Book: Операция «Вурдалак»



Операция «Вурдалак»

Дмитрий Черкасов TM

Операция «Вурдалак»

ПРОЛОГ

Декабрь 1975 г . Москва. Кремль


Офицер 9-й службы КГБ положил трубку аппарата внутренней связи и бесстрастно посмотрел на сидевшего в приемной председателя Комитета госбезопасности.

– Леонид Ильич плохо себя чувствует, но он обязательно примет вас.

Через минуту дверь открылась, и в приемную вошел Черненко. Он устало посмотрел на шефа «тайной канцелярии», выдавил из себя вежливую улыбку и как-то очень постариковски проговорил:

– Юрий Владимирович, я вас очень прошу – недолго. Ему очень плохо, врачи требуют полного покоя, но вы же знаете его. Для Леонида Ильича дело партии – прежде всего…

Андропов не стал дослушивать очередное песнопение генсеку, резко встал с кресла и жестом предложил «слуге» проводить его к «хозяину». Черненко лишь вздохнул. В отличие от его соратников по Кремлю он искренне беспокоился о своем друге и господине.

Брежнев полулежал в кресле под толстым пледом. Прикрыв глаза, он шевелил губами и походил скорее на дряхлого старика с помутившимся рассудком, нежели на хозяина империи. Но то был обманчивый образ. Несмотря на то что инфаркты следовали один за другим, отнималась речь, не слушались ноги, Брежнев всегда находил правильное для себя решение. А если точнее, то всю ответственность он очень умело спихивал на других. Секрет Брежнева заключался в том, что он никогда не управлял страной единолично, а потому и просидел в кресле генсека так долго.

После формального обмена приветствиями хозяин и гость приступили к делу.

– Юрий Владимирович, я пригласил вас, чтобы посоветоваться по одному очень важному вопросу, – с большим усилием, растягивая слова, проговорил Брежнев.

Андропов холодно посмотрел на хозяина Кремля и с сарказмом человека, сознающего свое превосходство, усмехнулся. Эта усмешка промелькнула на лице шефа КГБ всего лишь на долю секунды, и оно тут же снова стало вежливо-каменным.

Тем временем Брежнев что-то сглотнул, кашлянул и продолжил:

– Я ознакомился с докладом ученых, и у меня, да и у многих наших товарищей по партии сложилось мнение, которое в самое ближайшее время необходимо будет всесторонне рассмотреть и научно обосновать. Оно заключается в следующем: матушка-природа, не выдержав варварского насилия капиталистического производства, пытается объявить войну всему роду человеческому, а наши советские ученые под руководством Коммунистической партии и, естественно, под надежной защитой спецслужб, борются за выживание человека разумного независимо от его расовой принадлежности и политических взглядов.

Андропов слегка качнул головой. Он прекрасно помнил одно из последних заседаний Политбюро ЦК, на котором обсуждался сверхсекретный доклад ученых-генетиков. В докладе говорилось, что успехи coin тс кой науки позволили вычислить характерный для каждой этнической группы генетический портрет. На его основе было создано оружие нового поколения, способное выборочно поражать представителей того или иного этноса. Ученые создали несколько веществ, целенаправленное накопление которых в организме человека образует «бомбу замедленного действия». В час «Икс» достаточно добавить катализатор – и заложенная программа заработает. Органы начнут разрушаться, произойдет искусственная мутация генов или изменение сознания.

Естественно, что с докладом ученых Андропов ознакомился еще до того, как его стали обсуждать на Политбюро. За два дня до заседания, в теплой беседе со своим заместителем, а по совместительству глазами и ушами генсека, – Цвигуном, глава КГБ вскользь высказал несколько мыслей вслух, которые теперь Брежнев выдавал за свои собственные. Андропов не обиделся на своего патрона за столь явный плагиат, а на своего зампреда – за откровенное предательство. Наоборот, в характерной для себя сдержанной манере Юрий Владимирович восхитился дальновидностью и прозорливостью первого коммуниста страны. Машина заработала, и теперь оставалось лишь искусно управлять ею.

Брежнев продолжил:

– Мне кажется, что биологическое оружие в данном случае выступает в роли некой ширмы. Неизвестные современной науке вирусы уводят слишком доверчивых западных ученых от основного направления, между тем как реальная опасность исходит вовсе не от вирусов.

Брежнев замолчал, давая собеседнику возможность обдумать услышанное, протянул трясущуюся руку к столику, взял стакан с водой и сделал несколько глотков. Смочив горло, он произнес уже более внятно:

– Прошу вас, Юрий Владимирович, прозондировать почву среди ученой элиты и запустить соответствующую информацию. И обратите особое внимание на то, чтобы первыми по данному вопросу высказались именно западные мирные ученые. Ну а мы свое слово еще скажем, но чуть позже.

Генсек снова сделал паузу, сглотнул набежавшую от столь длинной тирады слюну и затем продолжил:

– Прошу вас, Юрий Владимирович, взять это под свой контроль. О ходе операции докладывать лично мне. Когда будут готовы первые разработки?

– К концу января, Леонид Ильич, – ни минуты не колеблясь, ответил Андропов.

Брежнев понял, что все уже давно подготовлено и спецслужбы ждут лишь его благословения. Что ж, они его получат, но пока только устное. А там видно будет – не он же один сидит в Политбюро, крайний всегда найдется.

– Очень хорошо, – невнятно пробормотал генсек, снова причмокнул и уже чуть громче повторил: – Очень хорошо…


Май 1976 г . Штаб-квартира ООН.

Симпозиум по вопросам защиты окружающей среды


– Господа, тропические леса планеты служат средой обитания огромному количеству разнообразных, зачастую даже не классифицированных, форм жизни, каждая из которых потенциально может быть носителем вируса. Демографический взрыв усиливает так называемое экологическое давление, которое проявляется, в частности, в возникновении возбудителей доселе неизвестных болезней. Я и мои коллеги считаем, что носители этих вирусов – животные, в организмах которых они долгие годы автономно циркулировали и были безвредными для людей. Вырвавшись из вековой изоляции, вирусы начинают мутировать, и последствия этого процесса могут быть самыми ужасающими…

Господа, вирусу достаточно лишь крошечное изменение генетического кода – и он пронесется по всему земному шару, беспощадно кося род человеческий. Природа обладает собственной могучей системой защиты. Другими словами, тут задействована иммунная система самой Земли, пытающейся избавиться от вездесущей заразы – паразита, именуемого человеком разумным. Возможно, что быстрое распространение новой для нас и пока неизлечимой болезни, называемой СПИД, является первой ступенью процесса радикального очищения.

К сожалению, современная наука не имеет даже приблизительного представления о том, сколько же вирусов обитает на Земле…

Господа, мы знаем, что наши коллеги из Советского Союза вплотную подошли к решению многих вопросов, напрямую связанных с борьбой против вирусов, и уже сейчас способны решать задачи по защите человечества от возможного истребления. Мы считаем, что ученые всего мира должны объединиться, забыть возможные политические разногласия иприложить максимум усилий для борьбы со злом. В противном случае все мы станем его заложниками…


Июнь 1976 г . Ангола


Потрепанный временем и плохими дорогами, но еще достаточно резвый «форд» влетел на расположенную рядом с живописным пляжем стоянку и, резко затормозив, остановился напротив припаркованного армейского «джипа». Из машины вышел мужчина – кареглазый европеец, лет тридцати пяти, среднего роста и среднего же телосложения. Он был одет в шорты цвета «хаки», форменную пятнистую рубашку и цивильную бежевую панаму. Его безупречный загар не оставлял сомнений в том, что мужчина долго скитался под палящим африканским солнцем.

