать причиной таких катаклизмов!…

Как назло, народу на эскалаторах оказалось полным-полно, и все с чемоданами, мешками, тележками. Даже в выходной здесь было не протиснуться, а может быть, как раз в выходной здесь возникало особенное столпотворение. В толпе Дмитрий Олегович боялся приоткрыть дипломат и посмотреть на циферблат бабушкиного будильника, но он и так чувствовал, как стремительно утекают его минуты. В длинной галерее перехода Курочкин уже почти бежал, стараясь никого не задеть плечом или углом чемоданчика… Еще одна галерея, запруженная продавцами газет… Нет, мне не нужен «Московский листок»! И «Комсомолка» не нужна! Извините, девушка… Поворот, переход, эскалатор с сумками-баулами-тележками, целая армия этих тележек… Выход на улицу Новокузнецкая, это сюда, слава богу!

Запыхавшийся и помятый, Дмитрий Олегович выскочил из дверей метро, сориентировался в пространстве и бросился направо, лавируя в негустой толпе. Вход в контору – бывшую булочную – был уже совсем рядом, в сотне метров. Контора, похоже, работала без выходных: поблизости было припарковано множество дорогих автомобилей, какой-то господинчик с портфелем, как обычно, вежливо покуривал у входа. Курочкин еще успел подумать на ходу, что дипломат у господинчика такой же, как и у Дмитрия Олеговича; интересно, вдруг и там доллары? Мысль была донельзя идиотская. Должно быть, из-за этой истории Курочкин попутно обзавелся новым бзиком: теперь, глядя на любой похожий портфель системы «дипломат», он будет еще долго подозревать в нем хранилище валюты…

Та-тах! Та-та-та-тах!

Курочкин даже не понял сначала, что произошло. Господинчик с дипломатом, мирно покуривавший у дверей конторы, внезапно закачался, схватился за грудь и, так и не выпустив изо рта сигареты, повалился навзничь. Дипломат, вырвавшись из его рук, не улетел далеко, а, как послушная собачка, с шумом грохнулся на асфальт рядом с хозяином. В уличной толпе завизжали.

Та-та-тах!

Из кабины большой серой автомашины, которая только что мирно заворачивала откуда-то со стороны Валовой, выскочили двое в масках и с короткими автоматами в руках. Один принялся поливать дверь бывшей булочной, а другой поспешно склонился над упавшим господинчиком.

«Боже мой!» – с ужасом подумал Курочкин, инстинктивно ныряя за ближайшую из припаркованных иномарок. Место, столь опрометчиво выбранное им для встречи с посланцами фирмы «Мементо», вдруг оказалось эпицентром одной из бандитских разборок. О таких случаях Дмитрий Олегович много слышал, но своими глазами никогда раньше не видел. Сегодня, наконец, мадам Фортуна доставила ему это сомнительное удовольствие.

Та-та-та-та!

Ду-ду! Ду-ду-ду!

К автоматной скороговорке неожиданно присоединились новые звуки. Дверь конторы чуть приотворилась, и оттуда высунулась здоровенная черная труба, сразу полыхнувшая огнем. В голове Курочкина, человека сугубо гражданского, всплыло мрачное словосочетание «крупнокалиберный пулемет», хотя Дмитрий Олегович мог поклясться, что раньше никогда такого орудия не видел.

Нападавшие замешкались. Тот, кто наклонился над господинчиком, так и не смог пока завладеть его дипломатом: в отличие от портфеля, имевшегося у Курочкина, этот, оказывается, был прикован к руке. Очевидно, в конторе, победившей булочную, тоже не веники вязали. Курочкин, прячась за машиной, вновь мысленно обозвал себя обалдуем – нашел, называется, подходящее место для свидания! Теперь уж наверняка посланцы «Мементо» предпочтут объехать опасную улицу стороной. А может быть, они даже решат, будто стрельбу спровоцировал сам Курочкин?

Ду-ду-ду-ду!

Оправившись от неожиданности, контора нанесла ответный удар. В ту секунду, когда примолк автомат нападавших, из дверей стремительно выкатился квадратный детина с тем самым крупнокалиберным пулеметом. Пользуясь тем, что все случайные свидетели перестрелки уже разбежались или залегли, детина стал веером расстреливать парочку в масках и серый автомобиль.

Автоматчик, стоявший во весь рост, с ходу был выведен из игры. Второй получил пару секунд форы и, забыв о дипломате убитого господинчика, бросился к открытой дверце автомобиля. Но шофер, однако, предпочел спасти себя, а не соратника, и резко тронул с места.

– Сто-о-о-ой! – крикнул соратник в маске вслед убегающей машине. – Куда, сука?!!

– Ду-ду! – ответил крупнокалиберный пулемет, и второй из нападавших грохнулся на проезжую часть.

– Ти-а! Ти-а! – присоединилась к разговору милицейская сирена. Инстинкт самосохранения вновь напомнил Курочкину о себе. Волоча за собой проклятый портфель, набитый долларами, Дмитрий Олегович стал отползать в направлении улицы Новокузнецкая, в сторону метро, откуда выбежал всего пять минут назад. Попадать в поле зрения милиции Курочкину почему-то сейчас совершенно не хотелось.

Хотелось домой.

9

– Фирма «Мементо» слушает, – откликнулся все тот же голос телефонной барышни.

– Девушка, милая, не кладите трубку! – взмолился Дмитрий Олегович. У проходящего мимо унылого дядьки с корзиной он только что с неловкими извинениями выменял свою недоиспользованную карточку для метро на заветный коричневый кружочек с надписью «Таксофон МГТС». – Произошло ужасное недоразумение, я тут ни при чем… Пожалуйста, позовите Седельникова!

– Михаила Викторовича сейчас нет на месте, – ответила барышня заученно-вежливым тоном. – Что-нибудь ему передать?

Курочкин с досадой закусил губу. Ну, куда этого типа еще понесло? Неужели погулять пошел? В Курочкине стала закипать неприязнь к обладателю вальяжного баса. Как будто это он, господин Седельников, должен отдать Дмитрию Олеговичу огромную сумму денег, а не наоборот…

– Девушка, пожалуйста… – Курочкин обнаружил в своем голосе слезливые нотки. Несмотря на раздражение, он все никак не мог настроиться на деловитый тон, сколько ни гримасничал у телефонной трубки. Когда твой багаж свежих впечатлений только что пополнился еще тремя убийствами, уже не хватает сил проявлять характер. – А может, есть кто-нибудь из замов вашего Михаила Викторовича?

– Что-что? – переспросила барышня в трубке, словно не поняв вопроса.

– Ну, из заместителей, – повторил Дмитрий Олегович. Как ему самому показалось, немного тверже. – По маркетингу или как там у вас это называется… – Насколько Курочкин помнил, во время предыдущих разговоров с «Мементо» в трубке то и дело реяли замогильные голоса. Ведь не сам с собой общался господин Седельников. Не с призраками же он, в конце концов, проводил свое совещание.

– По маркетингу-у? – с неожиданным интересом прогянула барышня на том конце провода, и, как вдруг почудилось Дмитрию Олеговичу, в голосе ее возникли уже знакомые непонятные интонации продавщицы игрушечного магазина. Курочкин представил себе, что вот сейчас девушка из фирмы «Мементо» предложит ему купить куклу или заводной автомобильчик. Но вместо этого девушка произнесла коротко: – Никого нет. Все на обеде…

Вполне возможно, сказано было не на обеде, а на объекте, – Курочкин плохо расслышал последнее слово. Но хрен редьки не слаще. Что в лоб, что по лбу. От невезенья нет леченья…

– Простите, это не вы нам звонили полчаса назад? – внезапно спросила телефонная барышня, вклиниваясь в горестные раздумья Курочкина. – Вы еще сказали, будто бы нашли…

– Да! Да! – воскликнул Дмитрий Олегович, у которого вновь проснулась надежда. – Я тот самый, что нашел дипломат с капус…

– Тише, ни слова больше, молчите, – скороговоркой произнесла девушка на том конце провода. – Или нет, отвечайте, но коротко… Что вы хотите сделать с… находкой?

– Вернуть вам! – выдохнул Курочкин. – Заберите!

– Тише, не так громко… – телефонная барышня замолчала, словно раздумывая. На сей раз ни шороха, ни потусторонних голосов Дмитрий Олегович не услышал.

По вестибюлю метро мимо таксофонов быстро прошагали двое милиционеров в камуфляже и с автоматами, оба похожие на патрульного Мымрецова. Дмитрий Олегович вжал голову в плечи, повернулся к ним спиной и изобразил необычайную увлеченность телефонным разговором. Идиотское положение! Он, не совершивший никакого преступления, ощущал себя теперь закоренелым преступником, уже почти что виновным в краже и сразу нескольких убийствах… Бедная Валентина! Она вышла замуж за Джека-Потрошителя!

– Вы слушаете? – ожила в руке трубка.

– Слушаю! – жарким шепотом произнес Курочкин, провожая глазами патрульных. Джек-Потрошитель пока оставался непойманным, и то хорошо. Или, быть может, Фортуна еще просто не наигралась сегодня с Дмитрием Олеговичем.

– Идите к главному входу Павелецкого и стойте там, – деловито проговорила телефонная барышня, тоже понижая голос до шепота. – Никуда не уходите, дожидайтесь синие «Жигули». Как только машина остановится, садитесь в нее и не задавайте лишних вопросов…

– Зачем мне садиться? – тут же задал лишний вопрос Курочкин. – Я просто передам дипломат и… – Ответом ему были прерывистые гудки: дав инструкцию, барышня немедленно отключилась.

«Скажи спасибо, что тебе назначают свидание здесь же, у Павелецкого, – стал мысленно успокаивать себя Курочкин. – А не у Казанского или где-нибудь на ВДНХ…» Телефонной барышне ему в особенности не хотелось сообщать о своем безденежье и безжетонье. Если не считать четверти миллиона долларов в дипломате, у Дмитрия Олеговича по-прежнему оставался сиротский гривенник.

Обратно, к Павелецкому вокзалу, имелось два пути: длинный и короткий. Можно было вновь подняться на поверхность, выйти на Валовую и через Зацепу обогнуть вокзальную площадь и пройти с тыла. Едва ли все подземные переходы в районе двух ближайших кварталов окажутся перекрытыми. Медленным шагом, робким зигзагом, но дойти можно.

Короткий путь через метро – обратно к радиальной станции – требовал карточки или проездного. Ни того ни другого у Дмитрия Олеговича не было и не предвиделось. Мрачно созерцая толпу счастливцев, проходящих сквозь турникет, Курочкин неожиданно для себя отметил одну особенность, которая раньше как-то не бросалась ему в глаза.

Большинство пассажиров предпочитали проходить мимо живой бабушки-контролерши в темно-синей униформе метрополитена, а вовсе не через лязгающую автоматику с фотоэлементами.

Дмитрий Олегович и не знал, что в столице так много разнообразных льготников, старых и молодых, с удостоверениями всевозможной раскраски, но непременно с золотыми буквами. Курочкину издали не было видно, в какие слова складываются эти буквы, но, поскольку контролерша никого не задерживала, все имели право. Все, кроме Курочкина, который, между прочим, тоже был почетным донором, и где-то в шкафу у него пылился солидный по виду документ на сей счет. Знал бы – захватил бы. Впрочем, нет: знал бы – ни за что на свете вообще не вышел бы сегодня из дому ни за какими яблоками. Лег бы поперек коридора, но не сдвинулся бы с места, даже под угрозой страшной ссоры с Валентиной. Ну почему он, Дмитрий Олегович Курочкин, лишен дара предвидения?…

Задумавшись, Курочкин просмотрел, когда в вестибюле возникла пестрая и шумная группа людей числом около тридцати. Судя по доносящимся обрывкам разговора, все они не только были свидетелями ужасного кровопролития возле бывшей булочной, но и потом задержались еще поглазеть на примчавшийся спецназ – как будто никогда в жизни не видели милиции. Перестрелка, и без того жуткая, прямо на глазах обрастала совсем уж фантастическими подробностями. «…И тогда тот мужик вытаскивает шестиствольный гранатомет!… – азартно жестикулируя, надрывался долговязый парень в футболке. – И кэ-эк жахнет по серой „Тойоте“! Заметил, да?…» «Глупости, – строго ответствовал плотный дядька в адидасовских трениках и с авоськой. – Это не гранатомет, а типичный ранцевый огнемет „Шмель“, я такие в армии видел…» «…И ничего ему не будет! – слышалось уже с другой стороны. – Необходимая оборона, и на ПТУРС этот наверняка у него разрешение…» «…А парня того с портфелем прямо наповал, полголовы как бритвой снесло, – объяснял некто веским голосом, – а в портфеле-то продукты, колбаса да кефир… и чего он его к руке пристегнул? Баловался – ну и добаловался…» «…Вот-вот, – соглашался с ним другой некто, – и майор милицейский о том же распинался. Первый раз, говорит, вижу, что такая драчка из-за килограмма колбасы, озверел народ совсем…» «…Никакая это вам не колбаса, – чей-то хриплый голос пробивался сквозь общий гам, – вам, совкам, пудрят мозги, а вы и рады! Плутоний там был у него в кульке, оружейный плутоний, зуб даю… Я в Арзамасе-17 три года лямку тянул, чуть импотентом не стал, у меня нюх на такие вещи…» «…Лучше бы стал, – тут же насмешливо отзывался первый некто, – не плодил бы дураков… Сравнил, понимаешь, колбасу и плутоний!…»

Продолжая оживленно переговариваться, свидетели и очевидцы направились всей гурьбой к турникету. И лишь человек пять из них решились доверить свои тела автоматике: остальные оказались сплошь льготниками и обладателями проездных, отчего в толпе перед узкой горловиной прохода мимо бабушки-контролерши образовалось сильное течение – оно и подхватило, и пронесло само зазевавшегося безжетонного Курочкина по проходу, утрамбовало в очередь на эскалаторе (баулы, чемоданы рюкзаки, свежие газеты) и чуть было не впихнул с Дмитрия Олеговича в абсолютно не нужный ему поезд. Обычно Курочкин боялся людских течений, поскольку ему почему-то всегда необходимо было в другую сторону. Однако в этот раз он самозабвение влился в поток, движущийся в сторону перехода на радиальную, и был доставлен прямо на поверхность как бы даже независимо от собственной воли.

Синих «Жигулей» пока не было видно. Возле закрытого подземного перехода, как и прежде, прогуливался внимательный милиционер, зорко высматривая потенциальных нарушителей. Увидев Курочкина, он профилактически погрозил тому жезлом. Дмитрий Олегович уже машинально пожал плечами: мол, все нормально, гражданин начальник, мы законы знаем. Видимо, покойный урка был все-таки не так уж неправ, заподозрив в Курочкине преступника-любителя… Видела бы его сейчас Валентина! Вернее, лучше бы она, разумеется, его сейчас не видела.

В марках машин Дмитрий Олегович разбирался примерно так же, как и в типах оружия, и поэтому в основном стал обозревать горизонт в поисках синего пятна. Проехал синий микроавтобус с зарубежной надписью «Pepsi-Cola». Не то. Продребезжал ремонтный козлик, который и синим-то назвать было неловко, – так обшарпан. Тем более не то. Мягко шурша скатами, неторопливо проплыл мимо длиннющий синий красавец с затемненными стеклами: если это – «Жигули», то Курочкин – арабский шейх. В такой машине Дмитрию Олеговичу никогда не доводилось ехать и едва ли доведется. Для такой роскоши надо быть не просто новым, а сверхновым русским, миллионером… Правда, если перевести в рубли ту сумму, которая сейчас имеется в руках у Курочкина, то выйдет даже несколько миллионов. Непонятно, почему Дмитрий Олегович от этой мысли слегка возгордился и проводил глазами удаляющееся чудо почти с равновеликим достоинством…

– Эй! Как вас там? – раздался за спиной приглушенный женский голос, и Дмитрий Олегович обернулся. Пока он примеривал на себя лимузин с чужого плеча и мысленно записывался в клуб молодых миллиардеров, синий автомобиль подъехал не с Зацепы, а со стороны Кожевнической. Лицо блондинки за рулем Курочкину было не знакомо, но вот голос…

– Вы, вы, с дипломатом! – уже с раздражением повторила телефонная барышня (конечно, это была она). – Вы нам звонили? Давайте сюда…

Таким красивых девушек Дмитрию Олеговичу в жизни видеть никогда не доводилось – только по телевизору, когда показывали манекенщиц или зарубежные фильмы. Валентина в молодости, конечно, тоже была ничего, – торопливо одернул себя Курочкин, словно убоявшись, что супруга подслушает его крамольные мысли на расстоянии. – Но это – совсем другое… С такой секретаршей директору фирмы «Мементо» надо было вместо обычного телефона непременно заводить видеотелефон – отбоя бы от клиентов не было…

– Да не стойте столбом! – повысила голос красавица в синих «Жигулях», оглядываясь по сторонам. – Вы нам звонили или не вы?

– Я, – грустно признался Дмитрий Олегович, открыл заднюю дверцу и поставил дипломат за заднее сиденье. Напоследок богиня невезения подсуропила ему весьма своеобразную подлянку. Первый раз в жизни он повстречался с таким совершенством – и только на полминуты, чтобы отдать не принадлежащий ему дипломат.

Ну, вот и все. Дмитрий Олегович убедился, что портфель стоит на сиденье устойчиво, после чего вознамерился закрыть дверцу.

– Приятно было познакомиться, – сказал он. – Привет господину Седельникову и наилучшие…

– Какого черта! – не слишком вежливо перебила его телефонная красавица. – Залезайте, вам говорят! Вам что, жить надоело?… – Тонким красивым пальчиком девушка раздраженно ткнула куда-то в сторону.

Дмитрий Олегович зачарованно проследил за ее прекрасной рукой и лишь тогда заметил стального цвета автомобиль, который угрожающе быстро приближался к ним.

В отличие от девушки, этот автомобиль Курочкину сразу же не понравился. Такая вот нелюбовь с первого взгляда. Чего-чего, а жить Курочкину пока еще не надоело.

10

Дмитрий Олегович вычитал в одной книжке, будто аттракцион «Американские горки» в самой Америке называют «Русскими горками» – якобы с намеком на российское национальное пристрастие к высоким скоростям езды по раздолбанным автострадам, благодаря которым машины перемещаются не только по горизонтали, но и по вертикали, от выбоины к выбоине. Сами же благоразумные янки всегда предпочитали разгоняться лишь на идеально ровных своих дорогах, удобных и гладких, как сковородки. В роду у Дмитрия Олеговича не было ни одного осторожного американца: отец был натуральный здешний Курочкин, дед – Курочкин, прадед вообще, по семейному преданию, находился в родстве с легендарным Василием Курочкиным, поэтом и переводчиком Беранже. Тем не менее на вопрос классика «Какой же русский не любит быстрой езды?» Дмитрий Олегович честно мог бы ответить: «Я!» На опасных скоростях сердце Курочкина пряталось в области желудка и напоминало о себе неприятным сосущим чувством, близким к тошноте.

– А нельзя ли… чуть помедленнее? – задушенно проговорил он, прижимая к себе дипломат. За окнами «Жигулей» внешний мир то и дело сливался в какую-то серо-зелено-белую густую окрошку из мелко нарезанных деталей городского ландшафта.

– Можно помедленнее, – сообщила, не поворачиваясь, телефонная красавица. – И тогда они нас укокошат. Хотите? Я – нет.

Быть укокошенным неизвестно за что Курочкину тоже, в общем-то, не хотелось, даже в компании очаровательного белокурого существа. А вернее, в такой компании – особенно. Поэтому он предпочел не спорить и только покрепче вцепился в дипломат, словно бы тот мог спасти от тряски, мельтешения в глазах и подступающей тошноты.

Несмотря на знание географии центральной части Москвы, Дмитрий Олегович еле-еле ориентировался в пространстве: кусочек Нового Арбата вдруг наезжал на Ивановскую площадь, которая неожиданно оказывалась Остоженкой. Это было, как в детском калейдоскопе, когда от любого, самого незначительного, сотрясения орнамент в зрительной трубке моментально преображался. Во взрослом калейдоскопе, правда, требовались нешуточные толчки под днищем автомобиля, да и узор за окнами, постоянно меняясь, оставался довольно однообразным: все те же фасады, газоны, столбы и яркие киоски.

Курочкину почудилось, что слева на мгновение возникла розовая арка станции «Кропоткинская», похожая на гигантский брелок для ключей. «С какой же мы скоростью едем?» – мысленно содрогнулся Дмитрий Олегович, но побоялся спросить или взглянуть на спидометр. Один только вид сумасшедшей цифры мог вызвать у него дурноту. До сегодняшнего дня Курочкин полагал, что везде по городу развешаны ограничители скорости и большие гонки с препятствиями по центру вообще немыслимы. Выходит, он уже многого не знает о своем родном городе, хотя сегодня уследить за всем и впрямь мудрено. Чуть зазеваешься – и обнаруживаешь вдруг на Поклонной спицу с нанизанным ангелом, каменного истукана Николая у самых стен гостиницы «Москва» или новенький, с иголочки, памятник Российско-Белорусской Дружбе на месте снесенного Добролюбова. Да и какую, помилуйте, дружбу символизируют две одинокие гранитные руки, сжавшие ладони друг друга в последнем смертельном рукопожатии?

– Как приклеились, собаки! – озабоченно проговорила телефонная красавица, глядя в зеркало. Курочкин преодолел силу тяготения, прижимающую его к спинке заднего сиденья, и, обернувшись, посмотрел назад. Серо-стальная машина, чуть поотстав, продолжала преследовать их «Жигули» с явно враждебными намерениями. Не желая отвлекать прекрасную водительницу, Дмитрий Олегович пока не решался спрашивать, кто и почему за ними гонится. Хорошо еще, погоня была не настолько близко, чтобы догонявшие решились применить оружие. После увиденного полчаса назад Курочкин ничуть бы не удивился, обнаружив, как из кабины выглядывает автоматный ствол… Говорят, люди быстро привыкают к хорошему. За сегодняшний день Дмитрий Олегович быстро приучился к плохому и настроился на худшее.

– Если надо, я готов и побыстрее, – мужественно простонал он, борясь с подступающей тошнотой. Перечить прекрасной блондинке он счел бы кощунством. – Я давно уже готова, – через плечо заметила прекрасная блондинка за рулем. – Осталось уговорить нашу тачку. «Жигули» – это, к вашему сведению, не «Мерседес»…

Так Дмитрий Олегович безо всяких наводящих вопросов узнал марку преследующего их автомобиля. «Век живи, век учись», – автоматически подумал он. Ему-то представлялось, что под словом «Мерседес» скрывается что-нибудь чрезвычайно длинное и роскошное, вроде того самого лимузина для миллионеров. Одним заблуждением стало меньше. С другой стороны, особой пользы в новых знаниях тоже не было. Быть застреленным из кабины «Мерседеса» или какого-нибудь «Запорожца» – невелика разница. Как, впрочем, нет разницы и в том, из-за чего суждено погибнуть: из-за плутония или куска колбасы, из-за пачки своих денег или чемодана чужих. Се ля ви. Глубокая философия на мелких местах, случалось, оберегала Курочкина от стрессов: во время плановых распеканий Валентины он, например, иногда спасался мысленными рассуждениями о фармацевтических свойствах углеводов – одной из тем несостоявшейся пока докторской.

Машину тряхнуло, калейдоскоп за боковыми окнами вновь незначительно поменял свой узор. Блеснуло стекло какой-то многоэтажной башни. Дмитрий Олегович не удержался и опять посмотрел назад. Возможно, ему почудилось, но серебристо-серый «Мерседес» приблизился. И, кажется, из кабины уже выглядывала темная неразборчивого вида штуковина.

«Углеводы делятся на две группы, – мысленно проговорил Курочкин, зажмурив глаза. – Простые и сложные. К простым относятся моносахариды, которые не способны гидролизоваться…»

– Кстати, как вас зовут? – внезапно услышал он голос телефонной красавицы.

Вопрос застал Курочкина врасплох, где-то на середине построения в уме формулы альдопентозы, внешне напоминающей безголовый рыбий скелет.

– А? Что? – глупо переспросил он, открыв глаза. Слева мелькнул уголок еще одной башни: очевидно, их машина двигалась по Зубовской.

– Я говорю, как вас зовут? – переспросила блондинка. Дмитрию Олеговичу по-прежнему видна была ее прическа цвета свежей соломы, возвышающаяся над спинкой переднего сиденья. – Если это военная тайна, скажите хоть, как вас прикажете называть. Джеймс Бонд, Зорро, Фредди Крюгер?

Курочкин мигом забыл и про формулу альдопентозы и даже про догоняющий «Мерседес».

– Дмитрий… Олегович, – пробормотал он. – Но можно – просто Дмитрий… – Последние слова слетели с его языка как-то совершенно независимо от его воли. Телефонная барышня выглядела младше его раза в полтора-два и годилась ему в дочери. Правда, по законам генетики такой красивой дочери у него не было бы никогда. Даже если бы лет двадцать назад Валентина согласилась завести ребенка (а она как раз не согласилась).

– Сойдет, – обронила великодушно блондинка, не отрывая взгляда от дороги. – Меня можете называть Надеждой…

«Красивое имя. А главное – редкое», – вспомнилась Курочкину фраза из какого-то фильма. Ему и в самом деле очень понравилось это имя. Ему даже потихоньку начинала нравиться быстрая езда: по крайней мере, тошнило уже поменьше, вполне терпимо.

– Скажите-ка мне, Дима, – тем временем осведомилась блондинка Надежда, – как вы переносите авиаполеты?

Дмитрий Олегович невольно глянул в боковое стекло: не выросли ли часом у их автомобиля крылья, как у фантомасовской амфибии? «Жигули», однако, остались «Жигулями».

– Вестибулярный аппарат у вас в порядке? – продолжала допытываться красивая водительница, закладывая крутой вираж.

– В по… в порядке, – сглотнув слюну, героически соврал Дмитрий Олегович, он же – «Просто Дима». Его вместе с неразлучным дипломатом вновь прижало к сиденью. Увы, он раньше времени порадовался, что тошнота отступила. Кажется, она собиралась переходить в контрнаступление.

– Чудненько, – промурлыкала очаровательная Надежда, что-то напряженно высматривая впереди.

– А куда мы собираемся лететь? – рискнул задать Курочкин мучивший его вопрос.

– Не КУДА, а ОТКУДА, – загадочно сообщила блондинка. – Будем отрываться. На счет «десять» постарайтесь не прикусить себе язык. Не люблю шепелявых.

«Постараюсь», – пообещал про себя Дмитрий Олегович, пытаясь успокоить нервы видением элегантной формулы одного из углеводов. Но вместо закорючки Н-С=О у молекулы альдопентозы внезапно появилась хорошенькая головка, обрамленная золотистым венчиком волос. Совсем абстрагироваться никак не получалось.

– Внимание! – раздался голос Надежды. – Начинаю отсчет. Ра-аз…

Мимо промчался зеленый продуктовый ларек с пестрой рекламой пирожных «Сатурн». Вся Солнечная система была уже поделена между кондитерскими фирмами; лишь планету Уран пока еще не тронули, – видимо, опасаясь нежелательных ассоциаций. Урановые шоколадки трудно было бы всучить жертвам Чернобыля…

– Два-а! – протянула Надежда, сделав новый вираж. Высокий особняк с колоннами испуганно метнулся из-под колес.

– Три-и! – случайное дерево просвистело до того близко от «Жигулей», что Курочкину померещилось скрежетанье веток о корпус машины. Кто бы мог заподозрить в обладательнице деловитого секретарского голоска опытного и рискового водителя! Кто угодно, только не Курочкин. Он-то вообще полагал, что у телефона в фирме «Мементо» сидит какая-нибудь мымра. Сержант Мымрецов в юбке.

– Четы-ы-ре!…

Дмитрий Олегович завертел головой и с испугом заметил, что зловещая штуковина, выглядывающая из кабины преследователей, все больше смахивает на дуло. Очень некстати Курочкину припомнились слышанные в метро умные разговоры про ранцевые гранатометы или что-то вроде. С такого расстояния до их «Жигулей» можно было бы и дострелить при желании. Не при желании Курочкина, само собой.

– Пя-а-ать!…

Бежевый троллейбус, поникнув усами, всего на долю секунды задержался в орнаменте калейдоскопа для взрослых и исчез. Дмитрий Олегович на ту же долю секунды успел позавидовать тем, кто, не зная горя, катается в обычных городских троллейбусах. Здесь тебя никто не станет преследовать, кроме контролера. Но контролерам пока гранатометы не выдают.

– Ше-е-есть! – в голосе очаровательной автогонщицы появилось напряжение. Видимо, будущий полет обещал быть опасным предприятием, после которого мог пострадать не только один вестибулярный аппарат, но и другие, более важные. Мысль эта крайне огорчила Курочкина. Стоит ему сейчас погибнуть – и новость эта непременно попадет на первые страницы уголовной хроники «Московского листка». Коллеги по НИИ будут изумлены сообщением о найденных рядом с телом Дмитрия Олеговича сотнях тысяч долларов, а Валентина никогда не простит ему общество белокурой красавицы. И будет ежегодно приходить плевать на его жалкую могилу… Тьфу, что за дурацкие мысли лезут в голову!…

– Се-е-емь!…

Впереди показалась гордость московского градоначальника – двухъярусное шоссе. Это новшество было получше, нежели магнитные французские телефоны в метро. Во всяком случае, от такого шоссе была явная польза: можно мчаться в двух противоположных направлениях, зная, что ни один лихач не выедет вдруг на встречную полосу. Сейчас «Жигули» как раз ехали по второму этажу магистрали.

– Во-о-о-семь!…

Даже на такой дороге от Курочкина не желали отставать рекламные щиты, назойливо обступающие серпантин. Рекламировалось ужасное мороженое «Кактус», будто бы целебное. На самом деле наполнитель Крафта, хоть и содержал витамин В, из-за микродобавок амигдалина превращался в сильный аллерген. Дмитрий Олегович очень жалел, что это сиреневое мороженое проходит не по его ведомству, и был весьма удивлен, что повторная экспертиза НИИ пищепрома растягивается на долгие месяцы…

– Де-е-евять! Приготовьтесь, Дима! Крепко держитесь за ручку… да не за ручку вашего портфеля!…

Дмитрий Олегович мертвой хваткой вцепился в металлическую страховочную скобу, одновременно не выпуская и рукоятки дипломата.

– Десять!!

Дмитрий Олегович зажмурился, почувствовал, как его прижимает к сиденью. Потом он испытал мгновенное удовольствие парения в невесомости, когда сердце, застигнутое врасплох, даже не успело отшатнуться к желудку, после чего последовал сильный удар. Зубы Курочкина лязгнули. Не предупреди его Надежда своевременно, он обязательно отхватил бы себе кусочек собственного языка. А кто действительно любит шепелявых?…

– Поздравляю с мягкой посадкой! – голос блондинки прозвучал удовлетворенно, и Курочкин рискнул открыть глаза: сначала один, потом другой. Сперва он не заметил ничего особенного. Как они ехали по шоссе, так и продолжали ехать. Лишь спустя примерно полминуты Дмитрий Олегович неожиданно осознал: они теперь едут в ОБРАТНОМ НАПРАВЛЕНИИ! И притом по ПЕРВОМУ этажу серпантина! На одной из развилок «Жигулям» удалось ПЕРЕПРЫГНУТЬ с одного уровня на другой и таким образом оставить преследователей с носом. Повторить такой прыжок мог бы лишь опытный мастер автородео, а, двигаясь обычным путем, серо-стальной «Мерседес» проигрывал минут пятнадцать. То есть проигрывал погоню.

– Вы – профессиональный каскадер, Надежда? – с возрастающим уважением полюбопытствовал Курочкин. «Мерседес», оставшийся где-то наверху, разом пропал из виду.

– Я – профессиональный секретарь в фирме «Мементо», – насмешливо ответила блондинка. – Автомобилистка я только в свободное время. У всех ведь, товарищ Дима, имеются свои увлечения, правильно? У одних хобби – скачки на «Жигулях», у других – благородные поступки типа возвращения владельцам найденных предметов…

В последних словах Надежды прозвучала непонятная издевка.

– Вы что, мне не верите? – удивленно сказал Курочкин. – Я же сто раз объяснял вашему Седельникову. Шел по улице…

– …Поскользнулся, упал, потерял сознание, – немедленно подхватила блондинка Надежда. – Очнулся – рядом дипломат с долларами.

Дмитрий Олегович расстроился: он-то рассчитывал, что красавица из фирмы «Мементо» не сомневается в его честности.

– Я говорю правду, – с обидой проговорил он.

– Молодец, Дима! – блондинка повернула к Курочкину свое неправдоподобно красивое лицо и заговорщически ему подмигнула. – Классно сыграно. Уж на что Майкл недоверчив – и тот купился в конце концов. В байку про случайную находку он, понятно, не поверил, но решил, будто вас самого кто-то водит втемную, как лоха. Шлепнуть лоха, забрать обратно кэш – плевое дело… Ну, теперь-то, после засады на Новокузнецкой, у него вырос на вас такой зубище…

– Постойте, – холодея, пролепетал Дмитрий Олегович. – Уж не хотите ли вы сказать, что молодчиков в масках направил этот ваш…

– Да будет вам, Дима! – укоризненно сказала блондинка. – Отдохните, концерт окончен. А то вы не поняли, что это Майкл послал «Тойоту»! Вы его умыли, поздравляю. Люблю иметь дело с победителями.

Странно, но похвала красавицы Надежды Курочкина нисколько не обрадовала.

11

Потолок комнаты был высоким – метра три, не меньше. Углы потолка украшала лепнина, – где надо, побеленная, где надо, позолоченная. Дом строили давно, однако до сих пор, похоже, ухитрялись поддерживать внутреннюю отделку в хорошем состоянии. В столице, увлеченной безликим функциональным евроремонтом, такой консерватизм вызывал невольное уважение.

– Куда это мы приехали? – вполголоса поинтересовался Курочкин, оглядывая комнату, в некотором беспорядке заставленную ажурной старинной мебелью. Помещение походило скорее не на квартиру, а на запасник музея: всего было в избытке, в том числе и светильников. Под потолком висело аж две люстры, да и по стенам развешана была чертова уйма плафонов и бра. Стоило зажечь хотя бы треть из них, и в комнате стало бы раза в три светлее, чем в любой операционной.

– Какая вам разница, куда мы приехали? – рассеянно проговорила блондинка Надежда, выгружая из здешнего холодильника консервные банки с заманчивыми этикетками. Холодильник был единственной приметой современного стиля в музейном царстве барокко. Видимо, никто просто не додумался сконструировать фризер в корпусе красного дерева и на рахитичных гнутых ножках. Во времена господства барокко продукты еще по глупости предпочитали хранить в погребах. Впрочем, в таком-то здании обязан быть погреб. И просторный чердак, и черный ход. Или даже подземный ход, ведущий из погреба куда-нибудь на берег Москвы-реки, в старую ротонду, увитую плющом…

– Разницы никакой, – согласился с блондинкой Дмитрий Олегович и провел пальцем по лакированной поверхности ближайшего шкафчика с финтифлюшками. – Но просто интересно…

– Ничего интересного, – все так же рассеянно сказала Надежда. Она разложила десятка два банок на черно-белой поверхности приземистого шахматного столика, не то намереваясь выбрать одну из них, не то собираясь расставить их по клеткам и сыграть ими партийку-другую в шахматы. – Временное убежище, только и всего… Если вы опасаетесь, мы могли бы воспользоваться ВАШИМ убежищем. Я ведь предлагала вам с самого начала…

– Нет-нет, вполне подойдет и это, – поспешно проговорил Курочкин. Его единственным убежищем в этом городе был все тот же рабочий чуланчик два на три метра. Чтобы пригласить туда Надежду, пришлось бы сначала вынести лабораторный стол, стеллажи и микроскоп с термостатом. А главное – поговорить с Валентиной… Страшно и подумать, чем мог закончиться для Дмитрия Олеговича даже намек на возможность такого разговора.

– Вам что, здесь не нравится, Дима? – прекрасная блондинка, наконец, перестала созерцать этикетки и посмотрела на Дмитрия Олеговича.

Заглянув в эти глаза, Курочкин немедленно растерял все важные вопросы к Надежде, над списком которых он мысленно трудился по дороге сюда.

– Нравится, очень даже нравится, – истово произнес Курочкин. – Это ваша квартира, да?

Блондинка окинула Дмитрия Олеговича внимательным взором.

– Та-ак, – протянула она со вздохом. – Еще одна проверочка, Дима? По-моему, вы перемудрили с конспирацией. Ей-богу, скоро я вас начну называть господином «Нет»…

Курочкин не понял, отчего после такого простого вопроса он из Димы рискует превратиться в какого-то господина со странной фамилией.

– Да я… – он лишь покаянно развел руками.

– Ладно, – объявила блондинка, пождав губы, отчего лицо ее стало строгим и еще более прекрасным. – Вопрос задан, отвечаю. Будь это моя квартира, Седло со своими гоблинами давно бы примчался сюда. Наш Майкл, когда разозлится, шутить не любит, а вы его именно разозлили… Точнее, МЫ его разозлили. Ответственность теперь пополам.

Произнеся последнюю фразу, телефонная барышня из фирмы «Мементо» почему-то кивнула на дипломат, стоящий на полу возле темно-вишневого пузатого секретера.

– Ничего не понимаю, – жалобным голосом признался Дмитрий Олегович. – Я совсем запутался. Вы работаете в фирме господина Седельникова. Гнался за нами сейчас «Мерседес», принадлежащий тому же господину Седельникову. Или у вас их двое?

– Седло у нас в единственном числе, – усмехнулась блондинка. – Майкл Викторович, с которым вы сегодня много беседовали. Мой начальник. Теперь – бывший, естественно. Моего нового начальника отныне зовут Дима.

Это было посильнее самого невероятного прыжка на «Жигулях».

Сердце Курочкина скатилось под уклон «Русских горок» и бешено забилось где-то в районе солнечного сплетения. Из всех сегодняшних впечатлений это последнее оказалось самым неожиданным.

Дмитрий Олегович крепко зажмурил глаза. Вздохнул. Открыл глаза.

– Видите ли, Надежда… – растерянно начал он.

– Только не надо лапши, Дима, – перебила его бывшая телефонная барышня фирмы «Мементо». – Не говорите, что вы работаете один и у вас нет подчиненных… Сколько человек у вас в команде? Можете хоть раз ответить честно?

У кандидата наук Дмитрия Курочкина в НИИЭФ было три подчиненных лаборанта: Ягудин, Федотов и пенсионер-полуставочник Назаров. Еще к категории условно подчиненных относился мастер на все руки Макаренко. Условно – то есть в те дни, когда выходил на работу и способен был откликаться на зов. Дмитрий Олегович произвел мысленный подсчет, сложив Ягудина с Федотовым и приплюсовав половинку Назарова к трети Макаренко.

– У меня в команде примерно трое, – честно ответил Курочкин. – Трое подчиненных. Но они – совсем не то, о чем вы подумали…

– Женщины среди них есть? – немедленно осведомилась блондинка.

– Ни в коем случае, – затряс головой Дмитрий Олегович. – Только мужчины! – Он уже собирался объяснить, что его лаборатория по КЗоТу приравнена к вредным производствам, однако по выражению лица прекрасной Надежды догадался, что слова его истолкованы совершенно превратно.

– Вы часом не голубой? – тревожно спросила блондинка, вглядываясь в собеседника.

– Нет, что вы! – вытаращил глаза Курочкин. – Вы меня опять не так поняли…

– Тогда все тип-топ, – успокоилась Надежда, не пожелав вникнуть в последние слова Дмитрия Олеговича. – Как сказал бы великий француз, вы теперь в ответе за того, кого приручили.

«Какой еще великий француз?» – удивленно подумал Курочкин. Сам он числил в этой категории одного лишь знаменитого Луи Пастера, изобретателя вакцины против бешенства, и тот ничего подобного не говорил. А самое главное: Дмитрий Олегович даже помыслить не смел о приручении такого чудо-создания, как водительница «Жигулей».

– Поймите меня правильно, Надежда… – Курочкин совершил еще одну безнадежную попытку рассеять странные заблуждения блондинки по его поводу. Важно было только не смотреть ей в глаза, иначе Дмитрий Олегович начисто забывал все, что собирался сказать. – Тут какое-то недоразумение…

Надежда с упреком поглядела прямо на Курочкина, и тот моментально замолчал. Противиться гипнозу блондинки было невозможно, как ни старайся.

– Начнем с самого начала, дорогой ШЕФ, – с расстановкой проговорила она. – Напомните-ка мне, кто кому первый звонил, вы мне или я вам?

– Я – вам, – покорно признал Дмитрий Олегович. – Но…

– Скажите-ка мне, – с напором продолжила прекрасная Надежда. – Кто умолял о встрече и тем самым склонил меня к предательству интересов фирмы?

Курочкин заметил про себя, что прекрасная блондинка сильно сгущает краски. Сам он не находил в себе ни малейших способностей склонять кого-нибудь к чему бы то ни было.

– Но ведь вы могли и отказаться, – неуверенно пробурчал он, искоса глядя на Надежду. Он чувствовал, что краснеет.

– Не могла! – объявила блондинка. – Вы мне сразу же понравились. Умное интеллигентное лицо и глаза, глубокие, как омуты…

При этом красавица Надежда опять кивнула почему-то в сторону дипломата с ценным денежным грузом.

На всякий случай Дмитрий Олегович сделал шажок вправо и посмотрелся в зеркало в витой барочной раме: не произошло за последний час с его лицом каких-нибудь чудес? Увы, все было по-старому. Залысины. Вислые щеки. Нос сливой. Глаза-пуговки, похожие именно на пуговки, а не на омуты. Безвольный рот. Где тут хранятся ум и интеллигентность?…

– Постойте! – внезапно сообразил он. – Надежда, при чем здесь лицо? Мы ведь с вами раньше никогда не виделись!

– Ах да, – беззаботно проговорила Надежда. – Я и забыла. Ну, значит, голос ваш мне безумно понравился. Ужасно сексапильный, заводит с первой же секунды… Сойдет такой ответ?

Должно быть, существовали какие-то особые правила общения с невероятно красивыми женщинами, к которым (к правилам, а впрочем, и к женщинам) Дмитрий Олегович никак не мог приспособиться. Его опыт в этом смысле был равен нулю.

– Вы издеваетесь, – грустно проговорил Курочкин.

– Вовсе нет, – уже серьезно ответила блондинка. – Вы забавный, Дима. Только невероятно скрытный. Вы уже добрый час без перерыва самозабвенно валяете ваньку, но уже сильно переигрываете… И черт с вами, валяйте. Только не вздумайте мне и сейчас говорить, что вы по-прежнему горите желанием отдать дипломат с деньгами Майклу.

– Пожалуй, не горю, – подумав, произнес Дмитрий Олегович. Он очень хорошо помнил, как падал на асфальт несчастный дядька рядом с бывшей булочной и как болтался на привязи его служебный черный портфель, набитый колбасой и кефиром. Если бы подземный переход через Павелецкую площадь был открыт, эти пули получил бы тот, для кого они и предназначались, – Дмитрий Олегович Курочкин.

– Наконец-то! – обрадовалась прекрасная блондинка. – Уже другой разговор. За это надо выпить… и закусить… – Она наклонилась к стоящему дипломату, ласково погладила его бок, как гладят кошку, а затем поманила Курочкина к шахматному столику с жестянками. В руке у нее возникла консервная открывалка.

Курочкин без раздумий последовал приглашению. Этикетки на некоторых банках выглядели очень аппетитно. Приближалось время обеда, а Дмитрий Олегович почти и не завтракал: утром Валентина сварила ему кашки и нацедила чаю. Ввиду предстоящего застолья на серебряной свадьбе Терехиных с кормлением супруга можно было бы и не возиться… «Боже мой! – вдруг пронзило Дмитрия Олеговича. – Валентина там одна, дома, ставит тесто для пирога, а я – здесь, в каком-то мебельном музее с дипломатом долларов…» Он встал как вкопанный, шага не дойдя до столика с угощением.

– Ди-и-ма! – капризно протянула блондинка Надежда. – Дорогой начальник, пожалуйте к столу… Ну же, господин «Нет»!

Если у кого-то в их маленькой компании и был голос, заводящий с пол-оборота, то отнюдь не у Курочкина.

– А почему не оранжад? – полюбопытствовала Надежда.

Только что они с Курочкиным выяснили, что, кроме слабенькой смеси джина с тоником, ничего алкогольного на столе нет, и по этому случаю решено было лучше продегустировать безалкогольные прохладительные напитки, благо выбор их на столе был велик.

– Лучше пейте колу, – ответил Дмитрий Олегович. Утолив первый голод китайской консервированной ветчиной, он был рад с пользой продемонстрировать блондинке свои познания. – Бесполезно, зато и безопасно. В соки они обычно добавляют различные консерванты, чтобы продлить срок хранения. Хорошо еще, когда это – сорбиновая кислота. Многие, однако, предпочитают использовать диоксид серы. Иначе говоря, сернистый газ.

Надежда быстро поставила уже открытую жестянку с апельсиновым соком на край стола и отдернула руку. Словно бы в банке оказалась отрава.

– Гадость какая, – поморщилась она. – Сернистый газ, никогда бы не подумала. Теперь в жизни не стану ЭТО пить, хорошо, что предупредили…

Курочкин улыбнулся:

– Да нет, в принципе он не опасен. Все дело в пропорциях. И фирме-производителю, и фирме-посреднику выгодно, чтобы диоксида серы было побольше. А потребитель бы хотел наоборот, чтобы консерванта было поменьше… Столкновение интересов.

– Это точно, – задумчиво подтвердила блондинка, открыв шипучую жестянку с колой. – Никакая фирма своего интереса не упустит. А если кто встанет на дороге, она сделает… – Надежда изобразила с помощью двух пальцев фигуру ножницы, и Дмитрий Олегович сразу почему-то догадался, что его собеседница имеет в виду совсем даже не производителей апельсинового сока.

– Я, кстати, не понимаю, – сказал Курочкин и тоже откупорил банку с колой, – для чего вашему Седельникову понадобилось устраивать стрельбу? Я ведь ДОБРОВОЛЬНО возвращал ему его доллары!

Прекрасная блондинка со стуком опустила свою жестянку на одну из шахматных клеток в углу доски.

– Ваша игра, Дима, для меня по-прежнему – туман, – проговорила она и жестом гроссмейстера передвинула банку на Е-4. – Но фокус с ДОБРОВОЛЬНЫМ возвращением долларов без условий и без гарантий все равно был у вас самым рисковым. Играй вы менее убедительно, фокус бы не сработал. Ваше счастье, наш Седло азартен, во всем желает докопаться до сути… А что это вы не едите, Дима? – Надежда пододвинула поближе к Курочкину еще одну банку с ветчиной. – Пост давно прошел, так что налегайте… Зря я, что ли, открывала, чуть палец не порезала?

Из вежливости Дмитрий Олегович подцепил ножом последний в банке розовый кусок мяса, хотя уже наелся. Пожевал, проглотил. Не желая расстраивать блондинку, он умолчал о том, что и консервная компания «Китайская стена» кое-что добавляет в свою продукцию. Немножко-немножко нитрата калия, чтобы мясо сохраняло розовый цвет. Маленькая азиатская хитрость.

– Все-таки объясните мне насчет стрельбы, – попросил Курочкин. – Просто любопытно, честное слово…

– Любопытство – не порок, – меланхолично обронила Надежда и переставила свою банку с белой клетки на черную. – Вы ведь, Дима, не хуже меня знаете, чем занимается «Мементо».

Дмитрий Олегович напряг память, стараясь извлечь из нее текст хоть одной «Мементовской» телерекламы, но, кроме сурового указательного пальца и латинского пожелания помнить, так ничего и не вспомнил.

– Ну, в общих чертах… – сказал он. – В основном скорее не знаю. Экспортом и импортом каким-нибудь…

– Ах, Ди-и-ма, – с упреком протянула Надежда, взяла опустошенную Курочкиным жестянку из-под ветчины и поставила ее на восьмую горизонталь. – Не надо так шутить. Импортом занимается не Седло, а как раз ваш друг Фетисов… Он же ваш друг, да? – Блондинка неожиданно цепко взглянула в глаза Курочкину. – Это он ведь навел вас на капусту?

Под пронзительным взглядом прекрасной Надежды Дмитрий Олегович готов был бы на ее любой вопрос отвечать только «да!» – и даже следовать за ней сейчас же на край земли. Понимая при этом, что выражение «край земли» есть не более чем поэтическая вольность. Как, впрочем, и популярные среди поэтов слова насчет руки и сердечной мышцы. Однако слово «капуста» взято было из другого словаря, и это уберегло Курочкина от машинального поддакивания белокурой красавице.

– Не знаю я никакого Фетисова, – грустно признался Дмитрий Олегович. – Клянусь вам, Надежда! – Хотя постойте-ка… Фамилия эта мне чуть-чуть знакома…

Блондинка радостно захлопала в ладоши.

– Говорите-говорите! – подбодрила она Курочкина. – Мы же с вами теперь – одна команда, правильно?

От этих слов у Курочкина сладко заныло в груди. И именно слева, где сердечная мышца.

– По-моему, – осторожно выговорил он, – если я не ошибаюсь…

Блондинка изящным жестом передвинула свою жестянку на столике-доске сразу клетки на три вперед, под бочок к пустой курочкинской банке из-под ветчины.

– Ну же, милый Дима, – томно прошептала она.

– Если я не ошибаюсь, Фетисов – это… – Дмитрий Олегович собрался с мыслями и сумел правильно закончить фразу. – Это – такой известный хоккеист! Только я и понятия не имел, что он еще занимается импор…

С жалобным дребезжанием две пустые жестянки слетели с черно-белой доски и раскатились по полу. Одна из них замерла рядом с долларовым дипломатом.

– Ну, так не честно! – сердито воскликнула Надежда. – Вы – даже не господин «Нет», вы – какой-то стальной сейф! Вы продолжаете мне врать, а ведь я столько для вас сделала! И еще сделаю…

Последнее прозвучало многообещающе. Перед мысленным взором Курочкина сразу возникло видение родной Валентины, склонившейся над тестом. «Мементо!» – напомнил призрак и погрозил Дмитрию Олеговичу выпачканной в муке скалкой. «Помню-помню!» – мысленно ответил призраку Курочкин и резко помотал головой, отгоняя видение.

– Вы что, отказываетесь? – с искренним недоумением проговорила блондинка Надежда, приняв его жест головой за знак несогласия. – Может, Дима, вы все-таки немножко того… в плане сексуальной ориентации? Не стесняйтесь, это сейчас даже престижно… Романюк или там Фердинанд Изюмов…

– Я не отказываюсь, – едва не застонал Курочкин, пытаясь выпутаться из двусмысленного положения. – Но другого Фетисова, не хоккеиста, я вообще не знаю!

Блондинка вскочила со стула, на котором только что сидела. Старинная мебель обиженно скрипнула.

– Очень хорошо! – сжав губы, блондинка сосредоточенно отфутболила одну из жестянок в угол комнаты, к резному трюмо рядом с неизвестно куда ведущей дверью. – Превосходно! Значит, с Мартином вы не знакомы. Допустим…

Ни про какого Мартина у Дмитрия Олеговича тем более никто до сих пор не спрашивал. Впрочем, Курочкин, разумеется, не знал Мартина. У Курочкина вообще было не так уж много друзей и приятелей. Несколько бывших однокурсников, коллеги по НИИ, краевед Терехин со своей супругой… Нет, это уже начинались знакомые Валентины.

– …Но если не Фетисов, – мрачно продолжала прекрасная блондинка, – то на кого мы с вами сегодня работаем?

Словосочетание «мы с вами» вновь ввергло Дмитрия Олеговича в сладкую истому. Никогда в жизни такая красавица, как Надежда, не работала под его началом. Даже во время учебы в мединституте, где первокурсник Дима Курочкин целые две недели был комсоргом своей группы. Правда, по истечении этих руководящих недель он куда-то задевал синий штампик «уплачено ВЛКСМ» и был с позором разжалован в рядовые комсомольцы. Штампик нашелся только лет через двадцать пять, в корешке «Основ фармакологии», когда возвращать находку было просто некуда. А то Курочкин бы вернул. Ему чужого не надо…

– На кого? – повторила блондинка, и Дмитрий Олегович залюбовался неправдоподобно красивым (хотя и сердитым) лицом.

– Ни на кого, – застенчиво прошептал он.

– Ерунда! – сейчас же объявила Надежда. – Такого быть не может! Застрелите меня, не поверю… – Блондинка ловко подхватила с пола дипломат, потрясла его, а затем лицо ее омрачилось еще и гримасой ужасного подозрения. – Вы же не намекаете на то, что там внутри – кукла?… – Девушка мгновенно опустилась на колено и стала быстро-быстро колдовать над блестящими замками чемоданчика. Дмитрий Олегович заметил, что Надежда уверенно ориентируется в многочисленных защелках и шпенечках. Один из них, наверное, и обезвреживал смертоносное сторожевое устройство. Уже и так безвредное – благодаря самопожертвованию урки, бросившегося на амбразуру.

– Там нет никакой куклы, – проговорил Курочкин, немного удивленный таким подозрением. – Я не играю в куклы. Там только доллары. Я ни одного не истратил, можете пересчитать…

Дипломат клацнул и открылся. Блондинка поскорее запустила руку внутрь, вытащила наугад пачку, надорвала бандероль.

– Действительно, баксы, – с облегчением сказала она. – Вы меня не накалываете, Дима. Те самые… Но для чего же пургу гнать?

– Простите? – не понял Дмитрий Олегович. Он догадался, что слова про куклу и пургу – современный сленг и внезапно почувствовал свой возраст.

– Я-то прощу, – непонятно усмехнулась Надежда, – но вот другие… – Она бросила обратно в полуоткрытый дипломат пачку, стала не глядя выравнивать рукой сбившиеся в горку банковские упаковки долларов и неожиданно вскрикнула: – Ой!

Курочкин решил, что в плотно закрытый дипломат каким-то невероятным образом пробралась мышь, однако ошибся.

– Это ЧТО такое?!

Двумя пальцами блондинка держала на весу бабушкин будильник. Бережно, словно склянку с серной кислотой.

– Ах, это… – Дмитрий Олегович принял из пальцев Надежды бабушкину тикалку, поискал, куда бы положить, и, не найдя, вернул снова в дипломат, к долларам.

Надежда смотрела на все манипуляции Курочкина, широко раскрыв глаза. «Потрясающе красивые глаза», – в который уже раз отметил для себя Дмитрий Олегович.

– Это будильник, – смущенно произнес он и, увидев на лице прекрасной блондинки прежнюю гримасу непонимания, стал зачем-то подробно объяснять: – Такой, знаете ли, часовой механизм, показывающий время… Мне его утром повесили на шею, а лента оборвалась, вот я его здесь временно и держу…

Растолковывать взрослой девушке, что такое будильник, было полным идиотизмом. С таким же успехом Дмитрий Олегович смог бы пуститься в рассуждения об устройстве серных спичек. Тем не менее блондинка не сводила с него пытливого взгляда, словно бы он сообщал ей невероятно значительную новость.

– Часовой механизм… на шее… – в каком-то трансе пробормотала она. – На Мартина это не похоже. Тогда кто?…

«Валентина», – вознамерился было ответить Курочкин, но промолчал. Лишний раз поминать всуе имя родной жены ему не хотелось.

– Слушайте, Дима, вы случайно не палестинец? – с неподдельным интересом вдруг осведомилась блондинка, очень осторожно поставив дипломат на пол.

Знания о палестинцах у Дмитрия Олеговича были весьма скромными – в пределах программы «Время». Телевизионные палестинцы носили платки в горошек и враждовали с израильтянами из-за каких-то территорий. Дмитрий Олегович предпочитал носить шляпу, а весной – берет, и претензий к израильтянам у него определенно не было.

– Нет, я не палестинец, – честно ответил он. – А разве похож?

– То-то и оно, что не похож, – задумчиво проговорила блондинка. – И потом, Седло давно не торгует с арабами, завязал… Там рынок и без Майкла переполнен тем же самым, на одной таможне разоришься…

Курочкин послушно ждал, пока прекрасная Надежда выйдет из своего транса, а пока рассматривал ее лицо. Даже смотреть на него было удовольствием. В приемной директора фирмы «Мементо» должны были вечно толпиться посетители, как в музее изящных искусств. Все-таки он, Курочкин, был несправедлив к Фортуне: на старушку, как видно, напал приступ снисходительности к Дмитрию Олеговичу.

– А может, вы, Дима… – блондинка вдруг протараторила некое длинное непонятное слово, вроде ротеармеефрактьон. – Вы часом не оттуда?

– Нет, – с печалью возразил Курочкин. – Говорю же вам, я сам по себе. – Возможно, ему следовало бы хоть что-то придумать для Надежды, дабы не мучить замечательную девушку. Наговорить на себя, если ей так хочется. Однако врать в глаза этакой красавице Дмитрий Олегович просто физически не мог себе позволить. Это все равно как плюнуть в Венеру Милосскую, – пользуясь тем, что она без рук, сдачи не даст.

– Ладно, будь по-вашему, – устало сказала блондинка. – Ваш сейф ничем не открыть. Сдаюсь. Вы все-таки – типичный господин «Нет». Ладно. Молчите, скрываетесь и таите. Но хоть план действий-то у вас есть?

Прекрасная Надежда задала самый трудный из вопросов. Еще сравнительно недавно он предполагал вернуть дипломат фирме «Мементо» – и избавиться от головной боли. После перестрелки у дверей бывшей булочной, после головокружительного бегства от «Мерседеса» господина Седельникова и мрачных намеков на явно преступную деятельность фирмы предстояло принимать решение. Интересно только, какое? Первая попытка сдать доллары государству уже обернулась знакомством с румяным капитаном и бдительным сержантом Мымрецовым. Вдобавок на Курочкине была теперь пусть и косвенная, но вина за гибель ни в чем не повинного курильщика с похожим дипломатом. Тем самым, где оказались кефир и колбаса. Ужасно. Он все-таки немножко Потрошитель, как и предполагалось ранее.

– Скажете вы хоть что-нибудь, а, господин «Нет»? – между тем не отставала красавица-блондинка. – Мы не можем здесь оставаться слишком долго. Рано или поздно Седло обязательно вычислит этот адрес…

«Лучше бы попозже», – сказал про себя Курочкин, и в ту же секунду где-то за кремовыми шторами взвизгнули тормоза. Сразу вслед за этим хлопнули дверцы и послышался шум бегущих ног.

– Майкл… – упавшим голосом проговорила Надежда. – Уже вычислил, змей! Ах, зараза! – После секундной паузы девушка кинулась к пузатому секретеру и выдвинула боковой ящичек. На свет явился длинный пистолет непривычного вида.

Дмитрий Олегович сразу ощутил свою полную бесполезность в преддверии потасовки со стрельбой. Максимум, на что он был способен, – это обрушить на голову первому же бандиту любую мебель, которую он мог бы поднять.

Курочкин лихорадочно осмотрелся: в качестве метательного снаряда более-менее годились шахматный столик, за которым они с Надеждой только что мирно закусывали, да еще пара стульев с хилыми витыми ножками. Правда, большого урона противнику этими музейными экспонатами не нанесешь…

– Что стоите? Бежим! – громко зашептала блондинка, наводя свое оружие на входную дверь. – Ну, давайте, черт вас возьми! Вон там, возле трюмо, черный ход, про него они наверняка еще не знают… Господи, да ползите скорее, они же сейчас явятся!… Стойте, чемодан забыли!… – Быстро, но бережно прекрасная Надежда подхватила свободной рукой дипломат и вручила его Дмитрию Олеговичу. А затем той же рукой направила Курочкина в сторону трюмо.

– Только после вас, – заупрямился Дмитрий Олегович, не трогаясь с места. Сегодня его назвали ШЕФОМ, а он знал, что капитан покидает тонущий корабль последним. Или гибнет в пучине, стоя на мостике при всем параде.

– Вперед, вперед, я за вами! – Очень решительно белокурая красавица подтолкнула своего капитана Курочкина к черному ходу. – Давайте, я прикрою…

– Эй, вы там! – послышался из-за входной двери знакомый бас господина Седельникова. – Пусть выйдет паршивка с деньгами, и разойдемся по-хорошему.

«Как бы не так!» – ответил про себя Курочкин, пробираясь между мебельными островками. Он слышал, как вслед за ним быстро следует девушка. В дверь застучали что есть мочи, и, судя по треску, она стала заметно прогибаться…

Тью-тью!

Зазвенело оконное стекло, и сразу осыпалась разбитая люстра, обдав Курочкина веером мелких осколков: пока Седло отвлекал их внимание у дверей, кто-то из его гоблинов обстрелял их через окно.