Европеец достал из машины дипломат и неторопливо пошел по пляжу, казалось бы, равнодушно поглядывая на море, на полуобнаженных аборигенок, на темнокожих торговцев, снующих туда-сюда и наперебой предлагающих незатейливый товар. Но более внимательный наблюдатель мог заметить некоторую напряженность в его движениях и быстрых, оценивающих обстановку взглядах.

Так он добрел до небольшого кафе «У русалки» с игривой, красочно оформленной вывеской. В самом кафе и вокруг него действительно ошивалось предостаточно двуногих «русалок», готовых по первому зову сделать счастливыми не одну дюжину несчастных мужчин.

Отталкивая липнувших к нему женщин, он подошел к стойке бара и заказал чай со льдом.

– Сегодня очень душно, – обратился к нему сидевший у стойки рослый негр. – Меня зовут Дик.

Мужчины смерили друг друга взглядами. Негр был одет в офицерскую военную форму. Рядом с его ногами стоял небольшой футляр от любительской подзорной трубы.

– Сейчас ужасный сезон для европейцев, – продолжил Дик.

– Вы правы. Поэтому сегодня я уезжаю.

– А я завтра.

Негр залпом допил остатки чая и, расплатившись, вышел из кафе с кейсом в руках.

– Добавь, – сказал европеец, бросив деньги на стой

ку бара.

Бармен молниеносно выполнил заказ.

Минуты через две европеец покинул кафе, неся под мышкой футляр, и пошел вслед за маячившим впереди рослым негром.

Когда «форд» уже летел по раскаленному от солнца шоссе, которое почти в точности повторяло все изгибы прибрежной полосы, новый хозяин футляра услышал приглушенный взрыв. Мысленно представив искореженный армейский «джип», он мельком взглянул на электронные наручные часы и удовлетворенно кивнул.


Июль 1976 г . Ангола


Скрываясь от света луны, «форд» стоял в тени старого дома в бедном квартале Луанды. Мотор уже начал остывать, но водитель не торопился выходить из машины. Редкие прохожие медленно обходили стороной странного европейца, рискнувшего забраться в это время суток в такие трущобы.

Со стороны центра города в переулок свернул «мерседес» и поравнялся с «фордом». Через открытое окно своей машины хозяин «форда» обменял футляр от подзорной трубы на дипломат, похожий на тот, с которым два дня назад ушел негр. Приоткрыв кейс, европеец окинул взглядом тугие пачки купюр и, оставшись довольным, аккуратно положил его рядом с собой.

В это время в «мерседесе» проверили содержимое футляра. В ночной темноте лица человека не было видно. Он лишь махнул рукой, и машина плавно тронулась с места.

Как только «мерседес» свернул за угол дома и отъехал на сотню метров, в бедном квартале раздался взрыв, разорвавший в клочья потрепанный, но еще очень резвый «форд».

О том, что в момент взрыва в машине находился только пустой дипломат, водитель «мерседеса» узнал лишь на следующее утро. Это явно не входило в его планы.


Август 1976 г . Заир.

Секретная лаборатория ЦРУ


Образец уже с минуту вращался в центрифуге, когда случилось то, что не должно было случиться ни при каких обстоятельствах: контейнер треснул – и взвесь живой ткани, зараженной смертельным вирусом, разлетелась во все стороны.

Двое людей в спецодежде невольно отшатнулись, но взвесь все равно попала на их комбинезоны и не прикрытые масками лица. Один из них схватился за глаза и дико зарычал от нестерпимой боли. Когда через несколько секунд человек потерял сознание от болевого шока и упал, его коллега с ужасом увидел в глазницах товарища бурлящее, словно брошенный в воду карбид, мутно-зеленое, с кровавыми прожилками месиво.

Спецблок был снабжен защитой третьего уровня биоопасности. В нем создавалось пониженное атмосферное давление: снаружи воздух мог проникать сквозь микроскопические отверстия, а изнутри он выходил только через спецфильтры вентиляционных установок.

Сразу после аварии весь персонал прошел дезактивацию, а каждый дюйм здания был тщательно простерилизован. Чтобы проверить биологическую чистоту внутренних помещений, в них посеяли споры безвредных микроорганизмов, отличающихся высокой выживаемостью в неблагоприятных химических средах.

Через три дня специалисты убедились, что все споры погибли. Таким образом, можно было заключить, что не уцелел и вирус-мутант.


Сентябрь 1976 г . Заир.

Госпиталь при бельгийскойрелигиозной миссии вЯмбуку


Молоденькая медсестра бесшумно подошла к стоящему на веранде доктору Азнавуру и слегка коснулась ладонью его локтя:

– Господин доктор, вас срочно вызывают в приемную.

От неожиданности доктор вздрогнул и укоризненно посмотрел на девушку. Он никак не мог привыкнуть к ее тихой кошачьей походке.

– Да, конечно, – ответил Азнавур, быстро потушил сигарету и, не отрывая заинтересованного взгляда отплавно покачивающихся бедер очаровашки-медсестры, пошел вслед за ней.

В приемной на передвижных носилках лежал негр средних лет – житель одной из близлежащих деревень. Их привозили каждый день с различными болячками, причем зачастую не такими уж серьезными, чтобы ложиться в больницу. Но за долгие годы работы в миссии доктор уже привык к тому, что негры готовы заболеть чем угодно, лишь бы не работать.

Доктор подошел к носилкам. Из ушей, век, рта иноздрей пациента сочилась кровь. Светлые штаны между ног также промокли от крови, вытекающей из ануса и мочеиспускательного канала. Негр был без сознания.

Доктор осторожно расстегнул не первой свежести рубашку больного. Все его тело покрывали крупные синяки, но это не были следы от ударов. Подобные симптомы странной болезни Азнавур видел впервые, но выработанное за долгие годы чутье врача подсказывало ему, что этот человек обречен.


В кабинете стояла тишина, которую нарушало только гудение кондиционеров.

– Ваше мнение, господа, – произнес тучный и потный джентльмен, обращаясь ко всем сразу, но глядя только на Азнавура.

Врач лишь развел руками:

– Обильные внутренние кровотечения у пациентов вызваны разрушением тканей при несворачиваемости крови. Причем все это парадоксальным образом сопровождается непроходимостью капилляров, забитых многочисленными кровяными сгустками. Непосредственная причина большинства летальных исходов – закупорка сосудов головного мозга. К сожалению, мощностей нашего госпиталя не хватает, чтобы провести надлежащие исследования этого нового вируса и выработать необходимую вакцину. Нужно срочно оповестить власти и настоять на карантине.


Через месяц госпиталь пришлось закрыть, так как умерло более половины обслуживающего персонала. Инфекция быстро распространилась вдоль реки Эбола, поразив жителей пятидесяти пяти деревень. Правительственным войскам удалось обеспечить жесточайший карантин, внутри которого погибло более девяноста процентов инфицированных.

Образцы пораженных тканей и крови были доставлены из Заира в США и поступили в распоряжение специалистов ЦДК в Атланте. Через несколько недель им удалось идентифицировать убийцу – нитевидную структуру из семейства филовирусов. Внедряясь в клетку, структура обращала ее в подобие пузырька, наполненного зеленоватой жидкостью. Заражение происходило контактным способом: любой фрагмент ткани или капля крови больного были смертельно опасны для окружающих.

Когда население карантина вымерло, эпидемия естественным образом заглохла. Возбудителя болезни надежно изолировали в специальных хранилищах повышенной безопасности.


Декабрь 1976 г . США.

Штаб-квартира ЦРУ в Лэнгли


Мелодично зазвенел телефон. Сорокалетняя, но выглядевшая не более чем на тридцать лет, секретарша изящно изогнулась и взяла трубку:

– Алло, приемная Моррисона. Да, минуточку… – Она прикрыла ладонью мембрану и повернула голову к шефу, поглаживавшему ее по бедру: – Это Кларк. Вы заняты?

Моррисон взял трубку.

– Приветствую тебя, – ровным голосом произнес он и подмигнул секретарше.

Женщина слегка отодвинулась, пока Моррисон выслушивал собеседника. Патрон нравился ей, и она всегда с радостью откликалась на его предложения. Она понимала, что при такой напряженной умственной работе секс Моррисону был крайне необходим, и воспринимала это как часть своей работы.

– Я освобожусь через полчаса. Жду. – Он положил трубку и сильно сжал бедра секретарши: – У нас всего пятнадцать минут. Поехали…

…Моррисон аккуратно расчесал уже редеющие, с легким налетом седины, волосы и вышел из ванной комнаты.

Включился селектор, и нежный голосок секретарши оповестил о приходе Кларка.

В кабинет вошел высокий, мощный здоровяк из команды «бью только раз» и с добродушной улыбкой, не соответствующей острому, как бритва, взгляду, и вразвалочку подошел к столу патрона. Оседлав стул, он протянул Моррисону папку с грифом «Совершенно секретно». Тот внимательно ознакомился с новыми, только что подшитыми листками и, слегка прищурившись, в упор посмотрел на Кларка.

– Н-да, – произнес он после некоторой паузы. – Значит, двойной удар?

– Думаю, да, – охотно согласился Кларк. – Авария в нашей заирской лаборатории заставила русских форсировать операцию. Но ее конечный результат вовсе не тот, что мы предполагали.



– Пока это всего лишь догадки. Я не могу идти с ними к руководству. Нужны веские доказательства. Очень веские.

– Я понимаю, босс. Мои люди сейчас вплотную занимаются операцией с Ассистентом. В конце недели я предоставлю наши подробные аналитические выкладки по африканскому вопросу, а также отчет Ассистента о его предварительной работе по разработке объекта.

– Добро. Это оставь у меня. – Моррисон кивнул в сторону папки. – И да поможет нам Бог!

– Да, иногда он бывает очень даже кстати, – согласился Кларк и снова расплылся в добродушной улыбке.

– Твое богохульство когда-нибудь нас погубит.

– Все там будем…

– Но не все одинаково скоро.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОПЕРАЦИЯ «ВУРДАЛАК»

1

БАЗЕ от Ассистента.

Объект Рогоносец доведен до предела «04». Прошу дать разрешение повысить уровень. Окончательные результаты ожидаются в конце второй– начале третьейчетверти. Последний этап операции «Жаркое лето» предлагаю провести по варианту Х-2.


БАЗЕ от Протеи.

Получил подтверждение от Голиафа о транспортировке «ЭОР-2». Время и место прибытия груза соответствуют первоначальным данным.


Исламбек Теймуразович по кличке Шах, не торопясь, с наслаждением и пониманием всей важности процедуры пил чай, сидя на персидском ковре в своем загородном доме. Его маленькие глазки были полуприкрыты, лицо расплылось по плечам, словно студень, полностью закрыв короткую шею. Несмотря на диеты, массажи и различные физические упражнения как на спортивных снарядах, так и на женщинах Теймуразович каждый день рос в ширину и походил на волчок.

В центре зала под чарующие звуки восточной музыки перед ним извивалась прекрасная наложница. Исламбек менял их каждый месяц – это давно уже стало правилом.

В преступном мире Советского Союза Шах занимал далеко не последнее место. Он был истинным сыном своего народа и почитал Коран, однако к наживе он относился еще с большим пиететом.

В разгар представления в обеденный зал бесшумно проскользнул слуга и, наклонившись к самому уху повелителя, прошептал:

– Господин, к вам неизвестный. Он сказал, что по очень важному делу.

– Он не сказал – по какому?

– Нет, господин. Только назвал Мао Ли.

Исламбек пристально посмотрел на слугу:

– Будь внимателен, Сайд. Мне такие визиты не по душе. Зови.

Сайд поклонился и вышел из зала. Исламбек хлопнул в ладоши. Наложница остановилась, музыка быстро угасла, и хозяин остался наедине со своими мыслями.

Через минуту появился гость – европеец, обладавший совершенно незапоминающейся внешностью. Он подошел к Исламбеку и представился:

– Анри. Но пока я в Союзе – просто Андрей.

– Садись, дорогой Анри-Андрей. Выпей со мной чаю.

– Спасибо, не откажусь.

Анри по-свойски устроился на ковре и принялся охотно уминать богатые кушанья. Исламбек не торопил гостя: сытый человек – разговорчивый человек. Пусть покушает, может быть, напоследок. На все воля Аллаха.

Анри вытер салфеткой засалившиеся губы и руки и внимательно посмотрел на гостеприимного хозяина:

– Вам привет от Большого Мао Ли.

– Откуда знаешь?

– Я за ним пять лет охотился. Недавно повезло. Да вы ведь в курсе последних событий. Немалые деньги потеряли на этом. – Европеец улыбнулся и, как бы извиняясь за причиненные неудобства, пожал плечами.

– Вы из Интерпола? – спросил Шах.

– Нет. Им в вашей стране работать запрещено.

– Тогда кто?

– ЦРУ, – просто ответил Анри и снова улыбнулся.

Исламбек изменился в лице, но нашел в себе силы усмехнуться:

– А вам, значит, можно?

– Тоже нельзя, но нужно.

Хозяин с понятным интересом и чуть заметной тревогой посмотрел на гостя, спокойствие которого говорило о многом:

– Что вы хотите от меня? Чтобы я предоставил неопровержимые доказательства против Мао Ли?

– Нет, что вы, их у нас уже предостаточно, иначе

бы я тут не сидел. Мы хотим сотрудничать с вами, причем на очень выгодных для вас условиях.

Шах налил себе еще чаю. Он уже овладел собой, и по его лицу нельзя было понять, как он отреагировал на предложение.

– Для начала неплохо бы узнать, что у вас есть против меня? – наконец первым нарушил молчание хозяин.

– Зачем же так сурово? Лично против вас мы ни чего не имеем.

Анри открыл дипломат и вытащил довольно увесистый большой конверт. При первом же взгляде на копии документов Исламбек понял, что повязан с головы до пят. Тем не менее он не спеша и тщательно просмотрел все материалы.