– Сукин ты сынок! – почти весело пробормотала позади блондинка и, должно быть, пальнула в ответ: комната наполнилась звуками выстрелов, уже другими по тону, выше. Звонко взорвалось еще одно окно, над головами вновь пробушевал стеклянный буранчик, почему-то легкий, как пыль.

Тью-тью-тью!

Звуки ответной пальбы неожиданно оборвались.

– Дима… – прошелестел очень тихо голос блондинки. – Беги… те…

Курочкин испуганно обернулся – и словно бы попал в безвоздушную яму, не вдохнуть и не выдохнуть.

Случилось непоправимое.

Прекрасная Надежда, девушка с картинки, сказавшая сегодня Курочкину «мы с вами», лежала на полу неподвижно. Крови было так много, что, казалось, она вытекла вся, до капли, и в артериях и венах ее не осталось. Но прекрасные глаза еще жили, губы еще шевелились.

– Бе-ги-те… – отчетливо повторила белокурая красавица. – Ко-му… го-во-рю… начальник…

Глаза ее закрылись, пальцы разжались, и бесполезный пистолет со звоном упал на пол. «Застрелите меня, не поверю…» – внезапно вспомнил Дмитрий Олегович ее фразу из разговора. Легкомысленно брошенная приговорка стала судьбой. Она не поверила. Ее застрелили.

А он, Курочкин, – снова жив. Вечный свидетель чужих несчастий, игрушка Фортуны, путаник, верный муж, невезучий дурак…

Что было дальше, он так и не смог потом в точности припомнить. Кажется, он бежал по каким-то шатким и затхлым лестницам, по гулким пустым коридорам, по переходам, обшитым гнилыми трухлявыми досками. Кажется, он плакал на бегу, но, возможно, ему это чудилось.

Потому что, когда он пришел в себя, глаза его были сухими.

Он стоял прямо посреди дороги и бессмысленно водил пальцами по рифленому радиатору маленького, похожего на желтого майского жука, автобусика. Вверх – вниз. Вжжик – вжжик. Трень – брень.

Шофер автобусика, мощный детина, бегал вокруг него, размахивая монтировкой, и что-то злобно орал. Сперва Дмитрий Олегович увидел только гневно распахнутый рот, а потом явились звуки.

Шофер костерил Курочкина самыми последними словами. Если бы не отличные тормоза у этой автобусной развалюхи (кто бы мог подумать?), Дмитрий Олегович, интеллигент гнилой, хрен моржовый, паскуда, был бы уже на том свете. «Чуть-чуть не считается, – тупо подумал Курочкин. – Пока я – на этом свете. А Надежда умерла».

– Она умерла… – зачем-то сказал он вслух.

Шофер, вероятно, не был сволочью. Присмотревшись к Курочкину, он оборвал на полуслове цепочку заковыристых шоферских ругательств и перестал махать своей монтировкой.

– Хрен с тобой, – пробурчал он. – Чего с тобой, лунатиком, говорить! Давай-ка я тебя подвезу, а то кто другой тебя угробит и сам сядет… Ну, куда тебя подбросить? Так и быть, подкину задаром… Куда?

– Все равно, – безразлично сказал Курочкин. – Она умерла.

– Псих… – буркнул водитель и легонько подтолкнул Дмитрия Олеговича к гармошке передней двери. – Я еду до Павелецкого, подойдет?

– Подойдет, – эхом отозвался Дмитрий Олегович и послушно полез в салон автобусика. «Все возвращается на круги своя, – мысленно проговорил он. – Опять Павелецкий, опять. Значит, кому-то так надо…»

– Эй, лунатик, – шофер забрался в салон вслед за Курочкиным. – Ты вещички только свои не разбрасывай на дороге. А то очухаешься потом, скажешь: водитель упер…

С этими словами шофер сунул в руки Курочкину чуть было не позабытую на дороге вещь.

Проклятый дипломат с четвертью миллиона долларов.

12

Бывший инженер-путеец, а ныне павелецкий бомж по прозвищу Филин зарычал во сне и повернулся на другой бок. Серая рогожка съехала набок. Филин вяло зашарил рукой, не просыпаясь, нащупал край своего одеяла, натянул его повыше. Курочкин, сидящий рядом, испытал вдруг чуть ли не зависть к этому оборванному деду. У Филина все просто: днем – здоровый сон, ночью – поиски пустых бутылок, в дни праздников – приемник-распределитель. Размеренная жизнь без особых приключений. Простая, как амеба. Ясная, словно лунная ночь в горах. Всего лишь несколько часов назад жизнь Дмитрия Олеговича казалась почти такой же размеренной и уж ясной наверняка. Сон, работа, Валентина, домашняя лаборатория. Круговорот вещества в природе. Пока Курочкин с горем пополам вписывался в этот идеальный круговорот, он мало чем отличался от обычных людей, может быть, только бутерброд Курочкина чаще, чем надо, падал маслом вниз. В самом худшем случае Дмитрий Олегович мог потерять мизерную сумму, выданную для похода в магазин, и получить за это серьезную выволочку – но опять-таки в пределах заранее заданного круговорота. Стоило же ему хоть на минуту соскочить с витка, пусть ненадолго зависнуть в неопределенности – как вместо проблем неприятных, но привычных, возникали громадные черные дыры, куда со свистом засасывало всех, соприкоснувшихся с Курочкиным. Допустим, к американской дуэли в подворотне у магазина «Буратино» он отношения не имеет. Но – остальные сегодняшние смерти, и в особенности последняя? Думать об этом было так больно, что впору было биться головой о пластмассовую вокзальную пальму, чтобы отогнать проклятые мысли… Господи, ну почему у всех нормальных людей – нормальная проблема «где достать деньги?», и лишь у Курочкина вопрос жизни и смерти: как от денег избавиться? Ну почему он не может просто бросить эту кровавую обузу? Это ведь так просто: встать, отряхнуться и уйти! Ну, попробуй!…

Курочкин решительно встал, отряхнулся и снова сел на вокзальную скамейку рядом со спящим Филином. Допустим, – признал он мысленно, – это не так уж просто. Есть еще господин Седло, который его сейчас усиленно ищет. Раз он смог вычислить их с Надеждой убежище, он может нагрянуть и сюда… Правда, ему придется хорошенько попотеть, разыскивая здесь свое сокровище. Где лучше спрятать ветку? В лесу. А чемоданчик? Естественно, на вокзале. Даже Курочкин знал эту очевидную вещь.

– Хрр! – утвердительно зарычал во сне бомж Филин и задрыгал ногой, едва не опрокинув пальму. Возможно, деду снились его бурная железнодорожная молодость, паровозы, летящие по пути к коммунизму, и лично железный нарком товарищ Каганович. Дмитрий Олегович подтянул сползающее с Филина рогожное одеяло, поправил то, что заменило деду подушку, а затем осторожно отодвинул подальше кадку с искусственным растением. Возможно, эта деталь интерьера появилась на Павелецком еще во времена железного наркома; недаром ведь бомж облюбовал именно это место, а не поближе к буфету, где сытнее и бутылок больше.

Сам же Курочкин выбрал сейчас место у пальмы по другой причине. Точнее, по двум: здесь даже днем было темновато, а спящий бомж был нелюбопытен. По крайней мере, в светлое время суток. Да и любопытство Филина дальше пустой посуды не простирается. Это ведь не Седельников, которому нужны доллары и не нужны свидетели.

Дмитрий Олегович попробовал мысленно представить себе, как гоблины господина Седло прочесывают этажи вокзала, но картинка никак не складывалась. У подчиненных Майкла Викторовича не было лиц, и сам шеф фирмы «Мементо» являлся в воображении Курочкина в виде элегантного костюма тоже с облачком вместо лица. Неизвестно, успели ли преследователи на серо-стальном «Мерседесе» разглядеть, как выглядит Дмитрий Олегович? Во всяком случае, сам Курочкин уж точно не узнает своих преследователей. А это значит…

Курочкин тревожно выглянул из-за пальмы и стал всматриваться в проходящих мимо людей. Вот тот толстый неповоротливый тип, навьюченный баулами, – разумеется, не соглядатай Майкла Седельникова. И вон та старушенция с дребезжащей сумкой на колесах – тоже наверняка не из числа седельниковских гоблинов. И зыркающий во все стороны малыш с полурастаявшим мороженым, – если, конечно, это действительно мороженое, а не подкрашенный белой замазкой радиопередатчик… Несмотря на отчаянность своего положения, Курочкин машинально усмехнулся: он, оказывается, еще способен мысленно поиздеваться над собой, – значит, не все еще потеряно. Лучшее лекарство от мании преследования – ненадолго вообразить себя параноиком, это быстро приводит в чувство.

«Правда, – мысленно одернул себя Дмитрий Олегович, – меня и впрямь преследуют, вне зависимости от мании. Стоило же мне разыскивать господина Седло, чтобы потом от него и бегать!…»

Курочкин уже собрался было снова укрыться среди развесистой пластмассы в кадке, как внезапно внимание его привлек один человек. Высокий сутуловатый очкарик лет тридцати пяти, одетый в затрапезные серые брюки и вытертую коричневую куртку. Человек этот не производил впечатления кулачного бойца, даже напротив, однако Дмитрий Олегович подозревал, что мастера каких-нибудь карате или кунг-фу тоже могут и не выглядеть горой узловатых мускулов. А киллеры и вовсе могут быть людьми слабосильными и тщедушными: у них в союзниках Товарищ Маузер.

Но, конечно, не сутулость тридцатипятилетнего очкарика в куртке стала причиной безотчетных подозрений Дмитрия Олеговича.

Человек тот не был похож на обычных посетителей вокзала. Во-первых, он быстро и внимательно осматривал все вокруг, не пропуская ни одного квадратного сантиметра и поводя головой, как живая автоматическая телекамера, направо-налево, вверх и вниз.

Во-вторых, подозрительный человек был БЕЗ ВЕЩЕЙ! У него в руках не было даже пустой авоськи. Даже когда человек приходит на вокзал, чтобы проводить или встретить поезд, он запасается хотя бы газеткой, – чтобы не было так грустно слушать объявления о том, что прибытие или отправление нужного поезда задерживается на час или на сутки.

У человека с головой-телекамерой не было и газеты. Курочкину сразу показалось, будто с одной стороны куртка немного оттопыривается: в том месте, где человек – будь он и вправду киллером из числа седельниковских подручных! – мог бы хранить оружие.

Под прикрытием пальмы Дмитрий Олегович стал медленно отступать назад, к неработающему коммерческому киоску, на котором кто-то уже успел нарисовать незамысловатую рекламу пирожных «Сатурн» (кремовый шарик в окружении вафельного пояса астероидов). Курочкин надеялся, что его скрытные перемещения останутся незамеченными, но просчитался. Очкарик-соглядатай, как автопилот, повторял курочкинский маршрут и определенно двигался за ним. При этом седельниковский стукач продолжал озираться, исправно делая вид, что, мол, его интересует кто угодно, только не Дмитрий Олегович. «Так я тебе и поверил», – ожесточенно подумал Курочкин, стараясь держаться в гуще толпы. Он надеялся если не потеряться, то, по крайней мере, основательно запутать шпиона. Впрочем, место на вокзале, где Курочкин успел бы припрятать дипломат, отыскать было много труднее, чем самого Дмитрия Олеговича. «Где проще всего… спрятать… песчинку? – шептал на ходу, как заклинание, Курочкин. – В куче… песка…» Курочкин верил, что его уловка сработает. Главное – скрыться от соглядатая самому.

Дмитрий Олегович свернул к лестнице на третий этаж, но, как видно, сделал это недостаточно быстро.

Очкарик с головой-телекамерой, похоже, припустился бегом и нагнал Дмитрия Олеговича на второй ступеньке.

– Послушайте, – громко дыша, произнес соглядатай, – я ищу…

«Уж знаю, что ты ищешь», – зло подумал Курочкин. Теперь ему приходилось медленно подниматься по лестнице спиной вперед, чтобы не оставить беззащитным свой тыл.

– Ян! Куда ты пропал? – послышался вдруг обиженный женский голос, и соглядатай неожиданно повернулся на зов.

Высокая девица с каштановыми волосами размахивала рукой, подзывая очкарика. Вторая ее рука была занята неподъемного вида спортивной сумкой.

– Как ты и просила, ищу вишневый джус, – с готовностью отрапортовал шпион, оказавшийся Яном. – Только ларек тот закрыт, и никто здесь почему-то не знает, куда делся продавец…

На всякий случай Дмитрий Олегович продолжал медленно-медленно взбираться наверх, и по-прежнему спиной вперед, как рак на горе.

– Ты все перепутал, – досадливо проговорила каштановая девица. – Не вишневый, а витаминный джус, и все равно я уже расхотела… Бери свои книги, у меня все руки отрываются…

– Солнышко, ты же сама просила… – виновато сказал очкарик Ян, и из шпиона и убийцы превратился в нормального парня.

– Я просила полчаса назад, но я не думала… – шум толпы поглотил окончание фразы, и Дмитрий Олегович очень скоро потерял из виду препирающуюся парочку. У него было ощущение, будто он сам только что опрокинул полную чашку этого самого вишнево-витаминного джуса. Совершенно непонятно, как Курочкин вообще мог заподозрить в безобидном парне соглядатая? Наверное, он все же подцепил вирус мании преследования.

Тут Дмитрий Олегович неожиданно осознал, что он, как и прежде, взбирается вверх по лестнице задом наперед и окружающие смотрят на такое странное передвижение с интересом.

Курочкин поскорее повернулся – и нос к носу столкнулся с человеком, с которым желал бы никогда больше не встречаться.

На него в упор глядел милицейский сержант Мымрецов.

13

– Ну, чего уставился, мужик? – недовольно буркнул сержант, пока не узнавая Дмитрия Олеговича. Он успел поменять свой шлем на обычную фуражку милиционера – серую с красным околышем. Автомат его, видимо, остался в патрульной машине, зато дубинку Мымрецов теперь снял с пояса и небрежно ею поигрывал.

– Нет… ничего… – забормотал Дмитрий Олегович, не в силах опустить глаза, словно кролик на завтраке у удава. Он мог бы, пожалуй, еще выкрутиться, если бы просто уступил дорогу сержанту, а сам продолжил движение вверх по лестнице. Курочкин же от неожиданности сделал самое глупое, что мог придумать: не выпуская из виду Мымрецова, он тем же рачьим манером, каким и поднимался вверх по ступенькам, начал медленно спускаться вниз. И вдобавок, вероятно, покраснел от натуги, еще больше усиливая сходство с вареным раком. «Тихо, тихо ползи, улитка, по склону Фудзи…» – возникла у Курочкина в голове бессмысленная фраза, неизвестно откуда взявшаяся. При чем тут, господи, Фудзи на Павелецком вокзале?…

В глазах удава под красным околышем промелькнул огонек радостного узнавания. Зрительный нерв передал сигнал в мозг сержанта, а из мозга уже пришел приказ лицевым мышцам. Мымрецов злорадно ухмыльнулся.

– А-а-а, – удовлетворенно протянул он.

Для Дмитрия Олеговича это торжествующее «а-а-а» прозвучало, наконец, как долгожданная команда «кру-гом!». Он резко, по-строевому, крутанулся на месте и попытался было продолжить спуск по лестнице, как все нормальные люди: лицом вперед, затылком назад. В то же мгновение Курочкину на плечо упала суровая милицейская ладонь.

– Не торопись, бегунок, – послышался веселый голос сержанта. – Поговорим…

Спустя несколько секунд Дмитрий Олегович уже подпирал спиной стенку неработающего киоска, а блюститель порядка Мымрецов высился перед ним – большой, плечистый, очень обрадованный неожиданным уловом. Очевидно, сержант только-только начал свой обход этажей вокзала и сразу же поймал подозрительную рыбку. Так себе рыбешку, карасика. Впрочем, со щуками этот рыбак, возможно, и сам бы не рискнул связываться.

– Ты чего тут ходишь? – начал допрос Мымрецов. – Опять, значит, прогуливаешься? – Дубинка в его руке похожа была на нетерпеливого ребенка, который на улице безмерно скучает в компании нудных взрослых, переминается с ноги на ногу и тащит тятю за палец. Однако милицейский тятя пока еще не давал полной свободы резиновой малютке.

Наблюдая за черной дубинкой, так и рвущейся из мымрецовских рук, Курочкин уже не в первый раз подумал о том, какое новенькое да добротное снаряжение у наших славных органов. И форма на сержанте была наверняка от Зайцева, и наручники импортные, и сам он выглядел гладким и довольным, как будто все его жизненные цели были уже достигнуты и для полного и окончательного счастья осталось лишь ущучить жалкого карася.

– Ты язык проглотил, бегунок? – осведомился сержант, не получив ответа. – Тебя, кажется, ясно спросили: ты – чего – здесь – сшиваешься?

Четыре последних слова Мымрецов произнес с нажимом, сделав вид, будто непослушная дубинка сейчас вырвется и стукнет Дмитрия Олеговича по носу.

– Я тут случайно, – сказал Курочкин. Самой дубинки он не боялся: по сравнению с шестиствольным гранатометом это было меньшим из зол. А вот Мымрецов вызывал у него тревогу. Есть люди, для которых первейшие враги – невольные свидетели их унижения, и сегодня, как назло, румяный капитан с улицы Летниковской распек своего сержанта аккурат в присутствии Дмитрия Олеговича. Такое не прощают. С капитаном поквитаться было нельзя, зато с Курочкиным – сколько душе угодно.

– Слу-чай-но, – по слогам повторил Мымрецов и сощурился. – Шел в овощной, а попал на вокзал… Заблудился, понимаю. Выходит, ты приезжий, так?

– Москвич, – со вздохом ответил Дмитрий Олегович. Он вполне осознавал, до чего глупыми выглядят его ответы. Врать ему не хотелось, а говорить всю правду тем более.

– Московская прописка есть? – немедленно осведомился сержант.

– Есть, – скучно подтвердил Курочкин, заранее предвидя, что сейчас скажет сержант.

– Покажи документы, бегунок, – тут же потребовал Мымрецов и протянул руку, не занятую дубинкой.

– Паспорт дома, – чистосердечно признался Дмитрий Олегович. – В шкафчике, на второй полке. Рядом с электробритвой… Я ведь в овощной шел, зачем там документы?

Ответы Курочкина ничуть не огорчили сержанта. Наоборот, он был бы весьма разочарован, предъяви ему сейчас Курочкин паспорт с пропиской и кучу всяких справок, доказывающих, что Дмитрий Олегович К. – не уругвайский шпион, не беглый рецидивист и даже не верблюд. Теперь же у Курочкина не оставалось шансов легко отделаться.

– Чудненько, – проговорил Мымрецов и даже на радостях укротил дубинку, сунув ее себе под мышку. – Документов нет, прописка под вопросом, ручной клади не имеется… Стой-ка бегунок! – внезапно сообразил сержант. – У тебя же был чемодан. Куда делся? Отвечай!

Дмитрий Олегович промолчал. Похоже, бдительный сержант сумел бы выискать криминал в любой ситуации. Если бы дипломат находился сейчас в руках Курочкина, наверняка последовал бы вопрос: откуда дипломат взялся и нет ли там чего противозаконного? И так и сяк – плохи дела.

– Не отвечаешь, – удовлетворенно сказал сержант. – Нарушение паспортного режима – раз, сопротивление при задержании – два… Можно считать, уже сидишь.

Кажется, Мымрецов и впрямь намерился отыграться на Курочкине по самой полной программе. Про себя Дмитрий Олегович произнес неласковое слово по адресу румяного капитана: зачем, спрашивается, раздразнил подчиненного?

– Я, по-моему, не сопротивлялся… – осторожно заметил Дмитрий Олегович.

– Будешь, – уверил его Мымрецов. – Сейчас я тебя поведу в комнату милиции, и по пути ты обязательно начнешь брыкаться. – Мстительный сержант щелкнул по ручке своей дубинки, которую все еще держал под мышкой.

– Я думаю… – начал Курочкин, глянув за спину Мымрецова.

– А ты не думай! – возликовал страж порядка. – За тебя товарищ сержант уже подумал!

В тот же миг резиновая дубинка, словно живая, выскользнула из-под мышки товарища сержанта и бросилась прочь от своего хозяина. Помогал ей в этом резвый пацан лет семи: именно его и заметил Курочкин позади Мымрецова, пока тот распинался, как будет арестовывать Дмитрия Олеговича и тащить на цугундер. Пацан был маленький и верткий; он не таранил толпу, а проскальзывал между гражданами.

Надо полагать, парень давно присматривался к НАСТОЯЩЕЙ милицейской дубинке, и вот теперь мечта его была близка к осуществлению.

В первую секунду сержант даже не осознал глубину потери, и лишь нащупав под мышкой пустоту, понял, что его, слугу закона, жестоко ОБОКРАЛИ! Он метнул страшный взгляд на Курочкина, словно бы это Курочкин каким-то подлым образом мог одновременно оставаться на месте и заниматься похищением милицейской собственности. Дмитрий Олегович немедленно продемонстрировал ошалевшему Мымрецову пустые ладони и для верности даже произнес:

– Это не я!

Только тогда сержант, взревев, устремился за малолетним похитителем, расталкивая, как ледокол торосы, вокзальную публику. Он по пути произвел столько шуму, что Курочкин не сразу расслышал горячий шепот откуда-то сзади:

– Чего стоишь, дурак? Беги!…

Возможно, это был вовсе не шепот, а курочкинский внутренний голос, которому просто пришлось повысить собственную громкость, чтобы быть услышанным. Дмитрий Олегович не стал ждать, чем кончится погоня сержанта за ускользнувшей дубинкой, а бросился в противоположном направлении. Как раз в эту минуту гнусавый голос под потолком объявил о прибытии какого-то 14-го скорого; многие повскакали с мест, хватая сумки, Курочкин уже вторично за сегодняшний день благодарно влился в спешащую толпу и двигался с ней почти до самых платформ. Не доходя их, он все-таки изменил курс и пробрался к ближайшему выходу.

У турникета тем временем произошли кое-какие изменения. Девушка, с которой любезничал охранник входа, на этом месте была уже третьей по счету, зато сменился и сам охранник. Тот, прежний, был черненьким, а этот – рыженьким и кудрявым. Ни он, ни девушка не обратили на беглого Курочкина никакого внимания, поскольку слишком были заняты друг другом: щебетали нечто невразумительное, понятное им обоим. Круговорот любви в природе прекрасно обходился без Дмитрия Олеговича.

Курочкин выскочил на Павелецкую площадь и завертел головой, раздумывал, в каком направлении вернее бежать. Со стороны выглядел он, наверное, очень жалким и несчастным. Потому-то рядом с ним тотчас же притормозила легковая машина, водитель которой – дядечка с добрым округлым лицом – предложил:

– Вас подвезти?

– У меня… денег… нет, – на выдохе сообщил Дмитрий Олегович и в доказательство предъявил свой единственный гривенник.

– Да ладно, садитесь так, – великодушно проговорил водитель, и Курочкин немедля втиснулся на заднее сиденье. Там уже сидело двое пассажиров: грузный детина с квадратным подбородком борца и долговязый молодой человек, у которого, похоже, был сильный насморк: он постоянно шмыгал носом и с ожесточением вращал головой, пытаясь загипнотизировать свой собственный чих.

Детина, похожий на борца, захлопнул дверцу. Машина рванула с места, оставляя позади вокзал с припрятанным дипломатом и мстительным сержантом. Некоторое время Дмитрий Олегович переживал избавление от мымрецовских рук, а затем вдруг спохватился: куда они, собственно говоря, едут?

– Простите… – пробормотал он.

– Вы не волнуйтесь, – успокоил его округлый водитель с добрым лицом. – Я же сказал: довезу вас бесплатно… Хотя, – доверительно добавил он после паузы, – деньги-то у вас должны быть. Никак не меньше чемодана.

14

Золота и серебра было примерно поровну.

Коротенькое слово «ФОНД» в верхней части вывески состояло из четырех крупных золотых букв, каждая размером в две ладони. Длинное серебряное слово «Процветание» чуть ниже складывалось из букв поменьше. За третье место на вывеске боролась, как всегда, бронзовая строка, которую Курочкин уже не успел прочитать: его подтолкнули в дверь особняка – довольно аккуратно, но стремительно.

Конвоиром стал все тот же долговязый юноша с заднего сиденья, изнуренный насморком. Последнее, однако, не помешало юноше крепко держать Дмитрия Олеговича под локоть, пока они поднимались по мраморной лестнице на второй этаж. На первой ступеньке Курочкин поскользнулся на полированном мраморе, и только благодаря руке конвоира он удержался на ногах. Шмыгнув носом, юноша вполголоса посоветовал Курочкину не дрыгаться, быть паинькой; тогда все обойдется в лучшем виде. Дмитрий Олегович про себя заметил, что пожелание быть паинькой лучше бы переадресовать этим чертовым скользким ступенькам, но вслух развивать эту мысль не стал. Он, собственно, и не думал пока сопротивляться. Первая оторопь уже прошла, ей на смену явилось нечто вроде любопытства. Как во сне, когда путешествуешь по анфиладе незнакомых комнат – в каждой ждет неприятный сюрприз, но интерес все-таки сильнее страха. Трехэтажный особняк в Трубниковском, куда Курочкина доставили с завидной быстротой, вряд ли имел отношение к фирме «Мементо», – и тем не менее его новые знакомые оказались неплохо осведомлены о находке Дмитрия Олеговича. В принципе Курочкину это было даже на руку: он смертельно устал от неопределенности и в то же время не желал иметь больше никаких дел с командой убийц господина Седельникова. Он же Майкл, он же Седло, он же Большой Сукин Сын.

– Сюда! – шмыгающий носом конвоир распахнул перед Курочкиным внушительных размеров дверь.

Дмитрий Олегович вошел и остановился в недоумении. Он ожидал обнаружить за дверью просторный кабинет или как минимум приемную секретаря с разноцветными телефонами, жужжащими факсами, компьютером и вышколенным референтом, которого обучили на все вопросы любезно отвечать: «Его-нет-что-ему-передать?»

Вместо этого Курочкин увидел длинный ряд белоснежных писсуаров.

Конвоир зачем-то привел его в туалет, хотя Дмитрий Олегович ни о чем подобном не просил, даже не намекал. Но, быть может, все это – часть неведомого ритуала, свойственного фонду «Процветание»? Учитывая, что предстоящая беседа может быть долгой, здешние распорядители церемоний сперва препровождают посетителя в сангигиеническое заведение, хочет гость того или нет. Полезный, хотя и слегка навязчивый сервис.

Входная дверь за ними закрылась, после чего Курочкину мгновенно стало ясно, ДЛЯ ЧЕГО его сюда привели. Отнюдь не для больших или малых дел. Шмыгающий носом юноша очень быстро и сноровисто обшарил все карманы Дмитрия Олеговича, профессионально обхлопал полы его пиджака. Если он надеялся сразу же найти у Курочкина четверть миллиона долларов, то его поджидало разочарование: кроме все того же гривенника и пластмассовой коробочки с инъектором конвоир решительно ничего не нашел. Даже ключей от квартиры, которые Валентина старалась Курочкину без нужды не доверять.

Юноша вернул на место несчастную рыженькую монетку, а вот инъектор и ампула гексатала его вдруг необычайно заинтересовали.

– Ширяешься? – с непонятной радостью в голосе осведомился он у Курочкина, шмыгая еще сильнее обычного.

Дмитрий Олегович энергично замотал головой.

– Ширяешься… – мечтательно повторил шмыгающий юноша, бережно упрятав в свой карман конфискованное курочкинское имущество. – Нех-хо-рошо…

Только теперь Дмитрий Олегович смог повнимательнее рассмотреть своего конвоира и заметить то, что ему как-то не бросилось в глаза с самого начала. А именно: стеклянный взгляд расширенных зрачков молодого стража. Плюс к тому – странные птичьи движения головы и плеч, как будто конвоир периодически ловил ртом в воздухе нечто невидимое и, несмотря на сильный насморк, пытался склевать… Да полно, насморк ли у него был на самом-то деле? Курочкину довольно редко доводилось видеть несчастных, плотно сидящих на игле, но, кажется, перед ним был этот самый случай, причем запущенный.

– Нет-нет! – сказал Дмитрий Олегович, еще надеясь вернуть себе обратно пластмассовую коробочку. – Это не то, что вы подумали.

– Ясное дело, – подмигнул конвоир Курочкину. – Это у тебя средство от кашля, я так и понял. Не жмись, не выдам я тебя…

– Клянусь вам, вы ошибаетесь, – Дмитрий Олегович догадался, что ему вновь не верят, и предпринял последнюю попытку. – Я вовсе не наркоман, а вот этот препарат… – Он уже собрался рассказать шмыгающему юноше о прискорбных свойствах гексатала, из-за которых тот, собственно, и не был запущен в производство. Однако молодой конвоир не пожелал слушать дальнейших объяснений.

– А я что, по-твоему, наркоман? – ухмыльнулся он и для верности похлопал по карману, где теперь лежала отнятая коробочка. – Без кайфа нет лайфа, вот и вся философия… Ну, пошли, начальник ждет…

Молодой конвоир, отчего-то сильно повеселевший, вывел Курочкина из писсуара (он же – Комната Для Обысков) и сопроводил к огромной двери с табличкой «ДИРЕКТОР». Как и на вывеске, буквы здесь были большие, выпуклые, золоченые. Во всем чувствовались солидность и основательность. По всей видимости, фонд «Процветание» был не из самых бедных, так что Дмитрий Олегович даже засмущался своего несолидного пиджачка и вообще непарадной формы одежды. Хотя в принципе Курочкин и не собирался сюда в гости: с ним поступили точь-в-точь как с Магометом, который заартачился было идти к горе.

За дверью с золоченой табличкой обнаружился светлый предбанник, где в черных кожаных креслах сидели и покуривали двое плечистых граждан. По соотношению размеров плеч к объемам голов обоих курильщиков Дмитрий Олегович легко догадался, что перед ним – не директор «Процветания» и его первый заместитель, а пока лишь охрана.

Так и оказалось.

– Опаздываете, – без выражения пробормотал один из плечистых, не вставая с места. – Уже дважды справлялись, привезли или нет…

– Кто справлялся? – осведомился шмыгающий охранник. – Сам шеф?

– Не-а, – зевая, сообщил второй охранник. – Не шеф, а Коростылев.

– Тоже мне командир выискался, Коростылев, – с независимым видом заметил конвоир, однако медлить не стал и впихнул Курочкина в серый прямоугольник следующей двери. А сам, между прочим, остался в предбаннике.

Новое помещение было долгожданной комнатой секретаря-референта со всеми положенными телефонами и факсами. За секретарским столом расположился грузный гладко выбритый мужчина в серой с блестками тройке. Выбритый мужчина время от времени меланхолично тыкал указательным пальцем в клавиатуру компьютера. На невидимом Курочкину экране кто-то, вероятно, кого-то убивал, поскольку слышны были невнятные звуки стрельбы и чьи-то мультипликационные вопли.

– Еще один готов, – удовлетворенно сказал сам себе игрок в компьютер и тут только заметил Дмитрия Олеговича.

– Здравствуйте, – вежливо произнес Курочкин. – Может быть, вы мне объясните…

Кресло, на котором сидел бритый секретарь-референт, оказалось с колесиками. Грузный компьютерный игрок напоследок ткнул в какую-то клавишу, а затем, легко оттолкнувшись ногой от стола, отъехал в сторону вместе с креслом.

– Щас мы тебе объясним, – буркнул он, вскакивая с места. Ни слова больше не говоря, он метнулся наперехват Курочкину, болевым приемом завернул тому руку за спину и в таком виде проволок Дмитрия Олеговича к еще одной двери, обитой коричневой замшей. Перед дверью стремительный секретарь-референт только на мгновение задержался, отворил ее – и сильным тычком послал Курочкина вперед. Словно бы этот бритый был игроком в регби, а Дмитрий Олегович – его мячом.

Получив ускорение, Курочкин наверняка бы влип с разгона в противоположную стену кабинета (а попал он на сей раз действительно в кабинет), если бы его не спас седовласый хозяин директорских апартаментов – пожилой худощавый джентльмен в замечательном сером костюме. Растопырив руки, седовласый поймал Дмитрия Олеговича на лету, хотя сам при этом с трудом удержался на ногах.

– Извините… – простонал Курочкин, не привыкший к таким перемещением. Вдобавок рука после захвата грузного референта еще болела.

– Нет, это вы меня извините сердечно! – воскликнул седовласый джентльмен, обретая, наконец, равновесие. – Дурацкое недоразумение, ей-богу, уж не взыщите… Сколько я им говорил: бросьте эти спецназовские замашки, народ распугаете! Нет, им бы только тащить и руки выкручивать. Бестолочи!…

Хозяин директорского кабинета быстро подскочил к замершему у входа ретивому референту и сердито погрозил ему пальцем.

– Смотрите у меня, Коростылев! – грозно проговорил он. – Еще одна такая грубость по отношению к клиенту – и вылетите из фонда без пособия. Обещаю. Поняли мою мысль?

Грузный секретарь-референт послушно щелкнул каблуками.

– Виноват, – уставным голосом сказал он.

– Винова-а-ат! – передразнил седовласый. – Заладили одно и то же. Скажите по-человечески: простите, мол. Можете сказать по-человечески?

На лице секретаря отразилось некое подобие раскаяния. Курочкину почудилось даже, что он услышал скрип, с которым неповоротливые лицевые мышцы формировали непривычную гримасу.

– Простите, – с трудом выговорил бритый секретарь.

– Умница, – уже спокойным тоном оценил усердие подчиненного седовласый. – Давно бы так… Вы не ушиблись? – заботливо спросил хозяин кабинета у Дмитрия Олеговича.

– Все в порядке, – заверил Курочкин. Рука еще ныла, однако Дмитрий Олегович подавил в себе мстительное желание наклепать на громилу-референта. Тому уже и так досталось.

– И прекрасно! – улыбнулся седовласый джентльмен. – Чашечку кофе не желаете? Курочкин пожал плечами.

– Два кофе, – распорядился хозяин кабинета. – Самого лучшего, бразильского. И побыстрее.

– Так точно, два кофе, – отчеканил референт Коростылев и, повернувшись через левое плечо, покинул директорские апартаменты.

Седовласый вздохнул и развел руками.

– Беда с этими секьюрити, – грустно заметил он, когда оба расселись в удобных кожаных креслах. – Нанимаешь в охранники молодежь – так ничего делать не умеют. Берешь в штат отставников из спецназа – так из них казарма так и прет, перед людьми неловко. Говоришь им русским языком: при-гла-сить. И что вы думаете? Хватают человека, как будто преступника какого. Вы меня еще раз, ради бога, извините, господин… – Тут седовласый очень выразительно замялся.

– Курочкин, – поспешил представиться Курочкин. – Дмитрий Олегович.

– Курочкин… – задумчиво проговорил седовласый, словно пробуя фамилию на язык. – Пусть так. Скромненько и со вкусом, без изысков.

Сказано было таким тоном, как будто Дмитрий Олегович сам был волен выбирать себе имя, фамилию и отчество, а хозяин кабинета просто одобрил сделанный выбор.

– А я – Фетисов, Мартин Сергеевич, – после паузы назвал себя седовласый джентльмен. – Вы обо мне, наверное, слышали. Ведь слышали.

– Кое-что, – признался Курочкин. – Хотя и мало. Вы занимаетесь импортом…

Седовласый Фетисов с большим интересом уставился на Дмитрия Олеговича.

– Импортом. Хм, оригинально, – вполголоса сказал хозяин кабинета, но не Курочкину, а как бы самому себе. – Шутнички, однако…

Дмитрию Олеговичу показалось, что Фетисов остался не слишком-то доволен его репликой.

– Я вас не обидел? – встревожился Курочкин. Он запоздало сообразил, что, возможно, следовало бы держать язык за зубами. Вдруг в переводе на язык большого бизнеса его слова означают что-то не то?

– Нет-нет, отнюдь, Дмитрий… хм… Олегович, – тут же спохватился Фетисов. – Просто ваши друзья вас слегка дезинформировали. Если мы что и импортируем, так только знания, экономический опыт развитых стран. И ничего больше.

На всякий случай Курочкин покивал в знак согласия.

– Но у России, естественно, путь особый, – продолжал седовласый Фетисов. – И наше русское процветание – это вам не американское просперити с его космополитической моралью. Наш фонд смотрит в корень… Кстати, – прервал свою речь хозяин директорского кабинета. – Вот вы меня сейчас слушаете, а сами наверняка думаете: отчего у него такое зарубежное имя Мартин? Признайтесь, думаете?

Чтобы не огорчать хозяина кабинета, Дмитрий Олегович снова кивнул, хотя ни о чем таком не думал: имя как имя, бывают и чуднее.

– Родители постарались, – с досадой объявил Фетисов. – Вот скажите, только не раздумывая, сразу: какая фамилия вам приходит в голову рядом с именем Мартин? А?

– Борман, – не раздумывая брякнул Курочкин.

– Правильно, – горько сказал Фетисов. – То есть, конечно, неправильно. Назвали меня в честь Мартина Андерсена-Нексе, был такой когда-то популярный писатель. Но после «Семнадцати мгновений» все вспоминают одного только Бормана!…

Дмитрий Олегович мысленно посочувствовал директору фонда «Процветание». Его самого родители назвали Дмитрием в честь его же дедушки Дмитрия. Без фокусов.

Бритый референт Коростылев вернулся тем временем в кабинет, неся поднос с двумя чашечками кофе и маленькой плоской сахарницей. И это было очень кстати, поскольку Дмитрий Олегович так и не придумал, в какой форме выразить гостеприимному Фетисову свое сочувствие в связи с именем. Не одобрить его означало бы обидеть фетисовских родителей… Совершенно непонятно, к чему шеф «Процветания» вообще затеял этот разговор.

– Так на чем мы остановились? – поинтересовался седовласый Фетисов, когда кофе в чашечках иссяк и бритый Коростылев унес поднос, напоследок затворив за собой двери.

– На писателе… – подумав, проговорил Курочкин. – Или нет: на «Семнадцати мгновениях»…

– Бог с ними, с мгновениями, – отмахнулся человек по имени Мартин. – Я вспомнил: мы говорили о процветании. Верно?

– Верно, – согласился Дмитрий Олегович. Обходительный Фетисов ему нравился, однако он все еще не мог взять в толк, куда тот клонит. Едва ли Курочкина доставили в этот кабинет лишь для беседы о преимуществах русских имен над нерусскими. Пока же все рассуждения седовласого Мартина были мимо денег – как сказала бы, по своей бухгалтерской привычке, практичная Валентина.

Надо полагать, владелец директорских апартаментов заметил ожидание в курочкинских глазах, а потому решил, что преамбула уже соблюдена и можно позволить себе плавно перейти к самой сути.

– К сожалению, любое процветание немыслимо без презренного металла, – с печалью в голосе объяснил седовласый джентльмен. – И наш фонд, увы, – не бездонная бочка. Мы вынуждены, просто обязаны заниматься скучнейшей финансовой материей… Так, говорите, наш чемоданчик с долларами сейчас находится у вас?

Курочкин был уверен, что за все время разговора он ни разу даже не заикнулся про дипломат.

– ВАШ чемоданчик? – удивленно переспросил он. – Но я-то считал…

– Наш, именно НАШ, – с глубочайшей грустью подтвердил директор фонда с бодрым названием «Процветание» господин Мартин Фетисов. – А чей же он еще может быть?…

15

Прошлой весной двоюродный брат Валентины, преподаватель философии в Военно-медицинской академии, прочел Курочкину целую лекцию о том, как современные обществоведы рассматривают понятие свободы. Дело было на дне рождения супруги, военно-медицинский философ успел порядочно нагрузиться и нес, по понятиям почти трезвого Курочкина, явную ерунду. По его словам выходило, что-де покупатель в магазине, обнаруживший на прилавке только тот товар, что ему нужен, менее свободен, нежели, например, приговоренный к смертной казни, которому палач разрешает самому определить, от чего ему желательно погибнуть – от пули или петли. Дмитрий Олегович попробовал было втолковать упившемуся обществоведу, что он, Дмитрий Олегович, все-таки предпочитает покупать какой-никакой товар, а вовсе не избирать орудие собственной казни. Но переубедить упрямого родственника жены оказалось не под силу. Разгорячившись, брат-философ стал сыпать мудреными иностранными фамилиями коллег и в конечном счете перекричал-таки Курочкина, предварительно взяв того за лацканы. Из всего этого умного спора на повышенных тонах Дмитрий Олегович сумел для себя извлечь лишь краткое определение «свобода – это возможность выбора» и его на всякий случай запомнил. Восемью годами раньше тот же двоюродный шурин на таком же дне рождения громко втолковывал Курочкину про какую-то осознанную необходимость, которая тогда устраивала Дмитрия Олеговича еще меньше. В те времена, правда, и специальность родственничка называлась еще научным коммунизмом…

Изречение насчет возможности выбора всплыло в памяти Курочкина в тот самый момент, когда грустный Фетисов, обремененный собственным именем, мягко заявил свои права на долларовый чемоданчик. Претендентов тотчас же стало двое, появился долгожданный выбор, и Курочкин немедленно почувствовал себя свободнее. Может быть, оттого, что вежливый директор «Процветания» чисто по-человечески устраивал его не в пример больше, чем криминальный тип Седло.

Тем не менее истина обязана была быть дороже симпатий: у одного дипломата никак не могло быть сразу два хозяина; один все-таки был ненастоящим.

– А я-то считал, будто это – собственность господина Седельникова, – осторожно заметил Дмитрий Олегович, чувствуя известную неловкость.

Хозяин кабинета покачал головой.

– Вас ввели в заблуждение бессовестные люди! – проговорил он. – В свое время наш фонд имел неосторожность ссудить фирме «Мементо» некую сумму. И как раз сегодня основная часть задолженности в наличной валюте должна была быть нам возвращена. С сегодняшнего дня формально это были уже НАШИ деньги… На этом, как я понимаю, и строился их расчет.

– Вы так думаете? – озадаченно спросил Дмитрий Олегович. На него самого – это он уж знал точно – никто заранее рассчитывать не мог. Черт его дернул заглянуть в эту злосчастную подворотню только в последний момент.

– Я в этом уверен, – веско сказал в ответ седовласый хозяин кабинета. – Тут ведь есть одна тонкость, почти что юридический казус. Когда кэш испаряется в момент передачи, всегда бывает трудно определить, из чьих рук он ушел и чья, следовательно, сторона оказалась в проигрыше. Когда же при этом еще и не остается живых свидетелей происшествия, что-либо доказать практически невозможно. Ваш Седельников неплохо все продумал: он жертвует своим курьером, после чего передает чемоданчик с кэшем постороннему лицу…

При этих словах директор «Процветания» как-то по-особенному взглянул в лицо Дмитрию Олеговичу. Тот невольно заерзал в кресле, ощутив вдруг непонятную вину за происки коварного Седла.

– …И затем, – продолжил седовласый Фетисов, тактично отводя от Курочкина глаза, – наступает кульминация. Если мы поверим, будто в наши денежные отношения с «Мементо» вмешался некто третий, то Седельников – вне подозрений: он честно передал долг, а что было там дальше, – наши проблемы. Деньги ему потом тихо возвращаются…

Хозяин кабинета вновь одарил Курочкина внимательным взглядом, смутив его окончательно.

– …И наконец, – завершил свою вежливую речь Фетисов, опять уведя глаза от лица Дмитрия Олеговича и сосредоточив свой взор на висящей над столом картине. Картина изображала пожилого джентльмена в костюме прошлого века, неуловимо смахивающего на самого Мартина. – Наконец, возможен и другой вариант. Мы не верим искренности господина Седельникова и просим повторно передать нам причитающуюся сумму. В этом случае «Мементо» заявляет любому третейскому судье, будто все происшедшее – наша провокация. Мы, дескать, организовали утечку кэша, с тем чтобы заставить честнейшего господина Седельникова платить вторично… Остроумно, не так ли?

– Остроумно, – вынужден был признать обескураженный Курочкин. – Но я-то оказался там случайно, клянусь вам… – И Дмитрий Олегович уже в который раз за сегодня стал излагать свою историю неудачного похода за яблоками для пирога.

Директор фонда «Процветание» выслушал рассказ Курочкина внимательно, не перебив ни разу: так вежливый хозяин, решивший во всем потакать дорогому визитеру, готов проявлять чудеса гостеприимства. Он лишь позволил себе в самом начале поинтересоваться маркой автомобиля, найденного в подворотне, и вполне удовлетворился сконфуженным признанием Дмитрия Олеговича в полной его автомобильной неотесанности.

– М-да, прискорбное происшествие… – кратко подытожил седовласый Фетисов после того, как поникший Курочкин завершил свою эпопею описанием перестрелки возле бывшей булочной. О своей встрече с прекрасной Надеждой Дмитрий Олегович распространяться не стал, а Мартин и не настаивал.

– Просто ужасное происшествие, – со вздохом согласился Курочкин. – Я в отчаянии, честное слово. Да если бы я мог предположить, что такая нелепая, немыслимая, дурацкая случайность…

– Разумеется, случайность, – очень вежливо повторил вслед за ним шеф фонда «Процветание».

– Я не виноват! – с чувством произнес Дмитрий Олегович.

– Разумеется, не виноваты, – тотчас отозвался предупредительный Фетисов, пожелавший поработать эдаким сочувствующим эхом.

– Это просто какое-то невезение… – излил свою тоску Дмитрий Олегович.

– Конечно, невезение, – с готовностью подтвердил хозяин кабинета. – Тут везением и не пахнет: идет человек из магазина, случайно заходит в подворотню, случайно видит автомобиль и двух убитых, машинально берет чемоданчик. Не подозревая, разумеется, ни о каких долларах…

Курочкин вдруг осознал, что сегодня почти такие же слова он уже слышал – в телефонной беседе с господином Седло. Тот тоже больше верил в умысел, нежели в роковое стечение обстоятельств.

– Вы тоже думаете, что я вру, – уныло сказал Дмитрий Олегович. – А я ну совершенно вам не вру!

Хозяин кабинета одарил Курочкина мягким отеческим взглядом.

– Помилуйте, кто говорит о лжи? – тонко улыбнулся господин Фетисов. – Речь идет лишь о разной степени информированности. Раз вы хотите, я готов принять вашу версию, что вы – некто Курочкин, что вы лично никого не убивали и с Седельниковым напрямую предварительно не сговаривались…

– Не сговаривался! – поспешно проговорил некто Курочкин. – В глаза не видел этого гада…

– Не видели – и хорошо, – ласково поддакнул директор «Процветания». – И видеть его ни к чему. Омерзительный господин, чтобы вы знали на будущее. Жестокий, грубый, упрямый. Правда, в высшей степени не дурак. Хотя в этот раз он все-таки перемудрил. Задушить нашего фондовского курьера – это было уже чересчур…

Дмитрий Олегович почувствовал, как удобное кожаное кресло едет под ним куда-то в тартарары.

– Что… что значит – задушить? – еле вымолвил он. – Я ведь сам, сам видел… – Перед глазами мгновенно возникла та самая подворотня. Даже не будь у Курочкина высшего медицинского образования, он все равно смог бы отличить застреленного от задушенного.

Седовласый Мартин Фетисов снисходительно глянул на Курочкина, словно пожилой папаша – на непутевого, но, в общем, любимого сына.

– Я же вам говорю – все дело в степени информированности, – мягко заметил он. – Тот покойник, которого вы видели неподалеку от машины, – вовсе не наш курьер. Нашего сотрудника задушили в собственной квартире, примерно за час до назначенной встречи.

16

Несколько секунд Курочкин таращил глаза, переваривая неожиданную новость, и все это время хозяин кабинета предупредительно молчал, ожидая, пока дорогой гость придет в себя.

– Но почему? – наконец, выговорил Курочкин. – Но зачем?… – Язык его все еще отставал от мыслей, а потому обе вопросительные фразы получились донельзя лаконичными.

Заботливый папа Фетисов тотчас снизошел к любознательности блудного сына.

– Не знаю точно, – доверительно признался шеф «Процветания». – Вероятно, Седельников хотел таким образом вернее отвести от себя подозрения. Чем больше тумана вокруг, тем проще ему играть в невиноватого. Ищите, мол, третьих, а мы с долгами расплатились… И ведь действительно, – добавил он, – даже я чуть было не поверил, что в наши дела вмешался кто-то извне… Но потом замелькала ваша фигура, и все встало на свои места.

Курочкин вынужден был покорно сглотнуть словечко «фигура» – точно так же, как несколькими минутами раньше он смирился со словом «некто».

В конце концов, для человека, потерявшего в результате чужих махинаций четверть миллиона долларов, хозяин директорских апартаментов и так вел себя на редкость деликатно. Даже ни разу не повысил голос на Курочкина – невольного пособника преступников из фирмы «Мементо».

– Но я ни о чем таком… Я и понятия не имел… – Дмитрий Олегович по-прежнему не мог собрать из слов более-менее внятное и законченное предложение. – У меня и в мыслях не было…

– Понимаю вас, господин, гм, Курочкин, – немедленно пришел ему на помощь снисходительный и душевный господин Фетисов. – Вас не ввели в курс дела, попросту подставили. Вполне в духе Седельникова… Тем более рад, что нам с вами удалось встретиться.

Тут только Дмитрий Олегович вспомнил, каким образом организовалась эта встреча. Он еще обдумывал, как половчее задать вопрос об этом хозяину кабинета, а тот уже сам догадался, о чем Курочкин намеревался спросить.

– Буду откровенен с вами, – широко улыбнулся седовласый шеф «Процветания». – Мы немножко приглядываем за фирмой «Мементо». Когда имеешь дело с деньгами, волей-неволей приходится хоть изредка проверять своих контрагентов. Отдадим должное нашему Коростылеву: он не слишком, увы, цивилизован, но профессионален, этого не отнимешь. Как только засекли «мерс» Седельникова, заметили и вас. В здании вокзала вас, к сожалению, потеряли на полчаса, но потом все-таки отследили… Помните молодую парочку – парень еще какую-то газированную воду искал? Это коростылевские кадры…

Дмитрий Олегович сперва опешил, но затем даже мысленно похвалил себя за наблюдательность: все-таки тот тип с головой-телекамерой выискивал не кого-нибудь, но именно его!

– А мальчик? – с удовлетворением в голосе продолжал Фетисов. – Мальчик, который выкрал дубинку у милиционера? Думаете, он появился просто так?

Курочкин невольно вздрогнул.

– Неужели это тоже коростылевский кадр? – недоверчиво поинтересовался он. – Он ведь такой маленький…

– Это родной коростылевский племянник, – довольно объяснил начальник «Процветания». – Восемь с половиной лет пацану, а уже сам зарабатывает себе на «сникерсы» и пирожные «Сатурн». Любите эти пирожные?

– Да как-то не знаю, – растерялся Курочкин, удивленный таким прихотливым поворотом разговора. Может быть, хозяин кабинета таким способом собирался подсластить горькую пилюлю? В семейном бюджете, составляемом Валентиной, для пирожных места не было.

– А вот я обожаю, – застенчивым тоном сообщил Мартин Фетисов. – Но врачи не позволяют. Пусть хоть ребенок побалуется сладеньким. Да, кстати, – безо всякого перехода добавил хозяин кабинета, – кейс с долларами вы, конечно, спрятали в камере хранения?

Дмитрий Олегович стал уже привыкать к манере директора «Процветания» прятать важные вопросы среди всевозможной словесной шелухи.

– Я надежно спрятал ВАШ дипломат, – ответил Курочкин, нарочно выделив слово ваш. – И я готов вам немедленно его возвратить. Мне чужого не надо, не думайте.

– Вы – честный человек! – с воодушевлением провозгласил хозяин апартаментов. – Вы меня даже почти убедили, что попали в этот переплет случайно. Улица полна неожиданностей, так ведь?

– Так! – кивнул Дмитрий Олегович. Вот-вот с его плеч должна была упасть тяжкая ноша. А то Курочкину уже начинало казаться, что дипломат с чужими деньгами вечно будет при нем, как горб при верблюде.

Господин Фетисов извлек откуда-то переносной пульт и надавил одну из кнопок. За дверью приглушенно зазвенело. Тотчас же дверь в кабинет распахнулась, и возникла уже знакомая парочка – грузный наголо выбритый Коростылев и шмыгающий носом юноша-конвоир. Оба они вели себя по-разному: идолообразный Коростылев замер по стойке смирно, а молодой конвоир принялся нетерпеливо пританцовывать на месте, словно подчиняясь зажигательной мелодии несуществующего плейера. За полчаса, которые прошли после обыска среди писсуаров, юноша еще больше повеселел.

– Мы обо всем договорились, – объявил начальник «Процветания», легко поднимаясь с кресла. Дмитрий Олегович тоже встал со своего места, разминая затекшую от сидения ногу.

Наголо выбритый Коростылев изобразил напряженное внимание. Экс-конвоир ничего такого не изобразил и продолжал себе пританцовывать.

– Наш новый друг… э-э… господин Курочкин был так любезен, – продолжал свою мысль хозяин кабинета, с некоторым неудовольствием созерцая телодвижения своего расхлябанного кадра, – так вот, был настолько любезен, что согласился добровольно вернуть фонду собственность. Ту, которую мы не получили утром. Сейчас вы поедете вместе с ним обратно на Павелецкий и заберете дипломат с кэшем. А после этого отвезете нашего гостя туда, куда он сам пожелает. Ясно?

– Так точно! – отрапортовал грузный Коростылев.

– Ясно-ясно! – радостно пропел шмыгающий носом и выкинул очередное танцевальное па. – А после этого мы, как всегда, отвезем нашего, хи-хи… нашего лучшего нового друга… куда сами пожелаем. Поближе к водоему пожелаем… Мартин Сергеевич, скажите только Коростылю – пусть он его сам в бетон закатывает. У меня от этого бетона аллергия, все руки в волдырях, чешутся… Вредное производство, за те же деньги…

Бритый Коростылев, не сходя с места, резко двинул шмыгающего по печени. Экс-конвоир звучно осел на пол, но, кажется, боли даже не почувствовал.

– Падла ты, Коростыль, – невнятно пробурчал он из положения сидя. – Грязная работа – на мне, и я же виноват… Падла он, Мартин Сергеевич, снимите с него премиальные…

Седовласый Мартин мигом утратил свою степенность. Он подскочил к шмыгающему экс-конвоиру и с размаху врезал ему по уху. Тот послушно опрокинулся навзничь, не переставая дергать ногами и бормотать.

– И ты, Мартин, волчара позорный… – вяло проговорил он уже из положения лежа. – Порядочные люди киллерам отдельно платят… а тебе бы все на нас свалить… Без кайфа нет лайфа, понял, да?

– Где ты взял наркотики?! – страшным голосом прошипел господин Фетисов, сильно пнув носком элегантного ботинка своего лежащего кадра. – Когда успел? Ты, падали кусок!…

– Бей лайфа нет… нет кайфа, – тоненько захихикал лежащий на полу бывший конвоир Курочкина. Затем физиономия его сделалась совсем бессмысленной, и он принялся пускать ртом пузыри, счастливо агукая, как младенец.

Хозяин кабинета еще раз злобно пнул его ногой, однако уже ничего, кроме новых пузырей и агуканья, не добился.

– Минут сорок его трогать бесполезно, – рискнул, наконец, подать голос Дмитрий Олегович. Как новому другу, дорогому гостю и потенциальному утопленнику ему следовало бы помалкивать, однако как медик он не мог смолчать.

Седовласый Мартин Фетисов наконец-то оставил в покое своего кадра, впавшего в блаженное детство, и повернулся к Курочкину. На лице директора фонда «Процветание» еще сохранялись остатки былой респектабельности, но гримаса свежей ярости напрочь губила прежнее умиротворенное выражение. Обратное превращение Серого волка в добрую бабушку уже никак не удавалось. Большие глаза, большие уши и большие зубы теперь невозможно было куда-нибудь спрятать.

– Почему еще минут сорок? – коротко взрыкнул Серый волк.

Курочкин почувствовал себя Красной Шапочкой, у которой спрашивают совета, с чем ее лучше съесть – с растительным маслом или с майонезом. Несмотря на возможность выбора, свободным себя Дмитрий Олегович нисколечко не почувствовал: врал военно-медицинский философ, как и следовало ожидать! Впрочем, ему, Курочкину, был задан профессиональный вопрос, каковой он никак не мог игнорировать.

– Это не наркотик, – пояснил он, кивая в сторону уже совсем бессмысленного экс-охранника на полу. – Это – гексатал.

– Чего-чего? – угрюмо переспросил бывший джентльмен господин Фетисов. В бизнесе этот Мартин, возможно, и разбирался, но в фармакологии – отнюдь.

– Суперсыворотка правды, – вежливо растолковал ему Дмитрий Олегович. – Производное от пентотала. Один лишний атом в углеродной цепочке. Эйфория плюс логорея, полное освобождение речевых центров… Но препарат был признан неудачным.

– Вот как? – не без любопытства обронил седовласый волк Мартин, брезгливо оглядывая пускающего слюни подчиненного. – А по-моему, сработано довольно эффективно.

– Совсем даже не эффективно, – вздохнул Курочкин. Глупо было спорить с профаном. – Видите, он почти еще ничего не сказал – а уже отключился. И не забудьте про расстройство двигательных функций…

– Ну, сказать он успел достаточно, – заметил негромко шеф фонда «Процветание». – Более чем достаточно. Боюсь, теперь вы не поверите в наши добрые намерения.

– Не поверю, – честно признался Дмитрий Олегович. Судя по всему, его намеревались закатать в бетон и отправить в какой-то водоем. Интересно, что страха он почему-то не испытывал. Ему скорее было любопытно, в каком именно водоеме его собираются утопить. Только бы не в Яузе – грязная противная река, никакого комфорта.

– А скажите, сделайте милость… – Волк кое-как спрятал под бабушкин череп свои большие уши, но вот с зубами ничего не выходило, – у вас случаем не осталось еще этого гексатала?

– Не осталось, – сообщил Дмитрий Олегович. – Была всего одна ампула. И ту ваш подчиненный конфисковал, – должно быть, принял за наркотик.

– Очень жаль, – сказал седовласый мафиозо Мартин и, размахнувшись, еще разок пнул ногой лежащего экс-конвоира. – Это бы облегчило нам задачу… Теперь, вероятно, вас бесполезно уверять, что мы вас отпустим восвояси?

Курочкин промолчал.

– Ах, как глупо! – пробормотал себе под нос шеф фонда «Процветание» и выдал заковыристую матерную фразу. Сейчас он мог уже это себе позволить. – Из-за какого-то вшивого наркомана все так усложнилось… Может быть, все-таки скажете сами, куда именно спрятали на вокзале деньги? Чемоданчик ведь точно наш, без обмана, зуб даю…

Курочкин по-прежнему молчал. Он вовремя понял, что пока дипломат не попал в руки Мартину, топить в Яузе Дмитрия Олеговича не станут. По всей видимости, умный господин Фетисов уловил ход курочкинских мыслей.

– Мой секретарь Коростылев прослужил в спецназе восемь лет, – уведомил Курочкина большой друг Красной Шапочки. – Он знает много-много болевых приемов. Вы что, герой? Крепкий орешек? Хотите умереть тяжело, но достойно?

Героем Дмитрий Олегович себя не чувствовал, однако умирать ни тяжело, ни легко не хотел. А потому вновь не произнес ни слова.

Седовласый господин Фетисов скорбно нахмурился, приняв молчание за знак несогласия. Должно быть, Серый волк терпеть не мог молчаливых и несогласных Красных Шапочек. Просто не переваривал.

– Приступай! – скомандовал он Коростылеву.

Но ПРИСТУПИТЬ бывшему спецназовцу кое-что неожиданно помешало. Из-за дверей вдруг послышались громкий шум, возня, что-то с резким стеклянным звоном полетело на пол, раздались неразборчивые крики и очень разборчивые неприятные сухие щелчки.

– В чем де… – раздраженно вскинулся хозяин апартаментов, но договорить не успел. Дверь в кабинет с треском распахнулась.

17

Дмитрий Олегович всегда был убежденным материалистом – профессия обязывала. Подобно саперу или вагоновожатому, фармацевт не мог себе позволить роскоши в свободное от работы время потихоньку верить в жизнь после смерти: это во многом обессмыслило бы его усилия на рабочем месте. Сегодня Курочкин уже неоднократно становился свидетелем ужасных превращений живых людей в мертвых, однако внезапное воскрешение из мертвых было и вовсе непереносимым кошмаром. Фортуна, исчерпав свой запас земных штучек, принялась за сверхъестественные. «Чур меня!» – захотел вскрикнуть Дмитрий Олегович, но язык, словно замороженный лошадиной дозой новокаина, отказался повиноваться хозяину. И руки-ноги – тоже.