Исламбек думал. Одно дело быть авторитетом преступного мира, и совсем другое – стать изменником Родины. Тут амнистий не бывает. Тут даже братья-комитетчики не помогут и не посмотрят на то, что он и его теневой бизнес обеспечивают деньгами их оппозиционную группировку. Первыми же открестятся и быстренько удавят, пока лишнего не наболтал. Но как быть с этим цэрэушником? Документы слишком серьезные. Сволочь Мао Ли не успел их уничтожить. А ведь так все здорово шло до тех пор, пока этот китайский кореец не рискнул вести собственную игру на глазах у заправил Гонконга. Подвел, гаденыш, под самый минарет подвел.

– А почем я знаю, что вы представляете именно эту организацию и страну? – наконец вымолвил хозяин особняка. – Я вижу, что документы Мао Ли подлинные, но свои-то вы можете и подделать.

– Вам устроить «показ»?[1]

Исламбек слегка скривился и решил перейти ближе к теме:

– Что я должен делать?

– Да в общем, пустяк. – Анри бережно спрятал документы в дипломат. Он был уверен в успехе вербовки и все же почувствовал сильное облегчение. – Ваш человек в Москве должен выйти на одну симпатичную женщину и скомпрометировать ее. Но только так, чтобы вся информация была у нас, а не у КГБ. За это вы получите большие деньги и возможность спокойно работать в Юго-Восточной Азии на протяжении трех лет.

Исламбек крякнул. Это были хорошие условия. И даже очень хорошие. Значит, это далеко не простая женщина, раз за нее американцы согласились отдать на растерзание Исламбеку всю Юго-Восточную Азию. А уж он-то сумеет там развернуться за эти три года – за сто лет потом не выгонят. Но, с другой стороны, значит, и сам мафиозо, и весь его бизнес будут находиться под неусыпным вниманием ЦРУ, и кто его знает, что еще потребуют американцы в дальнейшем.

«Ладно, – решил Исламбек. – Посмотрим, как поведут себя янки на этот раз, а там видно будет. В крайнем случае, всегда можно стать незаменимым агентом КГБ».

– Ее надо скомпрометировать каким-то особым способом или на мое усмотрение?

– Ваш человек должен наставить рога ее мужу, одному московскому профессору. Но наставить так, чтобы в определенное время муж узнал об измене. Как видите – проще не придумаешь. Зато какая перспектива появится у вас…

«Да уж, появится. Особенно после „зачистки“[2], тьфу, тьфу, тьфу…». – Мафиозо поднял глазки к небу.

Чтобы пауза не показалась слишком длинной, Исламбек понимающе закивал и предложил гостю еще чаю.

«А собственно, чего я так дергаюсь? Ведь не сам же я полезу в постель к „профессорше“. Ну подумаешь, кто-нибудь из моих ребят переспит с ней пару раз по ее же согласию. За это пока уголовной ответственности не придумали. Даже если и повяжут моего человека, предъявы-то нет и быть не может. Никаких секретных материалов красть не требуется, да и откуда они могут взяться у жены…»

Исламбек улыбнулся. Теперь он был снова спокоен и уверен в себе.

– Я согласен, но только с одним условием: Никаких бумаг и моих подписей, все только на нашем честном слове джентльменов.

– Естественно, – развел руками гость. – Что может быть надежнее слова истинных джентльменов?..

Исламбек не ответил, что. Он лишь совсем сощурил желтые глазки и по-восточному широко улыбнулся.

2

Совершенно секретно.

Заместителю начальника

1-го Главного управления КГБ СССР

генерал-майору Карпову И. И.

от начальника 2-го отдела

полковника Рукавицина А. В.

Докладываю.

С 12-го по 15-е июня вооруженная группа родезийского карательного батальона совершила глубокий рейд по приграничным районам Народной Республики Мозамбик. В кольце боевых действий оказалась интересующая нас территорияA-Z-23. По предварительным данным, в результате нападения родезийцы захватили стратегически важный груз «ЭОР-2», прибывший в районA-Z-23 двумя днями раньше и являющийся основным элементом в операции «Посев», которую проводит Главное разведывательное управление Генерального штаба Вооруженных Сил СССР.

В настоящий момент местонахождение карательной группы, а также исчезнувшего сверхсекретного груза «ЭОР-2» не установлено.


Андропов внимательно посмотрел на генерала Карпова, словно хотел проникнуть в самые потаенные уголки его души. От этого взгляда становилось не по себе, но генерал выдержал. Он принадлежал к «старой гвардии» и за долгие годы научился смотреть в разные глаза, а когда надо – и смиренно опускать взор в землю.

– «ЭОР-2» является нашей совместной разработкой с ГРУ, – не то спрашивая, не то утверждая, произнес председатель.

– Так точно, Юрий Владимирович, – поспешил согласиться генерал и тут же, на всякий случай, уточнил: – Но изначально мы отвечали только за внутреннюю безопасность. Все внешние операции курировал Генштаб. Тем не менее я считаю, что теперь нам необходимо провести свое расследование данного инцидента и после провала ГРУ взять инициативу в свои руки.

– Это мы сделали бы в любом случае, – явно подразумевая что-то свое, улыбнулся Андропов. – Надо действовать сообща. Не так ли?

Почувствовав двойной смысл сказанного, а также то, что у председателя сегодня на удивление радушное настроение, генерал рискнул поддержать шутливый тон шефа. Уже намного спокойнее и веселее он добавил:

– Тем более что действовать сообща – это вовсе не означает действовать заодно.

– Генерал, – укоризненно произнес Андропов. – У нас общие интересы и задачи, и в деле защиты социалистического Отечества не может быть разногласий.

– Так точно! – выпалил Карпов, стараясь мнимым солдафонством завуалировать допущенную им фамильярность: все-таки Андропов оставался Андроповым. – К сожалению, ГРУ не установило в контейнеры самоликвидаторы, а было бы куда меньше проблем, имей мы радиоуправляемое устройство.

– Поэтому необходимо в кратчайшие сроки ответить на четыре вопроса… – Голос председателя снова стал твердым, а взгляд пронзительно-холодным. – Первое: находится ли груз у родезийцев или утерян в ходе нападения? Второе: был ли захват «ЭОР-2» запланирован или тот попал в руки врага в качестве трофея? Третье: если груз все-таки у родезийцев и попал к ним только как обычный трофей, успели ли они понять, что заполучили? Ну и наконец, последнее – найдите этот чертов «ЭОР-2» и, где бы он ни находился, доставьте его по назначению.

– Так точно, Юрий Владимирович. Мы уже начали проверять все возможные каналы, по которым могла произойти утечка информации.

– О ходе расследования докладывать постоянно. К концу дня у меня на столе должен быть план всех оперативных мероприятий.

Когда Карпов вышел из кабинета, Андропов вызвал генерала Торфянова.

Тот появился уже через минуту. Генерал был склонен к полноте, что, впрочем, не сказывалось на его умении работать головой. Узкие, слегка заплывшие жирком глаза Торфянова всегда были умны и хитры.

– Разрешите, Юрий Владимирович? Здравия желаю.

– Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич. Прошу вас.