В отличие от Курочкина, бравый спецназовец Коростылев не испытывал пиетета к гостям из загробного мира. Мгновенно сориентировавшись, он бросился вперед, на ходу выхватывая из-за пазухи увесистый пистолет с коротким дулом и внушительного вида барабаном. По логике вещей, все пули в барабане должны были быть отлиты из серебра, но проверить это предположение никому из присутствующих не довелось. Человек из загробного мира оказался проворнее. Протарахтела короткая очередь – и бритый секретарь-референт Коростылев грузно шмякнулся на пол, прямо лицом в ковровую дорожку, в двух шагах от своего молодого коллеги, который по-прежнему блаженно агукал и пускал веселые детские слюни.

В кабинете сразу запахло порохом – совершенно нормальным, земным, ничуть не загробным и даже не ароматизированным.

– Как же так, Дима? – с упреком проговорила прекрасная Надежда, опуская ствол миниатюрного автомата, из которого только что был застрелен секретарь-референт. – Вы мне до посинения лепили горбатого, что знать не знаете Мартина, даже хоккеиста приплели какого-то… Но стоило мне на часок умереть, как вы со всех ног бросились к своему Фетисову! А ведь я вас почти полюбила…

Непослушный язык все еще не желал подчиняться Курочкину, поэтому сил пока хватило лишь на гримасу, призванную хоть отчасти заменить слова. Опытный физиономист без труда прочел бы на лице Дмитрия Олеговича целую поэму, где нашлось место и радости, и недоумению, и желанию объяснить – получше и побыстрее, – что он вовсе не лжец. Однако прекрасная Надежда и не подумала разгадывать секреты курочкинской гримасы.

– Майкл, посмотри только на эту мордашку! – засмеялась блондинка оскорбительным смехом. – Чтобы такое увидеть, ей-богу, не жалко измазать свое платье этим клюквенным сиропом… Ну, где ты там, Седло? Иди скорее!

Со стороны приемной послышался шум, а затем за спиной воскресшей Надежды объявился высокий чернобородый атлет в джинсовом комбинезоне. В одной руке он держал тупорылый пистолет, похожий на коростылевский, а в другой – жестяную пивную банку.

– Поаккуратнее там с мебелью! – искоса бросил атлет кому-то в приемной, потом небрежно чмокнул в шею прекрасную блондинку и лишь после этого разрешил себе оглядеть Курочкина. – Забавная рожа, ты права, цыпочка, – согласился он, выдержав небольшую паузу. – Где только Мартин такого раздобыл?…

После первых же нескольких слов атлета Дмитрий Олегович догадался, что перед ним – тот самый Седло, организатор перестрелок и шеф фирмы «Мементо».

– Мартин – большой шутник, – задумчиво проговорила блондинка. – Особенно он любит шутить с кэшем…

При упоминании своего имени из-за кожаного кресла возникла седая голова, слегка растрепанная. Впрочем, хозяин апартаментов старался держаться с остоинством, как и подобает Волку-джентльмену при встрече с невоспитанными охотниками.

– Что это значит, господин Седельников? – холодно осведомился Мартин Фетисов. – Вы отдаете себе отчет…

– Отдаю, – не дал ему договорить Седло и с удовольствием приложился к пивной жестянке. – Еще как отдаю, старая ты вонючка! Из-за тебя мои фирмачи чуть меня самого через мясорубку не пропустили. А я злопа-а-амятный…

– Вы с ума сошли! Вы – ненормальный! – воскликнул директор «Процветания», уже целиком выскакивая из-за кресла. Рядом с Седельниковым он выглядел подсохшей сухой былинкой, соседствующей с молодым крепким дубком. Силы были неравны, и мертвый Коростылев уже ничем не мог защитить хозяина.

– Я-то нормальный, – сквозь зубы произнес директор «Мементо». – Это ты меня, как видно, за лоха держишь… Кого вздумал наколоть?

Тонко прогудел телефонный зуммер. Господин Фетисов чисто автоматически сделал шаг к аппарату на столе.

– Э, нет, – сказал Седло и, оказавшись у стола раньше, сбросил аппарат на пол и с видимым удовольствием его раздавил. Зуммер поперхнулся и пропал.

– Постойте, но это же война! – выдохнул Фетисов, глядя на обломки телефона. Раскуроченный новенький аппарат, похоже, взволновал его больше, чем пристреленный референт.

– Война, – подтвердил Седло. – Но не я ее начал, а ты! Я о твоих приемчиках сволочных уже наслышан. Это ведь твои кокнули сегодня нашего курьера. Это ведь ты подослал ко мне этого придурка с дипломатом… – Джинсовый атлет мотнул головой в сторону приклеевшегося к полу Курочкина. – Думал, поверю этой туфте?

Злость оказалась для хозяина кабинета сильнее страха.

– Нет, это ты прикончил нашего курьера! – воскликнул он и погрозил Седельникову своим старческим кулачком. – Ты устроил потом побоище, а баксы в чемодане отдал на хранение своему таракану… – Теперь уже Фетисов мотнул седой головкой в сторону Курочкина. – Только мы его выследили и доставили сюда…

– Что ты мне гонишь! – повысил голос Седло. – Это твой придурок!

– Ты сам гонишь! – заорал Мартин. – Это твой таракан!

– Твой!

– Нет, твой!

Оба спорщика – вооруженный и безоружный – неожиданно примолкли, уставились на Дмитрия Олеговича и начали очень внимательно его рассматривать, как будто до последней секунды он был в кабинете чем-то вроде вешалки или мягкой мебели и вдруг стал подавать признаки жизни.

– Ты все-таки чей будешь, дядя? – после пятисекундного замешательства спросил у Курочкина шеф фирмы «Мементо».

– Вот именно – чей? – поддакнул шеф фонда «Процветание». – А, сынок?

Немота отпустила Дмитрия Олеговича. Произошло это так внезапно, что он сказал первое, пришедшее ему на язык.

– СВОЙ.

И тут же поспешно поправился:

– Вернее, ничей.

Господин Седло и господин Фетисов дружно принялись ощупывать Курочкина озабоченными взглядами: один сверху вниз, другой снизу вверх.

– Возможно, ФСБ, – проронил задумчиво седовласый Волк-Мартин. – Генерал Голубев, не к ночи будь помянут, давно уже подбирается к нашему фонду.

– Похоже на МВД, – не согласился с Серым волком джинсовый атлет. – Я так и чувствовал, что полковник Аникеев, эта жирная ментовская свинья, под меня копает…

– Вряд ли менты, – пожевал губами Мартин. – Не знаю уж, как ваш полковник, но вот генерал-то на провокациях руку набил.

– Не скажи, – отозвался Седло. – У полковника руки длинные. Помню, когда мы еще перебрасывали цистерны с «Шанелью» из Будапешта в Тамбов…

Директора «Мементо» и «Процветания» в очередной раз подвергли личность Курочкина вдумчивому изучению.

– Ну, и кто же тебя к нам пристроил? – полюбопытствовал Седельников, обращаясь к Дмитрию Олеговичу. – Аникеев или этот его Голубев? Скажи-ка, дядя, ведь не даром…

– Видите ли… – забормотал Курочкин, устрашенный новыми внезапными, подозрениями двух директоров. – Я, по правде говоря…

Неожиданно ему на помощь пришла прекрасная блондинка, которая долгое время тактично не вмешивалась в мужской разговор.

– Так он вам и скажет! – фыркнула она. – Тот еще темнила. Сейчас он будет полчаса кряхтеть и жаться, а потом, так и быть, признается, что фамилию Аникеев слышит впервые, а Голубев – это, мол, его бывший школьный учитель по физике…

Господин Седло согласно кивнул своей прекрасной спутнице.

– Под придурка работает, – отметил он. – Я же говорю. Герой невидимого фронта. Даже жалко такого в расход.

– Жалко не жалко, а придется, – по-стариковски рассудительно проговорил седовласый Фетисов. – Пусть только сперва баксы отдаст, а потом уж сколько угодно рапортует господу богу…

– Подождите! – с отчаянием выкрикнул Курочкин, чувствуя, что судьба его уже решена. И не в его пользу. – Дайте же и мне сказать.

– Правда, помолчите, дайте человеку сказать, – поддержала этот порыв белокурая Надежда. – Даже на суде положено последнее слово.

В кабинете установилась относительная тишина. Только одурманенный гексаталом юноша на полу время от времени нарушал эту тишину тихим младенческим агуканьем.

– Вы, конечно, мне опять не поверите, – безнадежным тоном произнес Дмитрий Олегович, – но только я все равно не герой никакого фронта. Я фармацевт. Фар-ма-цевт, понимаете? Мы должны были сегодня идти на серебряную свадьбу к Терехиным. Жена Валентина послала меня в овощной за яблоками. По дороге из магазина я…

– …случайно зашел в подворотню, – хором, но независимо друг от друга продолжили Седельников, Фетисов и прекрасная блондинка. – Случайно нашел чемоданчик…

Тут вся троица одновременно замолчала и с каким-то новым жадным интересом стала разглядывать свою будущую жертву. Курочкин даже решил, что они вдруг обнаружили у него какой-то смешной беспорядок в одежде. Например, расстегнутую пуговицу там, где это категорически противопоказано. Дмитрий Олегович судорожным жестом проверил все пуговицы: нет, все на месте.

– Да нет, этого не может быть, – неуверенно сказал седовласый волчара Фетисов. – Таких фантастических лохов на свете уже не бывает. Но если этой действительно лох…

– …То это настоящее чудо природы, – нежным голосом завершила фразу Надежда, блондинка неземной красоты. – Ископаемое. Милый Дима-динозаврик, последний из края непуганых идиотов… А мы-то все гадали: на кого же он работает, такой секретный?

– Не-ве-ро-ят-но, – по слогам выговорил господин Седло. – Так проколоться на лохе! Компаньонам рассказать – так не поверят. Это ж надо! Полдня таскать с собой две с половиной сотни кусков – и не потратить ни единого бакса, даже на мороженое в стаканчике…

– Ангелы не едят мороженого, – объяснила своему шефу блондинка. – Они амброзией питаются. Это ему на небе и так гарантировано бесплатно.

Прекрасная Надежда сощурилась и сделала шажок вперед, как будто уже прикидывала, как на Курочкине будут смотреться ангельские крылья.

При этом она, сама не замечая, наступила на руку распростертого на полу слюнявого экс-конвоира.

Тут же обнаружилось, что насчет сорокаминутного беспамятства Дмитрий Олегович несколько преувеличил. Из-за неудобства агукающий юноша раньше времени пришел в себя – еще не настолько, чтобы самостоятельно подняться с полу, однако уже настолько, чтобы заметить в непосредственной близости от своего лица великолепную женскую ножку, которую чисто рефлекторно моментально облапил свободной ладонью.

Прекрасная блондинка от неожиданности громко взвизгнула. Миниатюрный автомат забился в ее руке, послав длинную очередь куда-то в глубь фетисовских апартаментов. Первые пули достались парадному портрету допотопного джентльмена, похожего на Мартина. Последние – самому ошарашенному господину Мартину, и он даже не успел сообразить, что погибает из-за шуточки богини невезения. Очередь почти в упор отшвырнула невезучего Фетисова в его удобное кресло, которое ласково приняло хозяина кабинета в свои кожаные объятия.

Комнату вновь наполнила пороховая гарь.

– Мартин-то, кажется, спекся, – без особого сожаления сказал джинсовый атлет Седло. – Поаккуратнее, Надь, с оружием. Это узи, а не охотничья берданка.

Прекрасная Надежда виновато потупилась:

– Не рассчитала, Майкл. Спуск очень легкий, и я не думала совсем… – Смерть Фетисова, судя по всему, не очень ее взволновала. Несчастный случай на вредном производстве, только и всего.

Джинсовый Седельников озабоченно посмотрел на часы.

– Пора сваливать отсюда, – заявил он. – Мы и так здесь нашумели, надымили кругом…

– Пора, – согласилась с ним блондинка. – Только пусть сперва наш ангельчик скажет, где доллары. Раз Мартин скончался, деньги по праву наши.

Седло мигом наставил на Дмитрия Олеговича свой тупорылый пистолет.

– Где кэш? – спросил он. – Считаю до трех… Как тебя там, Курочкин, что ли? На счет три будешь не Курочкин, а цыпленок жареный… Где капуста?

– Какой ты грубый, Седло, – недовольно сказала блондинка. – Ми-и-лый Дима, – с придыханием протянула она. – Не упрямьтесь, скажите, где наши с вами зелененькие?…

Дмитрий Олегович сразу вспомнил, как таким точно голосом разговаривала с ним коварная блондинка, истекая клюквенным соком.

– Вы поступили гнусно, – с горечью произнес он. – Все было подстроено – и погоня, и стрельба…

– Дурашка, – засмеялась вероломная (но все равно прекрасная) Надежда. – Вы все-таки лох первостатейный, Дима. Умирать – это моя бывшая профессия. На «Мосфильме» я умирала раз сто за сущие копейки, пока мой дорогой Майкл не взял меня к себе в «Мементо» секретарем… Ну-ка, Дима, не надо кукситься. Я ведь жива, разве плохо? Ответьте-ка мне побыстрее, где чемоданчик? Видите, дядя Майкл с пушкой уже сердится. Возьмет да и выстрелит, а?

Седло и в самом деле уже нетерпеливо поигрывал пистолетом, поглядывая на Курочкина. Он уже успел допить свое пиво и смял жестянку гармошкой.

– Одного я не понимаю, – сказал Дмитрий Олегович, стараясь не смотреть на пистолет. – Если вам так нужны были эти деньги, почему же вы их не забрали сразу? Я ведь с самого начала вам их отдавал!

– Мой начальник – человек азартный, – с готовностью объяснила блондинка. – Я же вам еще тогда намекала, только вы не поняли. Очень ему хотелось докопаться, кто и зачем вас послал и куда вы побежите в случае чего. Он уж давно грешил на покойника, на Фетисова. Когда я поняла, что так вас не раскусить, мне и пришлось немножко погибнуть… Ну же, Буратинка, где вы спрятали пять золотых?

Курочкин не ответил, надеясь чуть-чуть потянуть время. Не может быть, чтобы выстрелы не услышал хоть кто-нибудь на улице. А улица, как верно заметил ныне покойный Мартин, полна неожиданностей.

Господин Седло еще более нетерпеливо бросил взгляд на часы.

– По-моему, мы теряем время, – произнес он. – Лох есть лох. Он нам будет сейчас играть в Зою Космодемьянскую, но правды не скажет. Пока кончать с ним и уматывать. Кроме как в камере хранения на Павелецком он нигде не мог бы дипломат оставить. Там всего сейчас штук двести исправных боксов. За полкуска они нам откроют любую ячейку, на выбор…

Блондинка развела руками.

– Прощайте, Дима, – улыбнулась она. – Знаете, вы были очень забавный. И весь такой порядочный. Такие долго не живут, имейте в виду. Жаль, что у вас не будет времени исправиться, я бы поучила вас жить…

– Вредная ты, Надька, – нравоучительно заметил Седло, поднимая пистолет. – Просто змея подколодная. Человеку на тот свет, а ты ему душу травишь.

– Вовсе я не вредная, – обиженно ответила блондинка. – Я ему, можно сказать, вместо священника. Он заслужил самое…

Прощальную блондинкину тираду прервал какой-то шум из приемной. Там в очередной раз что-то со звоном упало, послушались уже знакомые щелчки и приглушенные вопли.

– Они там что, напились? – сердито начал Седло. – Я же им велел – потише!…

Он повернулся лицом к дверям в кабинет, которые, как по волшебству, сами распахнулись перед ним и ощетинились стволами.

– Только пошевелись, Седло, – сказали в дверях. – Только двинься хоть на миллиметр. Я просто мечтаю сделать в тебе дырку.

18

Господин Седельников застыл на месте, повинуясь приказу.

– Легок на помине, полковник, – с отвращением проговорил он. – Хорошо, сдаюсь, ты сегодня главнее.

– Я всегда буду главнее тебя, Седло, – почти добродушно осадил директора фирмы «Мементо» толстяк в милицейском мундире. – Потому что я – закон, а ты – бандит. Значит, победа будет за мной…

Из-за плеча толстого полковника между тем выглядывала не победа, а очень знакомый тип в штатском. Курочкин мог поклясться, что сегодня он уже этого человека где-то видел – только тогда тип был в форме… Ну, конечно же! За полковничьей спиной аккуратно маячил тот самый постовой с Павелецкой площади, который еще не так давно караулил запертый подземный переход через дорогу и ловил нарушителей. Лжепостовой по глазам Курочкина догадался, что тот его узнал, и еле заметно ему кивнул: мол, работа у нас такая, привыкай.

– Попрошу без оскорблений, – скривился Седло. – Бандит я или честный человек – доказывать не тебе, полкаш, а суду. Самому гуманному суду в мире, между прочим. И на нашу фирму у тебя, Аникеев, ничего нет и быть не может…

– Да на кой мне сдалась твоя фирма? – усмехнулся милицейский полковник Аникеев. – Я тебя и без фирмы подловил на таком букете! У тебя там в приемной двое с тяжкими телесными повреждениями, правильно? И здесь три тепленьких трупа… – Полковник окинул взором поле брани. Валяющийся на полу экс-конвоир Курочкина уже окончательно пришел в себя, однако предпочел пока лишь слабо агукнуть. Ровно настолько, чтобы его не приняли за труп.

– Двое, а не трое убитых, товарищ полковник, – уточнил из-за аникеевской спины штатский лжепостовой. – Один, я смотрю, еще шевелится.

– Ну, двое, – не стал спорить милицейский толстяк со штатским. – Нашему коллеге из ФСБ виднее. Но количество жмуриков не играет значения. Главное, ты попался с оружием в руках… Может быть, вы хотите оказать сопротивление? – с надеждой поинтересовался Аникеев у Седельникова и блондинки. – Ну, там выстрелить в меня или совершить попытку к бегству. А? Попытайся, Седло, вдруг дом не окружен?

– Как же, не окружен, – желчно отозвался Седло и без колебаний расстался с пистолетом, выпустив его, из пальцев. С лязгающим металлическим звуком оружие коснулось пола. Через мгновение рядом шмякнулся автоматик прекрасной Надежды.

– Умный ты мальчик, – с оттенком сожаления произнес полковник Аникеев. – Но бойкий чересчур. Мы ведь даже не рассчитывали, что ты сразу бросишься потрошить Мартина. Раньше ты все-таки сперва думал, а потом стрелял…

Толстый полковник извлек из кармана прозрачный полиэтиленовый мешочек, с кряхтением нагнулся, поднял двумя пальцами седельниковский пистолет, упаковал его в мешочек, а затем упрятал сверток в планшет. Лжепостовой из ФСБ с видом опытного грибника подобрал с полу оружие Надежды и Коростылева и тоже усердно принялся расфасовывать находки по отдельным пакетам.

– Напрасно стараетесь, – вновь подал голос Седельников, внимательно понаблюдав за оружейной упаковкой. – «Магнум» с моими пальчиками – чистый, не придеретесь. А кто примочил Мартина и его пса, я, знаете ли, не запомнил. Может быть, она, – Седло показал на блондинку. – Может быть, вон он, – тот же жест в сторону Курочкина.

Курочкин вздрогнул: этого ему еще не хватало!

– Впрочем, нет, припоминаю, – с ленцой продолжил шеф фирмы «Мементо». – Точно. Этот псих, – Седло еще раз показал на Дмитрия Олеговича, – выхватил узи и расстрелял обоих. А секретарша моя потом по глупости узи и подобрала… Верно, деточка?

Вероломная блондинка, как по команде, залилась очень натуральными слезами.

– Так все и было, Михаил Викторович, – сквозь плач призналась она. – Настоящий киллер, ах… – Поток слез все еще не прекращался. В бывшей каскадерше с «Мосфильма» умирала большая актриса.

Дмитрий Олегович почувствовал себя полностью уничтоженным. Он вдруг с ужасом представил себе, что сейчас полковник Аникеев и эфэсбэшник запросто примут сторону блондинки. Да и как можно усомниться в такой трогательной беззащитности?…

Однако и полковник, и лжепостовой оказались людьми из железа и камня. Горючие слезы прекрасной Надежды ничуть их не разжалобили.

– Комиссаржевская, – сказал невозмутимый Аникеев. – Алиса Фрейндлих. В лагерной самодеятельности будешь играть Дездемону… Между прочим, Седло, – деловито прибавил он, уже обращаясь к директору «Мементо», – хорошо, что напомнил. Мы на вас повесим, кроме убийства, еще и киднэппинг. Взяли и похитили постороннего человека…

– Постороннего, еще как постороннего! – воспрянул духом Дмитрий Олегович. – Шел по улице, заглянул в подворо…

– Да заткнись ты, козел! – грубо прервал его Седельников на полуслове. – Еще раз вякнешь про яблоки и про магазин, и я точно возьму грех на душу. Слышать уже не могу эту твою бодягу.

– А вы мне не указывайте! – дерзко сказал Курочкин. – Товарищу полковнику, может, интересно узнать, с чего все началось. Давайте, я сейчас все заново расскажу, прямо с овощного магазина…

С чувством глубокого удовлетворения Дмитрий Олегович заметил проступающую на лице господина Седло смертельную тоску.

– Я непременно вас заслушаю, – заверил толстяк Аникеев. – Вы мне все расскажете по дороге домой. Я вас даже лично отвезу на своей машине как потерпевшего. А все бумажки оформим завтра. Не возражаете?

Курочкин изо всех сил закивал. Лучшего выхода и представить себе нельзя. Если его доставят домой в качестве потерпевшего, то половина возможных претензий Валентины ликвидируются сами собой. Киднэппинг – красивое слово. Когда человека похищают, он вполне может обронить пакет с яблоками…

Пока Курочкин репетировал про себя самооправдательный монолог для Валентины, комнату заполнили пятнистые спецназовцы, люди в штатском и в белых халатах. Люди в халатах стали вытаскивать на носилках покойников и слегка одуревшего от дозы гексатала шмыгающего юношу. Экс-конвоир дико озирался по сторонам, пытаясь вспомнить, как он сюда попал и почему его хозяина, укладывая на носилки, накрывают с головой простыней: суперсыворотка правды вдобавок еще и отбивала память. «Нет, все-таки правильно этот препарат не запустили в серию», – чисто автоматически подумал вдруг Дмитрий Олегович, провожая глазами носилки. Он порадовался мысленно, что – несмотря на ужасные приключения сегодняшнего дня – в нем не умер профессионал-фармацевт.

Вслед за санитарами с носилками кабинет покойного Мартина покинули Седло и Надежда в сопровождении пятнистых с автоматами и двух штатских. В дверях кабинета прекрасная блондинка обернулась к Курочкину и нежно прошептала: «Пока, Дима».

– Пока, – еле слышно прошептал в ответ Курочкин. Ласковость в голосе блондинки была, без сомнения, фальшивой, однако Дмитрий Олегович, следя, как уводят Надежду, ощутил непонятную грусть. Из всех обманов, с которыми Курочкину довелось сталкиваться за всю жизнь, этот был самым возвышающим. Никогда больше такая красавица не назовет его ШЕФОМ и не попросит, чтобы он, Дмитрий Курочкин, ее приручил. И такого завораживающего «Ди-и-ма» ему не услышать. Учитывая, что на работе его зовут по имени-отчеству, а дома Валентина – изредка Дмитрием, но чаще обалдуем.

Через некоторое время в апартаментах покойного Мартина не осталось никого, кроме толстого милицейского полковника, штатского эфэсбэшника, самого Курочкина да еще простреленного портрета над столом. Аникеев о чем-то пошептался с ненастоящим постовым, а затем удовлетворенно сказал Дмитрию Олеговичу:

– Поехали! Смежники сами наведут марафет, без нас…

У входа в особняк фонда «Процветание» стояло, сгрудившись, несколько разнокалиберных машин – легковых, микроавтобусов и даже одна небольшая платформа с раздвижной лесенкой (видимо, не исключалось, что придется штурмовать резиденцию господина Фетисова сразу со второго этажа, но все обошлось). Из всех автомобилей полковник Аникеев выбрал самый длинный и самый роскошный и гостеприимно распахнул перед Курочкиным черную блестящую дверцу.

– Вам куда? – полюбопытствовал полковник, лично садясь за руль.

Дмитрий Олегович назвал улицу и номер дома.

– Не так уж далеко, – оценил расстояние толстый Аникеев, заводя мотор. – Но только придется сделать небольшой крюк: в центре опять заторы, даже мы с мигалками пробились сюда с трудом. Как вы смотрите на то, чтобы проехаться по набережной?

– Я – за, – умиротворенно ответил Курочкин. Сейчас он готов был в чем угодно соглашаться со своим милицейским спасителем. Если бы тот предложил рвануть в объезд через Тулу или Калугу – он бы и с этим не стал спорить. Начальство большое, ему виднее.

– Значит, по набережной, – повторил полковник, бережно протискивая свое великолепное авто сквозь узкое горлышко Трубниковского переулка, мимо плотного ряда припаркованных у обочины машин. – Так и порулим… Если наши братцы-кавказцы еще не запрудили всю набережную своими фруктовыми грузовиками… – недовольно присовокупил Аникеев.

При упоминании о кавказцах Курочкин сразу вспомнил выкинутого из участка беднягу Автандила, но промолчал. Кажется, нелюбовь к южным гостям – теперь такая же неотъемлемая принадлежность сотрудника внутренних органов, как наручники, дубинка, планшет или рация. Независимо от звания.

– Вы, по-моему, хотели что-то рассказать… – Голос полковника вовремя отвлек Дмитрия Олеговича от кавказских мыслей.

– Хотел! – обрадовался Курочкин и с чувством, с толком принялся излагать историю, начавшуюся походом в магазин и завершившуюся в особняке мертвого господина Фетисова. Это был уже третий или даже четвертый раз, а потому речь Дмитрия Олеговича лилась плавно и гладко, почти без пауз и повторов. Еще пару таких заходов, и эпопея Курочкина и вовсе отольется в готовый сюжет для детектива – бери и переноси на бумагу. Правда, ни один детектив сегодня не обходится без супермена, так положено. Супермен ли Дмитрий Олегович? Крайне сомнительно. Скорее уж на эту должность мог претендовать джинсовый атлет Седло, но никак не Курочкин…

– Нечто подобное мы и предполагали, – объявил милицейский полковник, выслушав до конца эпопею. – Мы давно наблюдаем за «Мементо», и поэтому вы сегодня тоже попали в наше поле зрения. Правда, и мы, и ФСБ вас дважды теряли. Первый раз – когда девчонка увезла вас на «Жигулях», а второй раз – уже недавно, на Павелецком. Какой-то раздолбай-патрульный чуть не испортил нам игру…

Курочкин тотчас же догадался, что полковник имеет в виду бдительного Мымрецова, затеявшего на Павелецком проверку документов.

– Мы его, конечно, выперли с вокзала, – досадливо продолжил Аникеев, – но пока возились, вас уже подхватили люди Фетисова. Хорошо еще, мы догадались, куда вас могут отвезти…

– Спасибо вам огромное, – с жаром произнес Дмитрий Олегович. – Вы меня спасли от смерти!

Эти благодарственные слова, сказанные Курочкиным, почему-то смутили толстяка Аникеева – как будто Дмитрий Олегович, оговорившись, назвал того не полковником, а генерал-полковником. Аникеев закашлялся, покраснел и только пробурчал себе под нос:

– От смерти… Ну уж не преувеличивайте, бога ради…

Курочкин понял, что милицейский полковник еще и необычайно скромен, и из деликатности не стал развивать далее эту щекотливую тему. Они уже въезжали на Шлюзовую набережную Москвы-реки, где действительно было не протолкнуться от крытых грузовиков и трейлеров. В воздухе стоял сладкий фруктовый запах, напоминая Дмитрию Олеговичу о предстоящих объяснениях с Валентиной по возвращении домой.

– Давайте немного прогуляемся, – внезапно предложил Аникеев, припарковывая лимузин между двух трейлеров, – и заодно обсудим один интересный вопрос. На свежем воздухе.

– Согласен, – ответил Курочкин, не очень, правда, понимая, для чего интересные вопросы надо обсуждать на воздухе, а не в машине. Наверное, полковнику просто стало жарко в салоне, и он решил немного размяться. Дмитрий Олегович и сам был рад невольной задержке, хотя и понимал: потерпевший он сегодня или нет, но разговор с супругой ему обязательно предстоит, и нелегкий.

Они с полковником прошли сквозь строй фруктовых трейлеров и вышли на пустынный пятачок: с трех сторон высились борта грузовиков, а с четвертой за легким парапетом голубела река. Вокруг не было ни души.

– Какой же вопрос мы будем обсуждать? – осведомился Курочкин.

– Финансовый, – вздохнул полковник. Дмитрий Олегович хлопнул себя по лбу.

– Балда я, – виновато проговорил он. – Самого важного я вам так и не сказал. Чемоданчик! Он…

– Одну минутку, – прервал Курочкина полковник Аникеев – Дайте я сам попробую угадать, где он… В автоматической камере хранения?

– Нет, что вы! – откликнулся Дмитрий Олегович. – У меня ведь денег своих не было. Я нашел ему другое надежное место. Надежное в течение всего дня… – И Курочкин рассказал Аникееву, КУДА он спрятал дипломат.

– Не может быть, – прошептал полковник. – Но ведь это же так рискованно! Портфель с четвертью миллиона зеленых – вместо подушки вокзального бомжа! А если этот Филин проснется?

– Не проснется, – заверил Курочкин. – У него – ночной образ жизни, и сон очень крепкий, я проверял… Зато скажите: кому придет в голову копаться в пожитках грязного бомжа?

– Пожалуй, никому, – признал Аникеев. – Да-а, интересно. И, главное, неожиданно. А я уже чуть не отдал приказ все боксы на вокзале проверять. Вы нас здорово выручили, спасибо.

– Не стоит благодарности, – скромно ответил Дмитрий Олегович. – Каждый на моем месте поступил бы так же…

Полковник крякнул.

– Не думаю, – серьезно сказал он. – Не каждый. Ох, не каждый… Это дело надо перекурить. Подождите пару минут, я схожу за сигаретами…

Курочкин кивнул, отвернулся к парапету и стал смотреть на реку. Где-то далеко, за Новоспасским мостом по реке полз маленький игрушечный теплоходик. Виден был только его белый силуэт, а все звуки гасил шум реки. Или нет?… Дмитрий Олегович напряг слух и неожиданно услышал за спиной тихие-тихие непонятные звуки. Он с любопытством обернулся и обомлел.

Ни за какими сигаретами полковник Аникеев не пошел. Он стоял позади и сосредоточенно прилаживал к тупорылому пистолету, ранее принадлежавшему господину Седельникову, уродливый глушитель.

19

– Что это вы делаете? – воскликнул Курочкин.

– А то не видите! – раздосадованно ответил толстый милицейский полковник, докручивая свой глушитель. Рукоятка пистолета была предусмотрительно обмотана целлофановым пакетом. – Стояли бы, как и стояли, любовались бы речными видами и ничего бы не почувствовали. Пфф – и все. Вам хорошо, и мне спокойно. Думаете, приятно пулять в безоружного, когда он на тебя смотрит?…

Курочкин немедля решил, что теперь ни за что на свете не повернется к чувствительному милиционеру затылком.

– Я ведь даже специально не стал спрашивать, как вас зовут, – обиженным тоном продолжал Аникеев. – Одно дело – покойник с фамилией, именем, отчеством и безутешными родственниками, и совсем другое – одинокий неопознанный труп в реке с огнестрельным ранением головы. На душе, знаете, не так мерзопакостно…

– Курочкин, – поспешно представился Дмитрий Олегович, совсем не желая быть одиноким и вдобавок неопознанным трупом. – А зовут меня Дмитрием Олеговичем. Моя супруга называет меня…

– Ну, это подлость с вашей стороны! – с упреком перебил его толстяк Аникеев. – Значит, теперь я вас пристрелю, и вы же мне будете по ночам являться вместе с вашими паспортными данными… Курочкин, надо же! Такую фамилию, как ваша, и нарочно не позабудешь…

– А вы не могли бы меня… того… не пристреливать? – осторожно спросил Дмитрий Олегович. – Что я вам такого сделал?

– Да ничего плохого вы мне лично не сделали, – вздохнул полковник. – Так все совпало по-идиотски. Чертов Седло-то был прав, когда говорил, что магнум его чистый и по-серьезному ничего у меня на него нет. Так, на пару лет по совокупности. Но вот теперь – будет на десятку. Бандит ведь должен сидеть в тюрьме, так справедливо…

Курочкин торопливо осмыслил слова, сказанные Аникеевым.

– Выходит, вы меня убиваете просто потому, что хотите посадить бандита в тюрьму? – недоверчиво переспросил он. – Бред какой-то…

Полковник потупился. Затем поднял глаза.

– Если честно, не только поэтому, – признался он и начал прицеливаться. – Но какая вам разница?… Может, все-таки отвернетесь, а? Виды здесь и правда замечательные. Глядите, во-он птичка пролетела!…

Дмитрий Олегович не поддался на такую простую уловку Аникеева.

– Раз уж я умираю тут, – твердо заявил он, стараясь унять сердцебиение, – я желаю хотя бы узнать, за что.

– Вы умираете с пользой для общества, – скороговоркой ответил Аникеев, – вы попадете в рай, ваша жертва не напрасна… Довольны, наконец? Ну, отвернитесь, будьте человеком! Я же милицейский работник, а не палач!…

– Не отвернусь, – упрямо сказал Курочкин, – пока не ответите, за что меня так. Я имею право узнать!…

Несколько мгновений полковник Аникеев держал под прицелом вспотевший разом лоб Дмитрия Олеговича, но потом все же отвел дуло.

– Были бы вы киллером, да при оружии, – с оттенком какой-то несбыточной надежды пробормотал он, – давно бы вас шлепнул, без церемоний… Ладно, так и быть, скажу. Только если вы надеетесь выиграть время, то можете выкинуть это из головы. Днем здесь никого не бывает, кроме сторожа, а он – далеко… На рынках сейчас все торгуют, русский рупь зашибают… Поняли?

– Ага, – ответил Курочкин и с радостью увидел, как толстый полковник опустил к земле смертоносное дуло. Похоже, Аникеев совсем не опасался, что Дмитрий Олегович сейчас набросится на него и попытается оказать сопротивление. И правильно, кстати, не опасался.

– Вы случайно не знакомы со статистикой МВД за позапрошлый год? – начал полковник с неожиданного вопроса.

Курочкин удивленно замотал головой.

– Ах, верно, – спохватился Аникеев, – она пока засекречена. Но вам, конечно, я могу сказать. Два года назад было зафиксировано рекордное число самоубийств среди личного состава правоохранительных органов. Четыреста случаев только за одиннадцать месяцев! Эти умники из статотдела даже вывели причины, из-за которых, мол, все и случилось. Главное тут, дескать, – эффект безвыходности. Представьте себе рядового оперативника: утром он задерживает с поличным какого-нибудь Седло, а вечером эту сволочь уже отпускают. Под залог или из-за недостатка улик. Хотя у подлеца на лбу написано: рэкетир и международный бандит, по которому Интерпол горько плачет. А формально – чистый младенец…

И так каждый день. Что ни делаешь, все впустую. Утром – в камеру, вечером уже гуляет да еще посмеивается. Сотни преступников проходят сквозь пальцы, оседает же в камерах только всякая шваль и рвань… Конечно, наш оперативник однажды приходит к выводу о бессмысленности всей своей работы. А дома, между прочим, жена и дети. А зарплаты, между прочим, – что кот наплакал, ниже низкого. Вот и приходит однажды в голову мысль: все к чертям и дуло – к виску.

Полковник Аникеев остановился и перевел дыхание, машинально косясь на дуло. Видно, он уже здорово влез в шкуру среднестатистического бедняги-оперативника. Или, может, скорбные мысли о самоубийстве когда-то посещали и его.

– Я уж не говорю про парк машин, – отдышавшись, проговорил полковник. – Какая рухлядь была у милиции еще два года назад, вы и сами знаете. Пока ты в Химках «Яву» заведешь – преступник на «Харлее» уже где-нибудь в Чертаново…

Дмитрий Олегович уже вполне проникся полковничьей грустью, но тем не менее был не в силах понять, почему из-за статистики двухлетней давности, пусть и самой секретной, он, Курочкин, должен принимать смерть.

– Все это печально, – согласился он. – Но теперь-то все как будто наладилось… – Дмитрий Олегович сразу припомнил блестящие новенькие «Форды», которые выстроились у милицейского участка на Летниковской.

– В том-то и суть! – повеселевшим голосом отозвался Аникеев. – Вижу, вы правильно улавливаете. Сдвиги колоссальные. За девять месяцев текущего года – ни одного самоубийства среди личного состава и минимум аварий. И преступность, обратите внимание, здорово снизилась.

– Рад за вас, – сказал Курочкин, – но…

– Никаких «но», – оборвал его полковник. – Снизилась, объективный факт. Можете мне поверить. И все без копейки лишних денег из бюджета… Ну, вот я вам почти все и объяснил. Посмотрите теперь на реку, сделайте милость. Ваша гибель поможет правосудию… Только гляньте, как солнце играет в воде… О, рыбка плеснула!

Курочкин вновь не поддался на провокацию.

– Ничего вы мне не объяснили, – непреклонно произнес он. – Нравится вам – стреляйте так.

Аникеев вздохнул.

– Вы меня шантажируете, – с обидой заметил он. – Вы расчетливо играете на моих маленьких слабостях. Ладно уж, если вам так хочется дойти до самой сути – давайте дойдем. Но потом я буду беспощаден.

– Давайте, – проговорил Дмитрий Олегович. – Я согласен. Где же разгадка?

– Все так просто, – сказал полковник. – Мы перешли на внебюджетное финансирование.

Курочкин отчаянно затряс головой. Слова были из профессионального лексикона Валентины, который он, хоть убей, не понимал. И возможности уточнить у жены ему, по всей вероятности, уже не представится.

– Нельзя ли еще проще? – жалобно попросил он. – По-русски. Куда вы перешли? На что перешли?

– По-русски это звучит гораздо скучнее, – признался полковник. – Ну, пусть будет по-вашему… Короче говоря, мы теперь изымаем средства у наших подопечных.

Дмитрий Олегович почувствовал, как у него медленно отвисает челюсть, и еле-еле смог вернуть ее в прежнее состояние.

– С ума сойти, – прошептал он. – То есть теперь вы просто воруете у воров, грабите грабителей и рэкетируете рэкет?…

– Это очень грубо, – поморщился Аникеев. – Суть вы уловили, но выражаетесь грубо. Внебюджетное финансирование нам нравится куда больше. Кроме того, мы стараемся работать аккуратно – это дает наилучший эффект… Ну, например… – Полковник пощелкал пальцами. – Ну, допустим… Возьмите даже это ваше дело, хоть это не самый удачный пример. Через своих информаторов мы узнаем, что сегодня в таком-то часу фирма «Мементо» через посредника должна вернуть кэш фонду «Процветание». И на фирме, и на фонде клейма, естественно, ставить некуда. Мы тихо убираем фетисовского курьера и заменяем его своим человеком. В назначенный час именно ОН говорит пароль и получает деньги. Наше ведомство обогащается на четверть миллиона баксов, которые налогом не облагаются. Этого мало. Теперь Седло убежден, что он расплатился с Фетисовым. В свою очередь, Фетисов уверен, что Седло его пробросил. Конфликт, потом разборка. Кто-то валит кого-то, нам без разницы. Оставшегося забираем либо мы, либо смежники. Все чисто и красиво… Курочкин покачал головой:

– На деле все получилось и не чисто, и не красиво.

– Да-а, вышла промашка, – согласился полковник Аникеев. – Идиотское совпадение, как в плохом фильме. Седельниковский курьер узнал нашего опера. Оказывается, тот его как раз брал в девяносто втором; мы уже потом по документам выяснили, да поздно. Давние дела, черт бы их. А потом уж…

– А потом появился я, – печально продолжил Курочкин.

– Именно так, – согласился полковник. – И все невероятно запутали… Ну, какого хрена вам понадобилось лезть в эту подворотню!

– Я же вам рассказывал, – Курочкина пронзила мысль, что сейчас придется излагать свою эпопею в пятый раз. – Когда я выронил пакет с яблоками…

– Помню, – не дал ему договорить Аникеев. – Яблочек вам захотелось. Я бы вам дал мешок этих яблок, лишь бы вы никуда не совались. Центнер, тонну яблок! Я бы ими завалил вас с ног до головы… Из-за вашей самодеятельности мы ведь тоже в первый момент решили, будто в деле возник кто-то третий со своей отдельной игрой; даже со смежниками чуть не полаялись. А затем еще парни Седельникова для чего-то наехали на контору на Зацепском валу… Вы не знаете, кстати, зачем?

– Догадываюсь, – ответил Дмитрий Олегович. – Я там у дверей случайно назначил место встречи, дипломат хотел передать. Но опоздал.

– Мы потом примерно так и подумали, – Аникеев свободной от пистолета рукой почесал переносицу, – но сначала ОЧЕНЬ удивились… Вам везет на случайности. Вы хоть знаете, что за крыша у той конторы?

– Я не рассмотрел, – проговорил Курочкин, пожимая плечами. – По-моему, самая обычная, металлическая. – Разве это так важно?

Полковник вдруг ухмыльнулся, словно услышал от собеседника нечто остроумное.

– Для ВАС, – выделил он, – это действительно абсолютно неважно. В нашей жизни вы вообще застряли по недоразумению. – С этими словами толстяк Аникеев вновь поднял дуло на уровень курочкинского лба. – Хватит, я свое слово сдержал, держите и вы свое… Что вы на меня опять так смотрите? Я же вас прошу: на реку, на реку взгляните, такая вода зеленая, успокоит напоследок…

Дмитрий Олегович между тем глядел вовсе не на полковника, а мимо него. Грузовик прямо за аникеевской спиной неожиданно оказался самосвалом, который внезапно пожелал расстаться со своим грузом.

И сделал это быстро.

20

Армянское радио спросили: «Можно ли убить человека ватой?» Армянское радио ответило: «Можно. Если в нее завернуть кирпич…»

Этот древний анекдот мелькнул в голове Курочкина в тот самый момент, когда содержимое кузова стало стремительно обрушиваться на полковника. Одним яблоком человека, конечно же, убить было никак нельзя. А тонной? А двумя? Красно-желто-зеленая яблочная Ниагара буквально смахнула Аникеева, как букашку, через невысокий парапет прямо в реку. Сам Курочкин, едва не задетый бурным потоком, завороженно наблюдал, как из фруктового месива в воде пробилась полковничья рука, но затем сверху обрушился новый яблочный град, и через несколько секунд уже ничего, кроме разноцветных спелых фруктов, на поверхности Москвы-реки не плавало.

– Вах-вах! – раздалось виноватое восклицание. Кузов самосвала с немногочисленным остатком фруктов вернулся в горизонтальное положение, и тогда-то из кабины неуклюже выбралась знакомая фигура.

Трудно было не узнать этого человека.

– Простите, батоно Курочкин! – человек с виноватым видом приложил руки к груди. – Я стал такой старый и неловкий… Машина совсем новая, перепутал кнопки, что нажимать… Вас чуть совсем фруктом не ушиб!

– Батоно Автандил! – выдохнул ошеломленный Дмитрий Олегович. – Вы-то здесь что делаете?

– Как – что делаю? – в свою очередь удивился Автандил Цховребашвили. – Моя машина – что хочу, то и делаю. Отдыхаю, дорогой, от московской милиции. Потом смотрю в окно: батоно Курочкин здесь гуляет! А я ведь, старый осел, ему и спасибо не сказал…

– А полковник? – пробормотал Дмитрий Олегович, глядя на пеструю от мокрых яблок речную воду. – Он ведь, кажется, совсем утонул.

– Какой-такой полковник? – с недоумением переспросил Цховребашвили и через парапет принялся честно оглядывать поверхность реки. – Батоно Курочкин разве не один гулял? – Недоумение его выглядело настолько натурально, что Дмитрий Олегович не мог понять, серьезно тот говорит или нет.

– Толстый такой полковник, Аникеев, – на всякий случай решил уточнить он, – в фуражке… – Странно, но кроме толщины, звания и фуражки, других особых примет Аникеева Курочкин никак припомнить не мог. Может, толстяк и впрямь ему пригрезился вместе с его страшненькими рассказами?

Тем временем на пятачке рядом с ними незаметно материализовалось человек пять усатых кавказцев – тех самых джигитов, которые сегодня утром встречали Автандила неподалеку от милиции и потом отвозили Курочкина на вокзал.

– Ты не видел тут полковника, Нугзар? – стал строго допрашивать усачей Цховребашвили. – А ты, Ираклий? А ты, Вахтанг? Что, и ты, Гия, тоже не заметил здесь толстого полковника в шляпе?…

Все присутствующие самозабвенно отнекивались и прикладывали руки к груди с видом полнейшей непричастности, после чего поджарый Ираклий, осмотревшись, небрежно подобрал у парапета оброненный Аникеевым тупорылый пистолет и зашвырнул его подальше в реку.

– Ни полковников, ни генералов здесь, дорогой, и близко не было, – сказал он Курочкину и слегка ему подмигнул. Самую малость.

Дмитрий Олегович сообразил, что его неожиданные спасители желали бы как можно меньше об этом спасении говорить. То ли по законам гор, то ли по правилам конспирации.

– И как же вы теперь? – все-таки не удержался он от вопроса, показывая рукой на яблочную заводь.

– Уезжаем мы теперь, батоно Курочкин, – ответил за всех Автандил. – Капитан-то у нас лицензию на торговлю отобрал… Не любит он нас, дорогой. Ему лучше без фруктов, но чтобы и без нас… Хочешь, мы по дороге и у твоего дома сгрузим самосвал. Ты будешь кушать, жена будет кушать, дети будут кушать…

Дмитрий Олегович с сожалением отказался. Гора яблок у его подъезда вызвала бы у Валентины тьму подозрительных вопросов к Курочкину.

– Хоть совсем немного возьми, батоно, – огорченно предложил Автандил, и Дмитрий Олегович тотчас же стал обладателем большого пакета, набитого спелыми и сочными красавцами. С таким пакетом возвращение домой выглядело бы не таким страшным.

Теперь оставалось сделать только одно, последнее, дело.

Тепло распрощавшись с Автандилом и его усатыми нукерами и пожелав им счастливого пути через все границы, Дмитрий Олегович выбрался с пятачка и по Шлюзовой набережной дошагал до Кожевнического: отсюда была прямая и короткая дорога к Павелецкому вокзалу, где Курочкин оставил кое-что ценное.

А именно – бабушкин будильник в дипломате.

Мысли о прочем содержимом дипломата вызывали у него отвращение. Он предпочитал не задумываться, как он поступит с деньгами. Он был почти уверен, что пакостливая Фортуна распорядится долларами и без него.

Это и произошло. Уже на подходе к Павелецкому Дмитрий Олегович заметил огромную пеструю толпу. Почти вся площадь перед вокзалом была запружена людьми с тюками, саквояжами, сумками и чемоданами – по виду явными пассажирами. Люди с чемоданами, столпившись на тротуаре, не предпринимали никаких попыток проникнуть в само здание и только почему-то глазели на окна второго этажа, за которыми то и дело вспыхивали и гасли бледные огоньки. Подойдя поближе, Курочкин заметил, наконец, вокруг здания цепочку пятнистых спецназовцев, которые окружили здание по периметру, стараясь при этом не подходить к нему слишком близко.

– Что там случилось? – осведомился Дмитрий. Олегович у невысокой пожилой дамы, которая, вытянув шею, вместе со всеми жадно высматривала что-то в вокзальных окнах и старалась поймать взглядом малейшее движение за стеклами.

– Бомбу нашли, – с удовлетворением отозвалась дама. – Вернее, мину. Всех эвакуировали, будут сейчас взрывать…

Некое смутное подозрение зародилось в душе у Курочкина. Он, конечно, знал, что террористы всех стран и мастей обожают подкладывать мины на вокзалах и Павелецкий в этом смысле – ничуть не хуже и не лучше прочих. Однако сегодня на долю Дмитрия Олеговича пришлось уже столько невероятных происшествий, что он вполне мог стать свидетелем еще одного рокового совпадения.

– А кто нашел бомбу? – не мешкая поинтересовался он. – Милиция?

– Милиция-милиция, – подтвердила любопытствующая дама, не выпуская окна из поля зрения. – Но сначала во-он тот поднял тревогу, – и дама указала пальцем куда-то влево. – Такой ханыга, прости господи, а бдительность проявил…

Курочкин глянул влево и увидел, что в большой и рыхлой привокзальной толпе есть и своя толпишка поменьше и поплотнее. Не без труда Дмитрию Олеговичу удалось пробиться поближе к эпицентру – и все для того, чтобы обнаружить в самой сердцевине людского скопления еще одного сегодняшнего знакомца.

Бдительный ханыга, нашедший мину, чувствовал себя именинником. Его опухшее со сна лицо выражало восторг и какие-то детское удивление одновременно. Если у вокзальных бомжей могли быть Звездные Часы, то это был главнейший и значительнейший из них: должно быть, впервые за многие годы старикан по прозвищу Филин ощутил, что он, Филин, может быть интересен не только вокзальному наряду, приемщику стеклотары или досужему репортеру из «Листка». Сейчас герой дня был нарасхват. Повинуясь любопытствующим вокруг себя, он с готовностью то и дело повторял свой незамысловатый и не очень связный рассказ.

– Лежу! – возбужденно говорил он. – Сплю, ексель-моксель, ни о чем таком не думаю! Я днем, значит, отдыхаю завсегда, режим у меня такой… И вдруг! Тр-р-р! В башке у меня, ексель-моксель, ка-ак зазвенит! Сигнал тревоги как будто… Смотрю – мать честная, ексель-моксель! Чемодан кожаный под ухом, и тикает, собака!… Я-то ученый, не хухры-мухры, знаю – раз тикает, то кранты… Бегом к дежурному. Он меня по матушке, а я ему: иди, мол, сам посмотри… Тикает ведь, ексель-моксель! Пришел, не запылился. Если брешешь, говорит, я тебе такую сладкую жизнь, Филин, устрою… Это мне он говорит, но пришел! Послушал – и ка-ак отпрыгнет подальше!… Ценным подарком, думаю, наградят, часами, например, золотыми, как при Кагановиче давали… Но лучше бы деньжат… Я ведь днем, ексель-моксель, отдыхаю, режим у меня такой…

Рассказ поехал по новому кругу, и Дмитрий Олегович, придерживая подаренную сумку с яблоками, стал потихоньку выбираться из толпы. Одного он только не мог понять: отчего будильник в дипломате вдруг зазвенел? Сам Курочкин не ставил его на бой, да и Валентина навряд ли. Впрочем, у старого механизма всегда были свои причуды…

Толпа вокруг тем временем заволновалась. Прошел слух, будто саперы на втором этаже уже подвели к мине поближе свой малый заряд, и если уж грохнет, то грохнет дай боже. Из дверей вокзала показался милиционер без фуражки, но с мегафоном, через который он призвал граждан сохранять спокойствие, поскольку все под контролем. Но лучше не толпиться и отойти подальше, во избежание. Вместо того чтобы отступить от греха подальше, любопытный народ моментально стал напирать поближе, даже слегка тесня цепочку спецназа. Никто не желал пропустить увлекательное зрелище. Что бы ни говорили, а все равно интереснее самим увидеть, а после рассказать.

– Граждане, расходитесь! – надрывался мегафон, глотая слова. – Нахождение в опасной зоне… привести к серьезным… угроза жизни и здоровью…

Некоторые слабодушные граждане все-таки предпочли отступить назад, и их место заняли более рисковые, которые чихали на милицейские предупреждения. Смелость очень скоро была вознаграждена.

– Внимание!… – прохрипел мегафон и, поперхнувшись, затих.

И тут же рвануло. Как видно, саперы для наилучшей детонации подвели к многострадальному чемоданчику не такой уж малый заряд. Сначала беззвучно лопнули стекла двух окон, и вместе с роем осколков на привокзальную площадь взрывной волной плавно и торжественно вынесло зеленую пластмассовую пальму в кадке. Затем под запоздалые грохот, вой и стеклянный звон из окон полетели обломки деревянной лавки и клочья непонятной ветоши. А потом…

– Ба-а-а-ксы!! – раздался из толпы одинокий пронзительный возглас, который каким-то образом перекрыл грохот взрыва и дребезжание битого стекла. Кто-то самый глазастый признал в падающих с неба бумажных кирпичиках вожделенные банковские упаковки. Вдобавок одна из бандеролей, видимо, оказалась надорванной, и шумный долларовый листопад зеленым облаком накрыл всю толпу. Этого было достаточно, чтобы дошлые граждане, мимоходом смяв милицейское оцепление, кинулись на ловлю зеленого счастья. Впрочем, и сами патрульные не остались в стороне от нежданного фарта, и вскоре стражи порядка и обычные москвичи трогательно побратались в едином порыве: не так уж часто конвертируемая валюта вот так падает с неба; проворонишь – локти будешь кусать всю жизнь.

Прижав к груди ценную сумку с кавказскими дарами, Дмитрий Олегович выбрался из толпы и минуту-другую издали понаблюдал, как растворяются в толпе четверть миллиона долларов. Жалко было только сгинувшего при взрыве будильника. Что же касается денег, то и сам Курочкин едва ли бы придумал более удачное разрешение проблемы. Ничего, кроме облегчения, освобождения от тяжести, он теперь не испытывал. За этот последний трюк богине невезения сегодня можно было бы простить если не все, то многое…

21

– Тебя только за смертью посылать!

Пронзительный голос Валентины, так похожий на сирену гражданской обороны, привычно заставил Курочкина втянуть голову в плечи.

– Тебе во сколько ведено быть дома? А сейчас сколько?!

Дмитрий Олегович покорно отмалчивался, выставив сумку с яблоками впереди себя, как щит.

– Я уж ждала-ждала, тесто поднялось, противень чуть не подгорел, а начинки все нет! Хорошо хоть я вспомнила, что у Верки из сто тридцатой свой сад, пошла к ним, разжилась паданцами на халяву, испекла уж пирог, а тебя все нет! Уж и Терехин звонил, спрашивал, что мы не идем, все уж собрались… Где ты столько шлялся, горе мое?!

– За яблоками… в магазин ходил… – пробормотал Курочкин и, спохватившись, вручил супруге сумку. Та придирчиво осмотрела фрукты и немного смягчилась.

– Что-то уж больно хорошие, – тем не менее заявила она. – Какие-то не магазинные. Или, может, червивые?

Дмитрий Олегович промолчал.

– Ладно, придем из гостей – разберемся, – посулила жена. – Быстро переодевайся, костюм глаженый на стуле… Пошел-пошел, не стой, как истукан…

Курочкин бочком двинулся по коридору в направлении комнаты.

– Стой! – внезапно скомандовала супруга. – А ну, повернись!

Курочкин послушно повернулся.

– Я тебе дала с собой будильник. Где он? Потерял?

Дмитрий Олегович покаяно кивнул, очень надеясь, что Валентина не станет сейчас выспрашивать, при каких обстоятельствах это произошло, а там, глядишь, и забудет.

– Обалдуй! – с сердцем произнесла супруга. – Тебе ничегошеньки нельзя доверить. У тебя не руки, а сито какое-то, прорва бездонная! Все, что можно упустить, непременно упустишь, проворонишь, потеряешь… Ты чего улыбаешься? – грозно добавила она и больно щелкнула мужа по лбу.

– Нет, ничего… – отозвался Курочкин, пытаясь стереть с лица нервную улыбочку. «Если бы она узнала, что я сегодня еще и упустил четверть миллиона долларов, – подумал он, – она бы меня вообще прибила».

Taken: , 1

Часть вторая

ИГРА В ГЕСТАПО

1

Если бы у Дмитрия Олеговича Курочкина были сейчас под рукой календарь и шариковая ручка, он бы непременно обвел аккуратным кружочком сегодняшнее число и постановил ежегодно отмечать этот день как праздник домашнего масштаба.

Сегодня, наконец-то, заработал термостат.

Почти два года эта громоздкая рухлядь, принесенная Курочкиным домой с институтской свалки, пугалась под ногами у Дмитрия Олеговича и таким образом напоминала о себе, требуя внимания и ремонта. Когда же Курочкину удавалось исхитриться и за весь день работы в своей мини-лаборатории ни разу не удариться коленом о серебристый бок термостата, гордый прибор обижался, распахивал дверцу даже после легкого прикосновения и позволял наваленным внутри образцам с шумом и треском сыпаться на пол. Дмитрий Олегович сам бы с удовольствием привел термостат в рабочее состояние, однако его небольших знаний по электрической части не хватало для такой деликатной работы. Обращаться же за помощью к институтскому умельцу Макаренко Курочкин долгое время не осмеливался. То есть, когда дело касалось институтского оборудования, Дмитрий Олегович мог давать Макаренко кое-какие поручения в пределах квартального плана, но вот просить умельца просто так повозиться с прибором, установленным дома, Курочкин полагал неэтичным. После долгих колебаний и прикидок Курочкин решил прибегнуть к посредничеству бутылки водки «Astafjeff», которой он и подкрепил свою просьбу. «Обижаешь, Олегыч, – пробурчал умелец Макаренко. – Я бы и так взялся, что за дела…» Впрочем, бутылку он взял, пообещав выпить за здоровье Курочкина, и действительно за пару часов вернул термостат к жизни. «Но поосторожнее, – предупредил он напоследок. – Хлам он и есть хлам, сколько его ни латай. Включенным пока подолгу не держи. А лучше сегодня вообще не включай. Я тут подсоединил напрямую, без заземления. Вырубится – оставишь без электричества весь дом… Завтра я приду и доделаю».

Дмитрий Олегович проводил Макаренко, вернулся в свой чуланчик и с умилением оглядел стоящий на столе прибор. Терпеть до завтра не было сил. На асбестовом блюдечке уже давно дожидалась горка таблеток кофейного цвета: пресловутый энкарнил, расхваленный до небес антидепрессант. Реклама называла препарат абсолютно безвредным и очень эффективным, однако производители чудо-средства крайне невнятно сообщали об ингредиентах, якобы не желая разглашать ноу-хау. Намекалось лишь на экстракты неких целебных трав, произрастающих в малонаселенных районах Южной Америки. Подобные географические координаты сами по себе внушали Дмитрию Олеговичу серьезное беспокойство. Южная Америка и так славилась миленькими растениями, способными превратить унылого меланхолика в довольного жизнью бодрячка. Растениями вроде коки.

Курочкин включил термостат, услышал тихое гудение и огладил круглый металлический бок прибора. После небольшого получасового прогрева горка таблеток превратится в кофейного цвета субстанцию, пригодную для любых химических тестов. Тогда-то и станет ясно, какого рода травку отыскали изготовители энкарнила…

После некоторых колебаний Дмитрий Олегович отделил от горки одну таблетку, понюхал, осторожно лизнул. В обязанности Курочкина не входила органолептическая проверка, но, будучи человеком дотошным, он не мог ограничиться только тестами. Собственные ощущения – нередко самый лучший индикатор. Фальсифицированный метиовит Курочкин, к примеру, вычислил по отрыжке, а сухость во рту после приема капсулы бифуркала подтвердила Дмитрию Олеговичу, что фирменный знак «Хиноина» на упаковке – не более чем маскировка для каких-то совершенно левых цеховиков, откуда-нибудь из Тирасполя. Конечно, у органолептики были свои издержки, но и Курочкин никогда не лез на рожон, употребляя лишь разумные дозы. Он был все-таки фармацевтом-исследователем, а не фанатиком, готовым наглотаться сомнительной дряни ради торжества истины… По крайней мере, Дмитрий Олегович старательно убеждал себя в этом, держа на ладони очередную таблетку, капсулу или пилюлю. А-а, была не была! Пора лично убедиться в словах рекламы насчет заряда утренней бодрости и хорошего настроения. По правде говоря, настроение после починки термостата и так было неплохим, но не портить же его специально для чистоты эксперимента?

Курочкин еще раз лизнул таблетку энкарнила и проглотил. Прислушался к своим ощущениям: пока без перемен. «Ну и ладно, – подумал Дмитрий Олегович. – Займемся термостатом, самое время». Он поместил асбестовое блюдце внутрь камеры и включил регулятор температуры. Процесс сразу пошел. Столбик ртути внутри термометра резко двинулся вверх и очень скоро притормозил у отметки в двести градусов Цельсия. Курочкин глянул в иллюминатор прибора, однако жаропрочное стекло оказалось настолько поцарапано, что рассмотреть происходящее внутри было невозможно. Вообще-то Дмитрий Олегович и так представлял, как все должно выглядеть. Светло-коричневые таблетки тают, оплывают, кофейными лужицами растекаются по блюдечку. Затем лужицы чуть подсохнут, и полученный в итоге сухой остаток…

– Дми-и-и-трий!

Как всегда, зов жены застал его врасплох и прямо во время серьезного опыта, но сейчас у Курочкина так было легко на душе, что он был ничуть не раздосадован. Зовут – значит, надо идти. Жена – верная подруга, хранительница очага, главный экономист семьи. Раз она желает его видеть, надо бежать, мчаться, лететь…

– Иду-у-у! – прокричал он, вскакивая. Зеленоватая реторта, задетая локтем, слетела со стола и мелодично дзынькнула об пол. «А-а, плевать! – беспечно подумал Дмитрий Олегович и даже не удосужился поглядеть вниз на осколки. – Реторт много, а жена одна!» Последняя мысль его необыкновенно развеселила, и он так и влетел с улыбкой в ванную комнату, где жена в своем замечательном цветастом халате стояла, уперев руки в боки, и заглядывала в ванну.

– Я тут! – радостно пропел Курочкин. – Я тебе нужен, солнышко?

– Нужен, – не поворачиваясь, сказала жена. – Видишь же, засорилось… – В голосе ее прозвучало недовольство ванной, за компанию и Курочкиным. Дмитрия Олеговича это нисколько не смутило.

– Будем вычерпывать? – деятельно предложил он. – Сейчас я сбегаю за ковшиком…

Тут только жена обернулась и с подозрением уставилась на Курочкина. Раньше она никогда не замечала в нем готовности исполнять домашнюю работу. Признаться, раньше Курочкин и сам подобного за собой не замечал. Но чего только не бывает в это прекрасное воскресное утро! Нас утро встречает прохладой, нас пеньем встречает река. Трам-пам-пам!

– Чего это ты такой веселый? – подозрительно спросила жена.

– Так ведь воскресенье, – находчиво ответил Дмитрий Олегович. Он еще хотел сообщить супруге приятную новость про термостат, но постеснялся отвлекать ее от раздумий о засорившейся ванне.

– Ты что, выпил? – Валентина на всякий случай обнюхала супруга и, как видно, не нашла ничего предосудительного. Курочкин не принадлежал к числу пьющих мужей, и Валентина вынуждена была это признать как факт.

– Ни-ни! – еще шире заулыбался Дмитрий Олегович. – Пить – здоровью вредить! Минздрав предупреждает… Значит, я слетаю на кухню за ковшиком? Или лучше вначале вантузом попробовать?

Валентина сурово покачала головой.

– А что же делать? – не отставал Курочкин. – Ты только прикажи, и я не струшу…

– Что делать? – строго переспросила Валентина. – Идти в подвал, звать сантехника дядю Володю. Найти его и прямо за руку привести. Марш-марш!

Отдав распоряжение, супруга пристально посмотрела в глаза Курочкина, надеясь найти в них следы недовольства. В другое время Дмитрий Олегович, пожалуй, и в самом деле немножко поныл, что у него-де – очередной важнейший опыт, который нельзя ни на минуту оставить без присмотра… В другое время – да, но только не в это восхитительное воскресенье.

– Так точно, – с неподдельной радостью произнес Курочкин. – Несусь! Одна нога здесь, другая – уже в подвале!

Он лихо развернулся, выскочил в коридор и зашлепал вниз по лестнице. Чувство бодрости не отпускало его. Курочкин уже сообразил, что тут не обошлось без чудо-таблетки энкарнила, однако ни капельки не смутился. В самом деле, ат-лич-ное средство! «Вам грустно и настроение ниже нуля? – бормотал он себе под нос, перепрыгивая ступеньку за ступенькой. – Откройте для себя эн-кар-нил! Вам понравится, вам обязательно понравится! Качество, которому мы доверяем, по разумной цене! Энкарнил – эт-то молодость мира, и его возводить молодым…»

Достигнув первого этажа, Дмитрий Олегович не задержался ни на секунду, а сразу изготовился нырнуть в темный подвальный зев, который прежде казался Курочкину сырым, темным и затхлым, а теперь – таинственным и романтическим, прямо предназначенным для роковых свиданий и мушкетерских подвигов. А дядя Володя – чем не граф Монте-Кристо или человек в Железной маске? Эй, Маска, я тебя знаю!

Дмитрий Олегович энергично заколотил в железную дверь подвала, сначала рукой, потом ногой…

И тут действие чудо-таблетки кончилось.

Мир вокруг сразу поблек, сузился, краски выцвели. Вновь надвинулись сырость и затхлость, вход в замок Иф превратился в обычную подвальную дверь, из сильно проржавевшего металла. И Курочкин осознал, что он торчит перед дверью, как последний идиот, в стоптанных шлепанцах на босу ногу, и ему придется сейчас уговаривать сантехника дядю Володю – хорошего человека, но крайне тяжелого на подъем; а между тем наверху, в курочкинской квартире, ожидает неумолимая Валентина возле засоренной ванны, да еще в его чуланчике продолжается опыт в термостате, который уже не имеет особого смысла, поскольку очевидно, что этот энкарнил – никакое не чудо-средство, но прямой родственник коки по материнской линии…

Не дождавшись ответа, Дмитрий Олегович вошел в дверь без приглашения и немного подождал, не встретит ли его у входа сантехник дядя Володя. Увы: длинный подвальный коридор в пределах прямой видимости был пуст. Никого вроде Володи не просматривалось. Шелестела только вода в стояках.

– Владимир Иванович, вы здесь? – спросил Курочкин в пространство.

Молчание вместо ответа.

Может, сантехник и ходил где-то здесь, проверяя свое водно-бачковое хозяйство, и просто не слышал сейчас голоса Дмитрия Олеговича. Что ж, придется искать его самостоятельно.

Курочкин сделал несколько осторожных шагов от двери, стараясь поаккуратнее обойти непросыхающее смоляное пятно. Поближе к пятну была нарочно подведена лампочка поярче, дабы люди случайно не повторили судьбу мух, попавших на липучку. Откуда взялась смола в подвале, никто уже не помнил за давностью лет. Зато все помнили историю о том, как застрял в липучке инспектор пожарной охраны и как на инспекторе потом проверяли действенность сказки про Репку. Мышкой повезло быть Дмитрию Олеговичу. Общими усилиями инспектор был спасен и с тех пор зарекся проверять их подвал на предмет возможного возгорания: не исключено, он даже в душе надеялся, что пленившее его пятно когда-нибудь воспламенится, и тогда инспектор будет отомщен.

– Владимир Иванович… Дядя Володя, отзовитесь, – уже вполголоса произнес Курочкин.

В ответ по-прежнему – тишина, если не считать мерного плеска в трубах. Из правой трубы, вероятно, что-то выливалось, в левую – что-то вливалось. Не хватало только бассейна и самого сантехника. «Будем искать», – грустно подумал Дмитрий Олегович и двинулся осматривать катакомбы. Он всегда инстинктивно побаивался этих подвальных лабиринтов и стремился по возможности пореже забредать сюда. И вот стараниями супруги Валентины и, в особенности, лекарства энкарнила он все-таки здесь – весь вечер у ковра. В смысле, у смоляного пятна.

Проходя по коридору мимо труб, Курочкин бдительно озирался и бросал взгляды во все закоулки. Отсутствие дяди Володи на рабочем месте было недопустимо. Хорошо еще, у Дмитрия Олеговича в квартире просто засорилась ванна, а если бы, допустим, сорвало резьбу с горячего крана, что тогда?

Вопрос остался без ответа. Зато к плеску в трубах прибавился незнакомый звук. Курочкин повернулся на звук – и застыл. Из полумрака материализовалась темная фигура, в руке у фигуры что-то недружелюбно поблескивало.

– Хальт! – тихо скомандовал незнакомец.

Одет он был в черный мундир со свастикой на рукаве, с серебристыми лычками и орлом в петлице. Ноги были обуты в блестящие сапоги, голова упрятана под фуражку с мертвой головой на высокой тулье. Погоны Дмитрий Олегович не рассмотрел, да и не разбирался он в фашистских знаках различия.

– Шпрехен зи дойч? – шепотом спросил Курочкин, слабо припоминая школьные уроки немецкого.

Гость из прошлого выглядел молодо, почти пацан.

– Дойч? – задушевно переспросил он. – А как же, шпрехаю. Айн бисхен. И по-русски тоже могу… Потолкуем, папаша?

В этом предложении потолковать было столько ласкового садизма, что Курочкин, не раздумывая, бросился наутек.

2

Стоит возрасту приблизиться к пятидесяти, как человек вдруг начинает задавать себе безжалостные вопросы. Отчего он не сокол, не полководец, не Шопенгауэр или Достоевский? Почему за столько лет не удосужился выучить ни одного иностранного языка, кроме латыни? По какой причине не испытал ни разу тот самый знаменитый австрийский шампунь, от которого волосы делаются мягкими и шелковистыми? (Теперь уж поздно…) Зачем отмахивался от всевозможных полезных диет и налегал на свою любимую, но вредную для талии и для печени жареную картошку? А спорт? Какого черта он никогда не занимался классической борьбой, карате, боксом… Бегом с препятствиями, наконец?!

Последний из вопросов особенно мучил Дмитрия Олеговича, пока тот несся что есть сил по длинному подвальному коридору, хлопая шлепанцами и слыша за спиной топанье сапогов. Лишь знание географии подвала еще как-то позволяло Курочкину держать дистанцию, вовремя сворачивать то направо, то налево и брать барьеры, состоящие из труб. На бегу трудно было размышлять о нескольких вещах одновременно, поэтому Дмитрий Олегович предпочел оставить на потом сам факт появления в его родном подвале выходца из прошлого. Появился – значит, появился. Может быть, дверь перепутал, улицу, город и век. Может, дело происходит у нас, а фашист – переодетый. Останавливаться и выяснять детали было бы явно не ко времени. Опереточный мундир не исключал настоящего оружия. Курочкину вовсе не хотелось повторять подвиг письмоносца Гаврилы, который в похожей ситуации остался на месте, начал выяснять, почему да отчего, – и был сражен пулей фашиста. «Я вам не Гаврила, – думал на бегу Курочкин, стараясь победить одышку, – я и не в таких передрягах побывал… О, черт, как сердце колотится!…»

Откуда-то справа послышалось тихое лязганье, и Дмитрий Олегович поспешно свернул в очередной левый закоулок, на ощупь отыскивая проход в груде всевозможного хлама. После того как признал поражение пожарный инспектор, подвал курочкинского дома окончательно превратился в катакомбы. Жильцы загромоздили рабочее место дяди Володи бесчисленной рухлядью – дряхлой мебелью, макулатурой, старыми железками, некондиционными бутылками и трухлявыми досками… В общем, всем тем, что в хозяйстве уже не могло бы пригодиться, но выбрасывать было жалко. Курочкин помнил, что где-то здесь неподалеку валяется даже огромная половинка металлического яйца: пустая оболочка от бывшего фена для волос, – если, конечно, допустить существование в Стране Великанов развитой парикмахерской промышленности. Дмитрий Олегович набрел на этот феномен примерно год назад, когда, мысленно стеная, оттаскивал в дяди-Володин подвал комплект «Органической химии» за десять лет. Сам Дмитрий Олегович не считал свои журналы такой уж макулатурой, но вынужден был подчиниться суровому требованию Валентины. «Не разводи мещанство, – помнится, строго заявила жена, окидывая взглядом его книжный шкаф. – Вещи не должны вытеснять людей…» Курочкин не посмел спорить и в конце концов тихо смирился с тем, что освободившиеся книжные полки были в момент заставлены фарфоровыми слониками и какой-то жуткой декоративной посудой. Слоники и посуда, очевидно, не попадали у Валентины в категорию вещей, а проходили по списку как минимум домашних животных…

Дмитрий Олегович споткнулся о проросший из пола прут арматуры и, чтобы удержать равновесие, вынужден был ухватиться за ближайший ржавый сталагмит, который оказался допотопной трехногой вешалкой. Вешалка подло заскрипела, где-то уже слева вновь залязгало, и Курочкин, проклиная здешний антиквариат, опять сменил направление. Теперь путь его лежал между Сциллой грозно покосившейся половинки буфета и целыми двумя Харибдами истлевших панцирных сеток, составленных шалашом. Любое неверное движение могло спровоцировать обвал этого карточного домика, но и прижиматься к буфету было опасно: острый осколок бывшего трюмо дамокловым мечом нависал над головой смельчака, грозя ее оттяпать, буде обломку представится такая возможность.

Дядя Володя все-таки был странным человеком. Другой бы на месте сантехника рано или поздно воспротивился экспансии хлама и даже легко одержал бы победу над жильцами, благо сантехники в доме много, а сантехник – один на всех. Однако Владимир Иванович только посвистывал, наблюдая за превращением его подвальной вотчины в мусорные катакомбы. Возможно, разнокалиберная рухлядь была для сантехника чем-то вроде японского садика камней, оживляя своим присутствием унылую геометрию стояков, бойлеров и фановых труб.

Зажмурившись, Курочкин ринулся в узкую щель между сетками и стеклянным мечом – и преодолел препятствие. Карточный домик слабо зазвенел остатками сеточного панциря, но устоял: видимо, был у этой конструкции некий запас прочности, и Дмитрий Олегович, поколебав шалаш, не сумел его развалить. На бегу Курочкин понадеялся, что чей-нибудь следующий пробег сможет окончательно нарушить равновесие; падение сетки на фуражку с мертвой головой сильно бы затруднило преследование. Прыгая через штабель картонных ящиков неизвестного назначения, Дмитрий Олегович невольно прислушался – не огласится ли подвал внезапным грохотом и криком «Доннерветтер!», но бегущий по пятам фашист, похоже, сумел преодолеть препятствие без слышимых потерь. Топанье позади заметно приблизилось. Участь Гаврилы-почтальона вновь угрожающе замаячила на курочкинском горизонте. В полумраке подвала взгляд Курочкина поспешно выхватывал полузнакомые предметы в поисках убежища. Дряхлый сундук (мелковат!). Гора битого кирпича. Залежь пластмассовых емкостей из-под «Пепси» (новое поколение выбрало, выпило и выбросило). Скелет рояля, поставленного на попа. Связки журналов, от пола и до потолка… О! Это же его «Органическая химия»! Значит, здесь неподалеку примостился фен-великан – приют для одинокого беглеца, где можно спрятаться и конспиративно отдышаться. Где же яйцо? Где? Неужели кто-то посягнул на это ржавое железо?…

К счастью Курочкина, половинка металлического яйца оказалась на месте и даже не скрипнула, когда Дмитрий Олегович заскочил внутрь и поджал ноги. Теперь главное – не издать ни звука. Тут достаточно темно, чтобы преследователь мог заметить тайник: авось проскочит мимо, и тогда… Курочкин перевел дыхание и поскорее его затаил. Тишина. Лязганье внезапно замолкло. Звуки и шорохи исчезли. Топанье прекратилось. Тишина.

Дмитрий Олегович напряг слух, пытаясь представить, что там происходит снаружи. Судя по тишине, ничего не происходило. Курочкину вдруг пришла в голову мысль о том, что, возможно, никакого преследователя в немецко-фашистской форме вообще не существует в природе, а просто продолжается пагубное действие таблетки энкарнила. А что? Как раз в Южной Америке растет, помимо коки, настоящий кладезь галлюциногенов – кактус пейот, подробно описанный в сочинениях какого-то самодеятельного фармаколога-испанца. О природе мнимых восприятий Курочкин как медик знал довольно много, однако сугубо теоретически. Он помнил, например, что печально знаменитый делириозный синдром может сопровождаться сразу тремя видами галлюцинаций – слуховых, зрительных и тактильных. Он, правда, не успел попробовать оккупанта на ощупь, но на глаз и на слух фашист в принципе соответствовал теории: выглядел в своей фуражечке вполне зловеще, угрожал и преследовал. Если так, – стал рассуждать Дмитрий Олегович, понемногу успокаиваясь в своем убежище, – то мы имеем дело с элементарным медикаментозным делирием, вызванным остаточным действием стимулятора. Может ли долго продолжаться это состояние? Не может: доза слишком невелика… По всему выходило, что требуется еще немного подождать, не сходя с места, а затем чары окончательно рассеются, и можно будет покинуть убежище.

Дмитрий Олегович вновь прислушался. Тихо. Похоже, немецко-фашистская галлюцинация, проплутав по извилинам его помраченного мозга, вернулась туда, откуда пришла. Как правило, в качестве видений больным являлись всевозможные животные, чудовища, фантастические гибриды – слона с чайником, дерева с плитой, откупоренной бутылки с санитаром… Интересно, откуда Курочкин подхватил именно гитлеровца? Из «Семнадцати мгновений весны»? «Очень любопытный случай, – подумал Дмитрий Олегович, все больше проникаясь мыслью о временном помрачении. – Телевидение как сопутствующий фактор галлюциноза. Надо бы подкинуть темку знакомым наркологам…»

Дальнейшие размышления на профессиональную тему были прерваны оглушительным стуком: кто-то забарабанил чем-то металлическим прямо по куполу курочкинского тайника. Ощущение было такое, словно бы стучали непосредственно по голове.

– Ку-ку! – раздалось снаружи. – Киндерсюрприз! Снесла курица яйко, абер не простое, а золотое. Гросфатер бил – не разбил, гросмутер била – не разбила… – Каждая фраза сопровождалась металлическим ударом. – Побежали они в гестапо…

Удар, последовавший за словом «гестапо», стал для Курочкина решающим. У него окончательно пропала охота к рассуждениям о мнимых восприятиях. Ни один бред, даже самый разветвленный, не мог бы сопровождаться таким металлическим грохотом. Слуховые иллюзии, как правило, тише и скромнее: тук-тук, но не ба-бах! Следовательно, это не бред.

Сделав столь глубокое умозаключение, Дмитрий Олегович моментально взвился с места, опрокидывая куда-то вбок железный каркас своего недолгого убежища. Ага! Сам оккупант, похоже, не ожидал, что из металлического яйца жертва вырвется с такой скоростью, и теперь пожинал плоды своего оккупантского легкомыслия. Звон и скрежет ржавого железа смешались с громким ойканьем: очевидно, бывшую галлюцинацию крепко зацепило по ноге.

«Вот тебе и киндерсюрприз! – мстительно подумал на бегу Курочкин, чувствуя себя едва ли не партизаном, подорвавшим вражеский состав. – Получай, фашист, гранату!»

Слыша за спиной сдавленную ругань сразу на двух языках, Дмитрий Олегович понесся в обратном направлении, в сторону спасительного выхода из подвала. Перед ним вновь промелькнули пачки журналов, битый кирпич, бутылки из-под «Пепси», картонные ящики, шкаф, проволочное заграждение панцирной сетки, вешалка, прут арматуры…

Курочкина предали его же шлепанцы.

В ту секунду, когда до двери оказалось рукой подать, один тапок внезапно соскочил с левой ноги и умчался влево. Дмитрий Олегович моментально потерял темп и, как аист, запрыгал на одной ноге. В принципе добежать ничего не стоило и так, однако страх предстать перед лицом супруги в одном тапочке затмил все остальные опасения. Валентина любила допросы с пристрастием, многочасовые и дотошные. Стоило ей заподозрить, что Курочкин расстался с частью туалета при отягчающих обстоятельствах – и судьба потенциального изменника была бы крайне незавидна. В прошлом году, когда Дмитрий Олегович имел неосторожность потерять носовой платок, Валентина раскрутила целое дело о подкопе под семейные устои и, будь ее воля, профилактически придушила бы слегка мужа по примеру венецианского мавра. Исчезнувший шлепанец в семейном УК потянул бы лет на десять без права переписки. Курочкин припомнил прокурорский взгляд жены, содрогнулся и бросился ловить сбежавшую обувь. Фашист, подраненный железным яйцом, кряхтел и ругался еще где-то в отдалении, так что Дмитрий Олегович вообразил, что все-таки успеет спасти тапок и спастись самому.

Однако из двух зайцев сумел отловить лишь одного.

– …Вас ист дас?

Фигура в черном мундире, сапогах и фуражке с мертвой головой неожиданно обнаружилась не сзади, но впереди.

– Бежать? – ухмыльнулась фигура и отвесила Курочкину легкую зуботычину. – Это есть нихт гут.

Зуботычина окончательно отрезвила Дмитрия Олеговича: галлюцинации, как правило, не распускают руки.

– Я… Их бин… – промямлил Курочкин. Его смущало лишь волшебное перемещение фашиста в пространстве подвала. Но и этому тут же нашлось разумное объяснение.

– Не выпускай его, падлу! – раздалось сзади. – Хальт ему по башке!

Фигура легонько ткнула в живот Курочкина пальцем в черной перчатке и приказала:

– Стоять.

Курочкин понял, что пропал. Фашистов оказалось двое.

3

В детстве Дмитрий Олегович прочитал довольно много книжек и посмотрел немало фильмов про Великую Отечественную войну, а потому более-менее представлял себе, как должен себя вести партизан на допросе. Стоять прямо, презрительно ухмыляться в лицо врагу и, если повезет, плюнуть. Ну, и, разумеется, ни за что не выдавать военную тайну.

Все эти полезные знания Курочкину теперь ничуть не помогали. Например, стоять прямо у такой каменной и шершавой стены было и тоскливо, и неудобно. Ухмыляться каким-либо образом Дмитрию Олеговичу казалось неловко, а плюнуть в лицо человека, пусть и оккупанта, он никак не мог себя заставить. Кроме того, наверняка он бы не доплюнул или не попал, и это было бы еще хуже, потому что выглядело бы не героически, а глупо.

Совсем плохо обстояло дело с тайной.

Как ни старался Курочкин вспомнить, знает ли он расположение какой-нибудь военной базы или партизанского отряда, чтобы честно держать свое знание в тайне, ничего в голову ему не приходило. Да и оккупанты пока не спешили приступать к допросу, лениво переговариваясь о чем-то о своем, страшноватом и непонятном.

– Как ты думаешь, он зачтет нам его? – спрашивал второй из фашистов, искоса поглядывая на партизана Курочкина.

– Должен засчитать, – задумчиво отвечал первый, массируя раненую ногу. Оболочка металлического яйца нанесла врагу некоторый урон в живой силе, но, как выяснилось, незначительный. Зато и фашист расплатился с Дмитрием Олеговичем за урон не пулей из парабеллума (или какой там у него был пистолет?), а всего лишь краткой оплеухой. Оплеуха, как и предыдущая зуботычина, уверили Дмитрия Олеговича в том, что к миру бредовых видений, духов, теней и призраков ни тот ни другой из фашистов отношения не имеют. И этот факт, доставив абстрактное удовлетворение Курочкину-медику и Курочкину-материалисту, Курочкина-жертву не очень-то обрадовал. Когда человека прислоняют к стенке, ему куда приятнее считать, будто все это происходит в страшном сне, но не в реальности.

– А это тот? – вдруг усомнился фашист номер два.

– Ясное дело, тот, – пожал плечами легкораненый оккупант. – А кому здесь быть, как не ему? Все сходится…

– М-м… – разлепил непослушные губы партизан Курочкин. – Их бин… Я есть… Я не тот…

– Умолкни, папаша, – посоветовал Дмитрию Олеговичу оккупант номер один. – Попался – так молчи. Заговоришь, когда будет надо.

Последнее прозвучало весьма зловеще.

– Я не тот, – упрямо повторил Курочкин, сообразив, что в этом его единственный шанс на спасение из ужасного подвала. – Их бин другой…

Легкораненый фашист, прихрамывая, подошел поближе и отвесил Курочкину еще одну оккупантскую оплеуху. Партизаны Леня Голиков или Марат Казей из школьного детства Дмитрия Олеговича наверняка бы не упустили возможности плюнуть в лицо гитлеровца и попасть. Дмитрий Олегович зажмурился, героически плюнул и, естественно, промахнулся.

– Плюется, – удовлетворенно заметил первый из фашистов. – И возражает… Наш кадр. Мы попали в точку. Цум тойфель.

Тем не менее второй фашист еще колебался.

– А вдруг ошибка? – с некоторым сомнением в голосе проговорил он. – Помнишь, как мы пролетели с тем электриком? Сколько провода извели – и все впустую.

– Ну почему же впустую? – не согласился первый. – Мы честно отработали вариант нумер айне. Отрицательный результат – тоже результат…

Слушая эту жуткую беседу, Курочкин все больше проникался уверенностью, что угодил в лапы молодых садистов. Валентина иногда перед сном любила рассказывать мужу всякие криминальные новости, вычитанные из газеты «Московский листок». По валентининым рассказам выходило, что из трех москвичей двое – кандидаты в извращенцы. После таких веселеньких историй на ночь глядя Дмитрий Олегович впадал в оцепенение и с превеликим трудом возвращал себя к жизни для исполнения супружеского долга. Справедливости ради заметим, что пока ему это удавалось: неисполнение долга породило бы у Валентины столь кошмарные подозрения, что обычным допросом он бы не отделался. Приходилось напрягаться…

– И все же, – не отставал второй фашист, все внимательнее разглядывая Курочкина. – Что, если это действительно другой?

– О, майн готт! – не без раздражения отозвался первый оккупант. Даже перестал массировать раненую ногу. – Твоя мнительность доведет тебя когда-нибудь до психушки…

Мысленно Дмитрий Олегович тотчас же согласился с этими словами, даже без «когда-нибудь». Валентинина статистика не обманула: из трех присутствующих здесь граждан одним был сам Курочкин, а двое других и впрямь смахивали на извращенцев.

Черт, как же называется эта перверсия? Насколько Курочкину было известно, в «Мужской сексопатологии» Свядоща шла речь о трансвеститах – любителях переодеваться в женскую одежду, но ни полслова не упоминалось о любителях немецко-фашистского обмундирования. Правда, Курочкин смутно припомнил какой-то зарубежный кинофильм про некоего портье, который ходил на свидание в эсэсовском мундире, но тот, по крайней мере, носил эту униформу в молодости. Парочка же юных гитлеровцев наверняка свое детство проходила, в самом худшем случае, в октябрятах. И, главное, тот портье не приставал к пятидесятилетним фармацевтам… Ошибка, тут явная ошибка!

К тихой радости Дмитрия Олеговича, мнительный извращенец по-прежнему колебался. Что-то его в Курочкине смущало.

– И все же… – вновь протянул он.

– Цум тойфель! – выругался первый оккупант-извращенец. – Хрен с тобой, давай по порядку. Адрес правильный, так?

– Адрес правильный, – вынужден был признать мнительный.

– Описание подходит, так?

– Описание… – извращенец, подверженный сомнениям, критически осмотрел внешность Дмитрия Олеговича. – По-моему, этот низковат…

Курочкин немедленно попытался еще более съежиться:

– …и толстоват…

Курочкин старательно надул щеки и постарался как можно дальше вперед выпятить живот. С умилением он вдруг подумал о жареной картошке, не сохранившей ему талию. Может, оно и к лучшему? Лучше быть живым и пузатым, чем покойным и худощавым.

– Это не я, – максимально внушительным тоном проговорил он. – То есть я – это не он…

Захромавший черномундирник погрозил Дмитрию Олеговичу перчаткой.

– Геноссе Потапов не понимает, – с укоризной в голосе отозвался он.

– Его дело – стоять пока да помалкивать. А то хуже будет.

– Я не Потапов! – взвыл Курочкин. – Я – Ку-роч-кин!!

– Ага-ага, – закивал ушибленный оккупант. – Уточкин. Гусичкин. Я так и знал, что начнет отказываться. Петров, царство ему небесное, тоже сначала себя Ивановым называл… Но потом разговорился.

– Я – не Потапов! – закричал Дмитрий Олегович. – Я не знаю, кто такой Потапов!

Мнительный извращенец пожал плечами.

– Убедительно орет, – заметил он. – Вдруг и правда не Потапов? Покажи-ка аусвайс, – обратился он к Курочкину. – Ну, паспорт, документ какой…

Дмитрий Олегович машинально ощупал карманы. Разумеется, ни в домашней рубашке, ни в карманах домашних синих брюк, ни даже под подошвой шлепанцев не было и следа хоть маленького удостоверения, что он – именно Курочкин. Только на самом кармашке была вышита Валентиной буква «Д».

– Аусвайса нет, – тоскливо проговорил он. – Но вот тут буква «Д»…

– Зер интерессант! – осклабился ушибленный. – Стало быть, ты теперь уже не Уточкин, а какой-нибудь Дудочкин. Да?

– Курочкин… – в отчаянии простонал Дмитрий Олегович, потихоньку начиная сомневаться, не Потапов ли он, в самом-то деле. – «Д» – от слова Дмитрий.

– По-моему, он заговаривается, – сказал фашист номер два. – А ведь Потапов не должен быть психом.

– Симулирует, – отмахнулся фашист номер один. – Как от меня бежать – так нормальный был. И верткий, шайзе такое, как Маугли. Чуть меня железякой не убил… О-о, гляди! – ушибленный ткнул пальцем в направлении курочкинских ног. – Он в тапках! Станет посторонний сюда в тапках ходить?

– Убедительно, – признал наконец-то второй оккупант. – Значит, Потапов. Просто немного растолстел…

– Майн готт! – обрадовался этим словам первый из оккупантов. – А я ух думал, ты так и будешь весь день со мной спорить.

– Не буду, – важно произнес второй. – Факты – упрямая вещь, яволь. Тапки – это факт…

Поняв, что сомнениям конец, Курочкин сделал отчаянную попытку вырваться и был пойман оккупантами за руки.

– Ку-роч-кин!! – воскликнул он. – Курочкин, гады! Дмитрий Олегович! Пустите! – В нем проснулась партизанская сноровка, и он смог пару раз заехать ногой по колену одного из фашистов и удачно плюнуть. На одном из черных мундиров повис, наподобие аксельбанта, героический плевок.

Впрочем, силы были неравными. Оба фашиста, разозлившись, сноровисто спеленали Дмитрия Олеговича крепкой бечевкой, а в рот засунули кляп. Теперь Курочкин одним лишь мычанием мог доказывать свою непричастность.

– Оттащим его подальше от двери, – проговорил первый фашист, и парочка в черных мундирах легко перекантовала Дмитрия Олеговича в глубь подвала и разместила его в районе сундука.

Здесь оккупанты отряхнули свое обмундирование и поглядели на часы.

– Всю униформу заплевал, – пожаловался первый. – А мне ее самому чистить. Костюмчик-то казенный.

– Думкопф, – согласно кивнул второй. – Но хитрый. Голову мне морочил всякими курочками…

– Дудочками, – поправил первый. – Психа изображал. Но ничего, сейчас с ним поговорят по-настоящему.

Курочкин замычал. На костюмированном балу ему, как видно, отводилась прескверная роль. Какая – он не знал, но подозревал худшее. В тусклом свете подвального электричества обе фигуры в черном выглядели ангелами смерти. А тот, кого они ожидали, был не меньше, чем Вельзевулом.

– Мычит, – с удовлетворением проговорил один из ряженых фашистов. – Когда придет наш доктор, замычит по-другому.

Где-то неподалеку хлопнула дверь. Курочкин ощутил внезапный озноб, хотя в подвале не было холодно.

– Эй, мальчики! – послышался от двери старческий надтреснутый голос. – Вы уже здесь?

– Яволь, герр доктор! – хором, не сговариваясь, выкрикнула парочка. – Мы взяли Потапова. Теперь он ваш, герр доктор.

4

Герр доктор похож был на черепаху, которую неотложные дела временно вынудили подняться на задние конечности. В одной лапке черепаха держала шляпу, в другой – обычную авоську с каким-то свертком. В отличие от парней в черных мундирах, доктор выглядел удивительно мирно.

– Тэ-экс, – промурлыкал он, подходя поближе и оглядывая спеленутого Курочкина. – Вот и господин Потапов… А почему кляп? Кусался?

Дмитрий Олегович с досадой подумал, что эта идея не пришла ему в голову. Хотя ведь была подходящая возможность тяпнуть кого-то из молодчиков. Интеллигентность помешала.

– Нет, не кусался, – объяснил доктору ранее ушибленный оккупант, почтительно принимая из его рук шляпу. – Но орал и плевался.

– Очень некультурно, Потапов, – добродушно проворчал доктор. Он вытащил из авоськи сверток, освободил его содержимое от газеты. В руках у него оказался кожаный несессер. – Взрослый человек, а плюетесь. Если пообещаете вести себя прилично, я попрошу убрать кляп…

Курочкин что есть мочи закивал.

– Уберите кляп, – попросил доктор-черепаха.

Один из оккупантов освободил рот Дмитрия Олеговича, стараясь держаться подальше. Это был как раз тот, до чьей униформы Курочкину в прошлый раз удалось счастливо доплюнуть.

– Я – не Потапов! – немедленно завопил освобожденный Дмитрий Олегович. – Я – Ку…

Доктор страдальчески сморщился и сделал жест рукой. Кляп мгновенно вернули на место. Напоследок Курочкин попытался клацнуть зубами, но оккупант успел отдернуть палец.

– Одно и то же, – пожаловался он доктору. – Мы уже все выяснили, а он все заладил, как попугай… Курочки какие-то, уточки…

– Голодный, наверное, – предположил доктор, раскрывая свой несессер. – Неизвестно, чем он питается здесь, в подвале. Наверняка ведь без горячей пищи сидит. А это вредно для желудка.

Курочкин с возрастающей тревогой наблюдал, как зловещая черепашка извлекает из футлярчика разнообразные блестящие инструменты. Судя по всему, у доктора был сверхпортативный набор хирургических инструментов, предназначенный для санавиации: маленькие щипчики, крошечные зажимы, штук шесть миниатюрных, но по виду очень острых скальпелей. На оказавшемся поблизости сундуке доктор расстелил газетку и аккуратно разложил весь свой блестящий набор.

Разглядев скальпели, Дмитрий Олегович замычал. Он сразу ощутил себя в роли собачки Муму, предназначенной для опытов: все понимает, а сказать ничего не может.

Под аккомпанемент курочкинского мычания доктор полюбовался тусклым блеском инструментов, а затем сказал своим фашистам:

– Ступайте погуляйте по подвалу, но особенно далеко не уходите. Вы еще понадобитесь.

Тот фашист, которого ранее зацепило по ноге железякой, осторожно поинтересовался:

– Мы все правильно сделали, герр доктор?

– Замечательно, – рассеянно отозвался тот, не отводя взгляда от помертвевшего Курочкина. – Сегодня же сдадите зачетки лаборанту кафедры, и, считайте, вся сессия у вас в кармане… Ну, идите-идите, пройдитесь!

Оба молодца в немецко-фашистской униформе счастливо заулыбались и разбрелись по мусорным катакомбам. Герр доктор остался с Дмитрием Олеговичем один на один.

– Господин Потапов, дорогой вы мой, – проговорила зловещая черепашка, пока замолчавший Курочкин все никак не мог оторвать глаз от инструментов. – Поверьте, я не преувеличиваю: вы мне обошлись недешево. Поэтому, сами понимаете, вам придется окупить мои затраты… Нет, мычать не надо!

Курочкин, однако, больше не мычал, зато принялся энергично мотать головой в знак несогласия и непонимания. Возможно, мифический Потапов и мог окупить любые затраты и даже принести прибыль, но с Дмитрия Олеговича-то определенно брать было нечего, кроме стоптанных шлепанцев.

– Мы можем договориться и без ЭТОГО, – продолжил доктор, кивнув в сторону зажимов и скальпелей. – Мне самому было бы гораздо проще. Я не хирург, в конце концов, у меня нет опыта… Итак, где ОНА?

«Кто ОНА? – мысленно простонал Курочкин, округляя глаза как только возможно. – Что ОНА?!»

Вероятно, со стороны выпученные глаза Дмитрия Олеговича придавали его лицу выражение решимости и непреклонности, потому черепахообразный доктор сказал еще более мягко:

– Я понимаю, вы связаны словом. Я сам ценю людей, которые держат слово… Но нельзя же, извините, хранить верность покойникам!

Курочкин, который хранил верность исключительно своей живой Валентине, попытался больше не выпучивать глаза, но не был уверен, сильно ли изменится выражение его лица. Когда у человека во рту кляп, нечто героическое в его облике сохраняется даже вопреки его желанию.

– Да-да, покойникам, – повторил доктор. – Ну, посудите сами! Сам Кондратьев скончался в тюремной больнице еще в семьдесят девятом. Шереметьев погиб на пересылке полгода спустя… Вы конечно, спросите: а Пушкарев? Да?…

Дмитрий Олегович сроду не знал никакого Пушкарева и, не выдержав, промычал об этом.

– …И в этом-то будет ваша главная ошибка! – с непонятным торжеством проговорил доктор. – И ваша, и Кондратьева. Пушкарев за эти годы мог бы, конечно, додуматься до шифра и прийти к вам за НЕЙ… Кто бы мог подумать про перитонит во цвете лет? Ни он, ни вы… Вот уже три года у секрета нет наследников, нет! Отдайте ЕЕ мне!

После такого страстного монолога Курочкин отдал бы доктору, не задумываясь, все, что он просит. Если бы он, разумеется, был искомым Потаповым. Однако на нет – и суда нет.

– Вы мне не верите, – со вздохом сказал доктор, не дождавшись от Курочкина даже мычания или кивка. – Вы думаете, что я блефую, что ничего не знаю… Хорошо, поставим вопрос прямо: где бутылка? Куда вы ее спрятали?

Набравшись сил, Дмитрий Олегович принялся отчаянно мотать головой. Не будь у него кляпа, он бы немедленно объяснил, что вопрос не по адресу. От Валентины прятать бутылку с чем бы то ни было бесполезно. Найдет и устроит скандал.

Усилия Курочкина не остались незамеченными.

– Хотите ответить? – сообразил доктор. – Ну, слава богу!

Дмитрий Олегович вновь задергал головой из стороны в сторону, словно китайский болванчик. Доктор освободил его от кляпа, сдвинув повязку на подбородок.

– Выслушайте меня… – отдышавшись, произнес Курочкин. Он постарался собрать в своем голосе максимальную убедительность, на которую только был способен. – Не затыкайте мне рот, я сейчас все объясню…

– Давайте-давайте, – поощрил доктор, придвигаясь поближе.

– Я из сто тридцать второй квартиры, – проникновенно начал Дмитрий Олегович. – Я здесь случайно. Жена послала меня за дядей Володей. А тут ваши фашис… То есть ваши мальчики. Они подумали, что я Потапов. А я – не Потапов. Я ниже и толще. Клянусь вам, я – не Потапов!

– И кто же вы на самом деле? – печально осведомился похожий на черепаху доктор. Курочкин со страхом понял, что тот не верит ни одному его слову.

– Я – Уточкин! – простонал Дмитрий Олегович. – Ой, что я говорю! Конечно, Курочкин! Дмитрий…

Решительным движением доктор опять водворил кляп на прежнее место. Слово Олегович превратилось в мычание.

– Вы – крепкий орешек, – признал человек, похожий на черепаху. – Вас с налету не возьмешь, но и я терпелив и настойчив. Не удалась фронтальная атака, приступим к долговременной осаде, по всем правилам фортификации. Начнем все сначала. Вы, наверное, еще полагаете, будто мне ничего не известно про эти ма-а-а-аленькие штучки? – Произнеся последние слова, доктор интимно захихикал.

«Штучки? – в смятении подумал Курочкин. – Какие еще штучки? Что он имеет в виду? Господи, неужели он – сексуальный маньяк?…» Страшные истории из газеты «Московский листок» вновь овладели его воображением.

– О-о, вы побледнели, – констатировал доктор. – Вы не ожидали, я смотрю. Есть первый результат… Ну, разумеется, мне не нужна сама бутылка. Меня интересует ее со-дер-жи-мое. Четыре небольших сувенира.

«Нет, кажется, он нормальный, – чуть успокоившись, сообразил Дмитрий Олегович. – Но что ему все-таки надо?»

– Четыре весьма ценных сувенирчика, – с удовольствием повторил доктор. – Из самых закромов международного отдела. Случайный фарт Кондратьева, который самому Кондратьеву богатства так и не успел принести… Хотя и обогатил устное народное творчество. Правда ведь обогатил, а, господин Потапов?

В последний раз повязка с кляпом оказалась так сильно затянута, что Дмитрию Олеговичу не удалось бы даже толком замычать.

– Молчание – знак согласия, – подытожил герр доктор. – Я знал, что мы с вами договоримся. Мои условия таковы…

5

Кляп – хорошее подспорье в разговоре, самый убедительный аргумент. Когда один из двух собеседников насильственно нем, другой уже автоматически становится Цицероном. На любой его довод контрдовода все равно не последует. Человеку с кляпом остается лишь внимать, покорно помалкивая в знак согласия, в данном конкретном случае неотличимого от несогласия.

– Предлагаю выгодный обмен, – сказал доктор-черепашка. – Сначала я вам честно излагаю все, что я знаю, а затем вы – что знаете вы. Не отказывайтесь, мои условия очень хорошие. Я знаю много, от вас же прошу – совсем пустячок: сказать, где наследство Кондратьева. Есть возражения?

Возражений, естественно, не последовало.

– Превосходно! – одобрил доктор. – Вы мне нравитесь все больше и больше. Тогда начнем с начала – с большого ограбления поезда в семьдесят девятом. Точнее, не поезда, а всего одного вагона. Припоминаете? Рейс «Москва-Берлин». Через Варшаву, разумеется. Июль, два часа ночи, станция Барановичи. В вагоне номер четыре появляются двое пограничников… – Голос черепашки стал тихо уплывать куда-то в волшебную даль.

Много-много лет назад маленький шкет Дима Курочкин более всего на свете любил сказки про аленький цветочек, царевну-лягушку и гадкого утенка. Особенно ему нравилось, когда в конце сказок торжествовала справедливость и противные уродцы превращались в дивных красавцев и красавиц: поганое чудище становилось пригожим королевичем, неказистая зеленая квакушка – прекрасной царевной, а утенок соответственно – лебедем. Под влиянием этих чудесных историй мальчик Дима довольно долго считал, что под скорлупой всякого внешнего безобразия обязательно скрывается заколдованная красота, – важно лишь не упустить драгоценного момента превращения. Примерно в пятилетнем возрасте он едва не довел до нервного припадка пожилую соседку по коммунальной квартире, унылую тетку с двумя крупными бородавками на одной щеке и с одним родимым пятном – на другой. Сам Дмитрий Олегович эту историю помнил смутно, но родители уже гораздо позже с ехидными улыбочками рассказывали ему, как он много дней подряд таскался по коридору за соседкой, как приклеенный, и уговаривал ее хоть ненадолго стать Василисой Прекрасной, трогательно при этом обещая ни в коем случае не сжигать в печке ее старую шкурку с бородавками. Он даже соглашался поцеловать, если колдовство того требует, будущую Василису, чем вызвал особенный гнев бедной женщины, заподозрившей, что малолетний Курочкин просто-напросто над ней издевается. Потом были крики, слезы, брань и родительские извинения. Однако даже это скандальное происшествие, окончившееся ремнем и стоянием в углу, не поколебало уверенности мальчика в своей правоте. Через два года придя в школу, Дима первым делом сел за одну парту с самой невзрачной одноклассницей. И пока его ровесники дергали за косички и обсыпали мелом кудрявых и румяных девочек, похожих на дорогие куклы из «Детского мира», юный Дима был верен своему гадкому утенку. Он терпеливо сносил насмешки окружающих, поглядывая на них с чувством затаенного превосходства. Он-то один догадывался, что его некрасивенькая соседка по парте всего только заколдована, и стоит чарам рассеяться, как все ахнут. С этими блаженными мыслями он прожил года полтора, пока его избранница – существо с прескверным характером – не переехала в другой город, так и оставшись до последнего дня в Москве все тем же утенком. Прощаясь, Дима был всех безутешнее: счастье увидеть собственными глазами заветное превращение в белого лебедя отныне принадлежало кому-то другому. Мальчик и в мыслях не мог допустить, что утенок НЕ СТАНЕТ лебедем. А кем же он станет, скажите на милость? Ну, не гадкой же уткой?

Повзрослев, Курочкин забросил потрепанные томики сказок на антресоли, и, конечно, распростился со своими фантазиями. Но все же иногда, сталкиваясь с чем-нибудь особенно некрасивым и опасным, Дмитрий Олегович из чувства самосохранения мог вдруг начать прикидывать про себя, какой чудо-принц способен спрятаться под уродливой личиной. Вот и сейчас, глядя на черепахообразного доктора, беззвучно открывающего рот, Курочкин пытался отвлечься от мрачного видения разложенных на газетке пыточных инструментов и вообразить, какие заклинания необходимы для счастливой метаморфозы. Крэкс-пэкс-фэкс? Снип-снап-снурре? Квинтер-финтер-жаба? Дмитрий Олегович уже почти представил, как под воздействием магических слов разглаживаются морщины на лице злого доктора, распрямляются согбенные плечи, и вместо сморщенной лапки покрытой старческими пигментными пятнами, возникает обычная человеческая рука…

– …заперли купе и вышли со всеми трофеями на полустанке неподалеку от Коссова, где этих обоих робингудов уже ждала машина… Да вы меня не слушаете! – доктор чувствительно шлепнул по щеке Курочкина своею правой черепаховой лапкой, так и не успевшей превратиться в руку прекрасного принца. – Не спать, не спать, что еще за фокусы? И не вздумайте закатиться в обморок. Раз я с вами говорю, извольте слушать. Невежливо манкировать, между прочим, мы так не договаривались…

Заткнутый кляпом Курочкин мог бы возразить, что он лично вообще ни с кем и ни о чем не договаривался и тем более не понимает, при чем тут Барановичи, где он сроду никогда не был. Однако в данную минуту Дмитрий Олегович, как известно, был насильственно лишен права голоса. Ему оставалось лишь возмущенно молчать, как рыба в пироге. Как ягнята. Как партизан.

Мысль о партизанах немедленно, словно магнитом, притянула к Курочкину и карателей. Топоча сапогами, из глубины подвала явилась уже знакомая парочка оккупантов в немецко-фашистских мундирах. Вид у карателей был не слишком-то бравый.

– Вас ист лос? – с раздражением осведомился герр доктор, снова увидев парочку. – Вам же ясно было сказано: погуляйте там, пока вас не позовут. Шнелль, шнелль, коммен хераус! – Курочкин догадался, что в присутствии этих двух оккупантов черепашка не расположена вести допрос.

Тот фашист, до которого Дмитрий Олегович сегодня смог доплюнуть, виновато проговорил:

– Ферцайхунг, герр доктор! Извините. Мы просто хотели спросить: можно нам тут пока немного раухен? Нур ейне цигаретте?

– Нур две… цвай цигареттен, – поспешно уточнил второй из карателей. – Унд где-нибудь айн бисхен отлить. Кляйне вассер…

Оба по-прежнему разговаривали на чудовищной смеси русского с немецким, хотя с появлением в подвале их начальника немецких слов в их речи стало заметно больше.

– Курить запрещаю, – отрезал доктор. – Вы уже и так едва не устроили пожар в подсобке у Петрова. Забыли?

Фашисты заметно сконфузились.

– Яволь, – забормотал первый из оккупантов. – Абер ведь зельбст электрикер устроил там короткое замыкание…

– Запрещаю! – грозно повторил доктор, и молодец в немецко-фашистской форме тут же заткнулся.

– А отлить-то можно? – заискивающим тоном спросил второй фашист. – Ихь виль зер, по-маленькому.

Курочкин ожидал, что беспощадный герр доктор откажет подчиненному и в этом маленьком послаблении, сурово напомнив, к примеру, что тот когда-то в какой-нибудь очередной подсобке чуть не устроил наводнение. Однако черепашка оказалась не до такой уж степени крутым начальником.

– Это – можно, – милостиво разрешил герр доктор. – Но подальше отсюда. И не маячьте здесь без команды, не мешайте. Герр Потапов при посторонних болтать не любит… – И черепашка похлопал Курочкина по плечу.

Получив четкий приказ, двое оккупантов стали отступать в полумрак подвала, пока вновь не растворились среди мусора и утробного журчания фановых и прочих труб.

– Хорошие парни, – вполголоса заметил герр доктор, обращаясь к Дмитрию Олеговичу. – Но немножко простые. Взять след, загнать дичь, доставить – это они пожалуйста. Однако с аналитическим мышлением у них уже проблемы. Стоит мальчикам столкнуться с нештатной ситуацией, где надо напрячь извилины, как у них все идет наперекосяк… Вам еще крупно повезло, дорогой Потапов: Синицына они вообще чуть не угробили. Я с трудом замял дело, когда понял свою ошибку… – Черепашка горестно вздохнула. – Сессии я им, конечно, делаю, но как через полгода я им буду дипломы пробивать – право же, ума не приложу!…

Из этих слов Курочкину стало ясно только то, что он сам – тоже дичь, которую загнали. Все остальное по-прежнему скрывалось в густом тумане. Какое-то ограбление, какая-то бутылка на станции Барановичи, неведомые Синицын с Кондратьевым и юноши в оккупантских мундирах – все это никак и ни во что вразумительное не складывалось. Временами Дмитрию Олеговичу казалось, что кто-то из них все-таки бредит: то ли сам он, то ли герр доктор, то ли они оба одновременно.

– …По правде говоря, – с печалью добавил доктор, – я и сам в толк не возьму, зачем этим охламонам дипломы пединститута? Неужели хотят идти в школу работать? Вот вы бы, дорогой мой Потапов, доверили детей таким педагогам?

На счастье, детей у Дмитрия Олеговича не было, о чем он честно промолчал. Ввиду продолжающейся невозможности честно проговорить.

– Именно, господин Потапов, – сказал доктор. – И я бы своих внуков им бы ни за что не доверил… Однако вернемся к нашим Барановичам, – черепашка усмехнулась собственному каламбуру. – Времени не так уж много, а вы ведь наверняка очень хотите, чтобы я возобновил свой рассказ. Да?

Больше всего на свете Дмитрий Олегович хотел, чтобы доктор-черепашка куда-нибудь сгинул. Увы, собеседник его не относился к племени телепатов.

– Значит, я начну снова, – сделал неверный вывод герр доктор. – Идя навстречу пожеланиям трудящихся, как говорили в незабвенные 70-е.

6

– Наглец ваш Кондратьев был первостатейный…

Сообщив Курочкину эту важную новость, доктор тут же счел необходимым уточнить, что слово «наглец» следует здесь понимать не в предосудительном, а, напротив, в одобрительном смысле. Поскольку в те годы на такое дерзкое ограбление международного вагона мог решиться человек с железной волей и богатой фантазией.

– Не знаю, известно ли вам, геноссе Потапов, – доктор аккуратно поправил на Дмитрии Олеговиче повязку с кляпом, – что для пассажиров по крайней мере одного вагона уже названного мной состава рейс «Москва-Берлин» не заканчивался в столице существовавшей тогда Германской Демократической Республики. Вагон прицепляли к поезду, следующему в Кельн, а там уже была открыта дорога на Антверпен, Страсбург, Милан или Саратогу – куда пожелают дорогие товарищи, синьоры или месье… Любопытно, что синьоры и месье, едущие из Москвы, в те времена пользовались услугами «Аэрофлота» или путешествовали по железной дороге какими-то иными рейсами, а потому в прекрасно отделанном карельской березой вагоне номер четыре предпочитали кататься одни только товарищи. То ли у иностранных господ была идиосинкразия к карельской березе, то ли билеты в этот вагон бронировались через Международный и Административный отделы ЦК и только для своих. Следуя принципу Оккама, возьмем на вооружение вторую догадку как более простую. Однако, геноссе Потапов, не следует думать, будто в четвертом вагоне ездили в капиталистический рай одни лишь сплошь члены ЦК, дипкурьеры, ранговые атташе и прочая серьезная публика при исполнении. Если бы дело обстояло так, даже Кондратьев при всей своей наглости не решился бы на свой набег. У дипкурьеров, знаете ли, оружие при себе, у членов ЦК – охрана из «девятки», а эти атташе очень чувствительны к протокольным формальностям и на них собаку съели. Потому-то ваш Кондратьев выбрал сладкий месяц июль – самую середину лета, когда административная жизнь замирает, высокие бонзы уже загорают и вагон наполнен средней и полусредней цековской и гэбэшной шушерой. Ну, там инструкторами, начальниками подотделов, чьими-то женами и любовницами, шефами малоперспективных резидентур и прочими товарищами. Всех их, что интересно, объединяет одно – наличие незадекларированной валюты…

Доктор усмехнулся. Рассказ о деяниях абсолютно неизвестного Курочкину налетчика Кондратьева пробудил у черепашки чувство, похожее на удовольствие. Может быть, с привкусом чуть заметной зависти к чужой недостижимой наглости.

– Сейчас, конечно, понятие «валюта» не вызывает таких эмоций, как прежде, – продолжал герр доктор. – Сейчас любой работяга или конторский сверчок могут запросто зайти, например, в обменный пункт на Маросейке и получить необходимое количество долларов, фунтов, дойчмарок по нынешнему курсу. Тогда же, при курсе шестьдесят копеек за доллар… вижу, вам тоже весело…

В действительности же Курочкину было не до веселья: он корчил рожи, просто пытаясь таким образом чуть ослабить повязку и сдвинуть кляп языком. Пока безуспешно.

– …При курсе шестьдесят копеек за доллар, – повторил доктор, вновь усмехаясь, – валютой заграничных путешественников снабжало государство, которое, увы, сильно экономило даже на своих преданных служащих. Скупое государство выдавало только самый минимум – на пару глотков свободы в неоновых джунглях, а хотелось дышать и дышать в течение всего отпущенного срока и даже кое-что из буржуазных благ привезти с собой обратно… Существовало два распространенных выхода из этого экономического тупика. Первым всегда пользовалась мелкая и мельчайшая публика – артисты, вырвавшиеся на гастроли… передовики соцтруда, премированные турпутевками… да-да, мне тоже смешно, дорогой Потапов… Совершенно верно: они под завязку нагружались барахлом, водкой и консервами, надеясь первое и второе реализовать сразу по пересечении госграницы, а консервами питаться, экономя нищенские суточные… С этих деятелей Кондратьеву взять было нечего – кроме разве что пары утюгов или бутылки водки на посошок. Однако, как вы понимаете, такая мелюзга в четвертом вагоне и не ездила, ваш сподвижник правильно все рассчитал. Товарищи из четвертого вагона возили с собой отнюдь не утюги. Они предпочитали конвертируемую наличность. И, что интересно, ваш Кондратьев ее тоже предпочитал.

Герр доктор шустренько потер большой палец об указательный международным жестом, означающим деньги. Точно таким же жестом супруга Валентина встречала Курочкина в день зарплаты. Только черепашка в данном случае намекала вовсе не на рубли… Дмитрий Олегович опять задвигал щеками, надеясь все-таки переубедить повязку. По-своему истолковал мимические усилия Курочкина герр доктор.

– Вы удивлены, – не без удовлетворения заметил он. – Вы уже мысленно спрашиваете себя: «Откуда этот посторонний старикашка знает такие подробности, если даже я, Потапов, их не знаю?» Вы, должно быть, теперь подумали, будто я был в том самом вагоне и наблюдал за всем самолично? В таком случае вы ошибаетесь. Я не был свидетелем того ограбления. Я и быть им, по совести говоря, не мог. Характер учреждения, где я работал в те годы, автоматически делал меня невыездным. И все же я докопался до сути! – Доктор вдохновенно постучал указательным пальцем по своему старческому лбу. – Интуиция плюс экстраполяция при минимуме фактов. Традиционный метод научного поиска дает пока еще неплохие результаты… Да вы не нервничайте так сильно, дорогой Потапов. У вас от волнения, я смотрю, уже глаза на лоб полезли…

Чтобы не вызвать черепашкиных подозрений, Дмитрий Олегович на время приостановил свои опыты с кляпом. Курочкин не был уверен, что рассказчику понравится его попытка к бегству.

– Правильно, – одобрительно сказал герр доктор. – Чего волноваться? Вы в этом ограблении не участвовали, да и срок давности… Не умри ваш Кондратьев в тюрьме, давно бы гулял на воле. И тем более Шереметьев… Однако я забежал вперед. Мы с вами говорили о валюте, – рассказчик похлопал себя по левому боку, очевидно намекая на присутствие бумажника. – В четвертом вагоне – двенадцать двухместных купе. Другими словами, двадцать четыре валютных источника. Если поискать. А искать-то и Кондратьев, и Шереметьев умели хорошо. У них к тому времени был уже большой опыт… как это сказать по-вашему… шмона.

Небрежно брошенное словечко из какого-то явно уголовного лексикона в интеллигентной речи герра доктора выглядело чумазым проходимцем, затесавшимся среди гостей аристократического салона. Видимо, рассказчик употребил его все-таки недаром. Может быть, искомому Потапову по каким-то причинам обязан был больше нравиться воровской диалект. Курочкина, однако, он совсем не вдохновлял.

– Вообразите себе, майн либер Потапов, – тем временем говорил доктор, чей указательный палец замельтешил теперь где-то на уровне курочкинского носа. – Два часа ночи, нежное время для сна. До контрольно-пропускного пункта в Бресте еще час сорок чистого времени… Точнее, час сорок две, считая полутораминутную стоянку в Барановичах и полуминутную стоянку на подъезде к Коссово… Пассажиры спокойно дремлют. И вдруг – шум, топот, стук прикладов, свет фонариков в лицо! Что такое? Что стряслось? Оказывается, разыскивают нарушителя.

Стало быть – проверка документов, проверка багажа, личный досмотр. Гражданочка, встаньте, пожалуйста… и все такое прочее. Оба самозваных проверялыцика стараются за четверых, под шумок досматривая бумажники и очищая все те маленькие смешные тайнички, где уважающие себя пассажиры, следуя за рубеж, прячут обычно не указанные в декларациях посторонние суммы. Сильно пострадавшие граждане скрежещут зубами, но помалкивают: кому же охота доносить на себя? К тому же Кондратьев с Шереметьевым очень грамотно не обдирают всех, как липку, но оставляют каждому самый минимум на прожитие. Такие вот благородные робингуды под зелеными фуражками, купленными в «Военторге»… Всего каких-то двадцать минут индивидуальной работы с пассажирами – и ваши соратники обеспечены на год вперед. Причем далеко не все в вагоне и не сразу догадываются, что стали жертвами банальнейшего грабежа. Кое-кто даже мусолит листки декларации, воображая, что вот-вот получит свои излишки обратно, если соответствующим образом внесет их в реестр, ха-ха… – Герр доктор со вкусом посмеялся над чужой глупостью. – А затем, согласно расписанию, на пути поезда выплывает безымянный полустанок с тридцатисекундной стоянкой, где друзья-разбойнички предусмотрительно испаряются. Делу – время, потехе – час. Между Коссово и Брестом в вагон могут зайти уже настоящие зеленые фуражки, встреча с которыми для вашей команды нежелательна… Талантливая, математически выверенная операция, не правда ли? – Доктор пристально глянул прямо в глаза Курочкину и сам же себе возразил: – Гениальная. Я понимаю, что изъятие бутылки в двенадцатом, последнем купе было чистой воды экспромтом. Озарением Кондратьева, счастливой догадкой – как угодно назовите… Поскольку главные участники этого инцидента умерли, я лишь приблизительно могу воссоздать эпизод. Но факт остается фактом: фальшивые пограничники обнаружили контрабанду самую настоящую. Всем контрабандам контрабанду!…

7

Неожиданное открытие можно сделать в неожиданном месте – в ванне, под яблоней или даже в полутемном подвале, когда ты связан по рукам и ногам и крепко заткнут кляпом. Только сейчас до Дмитрия Олеговича, например, дошло, зачем блистательному Шерлоку Холмсу так необходим был серый и туповатый врач Ватсон. Великий сыщик всего лишь нуждался временами в благодарном слушателе, готовом внимать его рассказам и восторгаться. Правда, искренняя привязанность Ватсона к знаменитому детективу избавляла последнего от необходимости прибегать к веревкам.

Другое дело – герр доктор-черепашка. В отличие от Холмса, он не был уверен в покладистости слушателя и не ожидал от него комплиментов своему дедуктивному методу. Поэтому иногда он похваливал себя сам.

– Согласитесь, дорогой Потапов, – разглагольствовал доктор, обращаясь к безмолвному собеседнику, – пока моя реконструкция происшествия выглядит убедительно. Я не беру на себя смелость утверждать, будто бы мое небольшое расследование конгениально замыслу Кондратьева, хотя кое в чем моя теория стройнее его практики. Нет-нет, я не собираюсь постфактум обижать покойного! Просто, когда разматываешь клубочек с конца, априори знаешь какие-то вещи, недоступные тому, кто начинал с начала. Скажем, про то, что в двенадцатом вагоне едет потенциальный невозвращенец Ванечка Соловьев, ваш герой, ясное дело, и понятия не имел…

«Теперь еще какой-то Соловьев появился, – с отчаянием подумал Курочкин. – Интересно, кто следующий?» Количество незнакомцев в докторском рассказе все прибавлялось и прибавлялось, и конца им не было видно. Неужели и этого Соловьева обязан был знать неведомый Потапов?!