Андропов крепко пожал генералу руку и протянул кожаную папку:

– Ознакомьтесь и изложите свои соображения, кому из вашего управления можно поручить это дело.

В кабинете наступила тишина. Андропов что-то быстро заносил в свой блокнот, давая возможность Торфянову не слишком торопиться с выводами.

Наконец генерал оторвался от папки и твердо произнес:

– Нам придется бок о бок работать с «соседями»[3]. Я поручу это дело полковнику Шарову: у него опыт в подобных «совместных» операциях.

– Не возражаю. В восемнадцать часов жду вас обоих с докладом.

– Есть.

Торфянов покинул кабинет. На столе зазвенел телефон «вертушки».

– Юрий Владимирович, здравствуйте…

Этот голос Андропов узнал бы из сотни других, даже не будь это прямая линия с Кремлем.

– …Я звоню вам по поводу последних событий в Африке. Руководство приняло решение, что закончить операцию «Посев», как и планировалось ранее, должно Главное разведуправление. Вам надлежит лишь обеспечить надежное прикрытие внутри страны.

«Иногда и до них доходит очень даже быстро», – удовлетворенно подумал Андропов и вслух произнес:

– Понял.

Собеседники вежливо попрощались, и Андропов положил трубку. Только вчера, на совещании, Политбюро поставило в одну упряжку КГБ и ГРУ. А сегодня уже снова развело в разные стороны. Оно и к лучшему, ибо у Комитета теперь развязаны руки. Впрочем, как и у «соседей».

Но в данном случае дело было вовсе не в натянутых взаимоотношениях двух силовых ведомств и реакции на это Политбюро – это всегда было нормой с самого момента создания ВЧК и армейской разведки. И даже не в исчезновении сверхсекретного материала «ЭОР-2», явившемся лишь следствием, а не причиной. Дело было в другом. Андропов это хорошо понимал и учитывал в раскладываемом им пасьянсе, итог которого знал только он один.


В лаборатории стоял полумрак. Призрачный свет дежурной лампы отражался от многочисленных колб, пробирок и трубочек, а затем, преломившись в сосудах с зеленоватыми, красными и фиолетовыми жидкостями, переливался всеми цветами радуги.

В углу помещения за лабораторным столом сидел человек в белом халате. Его голова безжизненно упала на грудь, руки повисли вдоль тела, на полу лежала выскользнувшая из пальцев авторучка. Человек выглядел совершенно неподвижным, и невозможно было определить, уснул он или умер.

Внезапно тишину нарушил глухой бой настенных часов. Человек вздрогнул и медленно поднял голову. Некоторое время он мрачно созерцал стеклянные сосуды и безразлично следил усталым взглядом за перемещениями в прозрачной жидкости красно-коричневых червеобразных тел. Затем тяжело встал со стула и отрешенно посмотрел по сторонам. Он был выше среднего роста, но сейчас, сгорбившись под невидимой тяжестью, казался намного ниже. Медленно ступая, словно каждый шаг приносил ему мучительную боль, человек подошел к сейфу, достал маленький пузырек и вылил его содержимое в мензурку.

Казалось, все это он делал автоматически, не отдавая отчета в своих действиях и не сознавая их последствий. Взял мензурку в правую руку, посмотрел на часы, поднес их к уху, послушал мирное тиканье, еще раз взглянул на стрелки и опустил руку, медленно, ссутулившись, как дряхлый старик, пересек помещение и вошел в следующий лабораторный отсек. Там стояли большие аквариумы из толстого стекла. Человек двинулся вдоль них, останавливаясь напротив каждого и подолгу рассматривая обитателей аквариумов, словно прощаясь с ними. Те как будто чувствовали это и подползали к самому стеклу.

– Франкенштейн, – почти ласково произнес мужчина, обращаясь к гигантскому черному пауку.

Паук-мутант задвигал челюстями и устремил на человека бездонные черные глаза. А тот уже подходил к следующему обитателю лаборатории.

– Маруся…

Жуткого вида кошка, у которой кошачьего осталась разве что полосатая шкурка, испуганно блеснула желтыми глазами и поджала маленький, скрученный, как у поросенка, хвостик.

Человек пошел дальше, обходя своих необычных подопечных. Все они были его детищами – жертвами генной инженерии, оружия будущего.

Профессор-биохимик Анатолий Сергеевич Никифоров с первых же дней своей научной карьеры, еще будучи аспирантом, стал рабом идеи – создания новой расы сверхлюдей. Работая над генетическим анализом различных хромосом, Никифоров за долгие годы сумел точно локализовать и идентифицировать большинство из них. На основе этого уже можно было программировать будущих мутантов, изменять признаки целых народов или просто уничтожать их, не беспокоясь о собственной жизни, ибо этническое оружие изначально было рассчитано на истребление только одной или нескольких, заранее определенных этносов.

Надо отметить, что и за рубежом, и в СССР Никифоров не был пионером в этой области, он лишь принял эстафетную палочку. Особый интерес к этой проблеме советская наука стала проявлять еще в 1920-е годы. Группа исследователей под руководством доктора Е. О. Манойлова проводила тогда эксперименты с евреями и русскими. После долгих изысканий удалось выявить реакцию, которая давала возможность обнаружить расовое различие по крови. Теперь можно было со стопроцентной гарантией выявлять среди русских – евреев, и наоборот.

Изыскания первых советских генетиков не пропали даром и во многом пригодились во время Отечественной войны. Например, знаменитый профессор С. Юдин изобрел технологию переливания раненым трупной крови. Конечно, тогда это спасло жизнь многим людям, но кто мог предвидеть те жуткие последствия «добавок», которые через несколько поколений начали проявляться в потомках…



Очередной всплеск интереса к генной инженерии пришелся на семидесятые годы. Вдохновленный новыми идеями, тогда еще молодой, энергичный и амбициозный Анатолий Никифоров возглавил маленькую лабораторию, разросшуюся затем в мощный институт.

Поначалу, одурманенный своими успехами, обрушившимися на него благами и привилегиями, он особо не задавался вопросом: к чему в итоге могут привести его исследования. Он уверился в том, что его новейшее оружие станет всего лишь еще одним сдерживающим фактором агрессии Запада против социализма и никогда не будет применено по прямому назначению.

Впервые Анатолий задумался над этим вопросом два года назад, когда узнал об опытах, которые спецслужбы проводили с его оружием в Африке и Южной Америке. Но прозрение пришло совсем недавно. И, учитывая предшествующие и сопутствующие обстоятельства, Никифоров не был рад этому.

Пройдя по отсеку с подопытными животными, профессор вернулся в лабораторию и встал в центре помещения. Мензурку он все это время крепко сжимал в правой руке. Еще раз взглянув на часы, Анатолий Сергеевич поднес ее к губам и…

Дверь в лабораторию открылась, и на пороге появился высокий статный мужчина в рабочем комбинезоне. Вошедший властно и спокойно посмотрел в глаза профессору и вплотную подошел к нему.

– Это не выход, – уверенно сказал он. – Поставь на стол.

– Стас, – промямлил Никифоров, – зачем ты пришел?

– Чтобы ты не наделал глупостей. Так себя не очищают. Скорее, наоборот.

– А ты знаешь, как? – недоверчиво спросил профессор, ставя мензурку на край стола.