Дмитрий Олегович напрягся, пытаясь издать сквозь повязку нечто наподобие скорбного мычания, и ему это, в конце концов, удалось.

– Ах, вот как! – доктор неожиданно развеселился. – Вы хотите сказать, что до сих пор не знали, ЧЬЮ бутылочку храните? Так, может, и Кондратьев не сообразил, какой птенчик ему попался?

На всякий случай Курочкин повторил мычание. Ему вдруг почудилось, что кляп чуть-чуть поддался.

– Вот видите! – герр доктор радостно потер руки, гордый своей внезапной осведомленностью. – Оказывается, я все-таки располагаю сведениями, даже вам неизвестными. Системный подход, представьте себе. А вы еще отказывались меня слушать, глазки закрывали… Подозреваю, вы сейчас гадаете, из ТЕХ ли Соловьевых названный мной губошлеп Ванечка… Из ТЕХ, из ТЕХ, можете не сомневаться! У члена Политбюро товарища Андрея Кирилловича Соловьева было, как известно, три сына: старший – членкор, средний – замредактора «Партийной жизни», а младший… Угу, вы совершенно правильно подумали. Сейчас этого Ванечку именовали бы плейбоем, а тогда, в конце 70-х, – бездельником и лоботрясом. В МГИМО его с курса на курс буквально за уши перетаскивали, точь-в-точь, как сегодня этих двух обормотов… – доктор указал пальцем куда-то в глубь подвала. – И после МГИМО папа-Соловьев с некоторым трудом, но пристроил чадо в Международный отдел, в сектор связей с братскими партиями. Потом, уже при перестройке, пошла гулять журналистская версия, будто бы молодой Иван Андреевич сильно увлекался африканскими сафари и вроде даже погиб в пасти льва в Кении. Но это как раз была неправда: мне доподлинно известно, что погиб Ванечка летом семьдесят девятого в Польше. Бросился с горя в Вислу… Вы улавливаете связь между двумя происшествиями? Ах, вы хотите спросить, в каком именно летнем месяце Соловьев-младший бросился в великую польскую реку? В июле. Разумеется, в июле!…

Рассказчик сделал эффектную паузу. У него был до того самодовольный вид, словно он ждал немедленных аплодисментов. Каковых, естественно, не последовало: Курочкин еще не научился рукоплескать со связанными руками. Впрочем, вся эта история в самом деле начинала потихоньку его увлекать. По крайней мере, она пока позволяла не думать о разложенных на газетке хирургических инструментах. Герр доктор был и Шахрияром, и Шахразадой в одном лице.

– Не люблю журналистов, – продолжил свое повествование черепахообразный Холмс после того, как насладился паузой. – Не подумайте, драгоценный Потапов, что я – какой-нибудь ретроград и против свободы слова. Просто недолюбливаю пишущую братию, и все тут. Если им что втемяшится в голову, так они километры бумаги изведут и будут повторять одно и то же раз, и два, и тысячу и один раз… Вот придумали они однажды: «Золото партии» – и пошло-поехало! А ведь это же концептуально безграмотное выражение, можете мне поверить. При международных расчетах с братскими партиями и движениями никто и никогда не пересчитывал суммы по золотому эквиваленту; всегда предпочитали измерять наши пожертвования на благо мировой революции в американских долларах. Однако наш Ванечка Соловьев очень быстро узнал в своем Международном отделе, что пачки долларов тоже никто никому из рук в руки не передает: это, конечно, не золотые слитки, но тоже довольно громоздко. И что может быть компактнее пачек и слитков? Это вы уже и сами лучше меня знаете. Они самые, бриллианты для диктатуры пролетариата, как написал однажды некто Юлиан Семенов. Маленькие, но бесценные штучки. Каждая такая штучка могла обеспечить на Западе лет пять состоятельной жизни отдельно взятому советскому человеку… А если учесть, что к лету семьдесят девятого плейбой Ванечка порядком запутался с долгами, многочисленными дамами сердца и нехорошими – зато весьма дорогими – порошками и пилюльками, ему оставалось сделать единственно возможный выбор: либо покаяться папе из Политбюро, либо запустить руку в бриллиантовый мешочек и поскорее покинуть родные края… Признаюсь, дорогой Потапов, в этом месте моя реконструкция событий несколько умозрительна. В Международном отделе я все-таки не служил, их систему охраны ценностей слабо себе представляю, и сам процесс кражи оттуда, скажу честно, видится мне достаточно расплывчато. Однако факт остается фактом: за два дня до отправления того самого поезда «Москва-Берлин» у туриста Соловьева И.А. в руках оказалось четыре бриллианта. Три просто хороших, по двенадцать с половиной каратов, а один – замечательный. Тридцать два карата, московская огранка. Всего на карат меньше знаменитого «Ивана Сусанина» из Алмазного фонда. Бриллианты такого класса не проходят мимо международных аукционов, поэтому нашему Ванюшке с этим камушком еще бы пришлось хлебнуть лиха… Но до этого, как известно, дело все равно не дошло. Камни очень скоро достались якобы пограничнику Кондратьеву, а ограбленный Ванечка хлебнул польской речной водички… Собственно, Соловьев-младший сам был во всем виноват. Мысль спрятать камни в сосуд с прозрачной жидкостью была толковой, но наш контрабандист выбрал не ту бутылку. Засунь он бриллианты в обычную емкость со «Столичной» – и никто бы не обратил на нее внимания. Подвело Ванечку все то же дурацкое плейбойство: он повез украденное в красивой бутылке с импортным джином. Ну разве не балбес? В чем, в чем, а в наблюдательности вашему Кондратьеву, я уверен, нельзя было отказать. Он, видимо, сразу же заметил эту странность. Нормальные люди – даже из поезда «Москва-Берлин»! – никогда бы не стали везти с собой за рубеж импортное спиртное. Оттуда – могли бы, это понятно. Но – ТУДА?…

8

Рассказчик сделал очередную эффектную паузу, и в этот же момент где-то в глубине подвала послышались металлические звуки: похоже, ржавая панцирная сетка опрокинулась прямо на железную скорлупу не менее ржавого парикмахерского киндерсюрприза. Звуки сопровождались неразборчивой руганью на русско-немецком наречии.

– Разгильдяи, – вполголоса пожаловался герр доктор на свою гвардию. – Просто слоны в посудных лавках. Вечно они производят столько шума, как будто их не двое, а по меньшей мере целая рота. Говоришь им о конспирации, говоришь – все без толку… Но, с другой стороны, какая с этими детьми может быть конспирация? Они ведь до сих пор убеждены, что я с ними просто занимаюсь экстенсивным изучением немецкого языка… – Доктор хитро подмигнул Курочкину и еще немного понизил голос. – Вы знакомы с экстенсивным принципом Ильзы Кох? Не старайтесь вспомнить, я его сам выдумал год назад, за каких-нибудь полчаса. Надо, дескать, вживаться в языковую атмосферу методом практических действий, попутно внедряя в свою речь как можно больше иностранных слов и постепенно вытесняя русские… Бред, не правда ли? Однако юноши мне верят и, как щенки, во всем меня слушаются. Сейчас ведь столько развелось методик, что новой никого не удивишь. А со мной мальчикам интересно: поездки в разные города, погони, слежка, пленные, мундиры эти дурацкие… Обоюдная выгода, дорогой Потапов. Дети считают, что учат язык, а я получаю добровольных помощников, молодых и энергичных…

Где-то в подвальных лабиринтах снова неприятно заскрежетало железо.

– …Пожалуй, чересчур энергичных, – поморщившись, признал доктор. – Я им ставлю конкретные задачи, но иногда они воспринимают все слишком буквально. С Петровым, как вы слышали уже, сущая накладка вышла. Кто же знал, что провод был под напряжением?…

Связанного Курочкина от этих слов опять настиг прилив тихого страха. Он машинально скосил глаза в сторону газетки с разложенным на ней хирургическим инструментом.

– Догадываюсь, вам теперь любопытно, отчего же эти славные юноши называют меня доктором, – сказал доктор, проследив за взглядом Дмитрия Олеговича. – Вы уже уяснили, что я – не медик, а инструменты – это так… легкое хобби, атрибут общения с малосговорчивыми респондентами… Однако я действительно доктор, филологических наук. И круг моих интересов, смею вас уверить, достаточно широк. Кандидатскую я писал по спряжению неправильных немецких глаголов, а докторскую – по так называемому детскому фольклору… Сейчас-то я – скромный преподаватель пединститута, но вот прежде у меня были другие студенты. Тогда это учебное заведеньице еще называлось Всесоюзной высшей школой КГБ, и младшие оперативники направлялись туда со всей страны повышать свое образование. Нет, не подумайте, я читал им не шифровальное или саперное дело – обычные языковые дисциплины, как в любом вузе. И курилка там была, как и в обычном вузе… А вы полагаете, эту историю с ограблением поезда мне ласточки насвистели?…

Ничего подобного Дмитрий Олегович вовсе даже не полагал. В НИИЭФе, где он работал, курилка тоже была кладезем информации.

На сей раз доктор-черепашка правильно расшифровал молчание Дмитрия Олеговича.

– Вот-вот, – проговорил он, – курочка по зернышку, а человек – по фактику. Для кого-то это был анекдот, а для вашего покорного слуги – информация к размышлению. Важно было ее правильно истолковать, и я истолковал. Перейдем теперь к самой занимательной части моего рассказа… Вы не устали, дорогой Потапов? Карамельку, глоток водички? По глазам вижу, что не устали и не хотите. Тогда продолжим. Помнится, мы с вами дошли до того, как два фальшивых пограничника Кондратьев с Шереметьевым, опустошив валютные запасы четвертого вагона, сошли на полустанке, сели в автомобиль поджидавшего их Пушкарева и отбыли в сторону Гродно. Тут у меня почти пятидневное белое пятно. Если вы мне потом поведаете, как Кондратьев умудрился быстро избавиться от прихваченной в вагоне бутылки и по каким замысловатым каналам сосуд с бриллиантами попал к вам, я буду вам крайне признателен. И даже если вы захотите хранить секрет, я не обижусь. Мне важнее не технология, а конечный результат. Три камня по двенадцать с половиной и один – по тридцать два. Я их никогда не видел, однако прекрасно себе их представляю… Но мы отклонились от темы. Ровно через пять дней в городе Ленинграде одинокий Кондратьев был задержан спецгруппой с Литейного и препровожден в тюрьму Кресты. И на старуху, увы, бывает проруха: надежный перекупщик валюты был, оказывается, под наблюдением бдительных питерских органов… Лейтенанта, который организовал задержание, повысили до капитана и, кстати, отправили подучиться в известное вам заведеньице. Улыбчивый такой парень, я его еще «Явой» постоянно угощал, отменный был курильщик… Простите, мы снова отвлеклись. Итак, Кондратьев – в Крестах, ему грозит срок за валютные махинации и заодно выясняется его участие в ограблении поезда. Зато про бриллианты никто не знает, обратите внимание. Сдается мне, ваш Кондратьев слегка переусердствовал с секретностью и скрыл от своих соратников свою находку. Зато теперь, когда он – на нарах, а его друзья – еще на свободе, уже не до секретов. Талантливый организатор, Кондратьев, к сожалению, слаб здоровьем. В тюрьме ему диагностируют сразу несколько болезней, нужны лекарства, усиленное питание, передачи с воли… Родственников нет, денег нет, есть бесполезные бриллианты, переправленные в надежное место. Настолько надежное, что главный хранитель сокровищ о судьбе Кондратьева не догадывается. Что остается узнику Крестов? Отправить послание Шереметьеву с Пушкаревым, дабы те вернули обратно камушки и поскорее обратили их в деньги. Однако пенитенциарное заведение наподобие Крестов – не курорт, камеры отдельные, соседей нет… Да и не передашь ведь открытым текстом: мол, бриллианты там-то и там-то. И тогда Кондратьев изобретает выход, остроумный и безумный одновременно.

Доктор вздохнул с видом легкого сочувствия.

– Подозреваю, что именно болезни подточили рассудок вашего доверителя, – сообщил он. – Шифр его оказался настолько замысловат, что даже мне, человеку аналитического склада ума и с большим филологическим опытом, пришлось не один год плутать в дебрях его тайнописи, отыскивая четыре бриллиантовых зерна… Представляете, в больничном боксе-изоляторе Крестов одинокий Кондратьев лихорадочно исписывает десятки тетрадных листов… стихами собственного сочинения!

Заметьте, дорогой геноссе Потапов, сочинял узник отнюдь не любовную лирику и не «Сижу за решеткой»… Из-под его карандаша с самого начала стали выходить жестокие четверостишия и двустишия, одно мрачнее другого. И все эти опусы про пробитые головы или перерезанных трамваем малюток он поспешно рассовывал всем, кому попало: конвойным – так конвойным, врачам – так врачам, санитарам – так санитарам, а при первой возможности рассылал эти же стихи по различным тюремным и судебным инстанциям вперемежку с жалобами на плохое обращение. Версификаторский дар Кондратьева был невелик, что тоже было на пользу – сложная и изысканная поэзия трудна для запоминания, зато кровожадные строчки заключенного Крестов всеми усваивались с налета. Это было похоже на эпидемию, на массовый психоз. Сам того не замечая, Кондратьев сделался основоположником чрезвычайно популярного поэтического направления. И когда в декабре семьдесят девятого так и не дождавшийся помощи Кондратьев тихо угасал в своей отдельной больничной палате с решетками, его опусы уже стали фольклором… Подумать только! Вся страна декламировала садистские стишки, но никто и не подозревал, откуда они взялись. И уже тем более никто не догадывался искать в этих строчках какое-то зашифрованное послание!… Никто, кроме меня.

9

– Дальше у меня уже были только технические трудности, – с улыбкой продолжил рассказ доктор. – Я имею в виду – поиск канонических вариантов стишков. Вы, наверное, догадываетесь, что любой текст, попав в орбиту устного распространения, может варьироваться, видоизменяться. Это – аксиома фольклористики, известная еще до Проппа и Веселовского… К великому сожалению, из десятков тетрадных листочков с автографами Кондратьева я обнаружил только три, с семью четверостишиями, остальные канули в никуда за давностью-то лет: поздновато я спохватился, мой грех… Пришлось потратить немало времени, процеживая городской фольклор, отделяя зерна от плевел, что было, сами понимаете, непросто. Кондратьев продуцировал необычайно демократический жанр словесности, интуитивно взяв за основу тягу советского человека к черному юмору, облаченному в незамысловатую форму. Именно потому жанру так называемых садистских стишков – сокращенно, ха-ха, СС! – оказалось свойственна быстрая автогенерация. По-русски говоря, самовоспроизводство новых поэтических субъектов. Сюжетная канва могла оставаться прежней, зато менялась атрибутика. Если, например, в первоначальном варианте мальчик-садист убивал родного папу-алкоголика выстрелом из охотничьего ружья, то в следующих, уже неканонических, версиях все тот же мальчик мог использовать для достижения своих целей пулемет, удавку, толченое стекло, диких зверей из зоопарка, – словом, любое средство, которое создателям уже новой версии казалось наиболее эффективным и реальным. В маленьких населенных пунктах с имеющимися водоемами преобладали мотивы утопления, в то время как в крупных мегаполисах Центральной России часто обыгрывались случаи падения с крыш многоэтажных домов либо балконов. Вы не поверите, дорогой мой Потапов, но в пору моих фольклорных экспедиций по национальным окраинам мне попадались стишки с такой экзотикой, как отравленная тюбетейка, песчаная гюрза под подушкой или гвозди в котле с бешбармаком! Подобные образцы местного творчества я, разумеется, отбрасывал… Кстати, будь Кондратьев жив сейчас, я бы порекомендовал ему хорошего психоаналитика: слишком уж часто в его тюремных сочинениях присутствовал конфликт двух поколений, разрешаемый всевозможными ужасными способами. Сильно подозреваю, что у него было трудное детство… Извините, я снова отклонился от темы своего повествования… Должен вам сказать, что с кондратьевскими творениями случилась еще одна любопытная метаморфоза, тоже не облегчившая мне работу. Подобно Робинзону Крузо или Гулливеру, эти стихи-страшилки, начав свое бытование исключительно во взрослой среде, из года в год дрейфовали вниз по возрастной шкале, пока не укоренились в аудитории тинейджеров. Подростков, опять-таки говоря по-русски. Из-за этого я даже был вынужден переквалифицироваться на старости лет, дабы мой интерес к подобного рода творчеству не вызвал никаких подозрений у коллег по пединституту. Пришлось забросить свои неправильные немецкие глаголы, взять совсем новую тему докторской и влиться в группу профессора Неелова, пополнив собой ряды фанатиков, изучающих пресловутый школьный фольклор. Вы бы видели, как обрадовался моему появлению в его группе простодушный Неелов! Еще бы: появился еще один филолог-доброволец, который был согласен на школьных переменах отлавливать с диктофоном в руках юных садистов, приманивать их жевательной резинкой и сладостями и выуживать у них смертоубийственные вирши, – чтобы потом ночи напролет расшифровывать диктофонные записи и классифицировать улов. Хорошо было в прошлом веке Гильфердингу или Кирше Данилову, имевшим дело с древними бабками, которые посиживали на завалинках и, никуда не торопясь, цедили беззубыми ртами мутные истории про Илью Муромца или Соловья-Разбойника. А теперь вообразите себе, как я, человек немолодой и не очень здоровый, ползаю на корточках с микрофоном в руках перед десятилетним пацаном и жду, пока тот закончит размазывать по щекам липкие шоколадные слюни и смилостивится мне продекламировать: «Мальчик на елку за фыфкой полез, следом за ним подымался обрез»… Уже за одни такие многомесячные муки я достоин куда большей награды, чем эти бриллианты!…

Доктор-фольклорист остановился и проникновенно посмотрел на пленника, как будто искал на лице у Дмитрия Олеговича выражение участия и понимания. Курочкин, тихо кривляющийся на протяжении последних десяти минут монолога в попытках все-таки ослабить кляп, тут же прекратил свои старания. И из-за осторожности, и из принципа. Он не хотел, чтобы рассказчик принял его гримасы за выражение сочувствия.

Тем не менее герр доктор отыскал в молчании связанного Курочкина некие благоприятные для себя нюансы. Или, вернее, сделал вид, будто отыскал.

– Спасибо, дорогой Потапов, – с удовлетворенным видом кивнул он. – Я рад, что наши позиции все больше сближаются. Тогда я продолжаю, с вашего позволения, историю, взаимно интересную для нас обоих. Сбор материала – это был еще легкий этап по сравнению с остальными.

Профессор Неелов оскорбился бы до самых кончиков седых бакенбард, узнай он об истинной и отнюдь не филологической причине моих стараний. Он-то и не подозревал, что моя докторская диссертация была не целью, но средством – средством получить спецсеминар и бросить целую группу студентов на сортировку добытых мной текстов. В те времена мне нужно было прилежание второкурсников, и я его получил. Пятнадцать пар рук и пятнадцать юных мозгов, сами того не зная, открывали мне путь к кондратьевским камушкам, пребывая в полной уверенности, будто они своими ручонками и своими извилинами двигают науку. Я задал им алгоритмы, и из пятисот сорока страшилок студенты отбраковали более трех четвертей, оставив в моем распоряжении сто двадцать четыре текста. Больше половины из них гарантированно принадлежали самому Кондратьеву, остальные располагались в непосредственной близости от первоисточника либо, на худой конец, гносеологически были с этим первоисточником связаны. Ушли в брак все тексты, чье семантическое поле накрывало либо отдаленное от нас географическое пространство – будь то Африка или Чукотка, либо пространство намеренно микшированное, лишенное той или иной адресности… Ох, простите, я чрезмерно увлекся терминологией, вам, боюсь, не очень легко меня воспринимать. Ну, если совсем просто: были отброшены те страшилки, из которых нельзя было вычленить ни малейшей подсказки. Например, текст «Маленький мальчик валялся во ржи»… признан был мной бесперспективным хотя бы потому, что реалия «комбайн» была не характерна для урбанистического пейзажа, а я был уверен: наследство Кондратьева спрятано где-то в черте города…

После того как вся черновая работа была сделана, я продолжил уже селекцию самостоятельно, без помощи спецсеминара. Чем ближе к разгадке, тем больше вопросов могло появиться у студентов. Поэтому я выставил им всем зачеты по практике и отпустил на ловлю безобидного туристского фольклора. Теперь мне уже пришлось взять в подручные известных вам двух молодцов из другого потока, у которых никаких вопросов ко мне возникнуть бы не могло. В принципе. Им с головой хватало изучения немецкого по методике… как ее… Ильзы Кох и под моим чутким руководством… Первый мой подход, к сожалению, результатов не дал. Я, видите ли, решил, будто среди сотни описанных в стишках эпизодов умерщвлений есть хоть один реальный, который и наведет меня на след. Допустим, трагический сюжет с октябрятами, попавшими под трамвай, имей он место в действительности, давал бы ниточку к водителю, к трамвайному депо, к кладбищу, наконец. Увы, гипотеза оказалась в конечном итоге ошибочной, и я ее отбросил… Не буду утомлять вас описаниями своих теоретических просчетов и практических ошибок, которые стоили мне времени, нервов и денег. Главное – что я все-таки пришел к выводу, первоначально казавшемуся мне слишком поверхностным и потому неверным. Разгадка коренилась в тех двух десятках стихотворных произведений, где, помимо примет антуража, содержались и конкретные фамилии. На этом пути, правда, тоже не обошлось без одной тупиковой ветви. Уму непостижимо, сколько времени и сил я потратил на разработку простенького четверостишия!… – Доктор покачал головой и с выражением прочел:

«Я спросил электрика Петрова: Ты зачем надел на шею провод? Но молчит Петров, не отвечает. Только тихо ботами качает».

Курочкин почему-то представил себя на месте несчастного Петрова, и ему в очередной раз стало не по себе. Сам он был не в ботах, а в домашних тапочках, однако это различие Дмитрия Олеговича не слишком успокоило.

– Казалось бы, перспективный вариант, – со вздохом проговорил рассказчик. – Здесь впервые исчезает привычный дактиль, впервые возникает женская рифма, меняется вся тональность стиха… И подсказок-примет было вполне достаточно: фамилия, профессия, четкое указание на служебное помещение… Почти полгода мы вместе с мальчиками, как идиоты, проверяли все мыслимые комбинации. Вы знаете, сколько в Центральной России и в Белоруссии электриков Петровых? Десять тысяч восемьсот сорок два человека! Мы с ног сбились, отыскивая наиболее вероятных претендентов. А сколько глупостей наделали мои орлы – вы не поверите. Один пожар в Камышине чего стоит! Полквартала выгорело из-за этой несчастной подсобки… И что в результате? Под конец наших поисков вдруг оказалось, что четверостишие вообще к кондратьевскому творчеству отношения не имеет. Что этот опус создал какой-то Григорьев в Ленинграде, совершенно по другому поводу, и даже опубликовал его… Эпигон, если не сказать сильнее. Какой труд пошел насмарку!…

Доктор развел руками, вновь призывая к сочувствию.

– А другие варианты? – сказал он. – Компьютерный контент-анализ строки «Умер от родов сантехник Синицын» ничего не дал, пришлось искать по старинке, что называется, методом проб и ошибок. Мы, как савраски, мотались по всей стране, на одни железнодорожные билеты я истратил целое состояние. А еще этих двух недорослей приходилось кормить за свой счет… Тридцать девять сантехников Синицыных в одном только Ростове-на-Дону! Девяносто два в Саратове! Почти полторы тысячи в северной столице!… И везде – нулевые результаты: нет, не был, не знает, не участвовал, не хранил… Ваш случай, дорогой мой геноссе Потапов, по закону подлости оказался в самом конце. Я, видите ли, имел неосторожность довериться одной из версий четверостишия, где последние два стиха звучали так: «Но у него еще все впереди, Если он вытащит лом из груди»… Теперь-то я знаю, что канонический вариант у Кондратьева выглядел по-иному, а тогда этот лом торчал из груди персонажа, словно лыко из строки, – ни туда и ни сюда. Когда я уже совсем отчаялся, помог случай. В класс, где учился мой родной внук, пришел новенький и первым делом запустил в обиход несколько текстов для моей коллекции. Не знаю уж, в какой глухомани жил прежде этот мальчик, но факт тот, что именно в этой местности каким-то чудом законсервировалось в неприкосновенности то самое кондратьевское сочинение. Вот оно!

Доктор откашлялся, принял артистическую позу и продекламировал:

«Дети в подвале играли в гестапо: Зверски замучен сантехник Потапов. Уши гвоздями прибили к затылку, Чтоб он признался, где спрятал бутылку».

У Курочкина от страха потемнело в глазах. В его воображении возникла душераздирающая сцена вбивания гвоздей в собственные уши. «Похоже, у доктора его теория не расходится с практикой, – с ужасом подумал он. – Бедные Синицыны! Бедный я!!!» Преодолевая сопротивление повязки, Дмитрий Олегович уже в который раз попытался зубами подвинуть кляп, однако победил в своем стремлении какие-то жалкие доли миллиметра. Сил хватило лишь на тихое сдавленное мычание.

– Вот вы и дозрели, драгоценнейший мой Потапов! – довольно произнес герр доктор. – Смотрите, как все замечательно вышло: я вам поведал о своих разысканиях, а вы, я чувствую, сейчас удовлетворите мое любопытство. Вни-ма-ни-е! Сни-ма-ю! – Вместо того чтобы снять повязку с кляпом, доктор лишь сдвинул ее на курочкинский подбородок.

Затхлый подвальный воздух показался Дмитрию Олеговичу прекрасным, и он принялся жадно заглатывать его ртом, не в силах остановиться.

– Не торопитесь, дышите на здоровье, – великодушно сказал доктор, как бы невзначай взяв с газеты один из маленьких скальпелей. Словно бы намеревался слегка почистить ногти. – А потом скажете мне, где бутылка. Она у вас, я знаю. Вместе с содержимым. Бриллиант класса «Ивана Сусанина» легко хранить, но незамеченным продать нельзя… Ну, говорите.

Курочкин напоследок глубоко затянулся подвальным озоном и, ни на что уже не надеясь, прошептал:

– Я в глаза не видел этой вашей бутылки. Я не знаю Кондратьева. Я – НЕ ПОТАПОВ!…

Одним движением герр доктор вернул повязку на место. Но раздраженный жест был чересчур поспешным, и теперь кляп прилегал не так плотно. При необходимости его удалось бы гораздо легче выдавить языком.

– Вы меня обманули! – сердито проговорил доктор-черепашка. – Вы нарушили наше мирное соглашение: откровенность за откровенность. Теперь не взыщите, я буду жесток. Начнем с простого, и, если вы не одумаетесь, я позволю своим мальчикам поиграть в гестапо. Молоток и гвоздики у них имеются, так и знайте, а метод Ильзы Кох как раз предполагает активные действия… Вы сами напросились, господин Потапов!…

Острие скальпеля медленно двинулось в направлении курочкинского носа.

Дмитрий Олегович обреченно закрыл глаза…

– Стойте!

Голос был знакомым, и принадлежал он определенно не герру доктору и не его немецко-фашистским подручным, изучающим язык посредством игры в гестапо.

Дмитрий Олегович открыл глаза. Сперва он заметил лишь острие скальпеля, замершее на полдороге. А потом…

– Стойте! – повторил голос. В подвальном полумраке материализовались две фигуры. Один человек прижимал к себе второго, держа у самого его горла тускло поблескивающее лезвие. – Брось нож, а то прирежу твоего фрица… Это я – Потапов.

«Мы ленивы и нелюбопытны», – мысленно укорил себя Курочкин. В этом доме он прожил не один год, однако ему как-то и в голову не приходило поинтересоваться фамилией сантехника дяди Володи.

10

Надо отдать должное черепашке-доктору: он не потерял самообладания. Искоса глядя на подлинного Потапова, он лишь пробормотал:

– М-да, действительно, ваши приметы больше подходят. Юноши, как всегда, напортачили… – И почти безразлично добавил: – Если хотите, можете его прирезать, пожалуйста. Он того заслуживает, за профнепригодность…

– Цум тойфель! – только и смог простонать преданный черепашкин подручный, от волнения переходя на связный немецкий. – Эс ист унмеглих! Зи зинд гроусе шайзе! Зи зинд…

– Словарный запас уже неплох, – признал герр доктор. – Но, боже, что за чудовищное произношение!… Прикончите его, господин настоящий Потапов, горбатого могила исправит. Это будет хорошим уроком для моего второго оболтуса… Кстати, где он?

– Уполз, – со смешком ответил дядя Володя. – Но в пределах досягаемости. Я заметил направление, поэтому не надейся, что он прыгнет вдруг на меня сзади и спасет товарища. Хреновое у тебя ополчение, профессор или как тебя там…

– Увы, ополчение не первосортное, – согласился герр доктор. – Но у вас и такого нет. – Острие скальпеля мгновенно перепорхнуло вниз и замерло у горла Дмитрия Олеговича, больно его уколов. – Предупреждаю вас, мой дорогой настоящий Потапов, что я тоже не шучу. Моя позиция выигрышнее вашей. Я весьма сожалею, но сонная артерия вашего приятеля под моим контролем. Не хотелось бы лишать жизни человека, с которым мы так мило побеседовали, но… Вы меня вынудите, если не согласитесь на мои условия.

Курочкин тут же мысленно понадеялся, что Потапов – тот самый Потапов-с-бутылкой и что он согласится на черепашкины условия.

– Да делай с ним что хочешь! – внезапно хмыкнул дядя Володя. – Он мне такой же приятель, как папа римский. Не скрою, жалко мужика, но в нашем доме – двести квартир. Всех жалеть – жалелка отвалится… Тем более сам напросился. Сидел бы дома, горя бы не знал. Какого рожна его понесло сюда, в подвал?…

Под натиском курочкинского языка кляп поддался уже со второй попытки, и Дмитрий Олегович вернул себе право голоса.

– Что значит какого рожна? – с обидой воскликнул он. – Меня жена послала, велела вас позвать. Наш ЖКО вам, между прочим, жалованье платит, Владимир Иванович!

– Ну уж и жалованье, – буркнул в ответ дядя Володя и залепил оплеуху своему пленнику, который в этот момент попытался вырваться. – Милостыня, а не жалованье, курам на смех… А ты стой спокойно, пока я тебе башку не оттяпал!… Идите вон поищите другого дурака, чтобы за такие копейки чистил ваши унитазы… Что, сливной бачок у вас протек? Правильно. Я когда еще нашему ЖКО советовал венгерские ставить…

– Доннерветтер, – пискнул неудавшийся беглец. – Я больше не буду, герр докт… то есть герр сантехник…

– Болван, – зло припечатал герр доктор. – Если останешься в живых, сам будешь сессию сдавать. И историю философских учений – сам…

– Сливной бачок в порядке, – доложил Курочкин дядя Володе. – Я насчет ванны пришел к вам. Она опять засорилась, хотя мы совсем недавно пробивали вантузом. И вы еще сказали, все будет работать…

– Не надо рыбу чистить над ванной, – сурово отрезал сантехник. – Я в прошлый раз столько чешуи из трубы выгреб, что хватило бы на целую большую акулу…

– Я не сдам сессию, – панически заверещал тем временем юный фриц. – Ихь видерхоле нох айн маль: я не сдам эту философию!

Дядя Володя угомонил двоечника еще одной, уже профилактической, оплеухой. Верещание захлебнулось, перейдя в приглушенные стенания.

– Благодарю вас, – церемонно сказал герр доктор.

– Какая еще чешуя? – обиженно проговорил Курочкин. – Это не у нас рыба, это в сто тридцать третьей рыба, у соседей. А мы – в сто тридцать второй. Моя жена терпеть не может чистить рыбу, из-за запаха…

– Я не сда-а-а-ам филосо-о-о… – тихо завыл юный фриц. – Меня на экзамене заре-е-е-ежут… Лучше уж сейчас, сразу…

– Пырните его, – посоветовал сантехнику герр доктор. – Ведь не отстанет, пока не добьется своего. Только клянчить и умеют, олигофрены.

– Мы эту чешую и в глаза не видели, – сообщил сантехнику Курочкин и даже замотал бы головой, если бы не острие скальпеля у горла.

– Значит, у вас – собачья шерсть, – гнул свое дядя Володя. – Привыкли, понимаешь, своего черного пуделя в ванне купать. А он у вас лысеет, как сто чертей. Шерсть эта черная и не такую трубу может забить… Не дергайся, я тебе сказал!

– Ну, последний разо-о-о-чек, – проныл пленник. – Герр доктор, унзер лерер, унзер фюрер, бигге…

– И лысый пудель – не у нас, – восстановил истину Дмитрий Олегович. – Этот Мефчик – над нами, в сто тридцать шестой квартире, а мы – этажом ниже…

– Даже и не мечтай, – сказал юному фрицу герр доктор. – Я больше тебе не лерер, ты уже снят с довольствия. И Пауль тоже под вопросом.

– А-а! – вспомнил, наконец, сантехник. – Сто тридцать вторая, так бы и сказали. Курочкины! У которых зимой смеситель заклинило.

– Заклинило! – обрадовался Дмитрий Олегович, очень довольный возвращению в лоно собственной фамилии. – Я – Курочкин! Я…

Холодное острие скальпеля оцарапало ему шею.

– Курочкин, Уточкин, – сварливо проговорил герр доктор. – До чего туп у нас плебс, я удивляюсь. Целый час он мне морочил голову и не смог внятно объяснить, что он не сантехник Потапов, а бог знает кто с засорившейся ванной…

– Геноссе Пашка больше виноват, – простонал юный фриц, уже снятый с довольствия. – Он первый сказал, что этот Потапов – и есть Потапов, а на самом деле он ведь никакой не Пота…

– Не надо было человеку рот затыкать, – злорадно сказал Дмитрий Олегович. – Давно бы разобрались, кто здесь сантехник, а кто – фармацевт.

– А кто из нас фармацевт? – с интересом осведомился дядя Володя. – Профессор, что ли? Но он, я понял, по стишкам специалист…

– Я не фармацевт, – испуганно открестился юный фриц, так и норовя обмякнуть в руках сантехника. – Я в пединституте учусь, на четвертом ку-у-у-у-рс… – И он снова залепетал что-то об экзаменах.

– Фармацевт – я, – скромно сознался Дмитрий Олегович.

– Это хорошо, – одобрил дядя Володя. – Башка заболит, будет у кого таблетку панадола занять… Сто тридцать вторая квартира, теперь уж не забуду… Стой ты нормально, кому говорят!

– Последняя се-е-е-ессия-а-а… – тихо подвыл дяди-Володин пленник. – Я ведь ни на одной ле-е-е-екции-и-и… Ой, больно!

– Не советую, – заметил Дмитрий Олегович, пользуясь удобным случаем дать профессиональную рекомендацию. – Панадол – это тот же самый парацетамол, а все добавки…

– Майн готт, – с грустью проговорил герр доктор, окидывая своим черепашьим взглядом подвал. – Я ведь человек по природе не злой, с высшим гуманитарным образованием, с докторской степенью. Но сейчас я бы с удовольствием увидел вас всех в гробу. В общем. Старый дедуля гранату нашел, с этой гранатой к райкому пошел… – мечтательно добавил он.

– Будет тебе, профессор, – проронил дядя Володя. – Всех – это уж слишком. Но вот кого бы я своими руками сейчас шлепнул, не задумываясь, – так это Кондратьева, суку. Повезло покойничку, вовремя, говно такое, ускребся. Хоть бы намекнул, падла, про брюлики в бутылке! Из-за него я, выходит, такое богатство спустил в канализацию…

– Как – в канализацию?! – выдохнул герр доктор. Рука его дрогнула, и Курочкин получил еще одну царапину. Как во время неудачного бритья.

– Обыкновенно, – огрызнулся в ответ сантехник. – Покакал – и все дела. Сливай воду, туши свет…

И в ту же секунду, как по команде, в подвале погас свет.

11

– Замыкание, – сказал в темноте голос дяди Володи.

– Этого… этого не может быть! – воскликнул герр доктор.

– Почему не может? – вздохнул невидимый сантехник. – Это у нас как раз часто бывает. Дом старый, выбить фазу – пара пустяков. Включит кто-нибудь неисправную электроплитку…

– Какую еще, к чертям, электроплитку?! – невежливо перебил докторский голос. – Я о бриллиантах вам говорю!

– Я тоже – не о вишневых косточках, – откликнулся дядя Володя и шумно завозился где-то в подвальной темноте.

– Не двигайтесь! – нервно предупредил герр доктор. – Если вы надеетесь меня обмануть, то напрасно: я вижу в темноте, как кошка. Мой скальпель – у сонной артерии вашего фармацевта… Где бриллианты?!

Курочкин почувствовал, как острое лезвие коснулось его уха. Очевидно, герр доктор все-таки видел в темноте похуже кошек. Либо сильно недооценивал зрение кошек.

– Больно мне нужно тебя обманывать! – фыркнул невидимый дядя Володя. – Пустую бутылку даже могу подарить, если хочешь. Хранил, дурак, на память об усопшем, и этикетка там красивая. А брюликов – давно нема, лет уж почти двадцать. Слушал я сейчас вашу ученую болтовню, чуть сам не расплакался. Три камушка по двенадцать с половиной каратов, один – по тридцать два, класса «Иван Сусанин»… – передразнил он. – Тьфу! Главный «Сусанин» – падла Кондратьев, чтоб он в гробу перевернулся. Возьми, говорит, припрячь импортный джин, а то, мол, кореша без спроса вылакают. А вернусь, говорит, из Питера – и мы его совместно употребим… Я еще подумал: чего он такой ласковый ко мне, вроде друзьями сроду не были? Ну, взял. А как не взять, если он – в авторитете был? Пообещал, что один, без него – ни-ни! Ладно, говорю. Поставил в шкафик – и слово сдержал. Пока не узнал, что Кондратьев в Крестах загнулся… Ну, тогда уж, как положено, открыл, помянул по русскому обычаю…

– И что? – жадно спросил доктор.

– Ничего особенного, – отозвался голос дяди Володи. – Нормальная была водка, можжевельником только малость попахивала.

– Я не об этом… – чуть не застонал герр доктор. Дмитрий Олегович испугался, что в волнении тот мимоходом отхватит ему ухо. – Как вы могли не заметить камушки?!

– Хрен его знает, – горестно проговорил сантехник. – Я уже тогда был слегка принямши. Помню, что хорошо пошла. За полчасика всю и осилил. Желудок у меня – дай бог любому…

– К такому желудку еще бы и голову на плечах, – злобно сказал черепашка-доктор. – Надо было смотреть, что пьете. Или хоть бы потом посмотреть… там, в клозете…

– За что уважаю профессоров, – голос сантехника преисполнился сарказма, – так это за их ум. Очень своевременный совет, ничего не скажешь…

– Эй-эй, не падай! – последние слова уже, вероятно, относились к пленному оккупанту из пединститута.

– Вы мне руку отдавили, – захныкал юный фриц. Он уже догадался, что резать его скорее всего не станут. – Эс ист кранк, больно…

– А вот не ползай в следующий раз, – произнес по-прежнему невидимый дядя Володя. – Навязались вы на мою голову, фашисты проклятые… Чего-то долго свет не дают.

– Весьма ценное соображение, – колко заметил герр доктор и после некоторых раздумий объявил: – Все равно я вам не верю. Вы могли и алкоголь выпить, и камушки спрятать. Где доказательства?

– Олух ты, а не профессор, – теперь в голосе дядя Володи засквозила горечь. – Я и есть твое главное доказательство. Думаешь, стал бы я двадцать лет сидеть в этом говнище, если бы у меня кондратьевские брюлики были? Э-эх! Лучше б мне век не слышать твоего ученого трепа, жил бы спокойно… Где, говоришь, утопился этот хрен моржовый из поезда? В Висле? А нам с тобой впору в толчке утопиться…

– Я подожду топиться, – проворчал доктор. – Кто знает, может ОНИ где-нибудь еще там… на глубине.

– Там-там, – обнадежил его голос сантехника. – Всего две тыщи коллекторов, четыреста с лишним отстойников и тонн двести слежавшегося дерьма. Могу тебе даже самые рыбные места показать… Только ты сперва отпусти-ка этого, из сто тридцать второй квартиры. Фармацевт как-никак, панадол у него можно стрельнуть, то-се…

На душе у Курочкина потеплело. У дяди Володи все-таки была совесть, хоть он и знался когда-то с типами вроде Кондратьева.

– Фармацевт многое знает, – недовольно возразил доктор, но острие от курочкинского уха все-таки убрал. – Может проболтаться.

– О чем? – хмыкнул невидимый во тьме сантехник. – О том, как ты стишки детские собирал? Большо-о-ой секрет, ничего не скажешь… Или, может, ты про камушки кондратьевские говоришь? Так это про МЕНЯ он много знает, а не про тебя. Свистнет кому-нибудь, как я брюлики те в сортир отправил, – насмерть засмеют…

– Я буду молчать, дядя Володя, – подал голос в свою защиту Дмитрий Олегович. – Могила.

– Все-таки свидетель… – раздумчиво протянул герр доктор. – Правда, мы и без него вляпались.

– Вляпались, – не стал спорить сантехник. – Каждый в свое.

Где-то в отдалении послышался шорох, и новый голос запричитал:

– О-ой! Я, кажется, вляпался во что-то…

– Вот еще один, – пробурчал дядя Володя.

– О-ой! Оно все липкое, у меня штаны приклеились! – голос доносился откуда-то со стороны входа в подвал.

– Это Пауль, – радостно признал товарища юный фриц. – Он, между прочим, самый первый во всем виноват, а его-то с довольствия не снимают… – наябедничал он уже машинально.

– Обоих сниму с довольствия, – раздраженно посулил герр доктор. – Чего ты там орешь, Пауль? Влип в дерьмо, сам и отлипай.

– Я не вижу, о-о! – тихо надрывался влипший в отдалении Пауль. – Здесь так темно!…

– Везде темно, – отрезал безжалостный доктор. – Короткое замыкание.

– Я только спичечку зажгу… – заклянчил отдаленный Пауль. – Можно, герр доктор? Я осторожненько…

– Вот так и в Камышине было, помните? – вновь поспешил нажаловаться ближайший из юных фрицев. – Это он, Пашка, тогда раухен захотел, а потом окурочек кэ-эк бросит. Теперь он спичечку бросит.

Супруга Валентина всегда упрекала Курочкина в том, что он-де соображает крайне медленно. Однако близкая опасность, как выяснилось, может и ускорить этот процесс. Вроде катализатора.

– Смола… – Дмитрий Олегович сперва прошептал это слово, а затем выкрикнул его же громко: – Смола!

– Какая еще смо… – начал было герр доктор, но слова так и не закончил. Должно быть, и он вспомнил про здоровенное смоляное пятно у самой двери.

Лучшая реакция оказалась у дяди Володи. С криком «Положь спички, козел!» невидимый сантехник протопал к двери.

Пискнул юный фриц, которому опять на что-то наступили. Впрочем, и он тут же сообразил, что при угрозе пожара правильнее всего не пищать, а драпать. Хоть в темноте, хоть на четвереньках.

– Ладно-ладно, – поспешно проговорил невидимый герр доктор и лихорадочно зашуршал во тьме газеткой, собирая свой инструмент. – Наше знакомство временно прекращается, ауфвидерзейн! – Затем Курочкин услышал, как незадачливый охотник за бриллиантами шумно устремился прочь.

«А я?!» – подумал Дмитрий Олегович и попытался сделать шаг.

Когда человек связан по рукам и ногам, то двигаться он может не по горизонтали, но лишь по вертикали и притом вниз. Первый шаг Курочкина по вертикали стал последним. Он упал и ударился затылком обо что-то твердое. И – потерял сознание.

12

Пахло паленым.

Еще не открывая глаз, Курочкин втянул в себя горький запах и с ужасом подумал: «Пожар! Пауль устроил пожар! Я горю…»

– Дми-и-и-трий!

Голос принадлежал определенно не Паулю. А также не другому юному фрицу, не сантехнику дяде Володе и даже не черепашке со степенью доктора филологии. Это был голос супруги Валентины.

Дмитрий Олегович настолько удивился, что сумел открыть оба глаза. Было светло. Подвала вокруг не было. Сам он лежал на своей кровати, у изголовья хлопотала жена.

«Господи, это же был сон, – с облегчением понял Курочкин. – Кошмарный и бредовый сон, и ничто иное. Бывает».

– Дми-и-трий! – радостно проворковала Валентина, заметив, что муж пришел в себя. – Лежи, голубчик милый, отдыхай. Я та-ак испугалась, когда нашла тебя в подвале, в каких-то веревках… А теперь я так счастлива, так счастлива! Я тебя очень люблю, золотой мой!

Курочкин вздрогнул. Никогда, даже сразу после свадьбы, он не слышал от жены таких слов. И тем более – в таком тоне. Это было очень странно, если не сказать – подозрительно.

– А как ванна? – осторожно поинтересовался он. – У нас как будто засорилась ванна…

Улыбающаяся Валентина пожала плечами:

– Ну, засорилась, ну, и шут с ней. Подумаешь, ванна! – И она замурлыкала какую-то песенку. Никогда раньше Курочкин не видел, чтобы Валентина ТАК себя вела. Он вновь бдительно принюхался: по-прежнему пахло паленым.

«Сон продолжается, – сообразил Дмитрий Олегович. – Кошмар в кошмаре. Я, наверное, сейчас лежу в подвале, а вокруг – пожар!» Он тщательно прицелился и ущипнул себя за ногу. Стало больно, однако сон не пропал.

– Валечка, скажи, – быстро, чтобы не сгореть во сне, проговорил Курочкин. – А дядю Володю ты случайно не видела?

Валентина ласково засмеялась:

– Видела, мой родненький. И его, и приятелей его, ужасно смешных. Старичок-жучок и двое черных трубочистов… И старичок, главное, такой настырный: в рукав ему вцепился, что-то бормочет про какие-то заказники или застойники… Мимо меня прошли, даже не заметили.

«Четыреста с лишним отстойников, две тысячи коллекторов, – вспомнил Дмитрий Олегович. – Герру доктору работы хватит до конца жизни».

От этой мысли Курочкину стало гораздо легче. Однако запах паленого все равно не давал ему покоя. Он приподнялся на локте, вновь принюхался и тревожно спросил:

– Валечка, а у нас здесь ничего не подгорало?

– Не волнуйся, милый, лежи, – с ангельской улыбкой ответила ему супруга. – Было ма-а-хонькое такое короткое замыкание. И свет гас, а потом починили. Электрик сказал, из-за твоей этой штучки в чулане. Ты ушел вниз, а она без тебя зафырчала, задымилась. Все твои порошочки разлетелись. Я, конечно, все прибрала…

– Ты была в моем чулане? – догадался Курочкин. – Долго?

– Не очень, – радостно сообщила Валентина. – У тебя, мой золотой, прекрасная лаборатория… Я так счастлива!

– И я – тоже, – вздохнул Дмитрий Олегович. Это были не чудо, не бред и не продолжение сна.

Это был все тот же энкарнил. Очевидно, супруга успела здорово надышаться, пока проводила свою уборку. Хваленый антидепрессант был элементарным наркосодержащим препаратом, а лицензия Минздрава – наверняка липовой.

– Ты у меня просто прелесть, – нежно произнесла Валентина.

«Энкарнил придется изымать, – подумал фармацевт Курочкин. – А жаль».

Taken: , 1

Часть третья

МЕРТВЫЙ ИНДЕЕЦ

1

Это была беззвучная и безжалостная война на уничтожение, исход которой предопределен был заранее. Численное преимущество нападавших, четкость и отлаженность маневра, неотвратимость фланговых атак – все это не оставляло никаких сомнений в том, кто же выйдет из схватки победителем. Под натиском превосходящих сил противника бледно-розовые палочки бактерий лишь конвульсивно дергались, даже не пытаясь вырваться из окружения свирепых фагоцитов. Ежеминутно какая-нибудь палочка обволакивалась со всех сторон белой непрозрачной массой, агонизировала и переставала шевелиться. Еще через минуту вместо очередной пленницы во чреве фагоцита колыхалась только розовая тень, а затем и тень пропадала.

Сражение близилось к финалу. На поле боя оборону удерживали не более десятка бактерий, взятых в кольцо полчищем решительных молочно-белых солдат. Шансов уцелеть у возбудителей болезни сегодня не было…

– Дми-и-и-трий! Быстро сюда!!

Как всегда, голос жены застал Курочкина врасплох. Рука его дрогнула, тубус микроскопа, резко опущенный вниз, раздробил предметное стеклышко, на котором фагоциты уже почти одержали победу. К сожалению, в науке почти – не считается. Либо есть результат, либо нет. Курочкин издал тяжкий вздох, щеткой смел стеклянные осколки поля брани в специальную кювету для отходов и поспешно бросился на зов Валентины. Судя по всему, предстояла очередная выволочка – еще неясно, за что именно на этот раз. Воскресенье только начиналось, и Дмитрий Олегович пока не числил за собой каких-либо грехов. Обычно в выходной день повод для семейного скандала у супруги находился не раньше чем к обеду.

Курочкин в три прыжка преодолел коридор, задержал дыхание, влетел на кухню к жене – и сразу понял: пахнет не просто выволочкой, но большой головомойкой, если не хуже.

– Дми-и-и-трий! Что ЭТО?!! – Голос Валентины раздавался откуда-то из-за холодильника, а по всей кухне носился туда-сюда небольшой смерчик, злобно шипя и плюясь углекислотой. Маленькое явление природы, изготовленное фармацевтами города Уфы. Иллюстрация к старой сказке «Ученик чародея», где супруга выступила в несвойственной ей роли ученика. Хорошо еще, что Валентина, зачем-то откупорив опасный пузырек, догадалась кое-как его заткнуть – иначе бы таких углекислых смерчиков бегало сейчас по кухне не меньше дюжины, по числу оставшихся в склянке таблеток.

Надо было спасать положение. Не обращая внимания на плюющегося хулигана, Курочкин первым делом отважно кинулся к пузырьку на столе, крепко придавил пробку, завинтил крышку и лишь затем с помощью кастрюли и шумовки загнал одинокий смерчик в раковину, прямо под водяную струю. Смерчик громко забулькал, напоследок обдал Дмитрий Олеговича веером брызг – и пропал.

Только теперь Валентина рискнула покинуть свое убежище за холодильником. На лице жены Курочкин прочитал явное желание упрятать его самого в такую же аптечную склянку с притертой пробкой. И по возможности навсегда.

– Ты что, забыл наш уговор? – негромким и оттого особенно страшным голосом произнесла Валентина. – Дома – чтобы никакой взрывчатки. Был уговор, а? Я тебя спрашиваю, был?

– Валечка, солнышко мое, – забормотал Дмитрий Олегович, отступая назад. – Ну, какая же это взрывчатка? Это всего лишь «Цоппи» – быстрорастворимое шипучее слабительное, по немецкой лицензии…

– Я нашла в холодильнике пузырек, – не слушая оправданий, сурово продолжала Валентина. – Подумала, что там остатки горчицы. Открыла… А ведь у меня сердце. А вдруг бы у меня от этого сердечный приступ сделался?

Как обычно, супруга несколько преувеличивала свои хвори: к сорока пяти годам Валентина оставалась на редкость здоровым человеком и если принимала импортные лекарства, то лишь потому, что Курочкин приносил их с работы бесплатно. Не пропадать же добру. Экономика должна быть экономной.

– Не сердись, Валюша, – Дмитрий Олегович искательно заглянул в неумолимые глаза жены. – Я, честное слово, не виноват. То ли наше сырье подкачало, то ли уфимцы напутали в рецептуре. Представь, у нас этот «Цоппи» стал почему-то разлагаться уже на открытом воздухе, с обильным выделением углекислоты… Ты не думай, Валь, мы весь брак завернули обратно, пусть сами разбираются со своей ошибкой…

– Это наш с тобой брак был ошибкой, – хмуро заметила супруга. – Жаль, что его уже не завернешь обратно. Когда я за тебя, обалдуя, выходила, то думала: все-таки кандидат наук, спец по лекарствам. Станет доктором, профессором, будет опорой семьи с хорошим окладом. И что в итоге?

– Оклад нам обещали прибавить, – неуверенно сказал Курочкин. – И про докторскую я не забыл. Сережка Солопов с кафедры гангрены давно предлагает мне совместную тему по антисептикам. Или можно опять попробовать токсины, у меня уже есть вполне съедобные наработки.

– Токсикоман, – обронила супруга. – У него, видите ли, наработки. Солопов из своей гангрены давно выкроил диссертацию, а ведь младше тебя. Пестряков в фирме работает, за дойчмарки без налога. Абрамов – в Израиле, Каплан – в Мексике лекции читает, Смирнов уже приглашение получил, Танька его хвалилась. У всех холодильники набиты разными вкусностями, и только мой ненормальный держит в холодильнике какую-то шипучую мерзость. Пилюлькин несчастный!

От дальнейшего обсуждения прочих недостатков Курочкина супругу Валентину, к счастью, отвлек низкий жужжащий звук из столовой. Сработал таймер – устройство, которое не позволяло Валентине забыть о скором начале на ТВ очередной серии «Трудной смерти», могучего американского фильма с участием Брюса Боура.

Этого Брюса Боура супруга просто обожала, а Курочкин, как назло, терпеть не мог. Когда Брюс в роли наглеца-шерифа с усмешкой произносил свою коронную фразу «Хороший индеец – мертвый индеец!», Дмитрию Олеговичу неизменно хотелось выхватить из несуществующей кобуры несуществующий кольт и прицелиться в гада. Курочкин почему-то был уверен, что актеру и прикидываться негодяем не надо, что он и в жизни – такой же скользкий, бессовестный и жестокий тип, как и в кино. В глубине души Дмитрий Олегович сильно сочувствовал французской кинозвезде Клер Камински, которую, как он слышал, угораздило однажды выйти замуж за такого хлыща. По неясной для Курочкина причине эффектные длинноногие шатенки наподобие этой Клер вечно выбирали себе в спутники жизни таких вот усмешливых спортивных негодяев, чтобы те потом устраивали бедняжкам сцены и скупердяйничали при покупке новых «Роллс-Ройсов» и бриллиантовых колье…

Услышав призыв боевой трубы, Валентина бросила на полуслове обличительный монолог и сразу заторопилась в столовую, на телесвидание к своему любимому Брюсу. По пути она ловко выхватила из-под раковины помойное ведро, брезгливо смахнула туда пузырек с буйным уфимским слабительным, после чего сунула пластмассовую дужку ведра Курочкину.

– Иди вынеси мусор, – приказала она мужу, всем корпусом оттесняя его к выходу из кухни и дальше, к двери. – Видишь, ведро полно? А ну-ка, марш-марш!

– Но… – вякнул было Дмитрий Олегович. Он намеревался напомнить, что выносил ведро только вчера вечером. Он хотел объяснить, что из-за горсточки картофельных очисток, пакета из-под молока и аптечной склянки глупо спускаться во двор, долго обходить автостоянку, продираться сквозь зеленые насаждения к переполненным до краев вонючим металлическим контейнерам. В конце концов, время терпит. И, между прочим, у него, у Курочкина, осталась еще одна срочная серия опытов важного народнохозяйственного значения, за которые, кстати, ему вполне реально светит премия. То есть не ему лично, а всей их лаборатории, но поскольку Дмитрий Олегович – полноправный член коллектива, то он может рассчитывать на определенную часть этой премии. Конечно, в том случае, если НИИфармахим не обойдет их НИИЭФ на повороте…

Тут Курочкин заметил, что давно уже стоит на лестничной клетке с ведром в руке и обращается с разъяснениями к крепко запертой двери. За дверью шла оживленная пальба: пока Курочкин распинался о своих правах и обязанностях, Брюс Боур, должно быть, уже пристрелил нескольких человек. Во время демонстрации фильма Валентина предпочитала включать звук на полную мощность. Она уверяла, что это хоть немного отвлекает ее от пошлости быстротекущей жизни. Когда дело касалось любимых Валентининых вещей – будь то телесериал или годовой баланс, – супруга умела выражаться поэтично.

Что ж, делать нечего. Дмитрий Олегович подхватил ведро и стал спускаться вниз по лестнице. На площадке второго этажа он остановился, прислушался. Из-за дверей нескольких квартир слышались те же выстрелы. Соседи, как и его Валентина, не упускали возможности поглядеть и утренний повтор дурацкого сериала; словно бы они все надеялись, что утром их драгоценный Брюс ухлопает еще пару контрабандистов и соблазнит еще десяток-другой доверчивых фермерских вдов. Воровато оглянувшись, Курочкин выудил из ведра приговоренный к выбросу пузырек со слабительным «Цоппи» и поглубже упрятал в брючный карман. Когда он вернется, Валентина будет слишком занята телевизором, чтобы его обыскивать. Следовательно, у Дмитрия Олеговича будет время спокойно перепрятать пузырек в пределах собственной квартиры: два эксперимента с этими неправильными таблетками еще дожидались своего часа.

Совершив маленькое семейное преступление, Курочкин почувствовал себя гораздо увереннее. Поигрывая полупустым ведерком, Дмитрий Олегович неторопливо вышел во двор и зашагал мимо автостоянки. Вокруг было пустынно, – должно быть, все смотрели кино. Только бородатый Мокеич, сосед из шестого подъезда, уныло возился со своей зеленой «Нивой». Машина формально принадлежала его теще, которая еженедельно принимала у зятя рапорты: в порядке ли ходовая часть, не стучит ли кардан, не облысела ли, не дай бог, резина. Мокеич покорно рапортовал.

– Привет! – сказал Курочкин, подходя. – Готовишься к очередному докладу?

– Привет… – печальным голосом ослика Иа-Иа ответил Мокеич. – Вроде того. Аккумулятор, что ли, подсел. Ольга Игоревна выражала беспокойство.

Ольгой Игоревной звали тещу, владелицу «нивки».

– Как поживает ваш рейтинг? – привычно полюбопытствовал Курочкин. Мокеич работал на телевидении, оператором в программе «Лицом к лицу». От колебаний таинственного рейтинга у них там зависела оплата труда.

– Не растет, – озабоченно сообщил Мокеич. – И даже падает. А когда мы совпадаем с этим чертовым сериалом, – так просто беда, все на него переключают… Хоть бы его шлепнули поскорее, этого шерифа!

– Давно пора, – поддакнул Дмитрий Олегович, радуясь, что нашел в Мокеиче союзника. Только за пределами квартиры Курочкин мог безбоязненно не одобрять Брюса Боура: в присутствии Валентины это было чревато серьезными семейными осложнениями. Внеочередной ссылкой к вонючей мусорке он бы тут не отделался…

– А ты опять мусор выносишь? – с сочувствием спросил Мокеич, мельком глянув на пластмассовое ведро. – Супруга терроризирует?

– Да нет, – храбро соврал Курочкин. – Просто прогуливаюсь, вроде утреннего моциона. – Махнув рукой, Дмитрий Олегович свернул на узкую тропку, протоптанную среди зеленых насаждений. Баки для отходов расположены были почему-то и далеко, и неудобно. Всякий раз, продираясь сквозь насаждения, Курочкин подозревал, что домоуправление состоит в тайном сговоре с Валентиной. И ведь была когда-то у Курочкина возможность получить квартиру в девятиэтажке, с мусоропроводом! Впрочем, тогда бы супруга придумала что-нибудь другое. Большее из двух зол.

Оба контейнера, как всегда, благоухали и были наполнены под завязку. Вчера Курочкину удалось еще кое-как опорожнить ведро, но сегодня даже смятый молочный пакет сизифовым камнем упрямо скатывался к подножию мусорной горы. Можно было, правда, высыпать все сбоку, у стенки контейнера, однако Дмитрий Олегович не желал уподобляться прочим неряхам. Он знал, что здесь неподалеку, метрах в ста пятидесяти, укромно расположен еще один мусорный бак – вместительный, чистый, большинством из соседей еще не замеченный. Этим элитным контейнером для отходов пользовалась близлежащая российско-американская фирма, торгующая не то телевизорами, не то компьютерами. Раза два или три Курочкин вот так же втихомолку разгружал свое ведерко в чужой ящик, всякий раз поражаясь, до чего аккуратный и опрятный мусор сюда складывают. Даже смятые банки из-под кока-колы – и те, упакованные в полиэтиленовый пакет, выглядели изящно, хоть в музей современного искусства их представляй. Однажды Дмитрий Олегович заметил в ящике почти целую, только слегка искривленную, настольную лампу и (чего греха таить!) прихватил ее домой для своей лаборатории в чулане. Другой раз ему попалась чуть выщербленная фарфоровая емкость, идеально подходящая для работы с кислотами… Валентина ни рубля из семейного бюджета не выделяла для обустройства его мини-лаборатории, зато на какой-нибудь таймер, зовущий к телевизору, в том же семейном кошельке отыскивались средства… Конечно, разве можно пропустить очередную серию?