– Да. Но об этом мы поговорим чуть позже. А сейчас, Толя, пойдем домой.

При упоминании о доме профессор вздрогнул и, словно придя в себя, вдруг взъерепенился.

– Ты думаешь, я свихнулся? – вскрикнул он. – Я в здравом уме и обдуманно собираюсь сделать этот шаг.

– Да, конечно, но ты не учел, что ты не один, – все также спокойно и уверенно перебил его Стас – Подумай о людях, умерших от твоих препаратов, и о тех, кто еще может умереть, если мы не остановим этих фанатиков.

Профессор снова сник, съежился и испуганно посмотрел по сторонам. В одно мгновение ему почудилось, что покойники вышли из могил и приближаются теперь к нему, чтобы призвать к ответу за все сотворенное в стенах этой лаборатории зло. Ему стало страшно.

– Стас, уведи меня отсюда, – взмолился Никифореви протянул дрожащую, мокрую от холодного пота руку.

Стас крепко пожал руку, затем выплеснул содержимое мензурки в раковину, сполоснул ее, взял опять впавшего в прострацию профессора под локоть и, как маленького ребенка, бережно повел за собой.

3

«Правда». Заявление ТАСС.

Вооруженные отряды родезийских расистов, незаконно правящих страной народа Зимбабве, совершили на днях новое разбойное вторжение на территорию соседнего государства – Народной Республики Мозамбик. Эти действия родезийских расистов во главе с Я. Смитом ведут к дальнейшему обострению обстановки а южной части Африки и могут повлечь за собой серьезные международные последствия.


«Правда». ТАСС. Москва.

В ЦК КПСС состоялась встреча кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС, секретаря ЦК КПСС Б. И. Пономарева и заместителя заведующего Международном отделом ЦК КПСС Р. А. Ульяновского с делегацией Конголезской партии труда во главе с членом военногокомитета КПТ, заместителем министра обороны Народной Республики Конго, начальником Главного политического управления конголезской национальной Народной армии Н. Оконго.


Солнце палило нещадно, словно перепутав Подмосковье с Сахарой. Дождя не было вторую неделю, и все придорожные кусты будто поседели от пыли.

Невзирая на солнцепек, по краю дороги, чтобы не пылить, со стороны березовой рощи быстро и уверенно шагал человек средних лет. В руках он держал небольшую корзинку и, судя по всему, был заядлым грибником. Правда, в начале лета это выглядело несколько странно, как и солнцезащитные очки на его лице.

Подойдя к краю поселка, мужчина замедлил шаг, внимательно осмотрелся и быстро проскочил в калитку ближайшего дома. Затерявшись среди высоких кустов малины, он перевел дыхание, подошел к веранде и постучал в дверь.

На стук из дома вышла женщина преклонного возраста и, недобро прищурившись, проворчала:

– Заблудился, что ли? Шляетесь тут все кому не лень, а потом мыло в бане пропадает, девки ваши вечно трусы свои теряют. А мне охота, что ли, прибираться за вами всеми? Заразу еще какую занесете…

Мужчина миролюбиво улыбнулся:

– Прошу прощения за беспокойство, но я лично к вам и по делу.

– Комнаты не сдаем, у самих – родственников хоть завались. Так что, мил человек, иди дальше. Может, в центре поселка что найдешь.

– Да я, собственно, не за этим к вам приехал, уважаемая Лидия Матвеевна. – Он вежливо поклонился, чем окончательно привел в недоумение хозяйку дома. – Может быть, мы сможем поговорить в доме? – предложил он и еще раз улыбнулся.

– Ну проходи, коли как меня величать знаешь. – Женщина подозрительно нахмурилась, – А сам-то ты кто?

– Я все объясню, но только не на этом солнцепеке.

Гость жестом предложил войти в дом, пропуская Лидию Матвеевну вперед.


Высокий, худощавый, черноволосый, внешне чем-то похожий на Дон-Кихота, но без усов, капитан госбезопасности Валентин Семенович Корнеев был старшим группы, в которую кроме него входили еще два офицера: старший лейтенант Сергей Вересов – здоровый детинушка, русский богатырь, и капитан Александр Крупицын – по комплекции полная противоположность Вересову. В отделе полковника Шарова группа стояла на особом счету. Полковник поручал им самые трудные, а точнее, «глухие» дела. И все знали, что эта троица может справиться даже с совершенно безнадежными «глухарями», хотя и ей не всегда сопутствует удача.

Минуту назад Корнеева вызвал полковник. Для отчета о текущем деле было еще рановато, но Валентин не стал ломать голову, гадая, зачем вдруг понадобился шефу.

– Разрешите войти, товарищ полковник? – по-военному отчеканил он. – Капитан Корнеев по вашему приказанию прибыл.

– Проходи, садись и расслабься.

В отличие от других «выразительных» начальников отделов полковник Шаров обладал неприметной внешностью. Даже столкнувшись с ним в коридоре, его трудно было заметить.

– Как у тебя дела с Шахом?

– Работаем, Алексей Михайлович. Судя по агентурным данным, он намерен появиться в Москве в двадцатых числах июня. Готовимся.

– Хорошо. Нельзя его отпускать, как в прошлый раз. Знаю, что тогда улик не хватило, но сейчас никак нельзя. Ты меня понимаешь, Корнеев?

– Так точно. Но мне кажется, что его «крыша» пока еще не прохудилась, и в прошлый раз…

– Не дави, – скривился шеф. – В общем, с этим пока решили. – Он указал подчиненному на лежащую на столе папку: – Ознакомься.

Валентин открыл папку и быстро пробежал глазами текст. Через минуту он повернулся к шефу:

– Я все понял. Разрешите выполнять?

– Давай. Вечером доложишь свои соображения.

– Есть.

Товарищи по оружию ждали Корнеева в кабинете.

– Ну как? – спросил Вересов. – Приказал Шаха брать живым или мертвым?

– И это тоже, но попозже. Мне сейчас надо смотаться в пригород, в один о-очень секретный институт.

– Ну, ты у нас мастер по секретам.

Офицеры не стали уточнять у старшего суть дела: если им об этом нужно будет знать, Корнеев сам скажет.

– Машину я на сегодня забираю, – подвел черту Валентин и сделал всем рукой «общий привет».

– Поня-ятно, – передразнил Вересов манеру начальника иногда растягивать слова. – Будем жариться на своих двоих.

– Зачтем это как плановую физподготовку.

Корнеев улыбнулся и покинул кабинет.

Через полчаса он уже был на окраине столицы. Над шоссе висело марево от раскаленного асфальта. Горячий ветер врывался в салон несущихся на полной скорости «Жигулей», но особой свежести не приносил.

Еще через пятнадцать минут Корнеев въехал в небольшой город-спутник и у первого светофора свернул к Институту биологических исследований.

Начальник первого отдела был предупрежден о приезде московского товарища и ждал его на КПП.

– Майор Тучкин, – представился он, протягивая рыхлую, чуть влажную ладонь.

Майор очень походил на Винни-Пуха. Он даже иногда вслух песенку напевал: «Я тучка, тучка, тучка, а новее не медведь…». Но его сходство с добрым сказочным героем ограничивалось лишь внешностью.

– Капитан Корнеев, – ответил Валентин, пожимая руку майора.