Курочкин добрел со своим ведром до чужого контейнера и для порядка осмотрелся: не идут ли фирмачи? Предосторожность эта была в принципе излишней. По воскресеньям контора не работала, и здесь, среди зелени, никого и быть не могло. Разве что другой такой же хитрун из курочкинской пятиэтажки… нет, пусто. Кто не смотрит кино, тот еще дрыхнет. Дмитрий Олегович ссыпал из ведра свою жалкую кучку мусора и, любопытства ради, пошарил одной рукой среди пустых картонных коробок. По теории вероятности интересные находки человеку должны попадаться не каждый день и даже не раз в неделю. Но только нашей реальной жизни давно уж наплевать на всякую теорию. Поэтому в самом углу контейнера, под слоем аккуратно сложенных прошлогодних «Коммерсантов» и тремя пластинками белого упаковочного пенопласта, Курочкин нашел небольшую серую коробочку с короткой антенной.

Какой-то балбес выкинул чрезвычайно дорогую штуку – сотовый телефон.

Дмитрий Олегович знал, что нынешние богатые люди предпочитают лишь новенькие вещи без единого пятнышка или царапины. И все же на месте бывшего хозяина этой дорогостоящей игрушки он не стал бы расставаться с ней из-за пары неглубоких вмятин на корпусе. Даже если предположить, что аппарат перегорел и абсолютно неисправен, внутри могли сохраниться множество полезных деталей…

Словно бы в доказательство того, насколько много полезного еще осталось внутри телефона, серая коробочка неожиданно издала громкое «Тр-р-р-р!». Замигала зеленая кнопка на корпусе. От неожиданности Курочкин выпустил из пальцев оживший телефон, и тот при падении мягко стукнулся о пенопласт, не переставая при этом тарахтеть. Заинтригованный и немного испуганный Дмитрий Олегович вновь завладел коробочкой, нажал кнопку и сказал:

– Алло!

– Сорок восьмой? – тревожно спросили в трубке.

– Да, – чисто автоматически ответил Курочкин, действительно родившийся в тысяча девятьсот сорок восьмом году. Девятого апреля.

– Слава богу! – облегченно вздохнул голос в трубке. – Мы уж боялись, что вы не придете… Выходите на Варшавское шоссе, мы ждем вас в голубом «БМВ». Пожалуйста, поторопитесь.

– Минутку, – озадаченно проговорил Курочкин. – Вы меня не так поняли. Тут какое-то недоразумение…

– То есть как? – в свою очередь удивился голос. – Вы разве сейчас не стоите с телефоном в руках возле мусорного контейнера?

– Стою, – признал Курочкин. – Но…

– Тогда ждем вас на шоссе, – не дал ему договорить голос в трубке. – Все детали обсудим в машине, мы и так опаздываем… – Телефон пискнул и отключился так же внезапно, как и включился. Потому-то Курочкин не успел растолковать собеседнику, что произошла очевидная ошибка. По-хорошему следовало бы никуда не впутываться, а просто зашвырнуть серую коробочку обратно в контейнер и поскорее возвращаться домой, к Валентине. Однако Дмитрий Олегович представил, как незнакомые люди в голубом «БМВ» сейчас ждут его, нервничают, поглядывают на часы – и ему тут же стало неловко. Пожалуй, надо бы действительно выйти на шоссе и предупредить людей о возникшей путанице.

Курочкин припрятал свое пластмассовое ведро в кустах возле контейнера и, немного поплутав среди зеленых насаждений, выбрался на шоссе. Не прошло и пяти минут, как ему действительно попался на глаза голубой автомобиль с латинскими буквами BMW, припаркованный у обочины.

– Наконец-то! – радостно воскликнул лоснящийся крепыш в серебристом костюме, как только Курочкин открыл дверцу. Кроме серебристого, как хек, крепыша, в салоне находились водитель и еще один плотный господин в черном костюме. Дмитрию Олеговичу отчего-то сразу не понравились выражения лиц серебристого, черного и водителя, хотя на этих лицах не было даже намека на какую-либо угрозу.

Напротив, все трое разглядывали Курочкина с некоторой опаской.

2

Курочкин и сам не понимал, как очутился на заднем сиденье машины, рядом с господином в черном костюме. Из двадцати четырех кадров киноленты, составляющих секунду, неизвестным образом вырезали кадров двадцать. Только что Дмитрий Олегович стоял у открытой дверцы «БМВ» и открывал рот, намереваясь покончить с недоразумением, – и вот он уже едет в неизвестном направлении и в подозрительной компании. От черного костюма соседа вовсю несло дорогой французской парфюмерией, хотя и отнюдь не первосортной: все конкуренты мадам Коко Шанель злоупотребляли альдегидами – аромат получался стойкий, но слишком едкий: то, что годилось когда-то для производства уротропина, для любых одеколонов было чрезмерно. Злоупотребление парфюмом такого качества грозило человеку всевозможными аллергиями, частичной утратой обоняния и различными стрессами. Один из таких стрессов уже сейчас переживал сам Дмитрий Олегович, поскольку запах от соседа поначалу мешал ему элементарно сосредоточиться.

Тем временем серебристый хек на переднем сиденье болтал без перерыва, то и дело поворачивая лоснящуюся физиономию к Курочкину. Вероятно, этот крепыш порядком намолчался, пока дежурил возле безответной телефонной трубки, и теперь компенсировал себе вынужденный перерыв в разговоре: так люди, уходящие с берега диеты в свободное гастрономическое плавание, решают ни в чем своему желудку не отказывать. Гулять – так гулять, тащи сюда поросенка с хреном, и творожники, и мармелад! Будем немедленно жрать все без разбора.

Сперва болтливый хек опрокинул на Дмитрия Олеговича лавину сведений о сегодняшней погоде в центральной части Москвы, с непонятным воодушевлением перечисляя цифры температуры, проценты влажности воздуха и метры-в-секунду скорости ветра. Особую радость у лоснящегося крепыша почему-то вызывал заурядный – для этого времени года – факт хорошей видимости. Он несколько раз важно повторил слова про эту несчастную видимость и каждый раз со значением поглядывал на Курочкина, следя за его реакцией. Словно бы Курочкин лично заказал серебристому крепышу на сегодня только ясную и теплую погоду, пообещав в случае неисполнения суровые репрессии, и хек, извертевшись на сковородке, дозвонился-таки до канцелярии Ильи-пророка и выполнил заказ. На несколько минут в голову Дмитрия Олеговича даже забрела безумная мысль о том, что экипаж голубого «БМВ» – передвижная бригада московских синоптиков, которая с помощью сотовых телефонов отлавливает по городу ничего не подозревающих граждан и насильно пичкает их прогнозом погоды. А потом выставляет им обалденные счета с надбавками за скорость, за срочность, за комфорт, за экспресс-услуги. Типа международного секса по телефону только вместо секса – сводки о температуре и влажности воздуха.

Дмитрий Олегович, завороженный своей версией, уже собирался было объяснить серебристому синоптику, что его крайне скудный семейный бюджет не позволяет ничего свыше обычной сводки погоды по радио «Эхо столицы» и секса с законной женой Валентиной раз в неделю (а если повезет – то и реже). Однако лоснящийся хек с переднего сиденья неожиданно сам переключился на другую тему и принялся расхваливать Курочкину какую-то квартиру на Тверской, из окон которой открывается-де замечательный вид на Пушкинскую площадь – на памятник Пушкину, кинотеатр «Россия» и фонтан. И этот, мол, вид в сочетании с небольшими метрами-в-секунду скорости ветра и низкой влажностью должен был, оказывается, очень понравиться Курочкину.

«Никакие они не синоптики! – испуганно подумал Дмитрий Олегович. – Типичные торговцы недвижимостью. Но я-то, я-то им зачем?»… Вид во двор из собственного окна Курочкина вполне устраивал, но, если бы и не устраивал, деваться было некуда. Даже если бы они с Валентиной разом впали в помешательство, продали бы все нажитое имущество, включая телевизор и таймер, продали бы свою двухкомнатную квартиру в хрущевской пятиэтажке на улице Автозаводской и заняли в долг у родственников, – и то денег этих никак не хватило бы на покупку и десяти квадратных метров в доме на Тверской. Очень уж престижный район, для самых новейших русских.

– Теперь об оплате, – чуть понизив голос, произнес серебристый болтун. – Как мы знаем, сумма вас устроила…

«Какое там устроила! – мысленно возопил Курочкин. – Вы меня с кем-то перепутали, мне не нужна квартира с видом на памятник! Отпустите меня, я совсем не новый, а уже довольно немолодой и потрепанный русский!»…

Вслух же все его эмоции воплотились в короткое междометие «Э-э!», которым он попытался вклиниться в поток красноречия серебристого торговца недвижимостью.

– Да-да, – подхватил серебристый, очевидно, приняв сдавленное «Э-э!» за знак согласия. – С деньгами мы поступили именно так, как нас попросили ваши посредники. Половина всей суммы уже переведена в Баден на анонимный счет, а вторая половина будет вас дожидаться в Пярну через два дня. Если, конечно, все пройдет нормально…

«ЧТО пройдет нормально? – мысленно ужаснулся Курочкин. – Кто вы такие?!» На словах же ему не удалось продвинуться дальше сдавленного «Ы-ы»!

Как видно, последнее междометие Дмитрия Олеговича в салоне «БМВ» было воспринято как выражение недовольства. Приторно-ароматный черный господин быстро отодвинулся на край сиденья и как-то съежился: серебристый крепыш, рискуя вывихнуть шею, завертел головой, стараясь поймать взгляд Курочкина.

– Что вы, что вы! – проговорил крепыш, виноватым жестом прижимая руки к груди. – Вы меня просто не так поняли! Мы знаем, вы мастер, профессионал своего дела, другого нам и не надо… Ваш камуфляж, – серебристый осторожно ткнул пальцем в направлении курочкинских домашних брюк, – просто великолепен. Все продумано до мелочей, человек толпы – да и только. Такой зачуханный интеллигент из НИИ, покладистый трудяга и примерный семьянин. И никто не подозревает, что на самом деле…

– Ы-ы! – обидчиво повторил Дмитрий Олегович. Несмотря на необычность ситуации, в которую он попал, Курочкин почувствовал себя уязвленным. То, что серебристый крепыш с оскорбительным высокомерием счел камуфляжем, и было настоящим Курочкиным.

– Все-все, молчу, – серебристый хек вновь приложил руки к груди. – Только о деле. Мы все приготовили, ваш инструмент уже получен и дожидается вас… Сегодня же и сможете приступить.

Курочкин обмер. Услышанное слово посеяло в его душе очень нехорошее предчувствие.

– Инстру… мент? – наконец-то членораздельно смог выговорить он.

Серебристый решил, будто опять сморозил глупость и опять невольно обидел привередливого гостя.

– Я, наверное, не так выразился, – мигом поправился он. – Я имел в виду ваше… оборудование… То есть ваше приспособление… Ну, эту вашу штуку с оптическим прицелом.

3

Террорист из Курочкина был – точь-в-точь, как из утюга – чемпион по плаванию. Его взаимоотношения с огнестрельным оружием всегда приводили к сокрушительным последствиям: и для Курочкина, и для оружия. Еще в школе, на уроке начальной военной подготовки он умудрился быстрее всех в классе разобрать автомат Калашникова, – но так, что потом обратно собрать его не смог уже никто (даже у искушенного в этих делах военрука при каждой новой сборке оставались почему-то лишние детали, причем каждый раз – разные). На военных сборах после пятого курса института будущий лейтенант медицинской службы Дима Курочкин прославился тем, что во время сдачи норматива из пистолета Макарова четыре пули доблестно отправил в «молоко», а пятой едва не прострелил собственную ногу, нажав на спуск десятью секундами раньше, чем следовало бы. Ногу спасла лишь поломка пистолета, который, по счастью, заклинило сразу после четвертого выстрела. Все дальнейшие попытки починить «макаров» оказались тщетными – оружие было безнадежно испорчено. На Диму, отправленного в бессрочный наряд по уборке территории, приходили посмотреть едва ли не все офицеры части, от прапорщика до генерал-майора. Последний, по слухам, не поленился съездить в город, к тому самому конструктору Николаю Федоровичу Макарову, и показать ему поломку. Курочкину потом рассказывали по секрету, будто бы знаменитый оружейник долго вертел в руках пистолет его имени, потом сухо спросил, в каких войсках предполагает служить провинившийся курсант, и пришел в полный восторг, выяснив, что виновник – студент-медик, который, вероятно, после своего института в армии служить вообще не будет, а следовательно, не будет и допущен ни к какому стрелковому оружию. Во всяком случае, в мирное время. «Лишь бы не было войны», – будто бы сказал генералу на прощание пистолетный конструктор, хотя Дмитрий Олегович и по сей день не понимал, какая может быть связь между его давней оплошностью и пожеланием мира во всем мире. Впрочем, он и сам не испытывал потребности брать в руки оружие, вполне удовлетворяясь микроскопом. Только один раз, уже в середине 80-х, друзья зазвали его на охоту и вручили ему старенькую «тулку». О тех двух днях на лоне природы у Курочкина остались самые скверные воспоминания. Мало того что он в первый же день заблудился, утопил в болоте термос (за него потом ему от Валентины влетело отдельно!) и напоролся в одиночку на медвежью берлогу, – он еще и каким-то образом просочился сквозь колючее заграждение охраняемой спецзоны, миновал всех бдительных егерей и гэбистов в маскхалатах и несколько часов бродил с ружьем в окрестностях охотничьего домика одного из членов Политбюро. В конце концов Дмитрий Олегович сам заметил среди стволов какого-то штатского и вверг того в полную прострацию вопросом, где тут поблизости остановка пригородного автобуса на Москву. Прибежавшие охранники сперва приняли Курочкина за вооруженного злоумышленника, однако, рассмотрев его хорошенько, тут же отпустили Дмитрия Олеговича восвояси. Даже не конфисковали у него «тулку», которую, правда, он все равно забыл на обратном пути в автобусе. Кстати сказать, эпизод с охотничьим домиком был в биографии Курочкина единственным случаем, когда серьезные люди сочли его (пусть и ненадолго) способным на теракт. Единственным случаем – до сегодняшнего дня…

Курочкин заерзал на сиденье машины, искоса глянул в окно, пытаясь понять, по каким московским улицам они сейчас проезжают. Острое желание поскорее просветить своих новых знакомцев насчет происшедшего досадного недоразумения, после слов про оптический прицел как-то сразу испарилось. Фармацевту в его положении, мягко говоря, не поздоровилось бы. Дмитрий Олегович сообразил, что пока правильнее будет еще некоторое время побыть наемным убийцей, а там видно будет. Раз уж он сам по глупости опять угодил в какую-то заварушку, то не худо бы сначала выяснить, что к чему.

О методике политических покушений Курочкин знал очень немного – по преимуществу, в скромных пределах сюжета детективной книжки под названием «Мишень» некоего Георгия Черника. Книжку эту Курочкину притащил однажды его институтский приятель Сережа Солопов, который, даже став солидным Сергеем Александровичем и заведующим кафедрой гангрены, не перестал увлекаться подобной макулатурой и усердно пичкал ею друзей. На обложке опуса Г. Черника багровела Кремлевская башня, превращенная художником в мишень, а в самой книжке речь шла о том, как одна ужасно тайная организация вознамерилась устроить покушение на президента США, не больше и не меньше. Для убийства был нанят за большие деньги крупный международный террорист Карлос Кугель, который вплоть до середины романа все подбирался да подкрадывался к американскому президенту и только ближе к концу произведения решил его угробить не в Америке, а в Москве, куда беспечный президент хотел приехать на важную встречу во имя мира и прогресса. В Москве же Кугелю оставалось лишь изготовиться для стрельбы, зарядить винтовку – и прости-прощай мир и прогресс… По роковому стечению обстоятельств, Курочкин так и не узнал, чем же закончилась охота террориста за президентом: буквально страниц за двадцать до конца романа, когда злодей Кугель только-только пристроился взять американца на мушку, книжку отобрала Валентина. Мужу она ехидно напомнила об обязанностях кандидата медицинских наук читать книжки в первую очередь по медицинским наукам, а уж если Дмитрию Олеговичу совсем нечем заняться, то пусть он, например, сходит в магазин, спустится в подвал за картошкой или, на худой конец, вынесет мусор. Сама же Валентина преспокойно прочла роман писателя Черника от начала до конца и затем отнесла его к себе на работу, кому-то из подруг в бухгалтерии, где книжка, к тихой досаде Курочкина, так и сгинула.

Тем не менее даже прочитанных страниц с лихвой хватило Дмитрию Олеговичу, чтобы понять: от него ждут удачного покушения на какую-то крупную политическую фигуру. Интересно только, на какую именно? Президент США, вопреки прогнозам автора романа «Мишень», не собирался в ближайшие дни покидать свой Белый дом и отправляться в Москву. Зато как раз сегодня в утренних новостях по радио Дмитрий Олегович очень кстати услышал о визите в нашу столицу пестрой компании из американских сенаторов, деятелей культуры и бизнесменов во главе с госсекретарем США мистером Ламбертом. Как понял Курочкин, госсекретарь мистер Ламберт собирался встречаться на высшем уровне с господином премьером-министром России Мироновым и подписывать какие-то новые совместные документы в пользу мира и прогресса. «Знаем мы эти совместные документы! – хмуро заметила супруга Валентина, которая тоже слушала радио. – У нас в издательстве Сашка Маков тоже мотается то в Самару, то в Тверь, то аж в Сыктывкар, и тоже потом привозит оттуда полный портфель всяких бумажек. Это у него называется – оправдать командировочные. Но мы-то в бухгалтерии понимаем, какого черта ему на месте не сидится! Дома – жена и дети, а в командировках – пьянки-гулянки, танцульки-девочки. Как же: гость из Москвы прибыл!» Сказав это, супруга ожесточенно зазвякала посудой. Дмитрий Олегович однажды видел развеселого Макова, и ему сразу стало обидно за американца. Он уже собирался осторожно возразить в том смысле, что госсекретарь США – наверняка человек серьезный и деловой, и в Москве ему будет не до танцулек с девочками. Однако через секунду он быстро утопил в глотке кефира повисшее на кончике языка возражение. Поскольку репродуктор сей же момент жизнерадостно объявил, что по случаю высокой встречи сегодня днем в центре столицы намечены народные гулянья с участием премьера, важного американского гостя и всех прочих подваливших в Москву членов заокеанской делегации…

Голубой «БМВ» тряхнуло на внезапной колдобине. Курочкин, подпрыгнув на сиденье, невольно чертыхнулся. Господин серебристый хек с переднего сиденья, который за неимением лучших тем вновь завел унылую бодягу про скорость ветра и влажность воздуха, тотчас же предупредительно повернул свою голову к Курочкину и поинтересовался:

– У вас какие-то вопросы, уважаемый Сорок Восьмой?

Дмитрий Олегович отрицательно помотал головой, хотя вопросы были. Курочкину, ставшему Сорок Восьмым, очень хотелось, к примеру, узнать: кого же он подрядился сегодня укокошить – госсекретаря Соединенных Штатов, нашего премьер-министра или их обоих вместе?

4

Квартира в доме номер девятнадцать по улице Тверской имела множество неоспоримых достоинств и всего один недостаток – ее размер. Она показалась Курочкину какой-то непропорционально, вызывающе большой. Слишком огромной для киллера, привыкшего к спартанской обстановке. По крайней мере, из книжки Черника Дмитрий Олегович почерпнул, что квартира, снимаемая наемным убийцей для подготовки к теракту, бывает обычно гораздо компактнее. Тот же Карлос Кугель, намереваясь застрелить президента, ютился в чердачной каморке на самой верхотуре дома-башни на Котельнической набережной и ничуть не жаловался на тесноту. То есть, может, он и жаловался на последних двадцати недочитанных страницах романа на приступы клаустрофобии, зато не рисковал заблудиться в собственных апартаментах. Здесь же, на Тверской, при желании нетрудно было бы расквартировать со всеми удобствами не меньше взвода опытных террористов, а не одного лишь Курочкина, только-только начинающего карьеру киллера.

Сперва Дмитрию Олеговичу показали ванную и туалет, общая площадь которых несомненно превышала весь скромный метраж квартиры Курочкиных на Автозаводской. В одном лишь туалете, облицованном нежным голубоватым кафелем, разместилось бы не менее четырех курочкинских домашних лабораторий, вместе взятых, – и притом безо всякого ущемления прав царственного унитаза. Особенно понравились Дмитрию Олеговичу мощные глухие двери и дверные задвижки, вполне подходящие и для банковских сейфов. Здесь можно было бы запросто запираться от Валентины и, прикрываясь желудочными хворями, проводить свои опыты. Как с применением термостата, так и без. Хотя, вдруг сообразил Курочкин, и Валентина во время ссор могла бы сколько угодно запирать его снаружи, превращая место общего пользования в комфортабельную тюремную камеру. Ей это ничего не стоит сделать, уж Курочкин-то прекрасно знает… Дмитрий Олегович с видом заправского ревизора спустил воду в унитазе, постоял, послушал, а затем так же внимательно проинспектировал обширную ванную комнату. Здесь тоже было все в полном порядке. Горячая и холодная вода лилась, соответственно повинуясь кранам с красной и синей отметинами; полотенце на вид было свежим, дверные задвижки исправно функционировали внутри и снаружи (Курочкин щелкнул, проверил) и даже резиновый коврик у подножия ванны радовал глаз прихотливым многоцветным орнаментом.

– Коврик… да-а… – пробормотал Дмитрий Олегович, чтобы уж совсем не молчать во время экскурсии.

Хек в серебристой чешуе судорожным движением выхватил из кармана записную книжечку, мгновенно пролистал ее и, виновато потупившись, признал:

– Упущение. Поскольку расцветка не была заранее оговорена в контракте, я взял на себя смелость… Мы сию же секунду уберем…

По всей видимости, этот Сорок Восьмой был на редкость избалованным и капризным наемным убийцей – в отличие от книжного Карлоса Кугеля, который во время РАБОТЫ довольствовался циновкой, носовым платком и армейской флягой с водой. Либо писатель Черник паршиво разбирался в киллерах, либо Сорок Восьмой представлял собой некое исключение из правил. В любом случае, решил про себя Курочкин, надо быть очень внимательным: если его разоблачат, то утопят в этой же ванне. И полотенце с ковриком не помогут.

– Все в порядке, – поспешил успокоить серебристого Дмитрий Олегович. – Нормальная расцветка, мне подходит.

Поняв, что рекламаций не будет, серебристый облегченно вздохнул и провел Курочкина на кухню. Дмитрий Олегович порадовался, что супруга Валентина сейчас не видит всего этого кафельно-пластмассово-хромированного великолепия, а то бы она, пожалуй, насмерть замучила Курочкина упреками в том, что он – безнадежный кандидат медицинских наук, а не преуспевающий наемный убийца. «Обалдуй! – почти явственно услышал Дмитрий Олегович. – Выучился бы на приличного киллера – и жили бы по-людски!» Курочкин даже вздрогнул и потряс головой, отгоняя фантастическое видение. Серебристый экскурсовод, чутко следивший за выражением лица гостя, тут же встревожился.

– Что-нибудь не то? – мигом осведомился он, вновь выхватывая записную книжечку.

По мнению Дмитрия Олеговича, все было то, даже с избытком. Но если этот Сорок Восьмой и в самом деле такой привереда, то следовало бы поддержать марку и навести хоть какую-нибудь критику.

– А вот… – начал Курочкин и остановился, не зная, что сказать. В голову лезла только какая-то чушь о плохо закрытом кране или о косо висящем на гвоздике посудном полотенце. Для Валентины и то и другое было бы серьезным нарушением порядка, но для наемного убийцы, обозревающего штаб-квартиру, такие мелочи все-таки могли показаться чрезмерными.

К счастью, серебристый сам пришел на помощь.

– Не беспокойтесь, мы не забыли, – деликатно проговорил он, доставая из одного шкафчика приземистую алюминиевую миску, а из другого – пестрый пакет с иностранной надписью. – Кис-кис-кис… Кошечка, птички, икебана – все, как вы просили…

На зов в кухню явился здоровенный рыжий котяра и стал деловито ждать, пока серебристый вскроет пакет и высыпет в миску порцию бежевых катышков. Должно быть, Сорок Восьмой питал слабость к домашним животным и перед терактом умиротворялся в их компании.

– Он будет ЭТО есть? – с некоторым сомнением осведомился Дмитрий Олегович. На вид катышки казались совсем несъедобными. На месте котяры он бы сам предпочел рыбку или колбасу.

– Научно разработанный рацион, – объяснил серебристый. – Мэйд ин Ю-Эс-Эй. Здоровый кот без всяких хлопот. Вчера трескал как миленький и облизывался.

Рыжее создание тем временем лениво сжевало пару катышков, потом наступило лапой на край миски, опрокинуло на пол весь научно разработанный рацион и, брезгливо переступая лапами, покинуло кухню.

– Наелся уже, мой хороший, – вымученно засмеялся серебристый. – Вы не поверите, такой проныра, ха-ха… – Похоже, он с трудом сдерживался, чтобы не броситься в погоню за рыжей сволочью и накормить кота с применением грубой силы.

Пытаясь сгладить возникшую неловкость, Дмитрий Олегович счел нужным напомнить о прочем обещанном ассортименте – птичках и икебане. Вообще говоря, Курочкин весьма приблизительно знал, что означает последнее слово. Кажется, что-то японское и безобидное, типа цветов или камушков.

– Пожалуйста, пожалуйста, господин Сорок Восьмой, – засуетился экскурсовод и бросился прочь из кухни, стараясь не наступить на раскатившиеся по всему полу шарики кошачьего корма Мэйд ин Ю-Эс-Эй. Дмитрий Олегович двинулся следом за ним. Научный рацион для рыжего проныры противно скрипел и перекатывался под подошвами, отчего Курочкин пару мгновений всерьез рисковал шмякнуться на пол в неподобающей киллеру позе. Наодеколоненный господин, маячивший сбоку, вовремя подставил плечо и спас рейтинг мнимого Сорок Восьмого от неминуемого падения.

– Благодарю, – коротко сказал Дмитрий Олегович, преодолев опасную зону. Возможно, настоящему киллеру следовало бы не благодарить, а сердито распечь провожатых, однако роль капризного наемного убийцы пока еще не очень удавалась Курочкину. Он предпочел лишь недовольно сдвинуть брови.

– Виноват, накажем, – быстро откликнулся наодеколоненный господин в черном, оставив Курочкина только гадать, кто же именно может подвергнуться наказанию: серебристый коллега, допустивший оплошность, сам рыжий кот или американцы, производящие на свет эти скрипучие шарики? Задумавшись, Дмитрий Олегович пропустил момент, когда к их компании присоединилась еще четверка неразговорчивых гоблинов, – должно быть, из числа охранников квартиры; и именно в таком составе они уже всемером вступили в комнату с икебаной и птичками. Икебана порядком разочаровала Курочкина. На длинной лавке, покрытой шелковым покрывалом, выстроилось в ряд примерно с десяток разнокалиберных ваз и кувшинов, в которых были понатыканы чахлые букетики, не больше пяти цветочков в каждом. Преобладали унылые желтые и лиловые краски.

– Это – для созерцания, – доложил серебристый. – Согласно контракту.

Дмитрий Олегович сразу догадался, что на цветах здешняя команда здорово сэкономила и вместо роз или хотя бы гвоздик насовала в вазы какие-то копеечные растения, сорванные на ближайшем пустыре. Впрочем, в его положении глупо было скандалить; он ограничился только просьбой убрать из крайней вазы пару совсем уж завядших цветов.

– Убрать? – с сомнением переспросил серебристый и полез в свою записную книжку. – Но…

– Делай, что говорят! – прошипел из-за спины Курочкина наодеколоненный господин, который пахнул, как сто букетов, вместе взятых, и, видимо, поэтому имел право отдавать приказы.

Серебристый послушно щелкнул пальцами. Ближайший гоблин из охраны приблизился к вазе и здоровенными пальцами начал прореживать букет. Курочкин заметил, что гоблин, помимо чахлых, попутно выдернул еще и нормальный цветок, и в результате этого оставшийся букет стал выглядеть совсем уж по-сиротски. «Ладно, – подумал Дмитрий Олегович, – для созерцания сойдет и так. Тем более японцев среди нас нет»…

– А вот это – соловьи, – сообщил серебристый хек и выкатил на середину комнаты здоровенную клетку, накрытую темной тряпкой. – Две штуки, согласно контракту. Для успокоения нервов… Чтоб рука не дрогнула, – прибавил он, вежливо хихикнув.

Как только тряпка была снята, неподалеку от клетки сразу же нарисовался рыжий котяра и принялся с живейшим интересом разглядывать пленных пташек. Интерес был не гастрономический, а скорее спортивный: два нахохлившихся серых комочка едва ли выигрывали сравнение с калорийным кошачьим кормом американского производства.

– Пойте! – скомандовал серебристый и побарабанил по прутьям. – Ну, давайте, сволочи, чирикайте…

Соловьиная пара явно вознамерилась устроить забастовку. Птицам было все равно, успокоятся нервы у киллера Сорок Восьмого или нет, дрогнет его рука или не дрогнет. Природа, посаженная за решетку, отважно безмолвствовала.

Дмитрий Олегович почувствовал себя крайне неловко.

– Раз не поют пока, так и бог с ними, – примирительно сказал он. – Может, они сегодня не в голосе… Я пока посозерцаю… – С этими словами он уставился на чахлые букетики, которые почему-то настраивали его теперь на самые печальные японские размышления. О жертвах Хиросимы, например.

– Сейчас они у меня будут в голосе, – мрачно пообещал серебристый. – Привыкли, халтурщики, только под фанеру петь…

Когда Курочкин оторвался от созерцания десятка дохлых букетиков и бросил взгляд на клетку, серебристый хек-экскурсовод уже настраивал портативный магнитофон. Еще несколько секунд – и из портативных динамиков полились нежные птичьи рулады. Понукаемые тихой руганью серебристого и сильными ударами по прутьям клетки, соловьи смирились. Петь они не начали, но, по крайней мере, стали время от времени разевать свои клювики под звуки фонограммы. Если сильно не присматриваться, могло показаться, будто соловьи, наконец, засвистели сами. Вид у соловьев-эстрадников был самый жалкий и подавленный.

– Хорошо, хорошо, достаточно, – поспешил закруглить концерт Дмитрий Олегович. – Рука не дрогнет, честное слово.

Серебристый моментально прекратил барабанить по клетке и вырубил магнитофон. Соловьи, словно неопытные вокалисты, еще несколько секунд пооткрывали свои клювики вхолостую, а затем догадались, что концерт окончен.

– Они и сами могут, когда захотят, – виновато сообщил серебристый. – Просто посторонних стесняются. Очень нервные, подлецы…

Рыжий кот согласно мяукнул.

– Хотите погладить его? – внезапно спохватился серебристый. – Эй, кис-кис, сюда, зверюга…

– Чуть позже, – отказался Дмитрий Олегович. Он не был уверен в добрых намерениях рыжего котяры. У икебаны, по крайней мере, не было острых когтей.

– Тогда продолжим осмотр, – с облегчением произнес серебристый. Возможно, и у него были тайные сомнения, согласится ли рыжая зверюга подвергаться поглаживанию. Вид у кота был чересчур уж независимый.

Следующая комната отличалась от предыдущей отсутствием икебаны в кувшинчиках и присутствием компьютера на маленьком столике возле окна. К столику был пододвинут табурет. На экране монитора вспыхивали и гасли созвездия.

Серебристый экскурсовод вновь повелительно щелкнул пальцами, и уже другой гоблин-охранник присел на табурет, с удовольствием забарабанил по клавишам. На экране высветилась непонятная английская надпись, в недрах машины заиграла тяжелая металлическая музыка, после чего вместо надписи явилось какое-то страшилище.

– Как вы и заказывали, господин Сорок Восьмой, – объявил серебристый, косясь одновременно и на экран, и на страничку своей записной книжицы. – Игра «Смертельный комбат», последняя версия. Для поднятия тонуса перед АКЦИЕЙ…

«Согласно контракту», – мысленно закончил фразу Курочкин.

– Согласно контракту, – проговорил серебристый. – Будете проверять? Или уже в свое время?

«Смертельный комбат» на экране выглядел здоровенным мускулистым мужиком в блестящих шипастых наплечниках и нарукавниках, а также в маске, похожей на череп. Маска была отчего-то рогатой, словно бы семейная жизнь этого гиганта по непонятным причинам дала трещину, несмотря на грозный вид и груду мускулов. «Должно быть, злоупотреблял стероидами, – машинально посочувствовал „комбату“ Дмитрий Олегович. – Импотенция – беда каждого третьего культуриста»…

– Позже проверю – сказал он вслух. И добавил: – Перед АКЦИЕЙ. – Ему показалось, что так его ответ будет звучать внушительнее.

– Вы совершено правы, – одобрил серебристый. – Не будем терять времени. Двигаемся дальше.

Выходя из комнаты, Курочкин успел заметить, как гоблин, сидящий перед компьютером, с большим сожалением отлипает от монитора. Вероятно, он-то был не прочь сразиться с рогатым «комбатом» и надеялся даже его победить. В виртуальной реальности, или как ее там?…

В следующей комнате расположился мини-спортзал. Уже и без дополнительных объяснений экскурсовода в серебристом костюме Дмитрий Олегович догадался, что здесь террорист Сорок Восьмой собирался перед АКЦИЕЙ размять мышцу-другую. В соответствии с тем же таинственным контрактом. Самое сильное впечатление на Курочкина произвела здоровенная штанга в комплекте с добрым десятком чугунных блинов, которые предполагалось навинчивать на ось для дополнительного веса, – чтобы затем двигать это невозможное железо из положения лежа.

Дмитрий Олегович оценил состояние спортивных снарядов в комнате как удовлетворительное и – за недостатком времени – отверг предложение серебристого хека опробовать штангу. Серебристый, кстати, не очень и настаивал. Он лишь вполголоса поведал Курочкину, ЧЕГО им всем стоило затащить эту тяжесть на восьмой этаж и как он бесконечно рад, если этот снаряд поможет ДЕЛУ. Курочкин тут же представил себе, как серебристый и наодеколоненный господа, надрываясь, волочат на себе вверх эти ужасные килограммы, – и решил, что слова о радости есть некое дипломатическое преувеличение. Стоило привесить к штанге хотя бы половину из этих чугунных блинов – и она могла бы надежно пригвоздить к полу любого, без малейшего для того шанса поднять ее и подняться самому…

Тут Дмитрий Олегович ступил на порог новой комнаты и сразу же забыл о штанге. Ибо попал он прямо в будуар.

5

– Кровать! – горделиво пояснил серебристый экскурсовод, словно бы не надеялся, что гость сам догадается, ЧТО ИМЕННО находится перед ним. А может, серебристый просто-напросто полагал это царское ложе неким одушевленным существом, которое по правилам хорошего тона должно было быть гостю представлено.

Если бы Курочкин не знал о своем грядущем участии в неком террористическом акте, он бы заподозрил, что его готовят к подвигу на постельном поприще. Кровать тут была под стать квартире – огромная, квадратная, роскошная, этакий мягкий айсберг под зеркальным потолком, отражающим нетронутую пока белизну покрывала. Эту нетронутость даже чуть-чуть нарушать казалось опасным: в любую секунду сюда мог ввалиться сказочный Большой Медведь и с громким рыком «Кто спал на моей постели?!» наброситься на своевольника. Кстати, сказки сказками, но Курочкину не стоило бы забывать, что он тут случайно и рано или поздно может объявиться НАСТОЯЩИЙ любитель икебаны, птичек и игры в «Смертельного комбата». О подобной перспективе и подумать было страшно – лучше до поры до времени вообще не думать…

– Все сделано по вашему заказу, – масленым голосом объявил Дмитрию Олеговичу серебристый хек, кивая в сторону гигантского ложа. – У вас скоро будет возможность РАССЛАБИТЬСЯ. – Последнее слово сопровождалось легкой заговорщицкой улыбкой. Хек разве что не подмигнул Курочкину. Но однако же не подмигнул, сдержался: знал свое место.

– Отлично… – выдавил из себя Курочкин. При виде кровати его снова охватила паника. В книжке «Мишень», за которую он держался, как за единственную соломинку, убийца Карлос Кугель РАССЛАБЛЯЛСЯ перед терактом довольно однообразно, а именно – сидел на своей циновке и вовсю чистил снайперскую винтовку, добиваясь зеркального блеска ствола. Однако у киллера с именем-номером Сорок Восьмой обнаруживались другие привычки, и о них он уже успел предупредить через тех же таинственных посредников. Любопытно, есть ли у Сорок Восьмого еще какие-нибудь привычки? Например, лазить по стенам, есть человечину или смотреть сериалы по ТВ? Дмитрий Олегович постарался прогнать эти мысли прочь. Так спокойнее.

Курочкин глянул на столик рядом с кроватью, где были расставлены косметические флаконы с неведомыми иностранными этикетками и бутылочки с непонятным содержимым. Среди флаконов Курочкин опознал единственного знакомого – препарат «Элениум-Супер». Судя по упаковке, не миланского, а киевского производства. Курочкин невольно поморщился: если это, с позволения сказать, «лекарство» положено сюда по заказу неведомого Сорок Восьмого, то киллер разбирался в современной фармакологии значительно хуже, чем в кошках и соловьях. Принимать регулярно «Эль-Эс» Дмитрий Олегович ни за что не порекомендовал бы ни мужчинам, ни женщинам. Проверкой препарата занималась не его, а соседняя лаборатория НИИЭФа, однако уже того, что Курочкин знал сам, с лихвой хватало для изгнания «Эль-Эс» с рынка лекарств. К сожалению, крупная партия все-таки проникла в Москву по недогляду, и эта упаковка, очевидно, оттуда же… Хотя с какой стати, собственно, террористу разбираться в тонкостях фармакологии? Он ведь не лезет в дела Дмитрия Олеговича и правильно поступает. Вот и Курочкину не следовало бы связываться с терроризмом, а следовало тихо копошиться в лекарствах. Каждому – свое. И только Дмитрию Олеговичу вечно достается чужое…

– Все здесь в порядке? – деликатно вмешался в раздумья Курочкина серебристый хек-экскурсовод. Очевидно, от него не укрылась гримаса, проскользнувшая по лицу Курочкина при виде флаконов и бутылочек, и серебристый сразу встревожился.

– Более-менее, – обронил Дмитрий Олегович.

– Может быть, здесь чего-то не хватает? – серебристый ищуще посмотрел на Курочкина, готовый сей же момент навести порядок.

– Хватает, – ответил Дмитрий Олегович, мысленно добавив: «Даже с перебором».

– Претензии? – не отставал серебристый.

– Нет, – заверил Курочкин. Претензии у него были разве что к капризной Фортуне, но вслух их высказывать было глупо. Наверное, у богини невезения есть своя «Книга рекордов Гиннесса», и Дмитрия Олеговича богиня твердо намерилась в эту «Книгу» затащить. Живого или мертвого, как повезет.

Вслед за спальней Курочкину показали еще несколько различных комнат непонятного назначения, обставленных куда более скудно, нежели позволяла площадь. Про себя Дмитрий Олегович подивился расточительности хозяев квартиры или тех, кто эту квартиру снимал. Как раз недавно Валентина, сильно ругаясь, рассказала мужу о новых бесчинствах муниципальной налоговой полиции. Тогда же Курочкин узнал, что обычные федеральные налоги, и без того дебильные (супруга употребила словцо похлеще), в Москве обросли еще и многочисленными поборами, от которых нет спасения даже тем, кто не роскошествует и старается жить по средствам. Выяснилось, что под налог на излишки жилплощади подпадает даже курочкинский чулан, а налог на домашних животных вынуждены теперь платить владельцы аквариумных рыбок или волнистых попугайчиков. Чтобы выколотить из горожан побольше денег и побыстрее, налоговых полицейских (сущих боевиков! – выразилась Валентина) экипировали по последнему слову техники, а простых граждан призвали звонить по номеру из трех пятерок и стучать на соседей. Благодаря этому стуку городские средства должны были прирастать, как шампиньоны после дождя. «Некрасиво получается», – заметил тогда Курочкин, выслушав жену. Из всех уже знакомых ему способов пополнения казны способ, описанный Валентиной, показался самым порочным: зачем же будить в людях Павликов Морозовых? «Сволочевизм!» – коротко ответила жена, и это был очень не частый случай, когда мнения супругов совпали. После того разговора Дмитрий Олегович совершенно добровольно отказался от давней идеи как-нибудь по случаю завести аксолотля – дабы не поставить под удар семейный бюджет и не ввести жену в лишние траты…

– А вот и ГЛАВНАЯ комната! – с этими словами серебристый крепыш-экскурсовод распахнул перед Курочкиным очередную дверь. Дмитрий Олегович внутренне собрался, ожидая увидеть за дверью что-нибудь совсем уж невиданное и очень значительное. И потому – был слегка разочарован. На самом деле у ГЛАВНОЙ комнаты перед всеми остальными было единственное преимущество.

Заключалось оно в прекрасном виде из окна.

6

Надо отдать должное серебристому – еще в машине он обрисовал Курочкину общую картину весьма достоверно. Глянув в окно, Дмитрий Олегович смог увидеть именно то, что было обещано ему по дороге. Площадь Пушкина. Памятник. Фонтан. Кинотеатр «Россия» и прочую перспективу. По левую руку высился издательский комплекс «Известий», частично прикрытый какими-то ядовито-синими коммерческими павильонами.

– Так-так, – сказал Дмитрий Олегович, осматривая убранство комнаты. На двух табуретках у окна располагался длинный продолговатый ящик защитного цвета. Будь он закрыт на все свои блестящие задвижки, можно было бы представить, что там покоится в разобранном виде фотоувеличитель либо какой-нибудь полезный в хозяйстве геодезический прибор вроде теодолита. Курочкин согласился бы даже на плохонький телескоп, но…

– И как она вам? – торжественным голосом осведомился серебристый провожатый. – То, что вы заказали, господин Сорок Восьмой. Никаких отступлений от контракта, удостоверьтесь.

– Замечательно, – проговорил Курочкин, стараясь скрыть охватившую его мелкую дрожь. Шуточки-цветочки кончились. В аккуратных пенопластовых гнездах ящика покоилось несколько поблескивающих металлом крупных и мелких деталей. Оптический прицел Дмитрий Олегович узнал сразу. По соседству помещался, видимо, магазин, чуть дальше – глушитель и еще пять-шесть мрачного вида железок. Пистолетные глушители Курочкину уже доводилось видеть, но здешний, винтовочный, был гораздо массивнее и выглядел куда более зловеще. «Кстати, а к чему его следует привинчивать? – вдруг подумал Дмитрий Олегович. – Кажется, к стволу. А каким местом надо привинчивать затвор? Где у него перед и где зад?» Смутные воспоминания о так и не собранном на уроке в школе автомате Калашникова настраивали на невеселый лад. Надо было не подавать виду, что ты не знаешь, где у винтовки начало и где конец.

– Замечательно, – повторил Курочкин максимально бодрым тоном, на который только был способен в этот момент. – Отличная… игрушка. – Игрушкой свою винтовку ласково называл террорист Карлос Кугель. Если писатель Черник и тут не приврал.

Убедившись, что гость удовлетворен, серебристый хек отодвинулся в сторону и уступил инициативу черному ароматному господину, который тоже присутствовал здесь не для мебели. Да и трудно было бы себе представить столь наодеколоненную мебель.

В руках у черного господина возникла такая же черная коленкоровая папка с белыми завязочками.

– Мы строго придерживались полученных инструкций, – самодовольно проговорил он, по-прежнему распространяя вокруг себя приторный парфюмерный запах. – Нам впервые приходится сотрудничать с мастером такого высокого класса, как вы. Поставленные задачи были непростыми, однако мы, разумеется, выполнили все ваши пять конкретных стратегических…

– Каким одеколоном вы пользуетесь? – неожиданно для себя брякнул Курочкин. Вопрос сам слетел с его языка, словно бы обладал свободой воли. Профессионал пробуждался в Дмитрии Олеговиче иногда в самый неподходящий момент. Как сейчас, например.

Черный господин с папкой отпрянул назад, как после пощечины.

– Виноват? – глупо переспросил он.

Курочкин про себя вздохнул. Интерес, еще как-то уместный для фармацевта широкого профиля (каковым и был Дмитрий Олегович), в устах международного террориста Сорок Восьмого выглядел странно. Однако отступать было некуда.

– Я насчет одеколона спросил вас, – произнес Курочкин, стараясь говорить веско и строго. – Что за фирма?

– «Ле-Крезо», – робко ответил наодеколоненный господин, мигом растеряв свое самодовольство. – Тридцать франков за флакон…

Супруга Валентина, знающая назубок курсы всех валют, на месте Курочкина за пару секунд пересчитала бы франки в доллары, доллары в рубли и компетентно сказала, много это или мало, тридцать франков. На взгляд же Дмитрия Олеговича, за избыток альдегидов отдавать деньги вообще не стоило.

– Переплачиваете, – задумчиво сказал он. – Вещества карбонильной группы того не стоят. Попробуйте лучше любой фитолосьон, ромашку или бессмертник. Аромат тоньше и не угнетает носоглотку…

Господин в черном костюме ошеломленно пощупал свой нос.

– Простите, – загундосил он, с опаской глядя на Курочкина, – в ваших пяти пунктах инструкции для нас ничего не сказано про запах… Сейчас исправлять? – Видно было, что якобы Сорок Восьмой буквально припечатал его недюжинными парфюмерными познаниями.

«Знай наших!» – удовлетворенно подумал Дмитрий Олегович.

– После исправите, – великодушно отмахнулся он. – В процессе. А пока продолжайте. – Короткий обмен репликами сильно прибавил Курочкину уверенности в себе. Так частенько бывало, когда ему удавалось перевести разговор в профессионально близкую ему область, хоть ненадолго покидая при этом область, ему недоступную. Скажем, бухгалтерское дело или методику террористических актов.

Спонтанное замечание Курочкина порядком выбило из колеи приторно-ароматного господина в черном костюме.

– Продолжаю, – послушно сказал он. – Как и требовалось в вашей инструкции, мы вычислили предполагаемый маршрут с разметкой по времени. Получилось четыре различных варианта, одинаково приемлемых для АКЦИИ. Вот… – докладчик вытащил из папки четыре листка, испещренных разноцветными стрелочками, и подал их Курочкину. – При любом раскладе маршрутов у них как минимум три точки схода… На ступеньках кинотеатра и дважды у фонтана. Учитывая, что прицельная дальность указанного типа стрелкового оружия составляет порядка тысячи четырехсот метров, мы не стали рассматривать все остальные варианты…

Дмитрий Олегович глубокомысленно наморщил лоб, разглядывая переплетение красок, синих и зеленых стрелочек. Вероятно, схема была очень хорошая – для тех, кто понимает. Сам же Курочкин, увы, к таковым не относился. С трудом он опознал в квадратике кинотеатр «Россия», а в заштрихованном кружочке – памятник. Впрочем, кружочек с таким же успехом мог оказаться и фонтаном.

– Понятно… – проговорил он, на ходу пробуя связать воедино жалкие обрывки своих знаний из области техники и теории покушений. В голову почему-то лезли самые бессмысленные словечки из книжки про террориста Кугеля. Буэнос диас, капсюль-детонатор, консульская виза… Не то, абсолютно не то! К чему тут, например, «буэнос диас?». Он ведь наверняка не испанец. Правда, и Кугель тоже не был испанцем. С другой стороны, этот неиспанец Кугель из романа «Мишень» спал на циновке и в гробу видел всяческую икебану… Черт! Да икебана-то здесь при чем?!

Пахнущий господин ждал, изготовившись для ответа на любой вопрос.

– Давайте дальше, – сказал Дмитрий Олегович, так ничего путного и не придумав.

– Хронометраж, – немедленно отозвался пахнущий господин, протягивая Дмитрию Олеговичу шуршащие листки компьютерных распечаток. Слава богу, здесь хоть не было схем со стрелками, а присутствовали одни числа. Напрягая все наличные извилины, Курочкин додумался, что каждая из трех групп имеет отношение к трем этим самым точкам схода, будь они три трижды неладны. Первое число в первой группе отличалось от последнего числа в последней группе всего на двадцать пять единиц. То ли минут, то ли секунд. Нет-нет, конечно, секунд! Даже безногому инвалиду не понадобилось бы столько минут, чтобы одолеть эти жалкие метры между кинотеатром и фонтаном. Значит, со временем разобрались: человек со снайперской винтовкой может маневрировать в пределах двадцати пяти секунд и прихлопнуть жертву либо на лестнице, либо дважды у фонтана. Машинально Дмитрий Олегович бросил взгляд в окно – пока еще невооруженный взгляд. «Трудновато будет, – механически отметил он. – Расстояние большое, времени мало». Мысли эти ужаснули его самого. Трудновато ДЛЯ ЧЕГО, о боже?… Нет, он уж слишком влез в шкуру наемного убийцы, это вредно для психики. Так, чего доброго, ему еще захочется и стрельнуть из винтовки, чтобы не выпасть из образа. Счастье еще, что он, Курочкин, никогда стрелять не умел и не научится. «В молоко» – единственная доступная ему мишень.

– Дальше, – попросил он.

– Теперь два варианта отхода, – докладчик, по-прежнему пахнущий одеколоном «Ле-Крезо» за тридцать франков, сунул Дмитрию Олеговичу две новые бумажки из коленкоровой папки. Проклятье, опять схемы!

Курочкин вдумчиво осмотрел новые прямоугольнички, квадратики и кружочки, а затем повелительно ткнул пальцем в первое попавшееся переплетение красных и синих стрелок.

– Прокомментируйте, – строго произнес он, давая понять, что в этом переплетении его, крупнейшего специалиста по схемам, смущает некая неясность. Везде все понятно, а здесь – смущает. Недоработочка штаба.

– Пожарная лестница, – добросовестно объяснил докладчик. – Начинается у фундамента, кончается на крыше, а проходит – обратите внимание! – всего в полуметре от окна во двор. Оно в той комнате, где ваши букеты для созерцаний. Очень удобно. Оттуда можно сразу подняться на чердак, затем крышами по Большой Бронной, спуск за буквой «М» вывески «Макдоналдса», легко запомнить.

«Я запомню», – подумал Курочкин, машинально складывая все листки на подоконник. При слове «Макдоналдс» ему, однако, сразу захотелось есть, а не спасаться бегством по крышам. Условный рефлекс, по академику Павлову. Интересно, а кормить Сорок Восьмого здесь собираются? Или эта роскошь доступна только рыжему коту? Дмитрий Олегович сглотнул слюну.

– И что же, обязательно надо на чердак лезть? – с капризной гримасой некормленного международного террориста экстра-класса осведомился он.

– Никак нет, – доложил пахнущий, одеколоном господин. – Это, так сказать, резервный вариант. На тот случай, если перекроют все пути внизу, что вряд ли… Лестница не очень надежна, – стыдливо признался он после едва уловимой заминки.

– Ржавая? – деловито полюбопытствовал Дмитрий Олегович, как будто всю сознательную жизнь лазил по пожарным лестницам и успел неплохо изучить их повадки.

– Скользкая, – с виноватым выражением лица объяснил наодеколоненный докладчик. – Тут недавно был ремонт. Еще до того, как мы временно заселили эти апартаменты… Короче, ее покрасили.

– Хорошо, с лестницей решим в рабочем порядке, – прервал его Курочкин, поглядев на здешние электронные часы. Часы висели на стене комнаты и бесстрастно моргали, отсчитывая мгновения. До первой точки схода оставалось три часа пять минут и девятнадцать… уже восемнадцать… секунд. До последней точки, само собой, – три часа, пять минут и сорок три… сорок две секунды. Как бы исхитриться провести это время так, чтобы не было мучительно больно? Видимо, и этот вопрос тоже предстояло решать в рабочем порядке. «Главное – никого не убить, – мысленно принялся себя настраивать Дмитрий Олегович. – Ни в кого не выстрелить, ни в кого не попасть. Штык – молодец, но пуля-то – всегда дура… Кстати!»

– А пули где? – осведомился он у докладчика. – То есть я хочу сказать – где боеприпасы?

– Согласно инструкции, – немедленно ответил тот. Если серебристый хек обожал ввертывать в разговоре слово «контракт», то наодеколоненный налегал в основном на «инструкцию». Чувствовалось, что это слово – любимейшее в его лексиконе.

– Конкретнее, – важно потребовал Курочкин, все увереннее ощущая себя киллером Сорок Восьмым.

– Винтовочные снайперские патроны калибра 7,62 миллиметра с пулей Б-32. – Черный ароматный господин вытащил из своей коленкоровой папки конверт и подал его Курочкину.

Патронов было всего два. Негусто.

«В принципе все правильно, – догадался Дмитрий Олегович, по очереди рассматривая сперва один, потом второй. – Раз я убийца экстра-класса, то зачем мне целый патронташ?»

– Один патрон рабочий, другой резервный, – пояснил пахучий докладчик. – На случай осечки… – О возможном промахе он тактично не заикнулся. Такой вариант, как видно, в расчет просто не входил.

«Так-так, – сказал себе Курочкин. – Ситуация проясняется. Стало быть, мишень у меня сегодня – только одна. И кто же из двух? Премьер-министр или все-таки госсекретарь?»

Ответ на мысленный вопрос Дмитрия Олеговича не заставил себя долго ждать. Черный наодеколоненный господин в очередной раз запустил руку в коленкоровую папку и извлек оттуда фотоснимок.

– ОБЪЕКТ, – понизив голос до шепота, сообщил докладчик Курочкину. – Иначе говоря, цель вашего сегодняшнего мероприятия.

«Цель для снайперской винтовки», – про себя уточнил Дмитрий Олегович.

Российского премьера Миронова, толстощекого представительного дядечку в очках, Курочкин, разумеется, знал в лицо. Несколько раз в международной хронике по телевизору он видел и госсекретаря США мистера Ламберта – высокого, сухопарого, долгоносого джентльмена, сильно смахивающего на очень старого журавля.

Однако на фотографии оказался не тот и не другой, а некто третий – тоже с неуловимо знакомой внешностью. Пару секунд Курочкин вспоминал, где же он мог раньше видеть этого улыбчивого красавца. Потом мысленно нахлобучил на голову ОБЪЕКТА ковбойскую шляпу – и попросту обалдел.

Через три часа он должен был застрелить из снайперской винтовки американского актера Брюса Боура.

7

Представь своего врага в гробу, – говорил Заратустра, – и ты сразу поймешь меру своей неприязни к нему… Возможно, говорил это совсем даже не Заратустра (Курочкин плохо разбирался в древних мудрецах), однако это нисколько не снижало ценности изречения. В кругах, близких к замдиректора НИИЭФа по административно-хозяйственной части, Дмитрий Олегович слыл самым миролюбивым завлабом, едва ли не пацифистом. В ситуации, чреватой скандалом, когда другой бы на месте Курочкина наверняка оскорбил действием жадного мелочного АХЧ, Дмитрий Олегович вдруг начинал кротко улыбаться, жалостливо смотреть на замдиректора и соглашаться со всеми его вздорными претензиями. Именно в эти минуты Курочкин представлял себе, как визгливый, брызгающий слюной АХЧ вдруг с недоумением хватается за сердце и начинает медленно оседать на пол; как потом кардиолог, выходя из двери реанимационного бокса, горько бросает: «Мы его потеряли…»; как затем нарядного и неподвижного зама в деревянном ящике грузят на катафалк и, в конце концов, закапывают в грязно-бурую землю под равнодушные тромбоны духового оркестра. Представив себе эти печальные картинки, Дмитрий Олегович сразу осознавал, что его антипатия к административно-хозяйственному скупердяю не простирается настолько далеко – и странным образом успокаивался. По сравнению со смертью любые ссоры были ерундой, не стоящей внимания…

Те же чувства Курочкин испытал сейчас к нелюбимому актеру Брюсу Боуру, кем-то намеченному в жертвы теракта. Одно дело – мысленно воображать себя храбрым контрабандистом у телеэкрана и прицеливаться в лоб нахальному Брюсу-шерифу. И совсем другое – ловить наглеца на мушку В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ. Большая разница. Дмитрий Олегович все-таки различал, где искусство и где жизнь.

– Минуточку… – пробормотал он, пристально разглядывая цветной глянцевый фотоснимок. – Но разве он… он что, сейчас в Москве? – Курочкин был уверен, что явление живого кумира не прошло бы мимо Валентины.

– Именно в Москве! – с энтузиазмом подтвердил пахнущий одеколоном докладчик. – Наносит официальный дружественный визит… Вернее сказать, визит наносит штатовский госсекретарь господин Ламберт, но с ним еще сенаторы плюс какие-то писатели или журналисты. А киношников они включили в последний момент, сюрпризом. Типа культурного обмена, с приветом из Голливуда. – Наодеколоненный господин с видимым удовольствием стал загибать пальцы. – Во-первых, приехал Крис Твентино. Тот самый, режиссер «Угрозы»…

– «Угроза» – классная мочиловка, – неожиданно подал голос один из охранных гоблинов. Кажется, это был любитель игры в «Смертельного комбата». – Я в «Звездном» смотрел и потом еще на видео. Там просто атасный Кларк Порше, я протащился. Они там в больницу прямо на белой тачке – и бац! бац!…

Серебристый хек поспешно показал кулак разговорчивому гоблину, и тот, поняв язык жестов, моментально заткнулся. Так и не дорассказал, что же там стало с Кларком Порше в больнице. «Надо будет потом спросить», – машинально подумал Курочкин. Больничная тема в кино его всегда интересовала. Жаль, что про фармацевтов почти никогда не снимают фильмов…

– …Во-вторых, – продолжал пахнущий одеколоном, – приехала вся команда «Ужасного ребенка», включая Маколея-младшего. Парню уже за двадцать, а он все сопливых школьников изображает. Амплуа, говорит, ха-ха…

Курочкин улыбнулся, хотя ему было не до смеха.

– В-третьих, – наодеколоненный загнул средний палец. – Секс-граната Таня Коллинз со своим поваром. Или, может, бой-френдом. У них, американок, сейчас уже не разберешь, кто у них кто. Помните Уиллис Ньютон? Взяла и вышла замуж за охранника…

Четверка гоблинов в комнате негромко, но явно завистливо повздыхала: видимо, им тоже хотелось бы охранять не заезжего снайпера, а какую-нибудь импортную красотку-кинозвезду с перспективой женитьбы.

– В-четвертых, Стив Махони, – докладчик упрятал еще один палец. – Я слышал, он и по жизни такой комик. Ходит по Беверли-Хилз на руках и кушает гамбургеры от «Макдоналдса». И не для рекламы, а для удовольствия…

При новом упоминании «Макдоналдса» в желудке Курочкина противно забурчало. Хобби неведомого комика по жизни ему отчего-то не понравилось. Неожиданно Дмитрий Олегович подумал, что и террорист Сорок Восьмой, пожалуй, не был бы от этого в большом восторге. Для снайпера человек, в любую секунду готовый пройтись на руках, – трудная мишень. Метишь в голову, а попадаешь в пятку.

– И в-пятых, фишка сезона, – пахнущий одеколоном докладчик сложил все наличествующие пальцы в кулак. – Сам Брюс Боур в сопровождении своей супруги!…

– Своей вдовы, – удовлетворенно заметил серебристый хек. – Шеф уж боялся, что его в Лос-Анджелесе придется отлавливать, и тут вдруг такой визит доброй воли. Сам – и к нам, прямо барашек на заклание. Хороший был артист этот Брюс.

– Настоящий профессионал, – согласился наодеколоненный. – Золотой фонд Голливуда. Могу спорить, что президенты выразят потом соболезнования.

– Наш – вряд ли, – сказал серебристый. – Наш кино не очень любит, он все больше настольный теннис… А американский – почти стопроцентно выразит, проверено. Когда Тони Кинга хоронили, Госдепартамент даже выпускал специальное заявление, я в «Московском листке» читал…

– И что там Госдепартамент заявил? – полюбопытствовал пахнущий одеколоном.

Серебристый хек наморщил лоб, пытаясь вспомнить.

– По-моему, что и обычно пишут, – наконец, проговорил он. – Смерть вырвала из наших рядов. Выдающийся актер. Память потомков… Строчки три в общей сложности.

– Про Брюса напишут больше, – с уверенностью предрек пахнущий одеколоном «Ле-Крезо». – Строк пятнадцать как минимум. Я вчера вечером нарочно его «Неукротимого» пересматривал. Копия тряпочная, рамка дрожит, звук как из подвала, переводчика, поганца, я бы своими руками удавил. Про цветопередачу и не говорю. И все равно – на Брюсе глаз отдыхает. Умел ведь парень на средних планах так работать, как Слаю с Арнольдом и не снилось. Каждый жест, каждый поворот головы – все у него был просчитано…

– Почему это только на средних планах? – удивился серебристый. – А крупнячки ты что, в расчет не берешь? Помнишь «Флорентийского сокола»? Двадцать минут монолога – одни только глаза. Куда там твоему Брандо в «Апокалипсисе»! И, главное, все на нерве, на нерве… О-ох, до чего классный был мастер. Талант, от бога.