Офицеры проследовали в кабинет особиста.

Тучкин был уже в годах и считал дни до пенсии, а тут на тебе – непонятный интерес начальства к дурацкой смерти простой уборщицы. Ну ладно, пусть даже не простой, а работающей в особо секретной лаборатории. Но ведь всего лишь уборщица. Да и смерть ее была самая что ни на есть банальная – сердечный приступ во время приготовления пищи. От газовой горелки огонь перекинулся на скатерть, и через минуту, да еще при такой жаре на улице, деревянный дом вспыхнул, как свеча. Милицейские, пожарные и медицинские эксперты выдали заключение, но, видимо, у Комитета были свои соображения по этому поводу.

В кабинете особиста Корнеев просмотрел личные дела всех, кто имел допуск в лабораторию.

– Я могу переговорить с каждым из них?

– Устроим, – быстро заверил Тучкин.

В течение следующих двух часов Корнеев беседовал с научными сотрудниками института, а также обслуживающим персоналом. Допуск был всего у десятерых, одиннадцатая – покойная уборщица.

В общем, ничего интересного он не услышал, да особо и не надеялся что-то услышать. Скорее, это Сила чистая формальность для отчета. Хотя зоркий глаз Валентина заметил некоторую нервозность руководителя лаборатории – сорокалетнего Анатолия Сергеевича Никифорова. Тот был явно не в своей тарелке, но объяснил это тем, что его оторвали от очень ответственного опыта.

Вторым человеком, на кого Корнеев обратил внимание, была Елена Бережная – молодая, стройная женщина, поразившая его глубиной зеленых глаз и мягким, спокойным голосом.

В институт Бережная пришла всего несколько месяцев назад прямо из аспирантуры и толком еще ничего не знала даже о товарищах по работе, не говоря уже об уборщице. Валентин так и не смог точно сказать, что именно, но что-то сильно привлекло его в Елене,

На одно мгновение Корнеев даже захотел стать холостым. Но то была лишь минутная слабость. Он любил жену, которая вот-вот должна была родить, и ни разу не изменил ей. Его товарищей откровенно удивляла подобная верность. Все они тоже были женатыми и любили своих жен, но иногда не упускали возможности расслабиться и на стороне. Впрочем, коллеги и друзья Валентина уважали его за верность и в глубине души порою даже завидовали такой любви.

– Как вам Бережная? Ничего смена растет, – прокряхтел особист, когда дверь за Леной закрылась. – В этом году ей стукнет тридцать, а выглядит на восемнадцать. Эх, мне бы ее и ее годы…

Корнеев ничего не ответил, лишь пожал плечами.

К пяти часам вечера он вернулся в Москву и представил подробный отчет полковнику Шарову.


– Разрешите, Дмитрий Алексеевич?

Шаров вошел в кабинет генерала Торфянова. За десять минут он почти слово в слово передал рапорт Корнеева. Генерал крякнул:

– Нервничал, говоришь? В свете последних событий это можно истолковать несколько иначе.

Опрос сослуживцев показал, что последнее время Никифоров ведет себя несколько странно: подавленное состояние внезапно переходит в необъяснимую вспыльчивость, хотя раньше профессор всегда был предельно сдержанным и уравновешенным человеком. Коллеги объясняют это чередой неудач при последних опытах. Никифорова всегда считали везунчиком, а тут – сплошные провалы.

– Ерунда. Неудачные опыты лишь подстегивают настоящих ученых, а не кидают их в самоедство и депрессию. Тут дело в другом.

– Я тоже так считаю, – согласился Шаров.

– Установите за ним наблюдение. Надеюсь, Корнеева ты еще не посвящал во все тонкости этого дела?

– Никак нет. Только с вашего разрешения.

– Пусть пока поработает вслепую. Так оно для чутья полезнее и для дела надежнее.

Генерал подвинул вентилятор поближе и подставил лицо под струю воздуха. Торфянов понимал, что сам-то знает по этому делу далеко не все. Он и его люди отвечали лишь за отдельно взятое звено и не могли охватить всю цепочку в целом. Это мог сделать только «банкомет», тот, кто держал все, на первый взгляд разрозненные, ниточки дела в своих руках.

– ЦРУ уже известно об «ЭОР-2», продолжил Торфинов. – В настоящее время американцы ведут активную работу минимум по двум направлениям – африканскому и у нас в столице. Перехвачена шифровка об активизации московского резидента. Что там будет с Африкой, нашего управления не касается, этим пусть «политики» да грушники занимаются под присмотром «тройки»[4], а вот в Москве разбираться нам с тобой. Тебе в помощь выделена лучшая группа «наружки» из Седьмого главка. Надеюсь, ты понимаешь всю ответственность?

Шаров кивнул: еще бы он не понимал.

– Но это еще не все, – продолжил генерал. – Есть и особые указания лично от… – Он поднял глаза к потолку и непроизвольно понизил голос.

4

«Правда». ТАСС. Москва.

Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев принял прибывшего в Москву члена Политбюро ЦК Сомалийской революционной социалистической партии, первого вице-президента Сомалийской демократической республики Мохаммеда Али Самантара. Между Л. И. Брежневым и М. А. Самантара состоялась дружественная беседа.


«Правда». ТАСС. Аддис-Абеба. Заявление председателя МИД Эфиопии.

Председатель министерства иностранных дел Эфиопии сегодня категорически опроверг утверждения президента США Дж. Картера, будто в Эфиопии находятся военные специалисты Кубы и СССР…

…Он отметил также, что приглашать иностранных специалистов – это суверенное право, которым правительство Эфиопии воспользуется без оглядки на чувства президента США и его администрации.


Кондиционеры в кабинетах простых оперативников не устанавливали – слишком «жирно» будет. А потому, не встречая сопротивления, духота давила на мозги, размягчала волю и тело.

Услышав телефонный звонок, Валентин нехотя поднял трубку:

– Капитан Корнеев.

– Приветствую тебя, о мой «старший брат»[5]. Это Протасов из МУРа.

– Привет, Коль. Судя по голосу, ты меня хочешь порадовать.

– Смотря что ты считаешь радостью. По твоей просьбе мы еще раз все прокрутили и, как ты и предполагал, кое-что нашли. Оказывается, в тот день ненадолго до пожара в поселок заходил неизвестный гражданин средних лет с корзинкой в руках. Что он в это время года собирал в лесу, пока неизвестно, но то, что заходил в гости к покойной – это точно.

– Откуда сведения?

– Ребятишки местные видели. Сначала они не придали этому значения, потом испугались, ну а потом рассказали все местному участковому.

– По описанию можно найти?

– Думаю, да. У сорванцов глаз меткий. Один даже бородавку на щеке заметил. Мы сейчас прорабатываем свою версию, ну а ты по своим каналам поройся. «Ориентировку» я тебе уже выслал.

– Понял. Спасибо.

Корнеев гордился своим мундиром, уважал коллег и по праву считал их профессионалами. Но как любой здравомыслящий человек он понимал, что в некоторых аспектах оперативно-розыскной работы «младшие братья» гораздо смекалистее «старших», и на то были объективные причины. Поэтому у Протасова и его команды было гораздо больше шансов вычислить «бородавку» первыми.