Дмитрий Олегович обратил внимание, что оба разговаривают о Брюсе Боуре уже как о покойнике, несколько забегая вперед. Должно быть, этот Сорок Восьмой и впрямь был мастером своего дела, и появись он здесь… Курочкин старательно стал гасить тревожные мысли, краем уха прислушиваясь к происходящему киноразговору.

– Талант, не спорю, – говорил наодеколоненный, пожимая плечами. – Мастер, не спорю. Но в «Соколе» у него была не лучшая роль. Там у него все-таки не нерв был, а голая истерика. Двадцать два очка, небольшой перебор.

– Не перебор, а самое то, – увесисто возразил серебристый хек и мотнул головой в сторону гоблинов-охранников, словно бы призывая их в свидетели. – За перебор бы ему сроду Оскара не дали, за роль-то второго плана. Не забудь, там Альраун шел у него в конкурентах, и он-то своего бы не упустил. Садовника в «Катастрофе» Аль здорово сыграл, стильно, но наш Брюс, покойник, его обставил…

– «Катастрофа» – угарная вещь, – вновь не выдержал молчания все тот же компьютерный гоблин. – Мы с мужиками в Зарядье на спор считали, сколько раз будет ржачка за десять минут. Десять раз и было! А когда бомба в унитаз попала, я вообще улетел… Очень четкий там был садовник, с гранатометом: забегает в супермаркет – и бац! бац!…

Грозный взгляд серебристого помешал гоблину поделиться впечатлениями: споткнувшись об этот взгляд, гоблин поперхнулся, умолк и уставился в пол.

– Брюс, конечно, сыграл сильнее, чем Альраун, – задумчиво произнес пахнущий одеколоном. – Но роль-то у него получилась не киношная, а театральная.

– Само собой, – не стал спорить серебристый. – Только это ему не в минус, а в плюс. Он, между прочим, специально у Страсберга уроки брал, по системе Станиславского.

– Страсберг – это фирма, – уважительно сказал наодеколоненный. – Даже слишком серьезная для Голливуда. Не зря ведь к нашему Брюсу не кто-нибудь, а месье Годар прицеливался. В Каннах, еще в восемьдесят пятом…

Курочкин немедленно навострил уши, надеясь узнать, при каких обстоятельствах этот самый Годар уже стрелял в Брюса Боура и почему промахнулся. Однако серебристый с наодеколоненным стали болтать про какие-то фестивали, пальмовые ветви и прочие вещи, никак не связанные с терактом. Похоже, они забыли о присутствии Дмитрия Олеговича.

– Хм! – громко откашлялся Курочкин.

Серебристый хек и тот второй, облитый одеколоном, тут же прервали свою дискуссию и почтительно уставились на него. – Я хочу спросить… – начал было Курочкин и почти уже собрался осведомиться насчет снайпера месье Годара, но в последний момент все-таки передумал. Возможно, об эпизоде в Каннах должен был и так знать любой уважающий себя террорист, и тогда неосведомленность Дмитрия Олеговича навлекла бы на него подозрение.

Серебристый и наодеколоненный меж тем изображали предельное внимание, дожидаясь окончания фразы.

– Я хочу спросить… э-э… – Курочкин произнес первое, что пришло в голову. – Насколько… э-э… достоверны ваши сведения о перемещении… э-э… ОБЪЕКТА? Вы уверены, что все они пройдут именно здесь?

– Сто процентов гарантии, – хором ответили хек и любитель одеколона «Ле-Крезо». – Куда им деваться?

– Понимаю, – кивнул Дмитрий Олегович. – У вас свои люди в Кремле…

Серебристый хек с довольной улыбкой покачал головой.

– Все гораздо проще, – объяснил он. – Еще пять дней назад владельцев коммерческих палаток вызвали в мэрию и строго-настрого приказали к приезду американцев выкрасить фасады своих временных торговых точек. Но вот бесплатную краску выдали далеко не всем палаточникам, а только некоторым, по особому списку… После этого прочертить маршрут движения было уже совсем плевым делом.

8

Сиреневая бумажка походила на ресторанное меню. Только вместо названий первых, вторых и третьих блюд здесь значился по пунктам продуманный распорядок действий киллера Сорок Восьмого на ближайшие три часа, а место цен занимали часы и минуты.

Из всех пунктов плана Курочкину больше всего понравились второй и последний – «Завтрак» и «Отход» и меньше всего – пункт предпоследний, лаконично обозначенный как «Работа». Вся средняя часть обширного трехчасового распорядка была занята прочими пометками, часть из которых (вроде «Икебаны», «Спортзала» или «Смерт. комбата») показалась Дмитрию Олеговичу вполне понятной, другая часть («Профилактика», «Аудиенция») – весьма и весьма туманной, а слово «Сексодром» сразу вызвало у него безотчетные подозрения и нехорошие предчувствия. Курочкин неожиданно вспомнил про кровать и поежился: кто его знает, что там назаказывал этот Сорок Восьмой?

– Толково, очень толково… – проговорил Дмитрий Олегович, складывая сиреневый листочек. Он старался держаться бодро. По возможности.

– Значит, у вас нет возражений? – расцвел серебристый хек. – Если надо, мы готовы к корректировке плана, в разумных пределах…

У Курочкина были возражения. Ему очень хотелось скорректировать этот чудный план, сократив его до двух пунктов: завтрака и быстрого-быстрого отхода из этой квартиры. Однако Дмитрий Олегович имел все основания полагать, что к такому кардинальному изменению расписания присутствующие не готовы. Поэтому о своих намерениях следовало пока помалкивать. И выжидать.

– Нет-нет, – сказал Курочкин. – Замечательный план. Все как по нотам.

– Согласно контракту, – ввернул свое любимое словечко серебристый.

– Все по инструкции, – не остался в долгу черный господин, пахнущий французским одеколоном. – Обратите внимание: мы отвели на аудиенцию от пятнадцати до двадцати минут, эту вилку мы закрываем ниже. Шеф обычно беседует с исполнителем не больше пятнадцати минут, но с таким мастером, как вы…

Слово «аудиенция» прояснилось, зато выплыла необходимость встречаться с ШЕФОМ. «Беседовать он, видите ли, любит, – с внезапным раздражением подумал Дмитрий Олегович. – Никакого понятия о конспирации…»

Впрочем, он постарался сохранить на лице лучезарное выражение.

– Порядок, – проговорил он. – Так что у нас теперь по плану? Завтрак?

Желудок откликнулся на это слово голодным бурчанием.

– Точно так, – подтвердил серебристый и почему-то сразу засобирался. – Ну, теперь мы вас покидаем на время.

– На два часа восемнадцать минут, – уточнил пахнущий одеколоном и тоже попятился к двери.

– Может, позавтракаете со мной? – вежливо предложил Дмитрий Олегович.

Предложение Курочкина не обрадовало серебристого и наодеколоненного.

– Вы настаиваете? – неуверенным тоном поинтересовался первый.

– Если вы требуете, мы готовы… – безо всякого энтузиазма пробурчал второй.

Дмитрий Олегович решил, что его помощники просто не голодны, а потому не стал настаивать и тем более – требовать. Узнав об этом, серебристый и любитель одеколона «Ле-Крезо» просветлели и быстро предпочли откланяться.

Как только щелкнул замок, Курочкин сказал в пространство:

– Завтрак!

Он успел забыть, какой из охранных гоблинов отвечает за какой из пунктов распорядка, так что теперь ему оставалось ждать, кто из четырех откликнется.

– Прикажете подавать? – откликнулся самый толстый из охранников с бритой головой, похожей на яйцо. – Прикажете на кухне?

– Да, – ответил Дмитрий Олегович. – Да. Кстати, вы не хотите позавтракать за компанию?

На лицах всех четверых гоблинов тут же отразилась тоска, причем бритоголовый толстяк из всей компании стал выглядеть наиболее жалко. Похоже, сама мысль о еде вызывала у этих гоблинов непонятное уныние. Словно бы Курочкин приглашал своих охранников не поесть, а как минимум сделать себе харакири.

– Мы-ы… мы пото-о-ом… – нестройным хором затянула четверка. – Вы поку-у-шайте, а мы уж…

Дмитрий Олегович пожал плечами и в сопровождении одного только скорбного толстяка отправился на кухню, где, опять едва не споткнувшись на шариках кошачьего корма, сумел без потерь достичь стола. И даже облизнуться в предвкушении.

С последним он несколько поторопился. Гоблин-подавальщик достал из холодильника поднос – и Курочкин мгновенно понял, отчего никто не пожелал разделить с ним трапезу.

Киллер Сорок Восьмой, зарабатывая себе на пропитание отстрелом людей, был вегетарианцем. И, похоже, не простым, а злостным. Фанатичным.

С рационом обычных вегетарианцев Дмитрий Олегович еще способен смириться и даже видел в нем толк. Тем более что супруга Валентина в целях экономии часто вводила мораторий на мясные и даже рыбные блюда, причем сливочное масло у нее попадало в число белых врагов организма и кошелька, наряду с сахаром и яйцами. В дни объявленных мораториев Курочкин покорно кушал салатики, кашки, намазывал на хлеб самое дешевое айвовое повидло и грустно думал, что все-таки приносит своему организму известную пользу.

Судя по всему, Сорок Восьмой даже из растительной пищи исключил для себя все мало-мальски приятное на вкус и оставил в рационе ту вегетарианскую еду, которая даже выглядела и пахла на редкость омерзительно.

– По вашему заказу, – пробурчал толстый гоблин, старательно отворачивая голову от подноса.

Сорок Восьмой не заказал к завтраку даже хлеба. Зато на подносе выстроились в ряд четыре глубокие миски и прозрачный кувшинчик с ядовито-зеленой жидкостью. В первой тарелке были навалены какие-то бурые листья, кое-как порубленные. В двух емкостях по соседству высились горки загадочных травяных смесей, а последняя миска, похожая на фотографическую кювету, была наполовину заполнена водой и в ней плавали синие водоросли. Из всего меню Дмитрий Олегович рискнул, задержав дыхание, взять в рот щепотку травы и попробовать прожевать.

Работая в НИИЭФе, Курочкин неоднократно был вынужден испытывать на себе новые лекарства, за неимением подопытных шимпанзе и по причине дороговизны кроликов. Если бы не этот богатый опыт, Дмитрия Олеговича наверняка бы сразу вытошнило – настолько дрянной вкус имела пища Сорок Восьмого. Больше всего это напоминало полынь в горчичном соусе или, по крайней мере, пырей с тысячелистником, обильно политые хинином.

– Во… ды!… – прохрипел Курочкин, чувствуя, что силы его на исходе. – Воды!…

Толстый гоблин встрепенулся, извлек откуда-то стаканчик с мерными делениями, накапал туда ядовитой зелени из кувшинчика и почтительно поднес Курочкину.

Дмитрий Олегович сделал даже не глоток – полглотка, четверть глотка. Но хватило и этого. Страшно кашляя, Курочкин вскочил с места и ринулся к водопроводному крану. Пожар во рту удалось погасить лишь через несколько минут, на протяжении которых толстый господин позади раз пять спросил, не может ли он чем-нибудь помочь господину Сорок Восьмому, а Дмитрий Олегович ни разу на это не ответил, потому что ликвидировал очаг возгорания. Наконец он почувствовал себя лучше – настолько, что смог вернуться к столу и немного отодвинуть от себя ужасный поднос.

Вид у толстяка-гоблина был отчасти виноватым, но также и удивленным: он, видимо, честно исполнил странный продовольственный заказ и не ожидал рекламаций.

– Что-нибудь не так? – произнес он, вопросительно глядя на Курочкина. – В вашей инструкции…

– Все так, – ответил Дмитрий Олегович, переводя дыхание. – Отличная трава, свежая. Укропчика бы еще к ней, для ровного счета… Да ладно.

– Будете еще кушать? – полюбопытствовал гоблин. – Или можно уже унести?

«Унести и утопить в унитазе!» – едва не сказал Курочкин, но все-таки промолчал. Он перебирал способы выбраться из этой идиотской ситуации с наименьшими потерями. Где-то он читал, что лучший способ обороны – нападение.

– Что значит – унести? – капризно сказал он. – Я только начал завтрак, и я его продолжу… Но я не могу есть в одиночестве! Зовите остальных, тут на всех хватит. Давайте-давайте, присоединяйтесь. Очень питательная и полезная зелень…

На толстяка жалко было смотреть. Судя по его комплекции, он был особенно не дурак вкусно поесть и потому, как видно, сильнее всех прочих страшился этого ужасного зеленого меню. Дмитрий Олегович подозревал, что попытка приобщить здешних гоблинов к вегетарианскому рациону Сорок Восьмого может обернуться бунтом. Как на броненосце «Потемкин».

– Ну, где же все остальные? – пропел он. – К столу, к столу…

– Мы… не… мы… – только и смог сказать ошарашенный гоблин. В глазах его плавали недоумение с обидой, которые, впрочем, могли смениться и злостью. Тут главное – не переборщить.

– Я понял, – со вздохом проговорил Курочкин. – Вы не привыкли к зеленой растительной пище. Так?

– Так, – попугаем откликнулся толстый гоблин, с неприязнью поглядывая на поднос. – Мы, это, не привыкли…

– Но чем же вы тогда здесь питаетесь? – продолжил Дмитрий Олегович. – Я вас спрашиваю.

Устрашенный перспективой отведать зеленых яств, толстяк сделался необычайно косноязычен.

– Мы это… – забормотал он. – Мы, значит, все больше, маки…

– Маком питаетесь? – удивился Курочкин. Толстый гоблин отрицательно помотал головой…

– Макаронами?

Толстяк закрутил головой в обратную сторону, но тоже отрицательно.

– А-а, – догадался Дмитрий Олегович. – «Макдоналдс»!

Уловив знакомое слово, курочкинский желудок привычно забурчал. Голод, временно приглушенный знакомством с отвратительной зеленью, опять напомнил о себе.

– Во-во, «Макдоналдс»! – обрадовался толстый охранник, вновь обретая членораздельную речь. – Мы там заказываем на всех.

– И что берете? – строго осведомился Дмитрий Олегович, пытаясь изобразить сердитого вегетарианца. Получалось не очень здорово: голодный желудок предательски бурчал о чем-то о своем.

– Все подряд берем, – объяснил прожорливый гоблин. – Биг-маки берем, двойные чизбургеры, макчики, филе-о-фиш… ну, это я сам не очень… Картошечку берем фри, в пакетах… – Разговор о еде окончательно излечил толстяка от косноязычия и заикания.

Курочкин проглотил слюну.

– Холестерин, – ворчливо сказал он. – И калорий лишних – не сосчитать.

Толстый охранник переминался с ноги на ногу. Чувствовалось, что плевать ему на холестерин и на калории.

– Ну, хорошо, – выговорил Дмитрий Олегович, как бы отходя после глубоких раздумий. – Раз уж вы не желаете есть мою травку… – Толстяк рефлекторно вздрогнул. – …то придется и мне за компанию травиться этими макбургерами. Ну, тащите побыстрее!

Толстяк опрометью бросился из кухни и отсутствовал минут десять. Где-то в лабиринтах квартиры слышались возбужденные голоса охранников, хлопали двери, а Курочкин, невольно поглядывая на отодвинутый подальше поднос с любимыми блюдами Сорок Восьмого, размышлял о том, что человек, по природе своей, мазохист. Изводит себя бегом от инфаркта, спит на деревянных досках, ест не то, что хочется, а то, что полезно… и в благодарность от Фортуны может получить вместо здоровой старости кирпич на голову или пулю из снайперской винтовки. Любопытно, не вегетарианец ли Брюс Боур?…

Мысли Дмитрия Олеговича приняли опасное направление, но тут, к счастью, на пороге кухни возникла очень довольная четверка гоблинов, возглавляемая толстяком. Последний был нагружен дарами от «Макдоналдса». Оступившись на кошачьем корме, толстый охранник чуть не потерял равновесие, но все-таки добалансировал до стола и возложил на него гору разноцветных пакетов. Рядом с подносом, из-за которого уже вся кухня грозила провонять вегетарианством.

– Можно унести? – с надеждой спросил толстяк, кивая на поднос.

– Можно, – разрешил Дмитрий Олегович, которому и самому не терпелось избавиться от заказа террориста Сорок Восьмого и побыстрее начать губить себя лишними калориями и травиться холестерином в лошадиных дозах.

Зеленый поднос исчез, словно провалился, после чего Курочкин, лицемерно вздохнув, вцепился зубами в первый попавшийся многоэтажный бутерброд, который, вероятно, и был биг-маком. До сих пор Дмитрию Олеговичу как-то не доводилось испробовать кушаний от «Макдоналдса»: пока он был юн, эти закусочные в Москве еще не водились, а когда они завелись, Курочкин уже жил в установленном Валентиной режиме экономии. Нечего было и надеяться, что супруга расщедрится на гастрономические излишества. И вот – совершенно посторонние гоблины, от которых он бы шарахнулся на вечерней улице, кормят его теперь этими биг-маками и заглядывают в глаза. Мол, как он, не сердится, что вынужден жевать биг-маки вместо своей травы?…

Дмитрий Олегович дожевал двойной чизбургер, запил холоднючей «кока-колой» и подумал, что пункт плана под названием «Обед» выполнен блестяще. Теперь самое время было приступать к последнему пункту распорядка под названием «Отход».

– Мороженого бы еще, – требовательно проговорил он, метнув требовательный взгляд на толстяка. – Для полноты амальгамы.

Толстый гоблин, ответственный за обед, тотчас же поднялся с места.

– Какого именно мороженого? – деловито спросил он. – Там три сорта, а рядом, в «Баскине» есть еще восемнадцать… – Видно было, как он рад, что знаменитый киллер в хорошей компании отказывается от своих травоядных замашек. – Только скажите, я принесу…

– Ладно, я сам выберу, – проговорил Курочкин, поднимаясь с места. Главное – это выйти из квартиры, а уж потом он как-нибудь потеряется. Или сбежит. Или спрячется. Оставаться здесь в роли снайпера ему совсем не хотелось.

К сожалению, попытка к бегству была немедленно пресечена.

– Простите, господин Сорок Восьмой, – извиняющимся голосом произнес один из гоблинов, самый нескладный и рукастый. – Вы, наверное, забыли… Вам ведь до АКЦИИ выходить отсюда никак нельзя, по инструкции… Приказ Шефа.

Простой и ясный план отхода лопнул как мыльный пузырь. Только сейчас Курочкин сообразил, что ни в одной из комнат огромной квартиры он не увидел даже обычного телефона.

Наниматели киллера, как видно, придерживались принципа: «Доверяй, но проверяй»! Обратно хода не было.

9

Хорошая мина при плохой игре – самое главное.

Эту аксиому саперов, разведчиков, драматических артистов и заигравшихся в киллеров немолодых фармацевтов Дмитрий Олегович вынужден был сегодня постигать сразу на практике, не пройдя соответствующего курса теории. Правила игры, установленные травоядным убийцей Сорок Восьмым вместе с неизвестным Шефом, Курочкину категорически не нравились. Однако он понимал, что сейчас любая его попытка поменять основное из правил поведения означает немедленный проигрыш, превращение его из якобы-киллера со странными замашками и скверной памятью – в самую обычную жертву. Курочкин догадывался: с жертвами здешние гоблины знают, как обходиться. При желании любой из четверки легко бы одолел Курочкина в обычной драке, а все вчетвером вообще не оставили бы от Дмитрия Олеговича даже мокрого пятнышка на паркете. Следовало выдумать какой-нибудь хитроумный способ, но вместо спасительных стратегических либо тактических замыслов в голове у Курочкина проворачивалась лишь дурацкая песенка про десять негритят. Между тем в пределах квартиры, несмотря на ее обширный метраж, не было ни одного моря – как и не было надежды, что гоблины-охранники начнут один за другим тонуть в этом несуществующем море, соблюдая живую очередь.

Таким образом, положение было – не позавидуешь.

Отказавшись от собственной идеи насчет мороженого, Курочкин теперь сидел на высоком табурете в Главной комнате, глядел в окно и отчаянно симулировал исполнение пункта третьего киллерского распорядка дня – «Изучение диспозиции». На подоконнике были разложены схемы с по-прежнему загадочными синими и красными стрелочками. Все изучение, которому план отводил двадцать пять минут после завтрака, состояло в том, чтобы время от времени переводить глаза с заоконной перспективы на бумажки, вычерченные наодеколоненным наводчиком, и изображать плодотворную мыслительную деятельность.

Один из гоблинов маячил в дверях комнаты, не то охраняя покой, не то карауля высокого гостя. Это был самый мускулистый из охранников-караульщиков – груда мышц, венчаемая приплюснутой головкой с перебитым носом. Вероятно, главным своим жизненным предназначением гоблин полагал умение вовремя бить морды всем, кому прикажут, а в свободное от мордобитья время накачивать свои мускулы в спортзалах. Этакий «Смертельный Комбат» отечественного замеса, только без рогатой маски.

– Эй! – тихо сказал Дмитрий Олегович, проверяя быстроту реакции гоблина. Просто так, вдруг пригодится?

Накачанный гоблин моментально встрепенулся.

– Слушаю! – браво сказал он, выпячивая грудь колесом. Колесо было здоровенное, как от КамАЗа. На секунду Курочкин попробовал представить свою рукопашную схватку с этим охранником – в случае попытки к бегству – и только вздохнул про себя. С таким же успехом он мог бы сразиться голыми руками с танком.

– Нет-нет, это я так, – объяснил гоблину Дмитрий Олегович. – Все в порядке… Между прочим, – вдруг решился полюбопытствовать он. – Если не секрет, сколько килограммов вы поднимаете?

Вопрос ничуть не удивил гоблина.

– Лежа – двести десять, – с гордостью ответил он и виноват добавил. – Больше пока не получается, боюсь мышцы растянуть…

Дмитрий Олегович и сам не мог понять, зачем он задал этот вопрос. Наверное, для того, чтобы уяснить: скольких Курочкиных его охранник может поднять одновременно. Оказалось, примерно трех. Эта на редкость бесполезная информация мертвым грузом осела в мозгу Дмитрия Олеговича, где-то сбоку от песенки про негритят. Если каждый негритенок тягает штангу по двести десять килограмм… Тьфу!

– Молодец, – на всякий случай поощрил своего караульщика Курочкин. – Терпение и труд все перетрут…

Он еще собирался упомянуть народную мудрость про пруд и рыбку, но затем понял, что в малюсенькой приплюснутой головке гоблина сразу две умные пословицы могут не поместиться, а потому решил не рисковать.

Кивнув гоблину, Дмитрий Олегович отвернулся от двери и продолжил свое занятие, обозначенное в распорядке дня под пунктом три. За время разговора с охранником диспозиция за окном ничуть не изменилась. Торговый павильон рядом с комплексом «Известий» по-прежнему сверкал на солнце ярко-синей бесплатной краской, полученной от мэрии в честь дорогих гостей из США. Чисто вымытый Александр Сергеевич Пушкин на постаменте готов был пробуждать чувства добрые не только давно отсутствующей лирой, но и одним своим опрятным внешним видом. Призывно бил во все стороны фонтан у кинотеатра «Россия», скликая приличную публику и обещая москвичам и гостям столицы необходимую прохладу. Прилично одетые воскресные прохожие, в свою очередь, обтекали фонтан, еще не зная, что именно здесь суждено пролечь маршруту американской делегации – маршруту с тремя ТОЧКАМИ СХОДА, пригодными для снайпера по кличке Сорок Восьмой…

Мысли о предполагаемом теракте не улучшили настроения и.о. Сорок Восьмого, то есть Дмитрия Олеговича Курочкина. Он бросил взгляд на электронные часы: согласно распорядку, ему следовало еще одиннадцать минут высиживать здесь диспозицию и, рискуя заработать косоглазие, рассматривать попеременно то синюю коробку свежевыкрашенного павильона, то синие стрелки на карте. Возможно, для настоящего киллера этот пункт подготовительных мероприятий был весьма значительной вехой, но вот Курочкину это сидение у окна в позе пушкинской царевны казалось полной бессмыслицей. Сколько ни смотри, Пушкин останется Пушкиным, фонтан – фонтаном и даже восьмиэтажный особняк, из окна которого он ведет свое наблюдение, не подрастет на пару этажей вверх. Рутина.

Дмитрий Олегович снова посмотрел на электронный циферблат. Теперь до окончания этой фазы его распорядка оставалось десять минут – точно по числу негритят. Курочкин вдруг подумал, что если негритенок Дмитрий Олегович утопнет (например, в ванне) или скоропостижно вывалится из окна восьмого этажа, или даже совершит удачную попытку к бегству (допустим, по пожарной лестнице на чердак, а там крышами до буквы «М» в «Макдоналдсе»), теракт едва ли будет сорван. Наверняка у Шефа есть какой-нибудь запасной вариант – на тот случай, если заботливо нанятого киллера экстра-класса вдруг разобьет паралич или он перекушает своей ужасной травки. Возможно, кто-то из присутствующих гоблинов обучен снайперскому ремеслу, либо дублерами могут стать серебристый хек с наодеколоненным. Да, сейчас с Курочкиным носятся, как с капризной театральной примадонной, и согласны терпеть его странную забывчивость и мчаться за мороженым по первому его требованию… Но в каждом порядочном театре у каждой примадонны имеется замена на крайний случай. Ибо спектакль обязан состояться в любом случае.

Очевидно, это применимо и к теракту.

Стало быть, единственная возможность уберечь Брюса Боура от выстрела из винтовки – это занимать вакансию Сорок Восьмого до того момента, когда будет уже поздно что-либо изменить. «Мрачная перспектива», – подумал Курочкин. Если за оставшиеся два с лишним часа он не придумает, как вместе с Брюсом спасти и себя, то ему самому уж точно не поздоровится. Снайпер, не оправдавший надежд, – это не гроссмейстер, получивший мат от третьеклассника. Другая степень ответственности.

Дмитрий Олегович попытался сосредоточиться и придумать хоть какой-нибудь план спасения. Фортуна, богиня невезения, уже не раз ставила его в почти безвыходные положения, но всякий раз каким-либо образом избавляла его от смерти. Однако теперь Фортуне, похоже, надоело подкладывать Курочкину соломки, и если он сам сейчас не проявит какой-нибудь инициативы, то богиня невезения элементарно спишет его со счетов. У Фортуны, как известно, не бывает постоянных фаворитов. Проигравший выбывает из игры.

Дурацкая песенка про негритят, засевшая в голове, по-прежнему мешала Курочкину думать о чем-то толковом, и, чем больше он пытался заставить себя не думать о негритятах, тем громче звучала в его мозгу проклятая песенка о десяти юных любителях купания, не пожелавших учить правила безопасности на воде. Сдавшись, Дмитрий Олегович стал размышлять о негритятах. Почему, например, они продолжали проявлять беспечность, когда море уже вело свой отсчет утопленников? Наверное, потому, что морская пучина не глотала своих жертв помногу, а скромненько, незаметненько отсекала негритят по одному. По одному… Курочкину почудилось, что где-то вдалеке перед ним что-то забрезжило – некий слабый намек на спасение. Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре… Четыре негритенка пошли купаться в море, четыре негритенка резвились на просторе… Так-так… Курочкин уже чувствовал себя рыбаком, у которого вот-вот клюнет. Рыбка в глубине уже плавает вокруг наживки, еще минута-другая – и леска натянется, и вот тогда спасительная мысль, пойманная на крючок, всплывет на поверхность…

Увы, две лишние минуты никак не были предусмотрены в железном плане киллера Сорок Восьмого. Стоило Дмитрию Олеговичу начать подсекать, как электронные часы равнодушно возвестили об окончании срока, отведенного в расписании на диспозицию. В ту же секунду в комнату ввалились еще два охранника-гоблина, неся в руках большой телевизор. Телевизор был установлен в углу комнаты, включен и сразу наполнил комнату невероятным шумом. Шум, естественно, распугал всю рыбу: спасительная мысль отпрянула от крючка с наживкой и ушла в глубину.

«Проклятье!» – с досадой подумал Курочкин, прилагая все усилия, чтобы эта досада не нарисовалась на его лице.

Один из гоблинов тем временем сверился с сиреневым листочком плана, чуть уменьшил звук телевизора и произнес:

– Прямой эфир, господин Сорок Восьмой. Все по расписанию.

Оказывается, один из московских телеканалов как раз вел прямую трансляцию из аэропорта «Шереметьево»-2. Американская делегация только-только вышла из самолета и сразу попала под прицел телекамер. Конечно, операторы, знающие толк в субординации, поначалу ловили объективами лица американского госсекретаря и встречающего гостя нашего премьер-министра. Но время от времени камера показывала всю прибывшую в Москву делегацию – и тогда Курочкин явственно различал плывущую в толпе широкополую ковбойскую шляпу, а заодно и улыбчивое лицо под шляпой. Не узнать актера Брюса Боура было невозможно.

10

Как отличить нашего от американца? По зубам.

Наш человек привык считать свои зубы чем-то вроде военной тайны, которую нельзя открывать ни посторонним, ни даже родным. Улыбаясь, мы по-прежнему остаемся пограничниками, охраняющими стратегические зубные секреты за железным занавесом губ. Лишь стоматологи, в силу профессии, знают кое-что о тайнах наших резцов, клыков и коренных, – и именно поэтому мы так не любим посещать зубоврачебные кабинеты, готовые лучше потерпеть дома, но только бы не отдаваться в цепкие руки повелителей бормашин.

У американцев – совсем другие комплексы. Им кажется, что зубы – это витрина частного магазина, обязанная привлекать внимание всех встречных-поперечных демонстрацией самого лучшего товара в ассортименте. Демонстрировать положено без перерыва. Стоит только кому-нибудь хоть ненадолго укрыть свою витрину за бронированными губными жалюзи, как все могут заподозрить, будто и сам магазинчик – беден либо вовсе пуст…

– Хау ду ю ду, – под щелканье блицев старательно проговорил премьер-министр Миронов. – Вэлкам ту э-э… э фридем Раша.

Произнеся выученную фразу, премьер добросовестно чмокнул в щеку мистера Ламберта, а затем тоже повернулся к камерам анфас. Глядя на телеэкран, Курочкин посочувствовал Миронову, чья скупая протокольная улыбка блекла на фоне ослепительной зубастости госсекретаря США. Скорее всего мистер Ламберт давно сточил свои настоящие зубы на всевозможных брифингах и саммитах, однако отменное качество протезов в витрине его рта позволяло высоко нести знамя улыбчивой американской демократии. Тридцать две прекрасные фарфоровые поправки к Конституции, имплантированные в челюсть Основного Закона двухсотлетней давности.

– Здрав-ствуй-те, – произнес госсекретарь по-русски, сверкая фарфором. Камера показала зубы крупным планом. – Мы ра-ды по-се-тить Москва… – На этом, как видно, скромный словарный запас мистера Ламберта иссяк, и гость без паузы перешел на родной английский. К сожалению, английского Дмитрий Олегович не знал, а на весь прямой эфир почему-то не нашлось переводчика, который растолковал бы зрителям содержание приветственной речи госсекретаря. Из всего длинного монолога уши Курочкина выхватили лишь «о'кей», «президент», «бизнес» и «Голливуд», повторенные несколько раз. Каждый раз при упоминании Голливуда один из гоблинов, принесших телевизор, радостно сопел: наверное, ему просто очень нравилось звучание этого слова.

– Ну, чешет… – не выдержав, сказал он, наконец. – Жаль, не по-нашему.

Кажется, и на телевидении сообразили, что среди москвичей не так уж много полиглотов. Все еще приветствующий госсекретарь начал потихоньку отдаляться на задний план, а камера выхватила из толпы вокруг премьера Миронова очень худого и очень серьезного типа, похожего на учителя математики. Как сразу выяснилось, учитель был замом министра экономики. Искоса посматривая на мистера Ламберта, замминистра скучным учительским голосом принялся толковать о каких-то инвестициях, которые-де наша страна получит из Америки по новому договору. Это сухое экономическое занудство до того не вязалось с полупраздничной атмосферой встречи в аэропорту, что телеоператор, не дослушав, объективом поймал в задних рядах встречающих другого типа – плотного, живого и веселого. Курочкин сперва решил, будто этот живчик – не меньше чем министр внешней торговли, и приготовился услышать разглагольствования об экспорте-импорте пшеницы, молока и мяса. Однако надпись в углу экрана тотчас известила, что тип по фамилии Птахин является президентом некой Ассоциации «Кинорынок России».

– Я счастлив, – жизнерадостно заявил господин Птахин, – что вместе с глубокоуважаемыми американскими гостями в Россию прибывают замечательные ленты из Голливуда…

– Ну, Голливуд! – радостно повторил все тот же гоблин-охранник, но, вдруг вспомнив о присутствии в комнате Сорок Восьмого, осекся и замолчал.

Под аккомпанемент приглушенной английской речи госсекретаря мистера Ламберта телекамера вновь зашарила по задним рядам встречающей толпы и уткнулась в унылое лицо, обрамленное седым ежиком сверху, висячими щеками с боков и галстуком-бабочкой у подбородка. Если верить надписи на экране, это был российский министр культуры.

– Нам очень приятно, – еле разжимая губы, пробурчал министр в подставленный микрофон, – когда представителей американского бизнеса и американской культуры встречают в столице России с таким воодушевлением… Наших артистов в Америке так бы не встретили, – в протокольном тоне внезапно возникли нотки раздражения. – Хотя именно кинематографисты нашей страны прославились не бездумными сериалами, а высокохудожественными…

В этот момент госсекретарь мистер Ламберт закончил свою так и не переведенную речь, и телеоператор, бросив нашего министра на середине фразы, вновь вернул свою камеру на исходную позицию, чтобы вовремя подгадать к финальным аплодисментам. Последнее, что успело мелькнуть перед глазами Курочкина, – это седой ежик оборванного на полуслове министра культуры и мрачный взгляд, который тот напоследок метнул в толпу приезжих знаменитостей. Будь в арсенале министра не взгляд, а граната – и представителей дружественной американской кинокультуры разнесло бы в клочья. Что стало бы несомненной потерей для Голливуда.

Громкие хлопки аплодисментов возвестили о том, что официальная часть встречи делегации завершена. Телекамера, будто только того и ждала, немедленно оставила в покое наших и американских чиновников, взяв на прицел прибывших кинозвезд. За кадром мигом прорезался голос комментатора. В то время, пока мистер Ламберт своими фарфоровыми зубами разжевывал приветственную речь, этот комментатор где-то шлялся, зато теперь был тут как тут. Захлебывающимся от воодушевления баритоном он принялся перечислять имена, фамилии и кондиции голливудцев.

Сведения, предоставленные Курочкину, оказались точными. В числе гостей, кроме Брюса Боура, действительно оказались режиссер Твентино, экс-ребенок Маколей, кинодива Таня Коллинз (мимоходом был упомянут даже повар, он же предполагаемый бой-френд) и комик Махони. Каждой звезде закадровый комментатор посвящал в среднем секунд двадцать скороговорки, пересыпанной датами, названиями фильмов и премиями. Каждая звезда награждалась эпитетами в превосходной степени, так что Дмитрий Олегович довольно быстро устал от многочисленных великих и выдающихся и ожидал только, когда дело дойдет до человека в ковбойской шляпе.

Тот был явно оставлен на сладкое. Лишь после того, как все голливудцы уже получили в прямом эфире положенную порцию комплиментов, очередь дошла до несравненного Брюса. Было пересчитано не только количество фильмов с его участием, но и количество недругов, коих его герой прикончил в своих картинах из всех видов оружия. Последняя цифра выглядела особенно внушительно. «Некоторые снобы от кинокритики полагают, что Брюс Боур прошел пик своей славы и начал повторяться, – с глубочайшим сарказмом произнес заэкранный голос. – Однако цифры говорят сами за себя. Три последних фильма с его участием возглавили прокатную десятку и за первую неделю проката собрали…» Прозвучали какие-то несусветные суммы в долларах. «При этом гонорары за каждый новый фильм составили в среднем… – голос назвал цифры, – …что превышает даже гонорар Такера в „Бронтозаврах“, и, следовательно, все инсинуации выглядят, по меньшей мере…»

«Интересно было бы узнать, – неожиданно подумал Курочкин, – кто же за работу получает больше – голливудский профессионал Брюс Боур или профессиональный киллер Сорок Восьмой, взявший подряд на убийство Брюса Боура?» Эта мысль показалась Дмитрию Олеговичу отчего-то важной, однако додумать ее до конца, как и прежде, помешали предупредительные гоблины-охранники. Один из них аккуратно выключил телевизор и вежливо напомнил:

– Время вышло, господин Сорок Восьмой. Сейчас по распорядку у вас икебана.

11

Созерцать икебану Курочкину предстояло в одиночестве, без участия гоблинов. Расписание отводило данной процедуре почему-то четырнадцать минут – не пятнадцать, а именно четырнадцать. Откуда взялось это некруглое число, Дмитрий Олегович понятия не имел. Возможно, число что-то символизировало. Возможно, киллер Сорок Восьмой знал некие загадочные тонкости японских ритуалов, и как раз благодаря этим тонкостям жители Страны восходящего солнца превращали обычное разглядывание чахлой флоры в мистическое таинство. Курочкину немедленно припомнилась старая песенка про космонавтов, которым на перекур перед стартом отводилось ровно столько же минут. До сих пор он, как медик по образованию, полагал эту песенку на редкость глупым сочинением: если медкомиссия Звездного городка допустила к полету явных токсикоманов, то грош цена этим хваленым врачам из Центра подготовки космонавтов. Теперь же Дмитрий Олегович вдруг сообразил, что дурацкая фраза насчет курения могла возникнуть в песне в результате вмешательства советской цензуры – дабы не обеспокоить слушателей непонятным и не слишком благозвучным словом, да еще японского происхождения. Курочкин представил себя на месте цензора, не чуждого поэзии, после чего сразу догадался, как мог бы звучать первый куплет на самом деле. Примерно вот так:

«Заправлены в планшеты космические планы и штурман уточняет в последний раз маршрут. Давайте ж, как ни странно, займемся икебаной: У нас еще в запасе…»

Стоп-стоп! Дмитрий Олегович старательно замотал головой, пытаясь вытрясти из нее так некстати попавших туда космонавтов. Вместо того чтобы обдумывать план спасения, он вот уже три… даже четыре драгоценные минуты отвлекает свое внимание черт знает на что! Ну какое ему сейчас дело, чем именно занимаются эти друзья перед стартом, пусть хоть анашу курят: для него-то, для Курочкина, стартовый выстрел давно прозвучал, и уже недалек финиш. А новых идей – что кот наплакал. Тряся головой, Дмитрий Олегович попробовал даже вернуться к мыслям об утопших негритятах, с которыми у него как будто связан был отдаленный проблеск в конце туннеля. Однако сколько Курочкин ни старался, ни напрягал воображение, никакой более-менее внятной подсказки в его голове не возникало, хоть плачь. Итогом всех его мысленных усилий стала компания отчаянно дымящих папиросами воображаемых негритят, одетых в белоснежные космические скафандры. Курочкин чертыхнулся, но добился лишь того, что мысленные негритята побросали окурки в песок и один за другим сиганули в море. Последний из них обернулся напоследок к Дмитрию Олеговичу и, осклабившись черным циферблатом с бровями-стрелками, нагло пропел: «У вас еще в запасе ля-ля-ля-ля минут!» И тоже – по-хулигански ушел в глубину, присоединяясь ко всей остальной утонувшей компании.

Курочкин машинально посмотрел на часы-ходики, висящие на стене прямо напротив открытого окна во двор. Пока он разбирался с космонавтами и негритятами, прошла уже половина времени, по распорядку Сорок Восьмого, отведенного на созерцание букетиков. Толку никакого. Плодом мучительных раздумий Дмитрия Олеговича оказалась донельзя куцая мыслишка о том, что озарение-де не возникает по заказу, однако может нечаянно нагрянуть, когда его совсем не ждешь. Иными словами, следовало посиживать у моря свободных ассоциаций, ожидая, пока что-нибудь само выбросится на берег. Например, план конкретных действий.

Дмитрий Олегович вздохнул и уселся на берегу воображаемого моря. Сперва волны вынесли разбитое корыто с инвентарным номером 48, потом – ковбойскую шляпу, простреленную в трех местах. Обе ассоциации были довольно мрачными, как и нынешнее положение самого Курочкина. Стоило ему так додумать, как морская пучина весело расступилась, и четырнадцать негритят, выйдя из моря на манер пушкинских богатырей, веселым танцующим шагом двинулись куда-то вдаль и скрылись среди барханов. Замыкающая четверка неуловимо напоминала здешних охранных гоблинов, просто уменьшенных в размерах. Черные мини-гоблины весело протащили с собой букетики икебаны. Курочкин честно пронаблюдал за танцем маленьких негритят, но этот поток привольных ассоциаций ему не принес никаких свежих идей. Кроме вдруг явившейся странной мысли о том, что для вегетарианца флора даже в виде букетиков может напоминать не только о возвышенном, но и о сугубо съедобном. С таким же успехом Курочкин мог бы выставить для углубленного созерцания первое, второе и третье блюда из ресторана либо, в конце концов, красиво выложить в ряд разнообразные бутерброды от «Макдоналдса». Чем не икебана? Тотчас же стайка воображаемых бутербродов в аппетитных фирменных обертках с большой буквой «М» выпорхнула из моря и исчезла за окном. Повинуясь этой мысленной подсказке, Дмитрий Олегович встал со своей табуретки, подошел к окну, выглянул и поспешно вернулся на место. Как и докладывал наодеколоненный господин, рядом с окном во двор по стене дома действительно пролегала свежевыкрашенная пожарная лестница. Но никакого прока от этой лестницы Курочкину все равно не было. Бежать раньше времени он так и так не имел права. К тому же Дмитрий Олегович с юных лет боялся высоты, и однажды, забравшись на дерево с целью спасти дурака-котенка, он потом сам вынужден был звать на помощь…

– Мяу… – раздалось откуда-то сзади. Сперва Дмитрий Олегович решил, что это мяучит воображаемый котенок из его детства. Однако затем Курочкин окончательно пришел в себя и обернулся на зов.

Кот был настоящий. Тот самый рыжий разбойник, из-за которого весь кухонный пол до сих пор был покрыт скрипучими шариками американского корма.

– Мяу… – повторил рыжий разбойник, и Дмитрий Олегович понял, что животное обращается вовсе не к нему, а к соловьиной клетке, накрытой куском плотной ткани. Надо полагать, кот, как и раньше, жаждал общения с соловьиной парой, согласной петь исключительно при посредстве фонограммы.

Курочкин посмотрел на циферблат ходиков: до окончания плановой медитации под чахлую вегетарианскую икебану оставалось еще три минуты. Потом в распорядке значится пятиминутный «Туалет» – не то посещение уборной, не то смена гардероба.

– Брысь! – отмахнулся от разбойника Дмитрий Олегович, отвернулся и попробовал вновь вернуть себе мысленное море. Он уже почти представил себе песчаный берег, небо и барашки волн, как вдруг мерный шум воображаемого прибоя был заглушен настоящими громкими звуками.

Блямс! Зззз! Блямс!…

От неожиданности Курочкин едва не подпрыгнул на месте, крутанувшись одновременно со стулом. Виновником шума был проклятый кот: он уже катал по полу металлическую клетку с птицами, стараясь сорвать тряпку. Вместе с клеткой по полу елозил зацепившийся проводом магнитофон. Больше всего шума производило железо клетки, поскольку кот, отмяукав свое, действовал теперь четко и молча. В свою очередь, соловьиная пара, кажется, дала себе зарок не подавать голоса даже в форсмажорных обстоятельствах и сидела тихо. Вернее, перекатывалась тихо.

Забыв про море, икебану и план спасения, Курочкин бросился на выручку пернатым. Он, конечно, знал, что курица – не птица, однако из-за своей фамилии почему-то ощущал иногда отдаленное родство со всеми летающими тварями, за исключением комаров и самолетов. Возможно, киллер Сорок Восьмой и любил наблюдать за кошачье-соловьиными потасовками, однако Дмитрий Олегович гораздо больше любил справедливость…

Справедливость восторжествовала сама собой еще за полсекунды до того, как Курочкин подхватил с пола клетку: рыжий разбойник ненароком наступил на магнитофон. И, как назло, включил его.

«Ш-ш-ш-ш-ш!» – злое шипение магнитофона, многократно усиленное динамиком, повергло кота в ужас. Он сразу прекратил охоту и испуганно заметался по комнате, чуть не перевернув кувшинчики и вазочки с вялой японской зеленью. Наверное, рыжий решил, будто магнитофон – еще один кот из конкурирующей фирмы, а громкий голос – признак могущества конкурента. На счастье рыжего, дверь в комнату в эту минуту отворилась, что позволило коту юркнуть в образовавшуюся щель.

Удовлетворенный Курочкин нажатием кнопки прекратил неприятное шипение агрегата, после чего вернул клетку с узниками на свое место, в углу.

– Скандальный зверь, – заметил он вошедшему толстому гоблину, имея в виду беглого кота. – Оч-чень своенравное создание.

– Баловник, – с отвращением признал охранник. – Лапушка.

Видно было, что разговор на кошачью тему не доставляет ему радости.

– Икебана закончилась, – сообщил Дмитрий Олегович, кивая на ходики.

После чего он с почетом был эскортирован в туалет – в соответствии с распорядком дня. Киллер Сорок Восьмой, должно быть, умел командовать своим организмом и наверняка воспользовался бы уборной с толком. Власть Курочкина над своим телом не простиралась так далеко. Несмотря на четкий пункт плана, его посещение туалета оказалось бесполезным; организм не подчинился чужому распорядку – точно так же, как раньше он оказал активное сопротивление вегетарианскому безумию Сорок Восьмого с его кошмарными травами. Вообще организм Дмитрия Олеговича был, похоже, принципиальнее самого Дмитрия Олеговича. С одной стороны, это радовало, но с другой – пугало. Впрочем, книжный опыт террориста Карлоса Кугеля из романа «Мишень» вовремя подсказал Курочкину, что делать. Он стал внимательно осматривать все закоулки обширной туалетной комнаты, и в пластмассовом шкафчике рядом с рулонами розовой бумаги и дезодорантами с иностранными этикетками обнаружил, наконец, искомое: тяжелый металлический ночной горшок с ручкой, переносной сортир наемного убийцы. Примерно такой же сосуд был у Димы Курочкина в глубоком детстве, разве что немножко полегче. Кроме того, на курочкинской ночной вазе изображены были три поросенка, в то время как данный сосуд был украшен кокетливым цветочным бордюром. Не исключено, узор на горшке специально подбирался с учетом вкусов травоядного террориста. Чтобы потом, если что, не бегать по городу и не искать замену… Дмитрий Олегович прислушался. Ему внезапно показалось, будто за дверью туалета началась какая-то беготня. Хлопали двери, гоблины в коридоре оживленно переговаривались о чем-то своем, неразборчивом. Если учесть, что ночной горшок с растительным орнаментом уже не нуждался в замене, переполох в квартире был, вероятно, вызван чрезмерной активностью кота.

Курочкин спустил воду (для конспирации) и, держа тяжелый пустой горшок наперевес, покинул туалет. При этом он постарался изобразить на лице чувство исполненного долга.

За дверью уже переминались двое гоблинов из охраны – толстяк и культурист. На лицах у обоих было написано оживление. Кота поблизости не наблюдалось.

– Что-нибудь произошло? – строго осведомился Курочкин у охранников.

– Все по плану, – бодро ответил гоблин-культурист. – Вы даже с опережением на одну минуту.

Дмитрий Олегович с толком использовал лишнюю минуту. Он протянул охраннику сосуд с цветочками и скомандовал:

– Отнесите в ГЛАВНУЮ комнату.

Ничуть не удивившись, гоблин-толстяк послушно подхватил на руки железный горшок и деловито понес его в указанном направлении. Мол, приказ есть приказ: велят – мороженое принеси, велят – ночную вазу с нарисованной икебаной. Наше дело охранное.

Сам Курочкин, проследив, как выполняется команда, отправился в сопровождении гоблина-культуриста прямиком в спальню. После «Туалета» распорядок отводил киллеру Сорок Восьмому полчаса на непонятный «Сексодром». Дмитрию Олеговичу совсем не нравилось это слово. Он искренне уповал на то, что данный пункт в плане – всего лишь юмористическое обозначение виденной им большой постели, где можно просто отдохнуть в горизонтальном положении. Расслабиться, как пообещал ему во время экскурсии серебристый хек, – и ничего кроме этого.

Тем не менее Курочкин вступил в будуар с изрядной долей тревоги: не будет ли тут сюрпризов? «Все по плану», – успокоительно повторил сопровождающий гоблин и плотно прикрыл за его спиной дверь.

Дмитрий Олегович вгляделся и перевел дыхание. Кажется, никого. Кровать в углу была похожа на Землю в один из первых дней Творения, сразу после отделения воды от тверди. То есть – безвинна и пуста, если не считать белоснежного покрывала. Адам с Евой еще не изобретены, и Дмитрию Олеговичу этот факт на руку. На полпути к ложу он с облегчением скинул обувь, а потом, не раздеваясь, с разбега запрыгнул на кровать…

– О-о! – простонал кто-то под покрывалом.

– Ай!! – в страхе воскликнул Курочкин, безуспешно пытаясь выбраться из зыбучей перины.

Дмитрий Олегович, привыкший к советским тюфячкам, недооценил мягкости явно импортной кровати: оказывается, сверхмягкая постель могла почти целиком поглотить человека. И даже двух.

Парализованный периной Курочкин со страхом наблюдал, как из-за покрывала появляется большая черная рука. Потом – большая черная нога. И наконец, – целая большая женщина в крохотном красном купальнике. По своим габаритам она необычайно походила на курочкинскую супругу Валентину. Только ЭТА женщина была еще иссиня-черного цвета – точь-в-точь как кристаллики перманганата калия. Курочкину-фармацевту был знаком такой оттенок.

– Хелло, май дарлинг! – нежно проворковала огромная и почти голая негритянка. – Ай вонт ю!

12

Сережка Солопов, институтский приятель Курочкина, далеко не сразу стал почтенным доктором медицинских наук и заведующим кафедрой гангрены. Было время, когда Солопов еще только-только выбирал свое возможное поприще и даже всерьез планировал завоевать себе место под солнцем на просторах психоанализа. С этой целью он прочел вдоль и поперек всего полузапрещенного тогда Зигмунда Фрейда, а затем долго и с пристрастием экспериментировал на Дмитрии Олеговиче, безжалостно классифицируя все его потаенные комплексы. Именно тогда Курочкин с удивлением узнал истинную причину, по которой он, оказывается, женился на своей Валентине. По Фрейду ровнехонько выходило, что некрупные мужчины вроде Курочкина подыскивают себе подруг жизни с комплекцией Брунгильды, подчиняясь неосознанным желаниям обладать не столько женой, сколько матерью. «Да что ты?» – тихо конфузился Дмитрий Олегович, поплотнее прикрывая дверь в комнату (свой психоанализ Сережка засекречивал). «Именно, Димыч, можешь мне поверить, – убежденно говорил Солопов, кружа по кухне, где они якобы играли в шахматы. – У старика Зигмунда об этом прямо сказано во всех его пяти лекциях, а особенно – в пятой. Эвиг киндлихе, усекаешь? Скрытая потребность сохранения вечно детского состояния взаимодействует с дискомпенсированным либидо, в результате чего любая попытка коитуса для мужа-ребенка подсознательно символизирует возвращение в плаценту, к девятимесячному внутриутробному комфорту… Тебе ведь хочется во время полового акта называть жену мамочкой, да?» В ответ Курочкин уныло отнекивался. «Обязательно захочется, – „обнадеживал“ Солопов. – Рано или поздно, гарантию даю. От бессознательного, Димыч, не убежишь. Эта разновидность эдипова комплекса в мире наиболее распространена. Крупногабаритная женщина – твой сексуальный оптимум, четко детерминированный правилами психоанализа… Понял?» Из всей этой зауми Дмитрий Олегович понял только одно: согласно непреложным законам психоанализа, он мог бы изменить родной Валентине разве что с женщиной ее же формата. И ни килограммом, ни кубическим сантиметром меньше. Аксиома.

Правда, у Курочкина все не находилось повода проверить эту аксиому на практике…

– Хелло, – повторила негритянка и потянула руки к Дмитрию Олеговичу.

– Мамочки! – пискнул Дмитрий Олегович, в замешательстве глядя на темнокожую копию его Валентины. Килограмм в килограмм.

И Сережка Солопов, и покойный доктор Фрейд одинаково ошиблись. Крупногабаритная дама в красном купальнике не вызвала у Курочкина опасных мыслей об измене. Абсолютно никаких сексуальных желаний – лишь отчетливое желание удрать поскорее и подальше. Впрочем, подобное чувство иногда овладевало им даже в постели с законной супругой. Интересно, что бы сказал старик Зигмунд по этому поводу? Наверняка бы не растерялся. Объяснил бы что-нибудь умное, про вечно детское. Мол, и ребенку случается уползать от своей мамули…

– О-о, май лав! – с придыханием произнесла внезапная негритянка и без акцента добавила: – Верю! Люблю! Надеюсь!

С этими словами она попыталась заключить Курочкина в объятья. К счастью, темнокожая незнакомка не сделала должной поправки на зыбучую мягкость перины, а потому промахнулась. Вместо объятий Дмитрию Олеговичу достался не очень сильный удар локтем в плечо. Благодаря этому удару, Курочкин получил некоторую начальную скорость и сумел откатиться сантиметров на пятьдесят от эпицентра.

– Ду ю спик… по-русски? – удивленно прошептал он, стараясь удерживать равновесие на периферии.

– Йес, я говорю по-русски, – с готовностью сообщила негритянка. – Здесь мне хорошо платят, в твердой валюте. Я русский бы выучила только за то.

Темнокожая дама на кровати вновь попробовала поймать Дмитрия Олеговича, и вновь – неудача. Небольшие габариты самого Курочкина таили известное преимущество. Попробуйте-ка экскаваторным ковшом ухватить поллитровку!

– У меня нет валюты… при себе, – уворачиваясь, зашептал Дмитрий Олегович. – Я обронил свой бумажник. Очень сожалею, но… По его представлению, подобные слова просто обязаны были отпугнуть интердевочку любой расы и комплекции. Кто же согласится развлекать на халяву? Угроза не сработала.

– Не волнуйся, дарлинг, сеанс оплачен заранее, – немедленно успокоила его русскоязычная негритянка. – По высшему тарифу, с отдельной надбавкой за фантазии клиента. Мне сказали, ты большо-о-о-ой фантазер…

Курочкин издал нервный смешок и испуганно заелозил по перине, проклиная про себя гигантские масштабы сексодрома. До края постели оставалось добрых метра два зыбучего белого безмолвия. А то и все три.

– Я что-то сказала неправильно? – усомнилась в своем русском языке черная интердевочка. – Фан-та-зер. Так у нас говорят, когда клиенту мало обычного туда-сюда с разговорами, и он желает странного…

Дмитрий Олегович мысленно содрогнулся. За короткий срок он уже приобщился ко многим странностям террориста Сорок Восьмого, включая его любовь к икебане, к травяной диете и к соловьиному пению под фонограмму. Теперь Курочкин выяснил его любимые цвет и размер. Судя по всему, этот Сорок Восьмой был неординарной личностью с большими запросами. Привередливость его не знала границ. Если киллер был так же меток, как и капризен, его жертвам не позавидуешь.

– Уже можно раздеваться? – деловито спросила негритянка и, оставив на время попытки отловить Курочкина, вознамерилась освободиться от верхней части купальника. Крупноформатный бюст опасно заколыхался. Дмитрий Олегович помертвел: его либидо окончательно спряталось в пятки.

– Нет-нет, – выдавил из себя он. – Не надо… раздеваться. Пусть… пусть будет так…

– Великолепно, дарлинг, – с энтузиазмом откликнулась интердевочка цвета перманганата. – О'кей. Мы будем ЭТИМ заниматься одетыми? – Судя по всему, удивить ее чем-нибудь было трудно. Сказывался богатый профессиональный опыт.

– Не-ет, – задушенным голосом пробормотал Дмитрий Олегович, не теряя еще надежд доползти до края постели. Скользкое и гладкое покрывало тянуло его назад. С каждым новым поползновением Курочкин все больше ощущал себя подбитым летчиком Маресьевым в окружении обледенелых торосов. Не хватало только шишечки, которую можно было по пути обглодать.

– О'кей, – согласилась валютная негритянка. – Уже поняла, дарлинг. Обнажен будет только один из нас. Тебе помочь, май лав?

Темнокожая путана успела приноровиться к мягким хитростям постели-сексодрома. Теперь она просто похлопала по перине – и Курочкин сам заскользил под горку вниз, тщетно стараясь задержать свое движение. Вот уже мощный бюст, стянутый красным лоскутом купальника, навис над Курочкиным мягким и неумолимым дамокловым мечом.

– Не на…до, – из последних сил выговорил Дмитрий Олегович. – Я не хо… – Зубами он вцепился в покрывало и приостановил сползание. Свободными руками и ногами он начал энергично подгребать, нашаривая точку опоры.

Негритянка замолчала, о чем-то напряженно раздумывая.

– Прости меня, дарлинг, – наконец, виновато сказала она. – Как же я сразу не сообразила! Сперва мы каждый в своем, а на счет три быстро меняемся одеждой. Да?…

«Нет!!» – мысленно завопил Курочкин, однако вслух не издал ни звука, опасаясь выпустить из зубов спасительный клок покрывала.

– …Мне так неловко, – покаянным тоном вымолвила черная интердевочка. – Ну, не сердись, дарлинг, у меня очень давно не было трансвеститов. Они в России – такая редкость, как белые слоны в Найроби… О-о, до чего у тебя славный пиджак! Он меня та-ак возбуждает! – почти без паузы продолжила она. – Я та-ак его хочу, дарлинг, умираю…

Курочкин представил, как на негритянке трещит по швам его старенький пиджачок – и ужаснулся. Потом он вообразил, как натягивает на себя красный купальник Валентининого размера, – и ужаснулся втройне.

– Я – не транс… – выдохнул он, упуская единственную точку опоры и начиная неумолимо съезжать прямо в лапы чернокожей профессионалки.

Валютная негритянка заметно расстроилась: прошло уже минут десять, а она все еще не могла угодить дорогому высокотарифному клиенту.

– О, май да-а-арлинг, – жалобно протянула она. – Ты огорчен… Ты обижаешься на свою куколку, на свою девочку…

При этом тяжелый девочкин бюст, еле сдерживаемый красным купальником, придавил Дмитрия Олеговича к кровати. Чувство насекомого, угодившего под солдатский сапог, хорошо было знакомо Курочкину из семейной практики. Правда, от своей супруги он никогда не слышал таких жалобных интонаций. Накрепко пригвоздив его к супружескому ложу, Валентина обычно командовала: «Делай – раз, делай – два!»…

– О, только не молчи, дарлинг… – в голосе негритянки послышались слезы. – Скажи, как ты хочешь. Мне казалось, я знаю все русские фантазии… Может быть, я слишком стара для тебя?

Зажатый бюстом, Курочкин лишился возможности возразить.

– О-о, я старая! – вполголоса зарыдала негритянка, не дождавшись ответа. – Я ведь так и думала! Я дряхлая, ни на что не годная! У нас в Найроби меня бы давно съели…

Дмитрию Олеговичу стало стыдно за свою черствость. Извиваясь под тяжестью бюста, Курочкин все-таки нашел в себе силы остаться воспитанным человеком.

– Нет, что вы… что вы… – галантно прохрипел он. – Вы не старая… Совсем наоборот…

Дмитрий Олегович и сам не понял, к чему он ляпнул это наоборот. Зато темнокожая путана сразу обо всем догадалась.

– О'кей! – расцвела она. Своей ослепительной улыбкой негритянка тотчас же перещеголяла американского госсекретаря: у нее-то зубы наверняка были свои, а не из кабинета стоматолога. – Наоборот, о'кей!

Черная интердевочка нежно потрепала Курочкина по плечу. Это был ощутимый знак внимания, плечо заныло. Курочкин сжался в ожидании неприятностей.

– Я немножко молода для тебя, дарлинг? – ласково произнесла негритянка. – Пара пустяков, май лав. У меня как раз гостит моя бабушка, ей девяносто восемь лет. До восьмидесяти она считалась самой дорогой женой вождя… Он, как и ты, дарлинг, был геронтолюб…

Кошмарная возможность оказаться в объятиях бабушки придала Курочкину свежих сил. Что есть мочи он заворочался и, отталкиваясь от бюста, наполовину выполз из-под негритянки.

– Я… я не герон… толюб! – тяжело дыша, выговорил Курочкин. – Я совсем не вождь!… Я! Не хочу! Вашу ба… – Ему удалось совершить еще два рывка в сторону, по-прежнему используя мощную грудь темнокожей путаны как надежную точку опоры. Вот такой точки, наверное, в свое время не хватило Архимеду, чтобы перевернуть мир. Но Дмитрий Олегович – не Архимед, ему бы самому вывернуться. Прочь, прочь.

Негритянка с недоумением наблюдала за эволюциями Курочкина. Должно быть, она мысленно перебирала знакомую картотеку всевозможных перверсий и не находила там места для Курочкина. Смысл ФАНТАЗИЙ нового клиента по-прежнему оставался для нее мучительной загадкой.

– Вашу бабушку… – Дмитрий Олегович тем временем сделал еще один самоотверженный рывок и едва не вывихнул о крепкий бюст толчковую руку. – Вашу маму!… – застонал он, принимаясь отчаянно дуть на свое запястье.

Недоумение на лице негритянки моментально сменилось сочувствием. Либо очень хорошей имитацией его.

– О-о, дарлинг, – участливо сказала она. – Ты ушибся, маленький? Тебе больно? Если хочешь, я могла бы тебе дать…

Чтобы не услышать вдруг полезного совета из коллекции вождя-старушколюба, Курочкин предпочел не дослушивать фразу до конца.

– Не надо, – поспешно перебил он. – Спасибо-спасибо-спасибо. Мне хорошо, мне просто замечательно. – Сморщившись, он вновь дунул на запястье: кажется, боль стихала.

Темнокожая путана удивленно вскинула черные брови, задумалась, но вскорости просияла.

– Тебе хорошо, когда больно? – ласково осведомилась она. – Ты мазохист, дарлинг? Я должна тебе сделать больно?

Новый поворот темы ужаснул Дмитрия Олеговича, чуть не лишил его всякой способности к передвижению по кровати. Он знал, что мазохисты добиваются оргазма всякими подручными средствами, от иголок до бензопилы. Одна японка вот так, в процессе, просто задушила своего партнера – по его просьбе, что характерно… Ну, зачем это Курочкину, скажите на милость? А для чего он, идиот, соврал, будто ему хорошо?…

– Я не мазохист, – выдохнул Дмитрий Олегович, стараясь отпихнуть негритянку от себя подальше. Вернее, себя от нее. От страха он взбрыкнул сильнее, чем требовалось, и его пинок оказался болезненным для интердевочки цвета перманганата.

– Дарлинг, ты садист? – моментально спросила ушибленная негритянка. Курочкину почудились в ее словах опасливые нотки. «Сейчас она от меня отстанет… – злорадно подумал он. – Это как раз то, что надо!»

– Да, я садист, – отчеканил Дмитрий Олегович и для наглядности громко щелкнул зубами. Он был уверен, что после таких признаний темнокожая профессионалка сама отпрянет от него в дальний угол кровати. А может, вообще с визгом убежит. Дмитрий Олегович, честное слово, не будет ее преследовать. И не потребует платы назад.

Сначала все произошло так, как и рассчитывал Курочкин. Негритянка отшатнулась от него в дальний угол, к подушкам. Однако это вовсе не было отступлением с поля боя. Из-под подушки интердевочка деловито достала сумочку крокодиловой кожи, извлекла оттуда целые три пары настоящих наручников и послушно звякнула ими о прикроватный столик.

– Я готова, дарлинг, – отрапортовала она и преданно посмотрела на Курочкина. – Ты уже придумал, к чему меня приковать? Здесь, по-моему, нет спинки… Может быть, к батарее? О-о, дарлинг, что же ты раньше молчал? Я просто обожа-а-аю, когда меня приковывают! Если ты устал, я сама могу себя побить… Тебя это возбуждает, май лав? Стукни, стукни меня по правой щеке! Я подставлю левую…

Воркуя таким милым образом, черная интердевочка надавала самой себе оплеух, весело взвизгнула и стала осматриваться в поисках батареи.

– Ах, дарлинг, – шептала она, – ты такой герой! Такой зверь! О-о, коршун…

Обалдевший «коршун» Дмитрий Олегович сперва впал в оцепенение, потом попробовал резко вскочить. Но перина не позволила ему сохранить равновесие. Падая, он наступил негритянке на руку.

– Извините, – пробормотал он, вновь вскакивая и падая. На сей раз он наступил темнокожей интердевочке на ногу. – Изви… – Теперь из-за его неловкости опять пострадала рука валютной негритянки. «Наверное, синяк будет, – виновато подумал Курочкин. – Хотя, с другой стороны, все равно не будет заметно…» Еще секунда – и он с грацией ваньки-встаньки вновь опрокинулся навзничь и угодил коленом в бок интердевочке в купальнике.

– Ну, наконец-то, дарлинг, – томно простонала жертва его неуклюжести. – Тебе так нравится, май лав? О-о, великолепно, необычно! Наступай, наступай же на меня!…

Покрывало было таким скользким, перина – такой зыбучей, а иссиня-черная путана – такой масштабной и раскидистой, что отступающий Дмитрий Олегович без всяких просьб со стороны ухитрился еще неоднократно упасть сверху на негритянку и придавить какую-нибудь часть ее большого тела. На каждое падение путана послушно отзывалась стонами радости и неги.

– Еще! Еще! – взывала она, честно отрабатывая высокий валютный тариф. – Грандиозно, дарлинг!… Такого у меня не было!… Еще!…

Уже в полуметре от края постели-ловушки Курочкин успел еще раза три отдавить несчастной интердевочке ноги, один раз – ладонь, а напоследок – наступил ей на подставленное ухо.

– Медведь! – сладострастно проговорила валютная негритянка и попыталась простонать какую-то залихватскую мелодию. Мотива Курочкин не узнал, поскольку слуха у путаны определенно не было. На последней ноте мелодии он достиг края сексодрома и кулем свалился на пол. «Все, больше не могу… – обреченно подумал он. – К дьяволу ваши либидо, сдаюсь!»

В то же мгновение в дверь деликатно заскреблись. Голос гоблина вежливо напомнил: «Время».

– Время – деньги! – откликнулась негритянка, сразу прерывая свои фальшивые стоны. – Гуд бай, май лав, гуд бай!

Черной торпедой она вывинтилась из кровати и, подхватив сумочку, исчезла за дверью. Только что была здесь, а уже – там. Курочкин услышал, как за притворенной дверью громко зашептались. «Как он тебе? – интересовался гоблин. – Не бил?» «Большой фантазер, – с уважением отвечала „интердевочка“. – Бить не бил, но ногами потоптал. Строгий…» Шепот стал удаляться, хлопнула входная дверь.

Курочкин с трудом поднялся с пола, сдернул пиджак и машинально глянул на прикроватный столик. Надо же! Темнокожая путана до того торопилась покинуть строгого кавалера-топтуна, что даже позабыла свою коллекцию наручников. Теперь они матово поблескивали рядом с большим флаконом «Элениума-Супер». «Убойное сочетание, – усмехнулся про себя Дмитрий Олегович. – Три пары браслетов плюс лекарство с побочными эффектами. Вот они, приметы нашей цивилизации во всей красе. Металл и химия…» Курочкин пожалел улепетнувшую негритянку: кто ей теперь возместит потерю ее собственности? Без наручников честной девушке – как без рук. Вдруг в следующий раз негритянке попадется подлинный садист? «Десять негритят пошли купаться в море…» – замурлыкал он.

И тут до него дошло. С большим запозданием рыбка схватила крючок.

Не десять негритят, а всего только четверо. Три пары наручников, множество комнат и «Элениум-Супер»!

– Господин Сорок Восьмой, – осторожно поторопили из-за двери. – Ваш распорядок. У вас сейчас по плану…

– Иду-иду, – сказал Курочкин. Кажется, он, наконец, придумал.

13

Первый раз эта компьютерная мелодия просто не понравилась Дмитрию Олеговичу, второй же раз она не понравилась Курочкину чрезвычайно. Как будто человек десять невоспитанных молодых людей в коже и металле собрали вокруг себя великое множество железного хлама, а затем принялись баловаться ритмичным лязганьем. Один раз по телевизору Дмитрию Олеговичу довелось наблюдать игру на пиле: так вот по сравнению с этим лязганьем звуки инструмента для распиливания дров могли показаться журчанием флейты.

«Терпи, – сказал Курочкин сам себе. – Сорок Восьмого эта какофония устраивала. Значит, и ты обязан быть в восторге…»

– Замечательно, – с вымученной радостью объявил он гоблину и в доказательство побарабанил по серо-белому корпусу монитора, пытаясь поймать ускользающий ритм. Пальцы его, однако, самопроизвольно выстучали нечто вроде «На зарядку – становись!». С чувством ритма у отдельно взятых пальцев Курочкина были серьезные проблемы. Смешивать порошки в лабораторной посуде эти пальцы еще худо-бедно умели, но, например, дирижировать военным оркестром – никогда. Из всех знакомых Курочкину химиков в музыке более-менее разбирались только двое. Покойные Бородин и Сальери.

– Клевая музычка, – согласился в ответ гоблин, не отрывая глаз от экрана, а рук – от клавиатуры. – Самое то. Техно.

В комнате, где по распорядку Дмитрию Олеговичу предстояло провести ровно двадцать минут, их вместе с гоблином находилось двое, и компьютер – третий. Он же первый. Он же главный. В плане, составленном для Сорок Восьмого и по его пожеланиям, было черным по-белому выведено: «Игра. Смертельный к. Пятнадцать раундов, до победы». Очевидно, таким образом нанятый киллер высшей категории проверял свою сноровку перед серьезным делом.

Курочкину проверять было нечего.

В компьютерные игры он не сражался ни разу в жизни: за неимением времени – на работе, своего компьютера – дома, а также желания там и здесь. Теперь ему предстояло расплачиваться за свою несовременность и неподкованность. Вот что значит узкая специализация!

Про себя Курочкин горько вздохнул. На экране под технологическое лязганье возникла грязно-синяя заставка с фактурой жеваной бумаги, после чего на жеваном фоне проявились ярко-красные латинские буквы MORTAL KOMBAT. Как видно, игра была запущена.

– Последняя версия, – удовлетворенно сообщил гоблин. – Самая навороченная, крутее всех крутых. Первые были просто детский сад, зато уж эта – четкая молотилка. Я утром два часа играл за Страйкера, так ваще почти улетел…

«Лучше бы безо всякого „почти“, – мысленно посетовал Дмитрий Олегович, разглядывая жуткие морды на экране и гадая, кто из них Страйкер. – Улетел бы – мне сейчас было бы проще… Черт, как бы его одного втянуть в игру? Если он мне уступит место, я пропал. В жизни не разберусь, какие клавиши за что отвечают…»

Тем временем весь экран заняла уже знакомая мускулистая фигура в шипастых доспехах и в рогатой маске. Лязгающая мелодия из незаметных глазу динамиков сразу приобрела торжественность похоронного марша, словно бы сотня безутешных стиральных машин провожала свою боевую подругу в металлолом. Под звуки железного полтергейста рогато-шипастый детина стал угрожающе выпячивать свои невероятные мышцы. Не-ет, все-таки определенно этот тип с картинки не обходился без стероидов и анаболиков.

«Мрачноват комбат», – сделал вывод Курочкин, но, к счастью, не успел поделиться этой полезной мыслью с гоблином.

– Император! – с уважением проговорил гоблин, кивая на экран. – В новише я до него еще добирался, но в мастере ни разу не обошел. Его хоть ногой бей, хоть рукой… Молоток!

– Ага, – сказал Дмитрий Олегович, который по глупости чуть не разжаловал самого императора в простые командиры батальона. С большим опозданием Курочкин понял, что иноземное слово kombat не обязательно обозначает армейскую должность. Увы, кроме латыни, Курочкин так и не удосужился выучить хотя бы еще один иностранный язык…

– Можете начинать, – гоблин зафиксировал на экране императора и сделал попытку освободить место. Очень заметно было, с какой неохотой компьютеролюбивый гоблин готовился покинуть стул у экрана. Долг на его лице отчаянно боролся с чувством. Курочкин вознамерился принять участие в этой внутренней борьбе не на стороне долга.

– Минуточку, – озабоченно произнес он и щедрым жестом вернул гоблина обратно на место возле монитора. – Значит, в мастере до императора трудно добраться? Дмитрий Олегович понятия не имел, о чем сейчас спрашивает, но лишь надеялся, что употребил слова в нужном порядке.

– Трудно – не то слово, – откликнулся гоблин, с удовольствием возвращаясь на место. Видимо, вопрос Курочкина все-таки имел смысл для игры. – Возьмите хоть Шамсунга… – Гоблин забарабанил по клавишам и вывел на экран полуголого человека в черно-желтом трико. По угрюмому лицу расползался черный след, похожий на результат растекшейся тени для ресниц. Действие игры почему-то разворачивалось на необычайно грязной и запущенной городской улице. Похоже, дворник здесь не убирался лет сто. Даже малиновое солнце, заходящее где-то на заднем плане картинки, и то выглядело неумытым. В такой обстановке далеко не каждый захотел бы проявлять чудеса храбрости.

– А вот – Найт Вулф, – прокомментировал гоблин, мотнув головой в сторону нового персонажа, который только что вынырнул из-за мусорной кучи и принял боевую стойку.

«Что делают два человека, повстречавшиеся вечером на грязной улице? – подумал Дмитрий Олегович. – Проходят мимо друг друга. В худшем случае один просит у другого сигарету или кошелек…»

В компьютерном мире, однако, все обходилось без преамбул: увидев индейца по фамилии Вулф, неумытый Шамсунг мгновенно принялся лупить его руками и ногами. Индеец, в свою очередь, выхватил откуда-то из воздуха лук зеленого цвета и начал метать в сторону Шамсунга такие же зеленые стрелы. Угрюмец в черно-желтом трико, впрочем, оказался, чрезвычайно выносливым типом. Даже когда его поражала стрела, он только не по-русски крякал, испускал фонтанчик крови, но не терял при этом боеспособности. Под крики, кряканье, кровавое хлюпанье и треск пластмассовых клавиш противники минуты полторы тузили друг друга, пока ведомый гоблином перепачканный Шамсунг все же не взял верх. Несчастный команч в окровавленных перьях кулем повалился возле пятнистой от грязи городской стены, а перепачканный тушью молодец в трико приосанился, победно выкрикнул: «Хо!» – и пропал.

– Хороший индеец – мертвый индеец, – с удовлетворением объявил гоблин. Кажется, он потихоньку начал забывать, что уже давно обязан был уступить место у клавиатуры Сорок Восьмому.

– Вот именно, – поддакнул Дмитрий Олегович. «Играй, дитя, не знай печали», – мысленно продолжил он.

Фон сменился. Теперь черно-желтый драчун двигался по какой-то явно заброшенной станции метро. Навстречу ему походкой постового милиционера шел некто белобрысый, в синем джинсовом костюме и в такой же синей кепочке с козырьком. Судя по тому, что на боку у белобрысого болталась кобура с непонятным оружием, тот вряд ли был обычным прохожим. Скорее он смахивал на здешнего сторожа или даже полисмена…

– Хо! – воскликнул черно-желтый забияка и, недолго думая, ударил сторожа-полисмена ногой, хотя тот вовсе не собирался нападать первым. Щелчок клавиши – еще один удар ногой, щелчок – удар рукой. Бедняга в синей кепочке отчаянно сопротивлялся и несколько раз поразил драчливого Шамсунга из своего большого пистолета (или маленького автомата). Однако пули, как и стрелы ныне покойного индейца, не причиняли черно-желтому зачинщику драки особого вреда. Он по-прежнему фонтанировал кровью, но пока абсолютно не нуждался в перевязках и услугах доноров. В целом это был смертельный поединок, практичееки безвредный для здоровья дерущихся.

– Получай! – с энтузиазмом сказал гоблин и трудолюбиво застучал по кнопкам. Все тот же Шамсунг, черно-желтой молнии подобный, совершенно озверел и принялся дубасить своего противника руками и ногами одновременно. Про себя Дмитрий Олегович пожелал этому зловредному Шамсунгу поражения, и тут же, словно уловив мысленный сигнал, сторож-полисмен перешел в контрнаступление и начал заметно теснить забияку в трико к самой границе экрана. Гоблин досадливо выругался, Курочкин приободрился. Он придвинулся поближе к экрану, однако, не удержав равновесия, вынужден был опереться о край клавиатуры. При этом Дмитрий Олегович зацепил сразу несколько клавиш одновременно – о чем через мгновение сильно пожалел.

Загнанный в угол Шамсунг неожиданно опустился на одно колено, сложил руки в замок и из такого положения пустил в сторону белобрысого не то пулеметную очередь, не то лазерный луч. Причем ни пулемета, ни лазера в руках у него так и не появилось. Должно быть, в компьютерных играх могло стрелять не только оружие, но и все, что угодно, включая популярную комбинацию из трех пальцев. Важно было просто знать нужные кнопки.

– Хо! Хо! – в восторге заорал гоблин и благодарно покосился на Курочкина. О таком убойном сочетании клавиш он, вероятно, и сам не подозревал. «Новичкам везет», – машинально подумал Дмитрий Олегович, наблюдая, как испепеленный лазером (а может, прошитый очередью) боец в синей кепочке превращается в компактную горстку праха и исчезает.

Ощущение было не из самых приятных.

Из динамиков вновь полились лязгающие победные аккорды. «Финиш хип!» – пророкотал тяжелый механический голос. Слово финиш понял даже Курочкин.

– Мы выиграли? – Дмитрий Олегович постарался, чтобы слова его прозвучали и вопросом, и утверждением в одно и то же время. На всякий случай.

Предосторожность оказалась излишней.

– Угу, – рассеянно пробормотал в ответ гоблин и слепо зашарил по клавиатуре. – Кобздец Страйкеру. Щас Матаро появится, вот уж пойдет классная махаловка…

– Матаро? – переспросил Курочкин, но гоблин уже ничего не ответил, полностью захваченный новым раундом.

Ожидания Дмитрия Олеговича оправдывались наилучшим способом. Гоблин, приставленный к здешнему компьютеру, проявлял все симптомы наркомана, прямо как в учебнике. Курочкин и прежде догадывался, что некоторых людей электронный наркотик может ввести в транс – не хуже, чем препарат химический. Теперь же Курочкин мог получить тому наглядное подтверждение. Анамнез был практически таким же самым: первой пятиминутной дозы хватало для частичного выпадения человека из реальности. Потом же дискретный транс мог превратиться в полный; важно было не пропустить момент, когда одна фаза сменит другую, – и тогда ты свободен в своих действиях.

Курочкин обернулся и посмотрел на часы. В этой комнате о времени напоминали обычные ходики. Согласно распорядку дня, террорист Сорок Восьмой должен был в эти минуты отважно тренировать свои пальчики о клавиатуру. В качестве разминки перед боем. По сравнению с экранными монстрами будущий противник в оптическом прицеле мог потом показаться игрушечным…

– Хо! – с азартом выкрикнул гоблин, впившись в экран.

Черно-желтому Шамсунгу приходилось несладко. Матаро представлял собой странный гибрид кентавра с бронтозавром. Мускулатура была у него развита так же мощно, как у императора, и вдобавок гибрид мог орудовать в ближнем бою длинным тяжелым хвостом. Хвост этот умел превращаться то в маховик, то в петлю, то в пропеллер, всякий раз выбивая из Шамсунга очередной фонтан кровавых брызг. Впрочем, и кровавые протуберанцы теперь все больше напоминали вспышки, какие бывают при коротком замыкании.

– Вот тебе, сучара! – Гоблин издал боевой клич и затрещал клавишами совсем уж с пулеметной скоростью. Шамсунг утратил последние остатки респектабельности гладиатора и завращал всеми четырьмя конечностями сразу, умудряясь в промежутках между ударами еще и насылать на противника смертельные лучи лазера (или все-таки пулеметные выстрелы?).

Полукентавр-полубронтозавр, устрашенный такой агрессией, просто не успевал отмахиваться хвостом. Кровь у Матаро была зеленой; каждое ранение сопровождалось изумрудными сполохами. Даже Курочкин, не предрасположенный к компьютерной наркомании, на несколько секунд был заворожен яркими красками боя двух нарисованных созданий. К счастью, Дмитрий Олегович довольно быстро сумел опомниться.

– Эй, – сказал он гоблину. Ноль внимания. Курочкин понял, что игрок дозрел.

– Эй, придурок, – громко произнес он уже над самым гоблинским ухом. Никакого эффекта. Дмитрий Олегович припомнил несколько ругательств, которые он считал сильными, и, немного сконфузясь, перечислил их вслух – по адресу игрока.

Ни малейшей реакции.

Весь дрожа от боевого азарта, гоблин продолжал трещать клавишами. Обе его руки были в непрерывном движении, и, если бы у него вдруг отросли еще две, – он использовал бы и их. Красные всполохи, зеленые вспышки под непрерывные компьютерные возгласы почти превратили экран в светофор, обезумевший в час пик. Дмитрий Олегович мысленно прикинул, сколько времени здесь занимает один раунд, и понял, что часа на полтора-два игрока уже ничто постороннее не будет интересовать. Отныне вывести его из игры способны лишь две вещи – смерть и обесточка.

Ни того ни другого Курочкин гоблину искренне не желал.

Вытащив из кармана одну из пар наручников, оставленных страстной негритянкой, Дмитрий Олегович ненадолго задумался, как их лучше употребить. Самым правильным было бы просто сковать снаружи обе створки двери в комнату, однако наручники на створках – чересчур заметная вещь. Любой из трех остальных гоблинов, проходя мимо, может, пожалуй, заподозрить неладное раньше времени. Мол, кому это вдруг понадобилось сажать дверь на цепочку? не пахнет ли тут изменой? не намеревается ли дорогой гость дать деру?

Курочкин еще немного попредставлял себя на месте охраны, а затем с тяжким вздохом опустился на корточки и после двух неудачных попыток защелкнул браслеты на ногах электронного наркомана. Теория – теорией, но Дмитрий Олегович все же не исключал возможности, что после таких манипуляций гоблин придет в себя. Но игрок в «Смертельного комбата», похоже, просто не заметил даже таких явных покушений на свою свободу передвижения. Всеми органами чувств гоблин был там, по ту сторону экрана, на котором уже сверкал шипастыми доспехами Император.

Щелк-щелк – как ненормальные, трещали клавиши.

Под эти звуки щелчки замков наручников были вообще незаметны.

Дмитрий Олегович распрямился, отошел подальше и оглядел свою работу. Издали наручники (то есть теперь – наножники) были почти не видны. Об их присутствии могло бы напомнить легкое звяканье цепочки, если бы эти звуки не заглушало тяжелое музыкальное лязганье из динамиков.

«И вот вам результат – трое негритят», – мысленно продекламировал Курочкин, направляясь к выходу. Следующим пунктом повестки его дня была штанга. Дмитрий Олегович пока еще смутно представлял себе, как ему нейтрализовать следующего гоблина. «Там видно будет», – самонадеянно решил Курочкин.

– Счастливо поиграть, – в дверях произнес он, выходя.

– Хо! – под треск клавиатуры откликнулся наркогоблин. Кажется, он вновь кого-то побеждал.

14

Одна фамилия была русская и короткая, другая иностранная и очень длинная. Обе фамилии как-то были связаны между собой и имели прямое отношение к поднятию тяжестей. Глядя на массивные чугунные блины, нанизанные на могучую железную ось, Дмитрий Олегович пытался припомнить хотя бы одну из фамилий. Для ведения спортивной беседы с гоблином-культуристом требовался самый минимум эрудиции, однако у Курочкина не находилось и этого жалкого минимума. При желании он мог бы сколько угодно распинаться о биохимических параметрах стероидов, но вот за пределами медицины он пробуксовывал. Житейские знания о спорте у кандидата медицинских наук Дмитрия Курочкина укладывались примерно в три слова – Пенальти, Уимблдон и Каспаров. Первая фамилия была определенно связана с футболом и означала что-то нехорошее, Каспаров был чемпионом по шахматам, а Уимблдон – англичанином и, кажется, знаменитым игроком в настольный теннис. По крайней мере, к тяжелой атлетике вся четверка не имела никаких касательств. Гоблин же – судя по мускулатуре – тяготел как раз таки к этому виду спорта… Черт, ну как же зовут этого атлета с короткой фамилией? У него еще однофамилец такой, генерал, депутат Думы. Он еще вроде бы в Молдавии командовал какой-то ударной армией…

– Можете приступать, – тем временем сообщил гоблин-культурист и пнул носком белой кроссовки чугунный кругляш штанги. Ему, вероятно, было интересно посмотреть, как неспортивный на вид Сорок Восьмой будет сейчас тягать эту громадину. Признаться, самому Дмитрию Олеговичу тоже было бы любопытно взглянуть со стороны, как он станет принимать на грудь эти убийственные центнеры. А вот участвовать в мероприятии – совсем даже не любопытно. Он же не чемпион мира по штанге…

– Власов! – внезапно осенило Курочкина. Он вспомнил фамилию.

Гоблин-культурист встрепенулся.

– А? – с недоумением спросил он. – Я не понял…

– Да нет, ничего, – печально проговорил в ответ Дмитрий Олегович. Самонадеянность его успела улетучиться. Только солдат из сказки умел варить кашу из топора. Ему же, Курочкину, едва ли удалось бы изготовить спортивный разговор из одной-единственной фамилии атлета, пусть даже и чемпиона мира. Идея уболтать здешнего культуриста и тем самым выиграть время все больше казалась нереальной. Мальчик-с-пальчик не смог бы вешать лапшу на уши великану: просто не дотянулся бы до великаньих ушей.

– Можете приступать, – повторил гоблин и кивнул в сторону чугунно-металлического изделия. – Штангу я подготовил…

Среди всех видов спорта киллер Сорок Восьмой более всего уважал именно этот, остальные только терпел. Желтая деревянная шведская стенка до потолка и кособокий велотренажер не производили впечатления очень солидных спортивных снарядов. Батут у самой стенки смотрелся чуть получше, однако тоже не слишком серьезно. А-а, была – не была. Все, что угодно, – лишь бы не штанга.

– Сначала разминка, – деловито произнес Курочкин. Он снял ботинки и гордо прошествовал мимо гоблина и его орудия, аккурат к желтой деревянной стенке. Чувствовал себя Дмитрий Олегович не очень уверенно.

Из множества чисто шведских изобретений разве что шведская семья представлялась ему выдумкой еще более нелепой, чем эти желтые перекладины. Курочкин на секунду вообразил, будто дома у него – целых две похожих Валентины, тут же припомнил черную интердевочку, вздрогнул и полез вверх по стенке. Честно говоря, он слабо представлял себе, как здесь вообще можно разминаться. В далеком школьном детстве по такому вот деревянному снаряду лазали вверх-вниз Димины одноклассники. Сам Дима, освобожденный от физкультуры, взирал на это снизу с облегчением и легкой завистью.

Теперь настал и его черед. Лучше поздно, чем штанга.

Двигаясь вверх, Дмитрий Олегович мысленно прикинул, на сколько времени ему удастся растянуть свою фальшивую разминку. Путешествие в одну сторону займет, допустим, минуты две, столько же – в обратном направлении. Потом эту процедуру можно будет повторить. Потом он неторопливо перейдет к бесколесному велосипеду и так еще выиграет минут примерно…

Тр-ракс! Человек предполагает, а стенка располагает. Вероятно, спортивный этот снаряд был рассчитан на человека полегче. Из тех, кто закусывает травкой-муравкой, а не налегает на тяжелую пищу из «Макдоналдса».

Трр-ракс, трр-ракс!!

Деревянная конструкция проявила себя самым подлым образом. Должно быть, шведы напутали и сложили свою стенку из одноименных спичек. Под натиском пяток Дмитрия Олеговича перекладины захрустели одна за другой и стали ломаться, как игрушечные. Вопреки всем расчетам, путь вниз занял у Курочкина какие-то доли секунды. «Летю-у-у!» – в панике подумал он, судорожно взмахивая руками. На лету он успел мысленно укорить всех скандинавов, всех террористов, всех спортсменов, а также все высокие потолки в домах старой постройки – и приготовиться к худшему.

От худшего его спас батут…

Вместо того чтобы треснуться головой о штангу или боком о бесколесный велосипед, Курочкин со всего размаху врезался в эластичную ткань и был в тот же миг мягко подброшен обратно в воздух.

Вверх-вниз! Сначала страшно, потом непривычно, а затем даже приятно. Через мгновение Дмитрий Олегович усвоил, что он цел и невредим. Из всех существующих в мире спортивных снарядов он, пожалуй, выбрал бы этот и даже не отказался бы иметь его дома. Жаль, Валентина никогда в жизни не согласится установить такую удобную штуку в столовой… Вверх-вниз! На третьем витке к Курочкину вернулось зрение, и он обнаружил неподалеку от своего батута физиономию гоблина-культуриста. Губы охранника шевелились, на физиономии было написано почтение.

Вверх-вниз! Примерно между пятым и шестым витками у Дмитрия Олеговича восстановился слух, только в ушах еще немного звенело. Тут же выяснилось, что охранный гоблин повторяет слово карате, пересыпая его различными междометиями. Про хлипкое шведское дерево он, по счастью, ничего не знал, а потому вполне искренне полагал Курочкина отважным бойцом с молниеносной пяткой. Типа того Шамсунга с компьютерной картинки.

Дмитрий Олегович не стал разочаровывать гоблина. Состроив на лице гримасу, подобающую каратисту, он принялся руками гасить колебания батута. Звон в ушах тотчас сменился звяканьем.

Гоблин-культурист удивленно вскинул голову. Курочкин понял: звенит не в ушах, но в карманах. Очень некстати! Ему сейчас только не хватало просыпать на пол оставшиеся наручники – и именно тогда, когда его озарил хороший план. Озарение произошло во время полета, между шестым вниз и седьмым вверх. «Вот вам еще один плюс батута, – отметил про себя Дмитрий Олегович. – Кровь приливает к голове, стимулируется работа мысли». Почему же никто не додумался установить батуты в НИИ вместо глупого пинг-понга? Курочкин решил про себя, что, как только выберется отсюда, первым делом подарит своему директору эту замечательную идею… Главное – выбраться без моральных потерь.

С этими мыслями Дмитрий Олегович осуществил красивый соскок с батута на пол. То есть он планировал соскочить красиво и на пол. В действительности же Курочкин, раскорячившись, перелетел с одного спортивного снаряда на другой. На велотренажер. Ему еще повезло угодить прямо на сиденье, а не на раму. Поэтому он всего лишь ушиб себе копчик.

«Ох!» – мысленно охнул Дмитрий Олегович и, стиснув зубы, принялся жать на педали. Пусть себе охранник думает, будто его прыжок на тренажер был специально рассчитан. У них, у каратистов, может, так принято. Раскурочил шведскую стенку, покачался – и на велосипед.

Должно быть, гоблин так и подумал.

– А я штангу подготовил… – с обидой протянул он. – Тут у вас, в распорядке… – И гоблин зашуршал бумагой.

Самое время было заняться штангой. Курочкин слез с тренажера и, стараясь, чтобы его не шатало, приблизился к железно-чугунной громадине. Нечего было и пытаться ее трогать. Единственное, на что Дмитрий Олегович был еще способен, – это приподнять какой-нибудь отдельный кругляш.

– И сколько здесь? – капризно осведомился он, показывая мизинцем на штангу. – Килограмм сто пятьдесят?

Курочкин надеялся на послушание и исполнительность охранника. Если он сейчас вдруг заартачится… Но гоблин чтил распорядок. Неведомый шэф неплохо вымуштровал свою гвардию – ей на беду.

– Сто девяносто кэгэ, – отрапортовал он.

– Неужели? – притворно удивился Курочкин. – А на вид не скажешь… – Мальчик-с-пальчик в его лице уже взял на изготовку добрую порцию лапши, намереваясь ее в нужный момент накинуть, как лассо, на уши добросовестного великана. Мальчик-с-пальчик вовремя вспомнил признание гоблина про его предельные двести десять кило.

Ни слова не говоря, гоблин-культурист лег на пол, с кряхтеньем передвинул штангу себе на грудь и – после недолгой паузы – отжал ее вверх. А затем осторожно опустил, в то же положение.

– Ровно сто девяносто, – отдуваясь, объявил он.

– Ну, прямо Власов, – подбодрил культуриста Дмитрий Олегович. – Значит, и двести десять можно? – Он уже углядел нужные цифры на кругляшах.

– Я же говорил… – откликнулся охранник.

– Испытаем, – задумчивым тоном сказал Курочкин и, поднатужившись, навесил на железный стержень две десятикилограммовые блямбы. Самым трудным делом было затянуть крепления, чтобы кругляши не отвалились. – А ну-ка… – проговорил он.

Вес 210 дался гоблину уже с большим трудом. Теперь он уже не кряхтел, а хрипел, и каждое новое положение штанги, похоже, требовало от него немалых усилий.

– Двести… десять, – наконец, просипел он. – Можете… попробовать… согласно… распорядку…

– Я-то двести двадцать буду пробовать, – залихватским голосом супермена объявил Курочкин, внутренне ужасаясь несуразности цифры. – Мне-то этого будет мало… – Важно было поймать гоблина на слабо. Качание мышц – такая же мания, как и другие. Раз человек сам себя изнуряет, глупо этим не воспользоваться.

– Двести… двадцать? – тяжело дыша, переспросил гоблин. Как видно, он еще колебался.

– Свободен, свободен… – нахально произнес Курочкин. – Кое-кому этот вес уже не под силу. Ну-ка, теперь я…

Накачанный охранник решился.

– Мне тоже… под силу… – сказал он вопреки собственному признанию часовой давности. Как будто за прошедший час он успел превзойти свой личный рекорд.

– Испробуем, – словно бы еще раздумывая, произнес Дмитрий Олегович. А сам уже подкатывал к штанге новые кругляши. На всякий случай он навесил на ось не десять, но все двадцать новых килограммов. В крайнем случае, он всегда может сослаться на плохое знание арифметики…

Однако гоблину-культуристу было уже не до арифметики. Бешено зарычав, он принял отяжелевшую штангу на грудь, страшно поднатужился. Лицо его сделалось малиновым, как у индейца Найта Вулфа в компьютерной игре. «Неужели поднимет? – подумал Курочкин. – Тогда я его недооценил…»

Штанга приподнялась сантиметров на пять… и с грохотом упала на пол, едва не придавив кадык незадачливого чемпиона. Глаза гоблина медленно закатились: он стал жертвой собственной силы, проиграв соревнование с самим собой. Теперь он был в затяжном шоке. Дмитрий Олегович прислушался к хриплому дыханию охранника, пощупал пульс. Так и есть – человек перенапрягся; теперь ему приходить в себя не меньше часа. И еще минут двадцать – выползать из-под штанги. Вдобавок Курочкин приковал гоблина к его любимому спортивному снаряду: чтобы освободиться, штангу придется развинчивать. Еще минут десять.

«Достаточно», – решил он. Второй негритенок из четверки был выведен из игры.

– Отдыхай… Шварценеггер, – заботливо проговорил Курочкин. Наконец он вспомнил эту длинную иностранную фамилию.

15

Что знают об эпилепсии профессиональные медики? Если не считать этиологии, довольно много: больше о симптомах, значительно меньше – о лечении. Что знают об эпилепсии простые люди, с медициной никак не связанные? Иногда – ничего, кроме названия. Значительно чаще – кое-что про припадки и пену изо рта…

«Вот из этого и будем исходить», – решил Курочкин. Едва ли среди оставшихся двух гоблинов затесался хоть один медик. И уж совсем невероятно, что среди них найдется знаток препарата «Элениум-Супер» со всеми его побочными последствиями: здешние гоблины не похожи на потребителей и тем паче – исследователей этого снадобья.

Проходя по коридору, Дмитрий Олегович достал из кармана две таблетки, которые заранее позаимствовал в спальне и, поморщившись, проглотил обе. Возможно, в далекой теории данное лекарство и способно было успокоить чью-то нервную систему, однако на практике оно ее скорее расшатывало. Супер из названия существовал разве что в воображении производителей этого барахла в красивой упаковке; принявший пилюлю очень быстро начинал жалеть, что погнался за дешевизной и не купил нечто более проверенное. Мерзопакостный вкус был прелюдией, зато побочные эффекты – гвоздем этой мерзопакостной программы. Курочкину уже раз случилось испытать на себе действие этого снадобья, а затем он не поленился изучить и химизм всех процессов. Поэтому теперь он очень зримо представлял себе, как ни в чем не повинные большие молекулы под воздействием коагулянтов сбиваются в стаи, формируя в полости курочкинского рта белесый хлопьевидный осадок. Минут через пять осадок вспенится… «Брр!» – только и подумал Дмитрий Олегович, готовя свой организм к грядущим неприятностям. На протяжении последних пятнадцати лет Дмитрий Олегович Курочкин в своем НИИЭФе каждый рабочий день с девяти утра до пяти вечера боролся с подобными горе-препаратами… и вот теперь вынужден был брать один из них себе в союзники. Против чего боролся, на то и напоролся. Фармацевтический парадокс конца XX века.

Курочкин нарочно замедлил шаги, чтобы появиться в Главной комнате точно по распорядку. Пунктуальный Сорок Восьмой отводил следующие двадцать пять минут телевизору и сборке оружия. Стало быть, оба оставшихся гоблина уже на месте: один при телевизоре, другой – при ящике с запчастями снайперской винтовки. Дмитрий Олегович почти не сомневался, что и у этих двух охранников тоже есть свои мании или привязанности. Толстый, например, – наверняка не дурак покушать (недаром ведь он так отшатывался от травяной диеты Сорок Восьмого!). Долговязый гоблин, очевидно, тоже любит что-нибудь необычное, рыбок или музыку… Будь у Курочкина время, он попробовал бы найти и к этим гоблинам такой же индивидуальный подход, что и к первым двум негритятам.

Но времени уже не было.

Оставалась лишь надежда на хороший эпилептический припадок. Когда Дмитрий Олегович открывал дверь в Главную комнату, его уже подташнивало. Нет-нет, рано. Чуть позже. Припадок произведет нужное впечатление на публику, если он начнется спонтанно. Стоит человек, разговаривает, улыбается, а затем вдруг – бац! Эффектно. Правда, в роли симулянта Курочкин сегодня выступал впервые в жизни и немного волновался. «Успокойся, дебютант, – посоветовал он сам себе. – Пока ты Сорок Восьмой и нанят для теракта, к тебе здесь относятся с пониманием. Все уже готовы к твоим странностям, оговоренным в распорядке. Никто не удивится, когда к странностям добавится еще одна. В качестве экспромта…»

При виде Дмитрия Олеговича оба гоблина-охранника – толстый и долговязый – дисциплинированно поднялись с места. Курочкин оценил диспозицию. Все, как он и предполагал. Первый гоблин уже настраивает телеящик, второй с сиреневой бумажкой в руках исправно караулит оружейный набор. «Моя роль будет здесь сугубо прикладная, – подумал Дмитрий Олегович. – Отцы, значит, рубят, а я отвожу… Славно, что они ничего не рубят в эпилепсии…»

– Сейчас у вас по расписанию двадцатипятиминутный… – начал было долговязый, шурша бумажкой с планом. Время «Ч» неуклонно приближалось, потому охранник уже был неулыбчив и очень деловит. Этого долговязого не так-то просто было бы поймать со штангой на слабо или приковать к «Смертельному комбату». Спасти положение могла бы только пена изо рта.

– Я помню расписание, – сурово перебил Курочкин, чувствуя, что фальшивый припадок вот-вот грянет. Ему не хотелось отходить далеко от двери и успеть, когда надо, воспользоваться замешательством публики. В том, что замешательство ему будет обеспечено, он не сомневался. Сорок Восьмой – ОЧЕНЬ дорогой гость здешних мест. Случись с ним что – в первую голову не поздоровится охране.

Толстый гоблин профилактически постучал по корпусу телевизора, потом, орудуя дистанционным пультом, нашел-таки нужный канал, прибавил звук и с готовностью сообщил:

– Прямой эфир, господин Сорок Восьмой. А затем добавил, по собственной инициативе:

– Они уже на Ленинградском, господин Сорок Восьмой.

Курочкин и сам увидел, как на телеэкране кавалькада машин торжественно движется по Ленинградскому проспекту. Как раз в ту минуту, когда охранник с пультом довел громкость до нужной кондиции, кавалькада замедлила ход. Невесть откуда взявшаяся толпа радостных зевак моментально обступила автомобили. Милиционеры с немалым трудом сдерживали особо активных жителей столицы. Прямой эфир заполнился возбужденными возгласами и прочим шумом городской толпы.

– …С большим интересом встречают москвичи… высокого гостя из …диненных Штатов Америки, – пробился сквозь шум бодрый голос невидимого телекомментатора. – Со времен окончания… так называемой …лодной войны… приезд официальной делегации… неизменно… вызывает… самый заинтересованный интерес…

Сообразив, что он, кажется, переборщил по части интереса, комментатор на некоторое время заткнулся, – очевидно, подыскивая новые слова. Оператор тем временем показывал улыбчивого мистера Ламберта, уже созревшего для общения с простыми москвичами. К сожалению, аполитичные горожане, не обращая особого внимания на важную птицу из американского Белого дома, осаждали ту часть кортежа, где был сосредоточен весь цвет Голливуда.

– …Процесс взаимовлияния культур… – вновь ожил закадровый голос, – был всегда характерен… Роль кинематографа обеих наших стран… – Судя по энтузиазму в голосе комментатора, в двух машинах должны были находиться не только американские, но и наши кинозвезды. На паритетных, так сказать, началах. В действительности же из машин стал высовываться все тот же голливудский набор, который и приземлился в аэропорту. Увидев белокурого Брюса Боура, Курочкин решил: пора!

Он был искренне рад, что знаменитые артисты не увидят его, Курочкина, художественной самодеятельности. А для этих двух зрителей – сойдет.

Дмитрий Олегович кашлянул, привлекая к себе внимание, и стал валиться на пол у самой двери. Настоящий эпилептик упал бы как подкошенный, однако этого Курочкин позволить себе не мог. Он не Брюс, у него нет дублеров и всего одна голова.

– Ай! – крикнул он, еще не долетев до пола. – Ой! – выкрикнул он уже на полу. Второй вопль получился гораздо более убедительным, чем первый: при падении Дмитрий Олегович чувствительно ударился и без того ушибленным копчиком. «Ну, сволочи!» – мысленно обозвал он неизвестно кого, поскольку на этот раз падал по собственной инициативе…

Как и предвидел Курочкин, охранники опешили. Внезапный приступ застал их врасплох. Толстяк, обронив пульт, бросился к упавшему Дмитрию Олеговичу, а долговязый беспомощно засуетился по комнате, зачем-то заглядывая в хрустящую сиреневую бумажку. Возможно, он надеялся отыскать в распорядке дня Сорок Восьмого ранее незамеченный пункт: «Приступ эпилепсии». Понятно, ничего подобного в плане не отыскалось.

– Что?! – стал испуганно спрашивать толстый охранник, наклоняясь к Курочкину. – Что случилось?! Что нам делать?!

Вместо ответа Дмитрий Олегович расслабился и дал волю томившейся во рту химии. Бурная пена, спровоцированная снадобьем «Эль-Эс», выплюнулась изо рта сама собой, по пути задев подвернувшегося толстяка. Со стороны лежачий фармацевт был, вероятно, похож на непослушный огнетушитель, который сначала бестолково бурчит, а потом окатывает пожарника.

– Что с вами? – в конце концов опомнился и долговязый страж, склонился над Курочкиным и тоже был прицельно оплеван. Дмитрий Олегович даже сам не ожидал от себя таких хулиганских повадок. Но роль требовалось играть до упора.

– Воды!… – простонал Курочкин, разбрызгивая пену и сквозь полуприкрытые веки наблюдая, как оба гоблина с грехом пополам утирают свои физиономии. На самом деле вода при эпилептическом припадке не требовалась; нужно было только следить, чтобы пострадавший случайно не откусил себе язык. В случае чего Дмитрий Олегович уже готов был тяпнуть за палец любого из доброхотов, однако медицинские познания и впрямь оказались нулевыми. Получив приказ «Воды!», оба рванули с места, словно бегуны после стартового выстрела, столкнулись лбами в дверях, синхронно обматерили друг друга, вместе кое-как протиснулись в дверной проем и исчезли.

Теперь нельзя было терять ни секунды.

Мгновенно излечившись от своего недуга, Дмитрий Олегович вскочил с пола и на цыпочках метнулся вслед за сердобольной охраной. На бегу он прислушивался, откуда донесется шум открываемого крана – из кухни или из ванной? И там и там можно было добыть воду для больного. Стало быть, либо там, либо там гоблинов предстояло аккуратно запереть снаружи. Благо задвижки позволяли. Пока Дмитрий Олегович оставался для охранников киллером вне всяких подозрений, подобная операция сулила удачу в девяносто девяти случаев из ста. Едва ли кто-нибудь мог предполагать у Сорок Восьмого какие-либо злостные намерения: не для того ведь ему платили большие деньги и устраивали дополнительные развлечения…

Шум воды раздался со стороны ванной. Отлично! В два прыжка (и откуда такая прыть?) Дмитрий Олегович доскочил до двери ванной комнаты и повернул задвижку. Незамысловатое деяние далось ему с трудом. Курочкину пришлось что есть сил налечь плечом и буквально вбить непослушную щеколду в паз. Лишь после этого он заметил источник своих неприятностей – краешек махрового полотенца, проникший в щель. Закрыть задвижку при наличии такого препятствия – это было настоящим подвигом. Правда, теперь и гоблины были законопачены на совесть.

Сначала обитатели ванной ничего не заметили.

Потом шум воды стих и начались удары в дверь, от робких до решительных. Здешние перегородки, однако, сделаны были на совесть.

– Но-но! – негромко сказал Дмитрий Олегович, прислушиваясь к ударам.

В ответ гоблины замолотили сильнее и закричали почему-то одинаковыми голосами. Или, может, один из охранников лишился дара речи и другой орал за двоих. Усмехнувшись про себя, Курочкин рукавом отер лицо, а затем с удовольствием произвел последнее арифметическое действие – вычел двух негритят из двух. Получилось ноль негритят.

– Сидите тихо! – сквозь дверь призвал он пленников. – Вы оба под домашним арестом. До особого распоряжения…

В дверь опять заколотили, но уже как-то не слишком уверенно.

Возможно, пленные гоблины осознали безнадежность своих попыток. Или вдруг засомневались: а имеет ли права этот Сорок Восьмой и в самом деле посадить их под арест? А что, если в его договоре с Шефом есть на этот счет какой-нибудь секретный протокол? Вроде как у Молотова с Риббентропом?

Дмитрий Олегович, подумав, признал свою догадку чересчур смелой, состроил гримасу излечившегося эпилептика и проследовал на кухню – умываться. Горькая пена, изготовленная при помощи «Элениума-Супер», сделала свое полезное дело и теперь должна была быть побыстрее смыта с лица земли. Точнее, с лица Курочкина. Несмотря на хинную горечь во рту и ушибленный копчик, Дмитрий Олегович чувствовал себя триумфатором. Эдаким мифологическим героем (как же его звали?), укротившим целую четверку великанов (а их как звали? ну, неважно). Вот сейчас герой Курочкин до основания ликвидирует эту дурацкую пену, а затем…

В тот же миг победные мысли триумфатора были вытеснены мыслями паническими. Если не сказать больше.

Прямо из кухни навстречу Дмитрию Олеговичу двигался, как ни в чем не бывало, один из пленных гоблинов. А именно – самый толстый. На толстом лице застыло подозрительно-мрачное выражение. «Ты зачем меня запер?!» – словно бы спрашивало лицо. За его спиной вновь забарабанили в дверь ванной. Курочкин вздрогнул. Поскольку один и-тот же человек никак не мог находиться в двух местах одновременно, Дмитрий Олегович сделал безрадостный вывод: он поторопился с вычитанием. Парочка элементарно разделилась, чтобы добыть воду для больного сразу в двух источниках, и Курочкин доблестно перекрыл лишь один.

– Э-э… – забормотал он. Нечего было и пытаться снова обмануть толстяка фальшивым припадком. Ну, почему же он, болван, сразу не заглянул на кухню? Победу праздновал! Мифологический, черт тебя, герой…

Толстый охранник замедлил шаги и, глядя на Курочкина, покачал головой. К мрачной подозрительности на его физиономии прибавилась еще и решимость.

– Нехорошо, – проговорил он. – Нарушаете. С этими словами гоблин сунул руку в карман.

16

«Все. Приехали!» – подумал про себя Курочкин.

Дмитрию Олеговичу грех было бы жаловаться на своих родителей. Лет сорок тому назад они обеспечили мальчику Диме пусть небогатое, но в целом вполне счастливое детство. Курочкина-бабушка сроду не трепала внука за вихры. Курочкина-мама никогда не ставила сына в угол – тем более на колени и на горох. Курочкин-папа в жизни не отвешивал своему отпрыску ничего крепче родительской оплеухи (от которой было не больно, но только стыдно). И уж конечно, ни маме, ни папе, ни родной бабушке и в голову не приходило даже замахнуться на Диму каким-нибудь предметом, всерьез угрожающим здоровью. Вроде телескопической дубинки.

Подобной той, что сейчас образовалась в руке у толстяка. «Ох!» – подумал Дмитрий Олегович, медленно пятясь по коридору в сторону, противоположную кухне. Благодаря счастливому детству у него так и не выработалось иммунитета к подобным физическим средствам убеждения.

– Нех-хорошо… – зловеще повторил толстый гоблин. Черная дубинка в руке щелкнула последним сочленением и окончательно превратилась в грозное оружие ближнего боя.

– Ох! – вырвалось у Курочкина. Он сознавал, что, двигаясь на манер рака и со скоростью улитки, он все равно однажды упрется спиной в глухую стену. Велика квартира, а отступать некуда.

– Видите ли, – осторожно сказал Дмитрий Олегович, – я как раз…

– Вижу, – не дал ему договорить толстяк, сурово поигрывая дубинкой.

Должно быть, в договоре Сорок Восьмого с Шефом на самом деле имелся некий полусекретный (не для гоблинов, однако) протокол. Что-нибудь насчет преждевременной попытки к бегству и крайней меры охраны в связи с этим. Курочкин мигом стал калифом на час, чье царствование скоропостижно завершилось по его же вине. Сейчас Дмитрий Олегович дорого бы дал за то, чтобы хоть глазком взглянуть на этот протокол. Вдруг нарушитель распорядка обязан подвергнуться экзекуции с последующим приковыванием к снайперской винтовке? Этого ему только не хватало.

Курочкин мысленно измерил расстояние между собой и толстым гоблином и вновь рискнул пуститься в переговоры.

– Вы меня неверно поняли… – выдавил он. Отступая назад, Дмитрий Олегович еще пытался говорить веско и одновременно доходчиво. Рукопашного поединка с толстяком ему ни за что не выдержать, это ясно. Разные весовые категории. Гоблин может придавить Курочкина и без дубинки.

– Правильно понял! – отрезал охранник. – Не дурак. Сбежать хотели, господин хороший. Так не договаривались…

«Я вообще ни с кем не договаривался!» – захотелось крикнуть в ответ Дмитрию Олеговичу. Но он, разумеется, не крикнул. Лучше оставаться Сорок Восьмым, пусть и нарушившим конвенцию. Снайпера, нанятого за большие деньги, до времени «Ч» можно побить, но глупо убивать. Однако признайся сейчас Курочкин, что он еще и не умеет стрелять, – и его уже не спасет никто.

Толстый гоблин тем временем не торопился начинать драку. Похоже, он и сам заметил разницу весовых категорий и теперь продлевал будущее удовольствие от будущей расплаты с безоружным снайпером. Поскольку Курочкин ПЕРВЫМ нарушил пакт о ненападении, оставшийся в строю гоблин наверняка чувствовал себя не меньше чем сверхдержавой, готовой нанести ответный термоядерный удар. Дубинка в правой руке была оружием возмездия. Ракетой СС-20 местного масштаба.

– Мы вам все условия создали, – продолжал свое охранник. – Согласно распорядку…

Курочкин с тоской понял, что быть ему битым. Ему еще предстояло ответить за все капризы Сорок Восьмого, от икебаны до травяной диеты. Поди объясни этому гоблину, что Дмитрий Олегович и раньше не имел ничего против стандартного обеда от «Макдоналдса»!…

Мысли о еде неким чудовищным образом были уловлены толстяком. Свободной от дубинки рукой гоблин неторопливо пропутешествовал в свой брючный карман, достал нечто завернутое в целлофан, ловко освободился от обертки и откусил. Оказалось, он носил с собой большой кусок копченой колбасы, а перед поединком решил его съесть. В Большом спорте это бы, пожалуй, сочли допингом. И дисквалифицировали бы толстого игрока к чертовой матери.

– Приятного аппетита, – проговорил Дмитрий Олегович, радуясь нежданно возникшей паузе в поединке. Пока соперник жует, можно сдвинуться еще немного назад, подальше от дубинки.

Вместо положенного «спасибо» толстый невежа-охранник демонстративно зачавкал. Возможно, это обозначало, что он не желает общаться со злостным симулянтом, не оправдавшим доверия начальства.

«Спасибо», – сказал Курочкин сам себе и сделал еще шажок.

Колбаса распространила по всему коридору вкусный запах съестного. Не то чтобы мяса, скорее – специй. На запах и на чавканье, как пожарная команда на огонь, откуда-то немедленно заявился старый знакомец – рыжий разбойный кот. Он стал с мурчанием кружить вокруг очага колбасного аромата, рассчитывая на гуманитарную помощь. Однако рыжему так ничего не обломилось от гоблинских щедрот. Наоборот: не прекращая жевания, толстяк нелюбезно отмахнулся дубинкой от котяры, и, если бы не природное чувство кошачьего самосохранения, попрошайке бы досталось первому. Отнюдь не копченой колбасы, а по ребрам.

– Р-р-мяу, – оскорбился кот, вовремя отпрыгнув.

– Брысь, брысь давай отсюда… – вежливо посоветовал ему Дмитрий Олегович, продолжая свой медленный отступательный маневр. Животному следовало бы догадаться, что оно вот-вот попадет в эпицентр большой человеческой драки и пострадает за компанию с Курочкиным.

Балованный рыжий не понял слова «брысь». Зато он усек мирную курочкинскую интонацию, а потому, не уходя никуда, закружился вокруг брючины Дмитрия Олеговича. Видимо, счел, будто в карманах Курочкина тоже таится что-нибудь вкусное. Меньше чем ломоть доброго финского сервелата просьба даже не предлагать.

«Дурак ты, рыжий», – подумал Дмитрий Олегович. Попрошайка, сам того не ведая, мешал ему пятиться.

– Р-р-мя-а-а… – откликнулся рыжий, что, возможно, означало: «Сам дурак». Повинуясь наглому мурлыканью рыжего рэкетира, Дмитрий Олегович машинально сунул руку в правый карман брюк и, естественно, никакого сервелата там не обнаружил. Да и откуда ему взяться, если он его не клал? Пальцы нащупали лишь аптечный пузырек. Тот самый, с таблетками быстрорастворимого слабительного «Цоппи» – источника утреннего скандала с Валентиной. «А слабительное это, – произнес про себя Дмитрий Олегович, – к вашему кошачьему сведению, годится только для двуногих. Типа вон того жирно чавкающего двуногого с дубин…»

Тут только Курочкин осознал, что вооружен.

Сперва возникшая идея показалась ему рискованной. Затем гениальной. И наконец, единственно возможной. Все равно других идей у него не было. Фармацевт он или кто? Раз он уже призвал на помощь лекарства, надо быть последовательным. В бой, в бой, Дмитрий Олегович! Курочкин откашлялся.

– А ну… – начал было он. Голос показался ему писклявым. Дмитрий Олегович сделал судорожный вдох и на выдохе хрипло объявил: – А ну, бросайте дубинку!

Руки его уже выхватывали заветный пузырек на манер гранаты. Если уж Валентину это снадобье заставило сегодня искать убежища за холодильником, то уж этого охранника… Есть, есть шанс его напугать. Главное – оттеснить противника обратно на кухню. На тамошних дверях тоже имеются прочные наружные задвижки. Курочкина они, так и быть, устроят.

– Чего-чего? – изумленно переспросил гоблин, едва не поперхнувшись недоеденным сервелатом. – ЧЕГО мне… бросить?

На пузырек он еще не среагировал. Однако быстрый переход нарушителя от робости к нахальству вызвал у охранника некую оторопь. Но не такую глубокую, чтобы послушаться.

– Дубинку, говорю, бросить, – повторил Дмитрий Олегович, а сам уже сдирал со склянки тонкую пластмассовую крышечку. Рыжий кот не спускал с него глаз: животное явно надеялось (все коты – идеалисты), что там, за притертой пробкой, скорчившись в три погибели, все-таки прячется вожделенная колбаса.

– Дубинку? – тупо переспросил озадаченный гоблин и сделал попытку замахнуться. Правда, замах вышел неуверенным – уже с оглядкой на таинственный пузырек в руке противника.

Дальше выжидать с контратакой было просто нельзя. «Вперед, таблеточки! – мысленно скомандовал Дмитрий Олегович. – Должны вы хоть на что-нибудь сгодиться! Не лечить, так калечить…»

Не раздумывая больше, Курочкин размахнулся и метнул под ноги гоблину сразу горсть агрессивных пилюлек.

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш!!!

На месте полудюжины патентованных таблеток от запора возникло столько же сердито шипящих смерчиков. Невероятно опасных на вид и сугубо мирных на самом деле – если кто знает.

Гоблин не знал. От неожиданности он выронил свою телескопическую дубинку и, как кролик, отпрыгнул обратно к кухонной двери. Смерчики производили полное впечатление неведомого химического оружия, особо опасного для гоблинской жизни. Наверняка в школе толстый охранник скверно успевал по биологии и по химии.

– Га-а-зы! – надсаживаясь, проорал Курочкин, желая усилить впечатление. – Наза-а-ад!! – Гоблин никак не должен был догадаться, что смертельные на вид смерчики могут доставить человеку неприятности лишь в одном случае: когда человек рискнет проглотить хотя бы парочку таких пилюлек. Причем главной из этих неприятностей будет громкое бурчание в желудке.

Всего за несколько секунд весь коридор сделался похож на передний край битвы с применением ОВ.

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш!! – шумно безобразничали быстрорастворимые таблетки, с гремучим шипением шныряя по коридору взад-вперед и побуждая толстого гоблина к поспешной ретираде на кухню.

– Рр-мя-а-а-у! – испуганно вопил напрочь деморализованный рыжий кот, уже забывший о колбасе. Похоже, он считал, будто все до единого смерчика устроили охоту именно за ним, – а потому метался, как новобранец во время первого обстрела.

Последний из прыжков рыжего новобранца оказался роковым для толстого охранника. Гоблин уже почти задвинулся на территорию кухни и теперь с трудом удерживал равновесие на рассыпанных по полу скрипучих шариках американского кошачьего корма (их по-прежнему никто не удосужился вымести). В тот момент, когда охранник начал балансировать на одной ноге, ища место, куда поставить вторую, неподалеку зашипела последняя слабительная пилюлька. Кот мявкнул и в отчаянном рывке попытался спастись у толстяка на плече…

Стены содрогнулись от грохота. Падение штанги и то бы сопровождалось куда меньшим шумом, чем низвержение толстого охранника. Электричество мигнуло, по коридору промчалась ударная волна, где-то далеко затренькали потревоженные оконные стекла, гулом отозвался задетый за живое кухонный холодильник. Опасаясь летального исхода, Дмитрий Олегович бросился к эпицентру ударной волны и обнаружил упавшего толстяка живым, но без сознания. Судя по глубокой круглой вмятине на металлической дверце холодильника, гоблин при падении стукнулся своим слабым местом – головой – и мог теперь прийти в себя очень не скоро.

Четвертый негритенок из четырех был надежно выведен из игры – лучше поздно, чем никогда. Вся охрана, таким образом, оказалась нейтрализована. Можно было удирать…

Но как раз удирать было нельзя.

– Р-р-мяу… – донесся жалобный стон, непонятно из какого угла. Возможно, из хлебницы или цветочной вазы. Рыжий переживал стресс.

– Хороший котик, – пробормотал Дмитрий Олегович. – Только больно нервный. Не бойся, вылезай… Это ведь было слабительное, а не газ зарин.

17

Пока Курочкин устраивал эпилептический припадок и вел химическую войну, комментатор в телевизоре успел охрипнуть от переполнявших его чувств.

– …Простые рядовые москвичи… – самозабвенно хрипел он, – демонс