Шеф ЦРУ был явно не в духе. Только что закончилось сверхсекретное заседание Совета национальной безопасности, на котором президент, спевшись с госсекретарем, давал разгон и председателю комитета начальников штабов, и главе Центрального разведывательного управления. А все почему? Да потому, что русские вопреки всем стараниям Запада, и прежде всего Соединенных Штатов, основательно укрепляют свои позиции в Африке. Уганда, Ангола, Мозамбик, Конго, Южный Йемен, Мадагаскар, Сомали, Эфиопия – полконтинента – быстро перекрашивались из черного в красный цвет. Правда, каждая из этих стран имела свои особенности и проблемы. Одни Эфиопия с Сомали чего стоили и находились на грани войны друг с другом. Хотя Брежнев пытается прибрать их, но ведь и ЦРУ, в конце концов, не дремлет. Пора развязывать между соседями настоящую войну. Вот если бы еще доказать, что для русских Африка является испытательным полигоном новейших видов оружия массового поражения, вот тогда бы Соединенные Штаты получили полное право выступить в защиту подлинных интересов африканских братьев и сестер.

«Тьфу, – цэрэушник сплюнул. – Не хватало еще из-за этих черножопых с кресла слететь. Сволочи. В Луанде так тщательно все было подготовлено, оставалось лишь войти во дворец и взять под белые… Нет, под черные рученьки этого засранца – президента НРА Агостиньо Нето. Так ведь нет! Эти идиоты умудрились просрать такую операцию!»

– Боже, с кем приходится работать! – воскликнул шеф и с яростью скомкал подаренную только что Картером ганскую газету «Пиплз ивнинг ньюс».

В довольно нахальном стиле газета сообщала, что Белый дом с приходом новой администрации провозгласил «новую африканскую политику». Разъяснять ее в странах Африки отправился постоянный представитель США при ООН Янг. Побывал он и в Гане. Но именно в эти дни против тех, с кем встречался Янг, готовился заговор.

Дальше в газете говорилось, что ЦРУ не устраивает прогрессивный курс политики правительства генерала Ачампота.

– Естественно, не устраивает. А кого может устраивать этот идиот, возомнивший себя Господом Богом и зверски истребляющий собственный народ?

Шеф разведки нажал кнопку селектора:

– Моррисона ко мне. Срочно!

Моррисон словно ждал вызова и был тут как тут.

– Проходи, садись. Ты когда покончишь с этой Африкой?

– Вышла некоторая заминка, сэр. На обратном пути наши парни попали в засаду партизан и потеряли груз. Сейчас готовится новая усиленная группа морской пехоты, которая отправится на поиски.

– Все не слава Богу. А что Москва?

– Там все по плану. Ассистент сообщил, что Рогоносец готов к передаче информации.

– Для нас сейчас эта информация важнее, чем воз вращение Иисуса вместе с Божьей Матерью. Проиграем – нам этого не простят.

Моррисон прекрасно все понимал. Он знал: если операция провалится, его шеф может вылететь из кресла. А вот он, Моррисон, может и остаться. Все зависит от того, как преподнести факты. В Заире в 76-м удалось замять. Таким образом, мировое сообщество не узнало, а точнее, не получило документальных подтверждений того, что Африка является испытательным полигоном и для России, и для США.


Бежевая «Волга» свернула на аллею парка и остановилась в тени мощных лип. Шах, не торопясь, без охраны, покинул машину, направился к приютившейся между деревьями скамейке. Сев на нее, Исламбек поднял к небу желтые глаза и, словно обращаясь к любимому Аллаху, негромко сказал:

– Выходи, Алексей. Мои люди засекли тебя.

Из-за дерева вышел плотный, среднего роста человек с твердым, словно высеченным из камня, лицом и таким же жестким взглядом.

– Ты, как всегда, на высоте. Старого тигра не проведешь.

Исламбек ответил широкой восточной улыбкой. С полковником ГРУ Алексеем Дорожкиным судьба свела его год назад при весьма странных обстоятельствах. Он так и не смог до конца понять Алексея, а потому относился к нему с естественным подозрением и опаской.

– Ты пригласил меня, только чтобы наговорить мне комплиментов?

– Зришь в самый корень проблемы, – усмехнулся Алексей. – Позволь задать вопрос? Зачем ты едешь в Москву?

Исламбек, как на молитве, сложил руки и снова закатил глаза к небу:

– Хочу посетить священный мавзолей и поклониться праху великого вождя пролетариата.

– Не юродствуй! Боюсь, наши «соседи» могут не правильно истолковать твои благие намерения.

– Они меня ждут?

– Да. И очень хорошо подготовились. Тебе будет нелегко объяснить им свой внезапный визит.

Исламбек на минуту задумался. Теперь его поездка действительно выглядела слегка несвоевременной. Шах пристально посмотрел в глаза собеседнику и спросил:

– Каков твой интерес в этом деле?

– Зачем тебе понадобился профессор Никифоров? И не говори, что ты его не знаешь.

Шах сделал удивленное лицо:

– Он мне не нужен. Мне нужна женщина. Как говорят французы: «Шерше ля фам».

– Какая женщина?

– Одна его знакомая, – попытался соврать Исламбек, хотя уже понял, что это бесполезно.

– Кое-кто может быть очень недоволен тем, что ты затеял свою игру. Я советую тебе подумать, пока еще не поздно. Поверь – это очень хороший совет.

У Исламбека зачесалась пятка. Это был верный признак того, что ему предстоит принять очень важное решение. И оттого, что он сейчас надумает, будет зависеть не только его будущее, но и сама жизнь.

– Клянусь Аллахом, мне не нужен твой Никифоров! Я его и пальцем не трону и буду обходить за сотню километров. Мне нужна всего лишь его жена.

– Для кого?

– Ну ты же знаешь, на кого я работаю.

Исламбек слукавил. Полковник знал, что мафиозо работает на Организацию, в которую входили не только некоторые высшие чиновники партии и ГРУ, но и КГБ, а потому подумал именно на последних. Но тогда получалось, что и в самой Организации произошел раскол… Если, конечно, все это не очередная игра спецслужб.

Шах вдруг понял, что, давая наводку на КГБ, сам того не ведая, может оказаться очень даже прав.

– Хорошо, тогда почему они так усердно готовятся к твоей встрече? – подозрительно спросил грушник.

– Очередные ведомственные разногласия, – словно отвечая на мысли Дорожкина, равнодушно пожал плечами Исламбек. – Мне не привыкать.

Шах снова попытался слукавить, на что Алексей лишь криво усмехнулся. И тот, и другой знали, что мафия нужна, просто необходима стране Советов, а значит, дело было совсем в другом.

Брежневское время для мафии было самым прибыльным и спокойным. Да иначе и быть не могло под крылышком генсека, который неоднократно повторял в кругу соратников и друзей: «Вы не знаете жизни. Никто не живет на зарплату». Для продажной элиты, которой преступный мир поставлял валюту и другие «деликатесы», эти годы оказались временем выгодных сделок с Западом, хотя страна и не вписывалась в логику конкурентного развития капитализма.

Учитывая недостатки советской системы, мафия играла незаменимую экономическую и социальную роль. Особенно в южных регионах страны, где она воплощала собой необходимый порядок, заменяя своими структурами недееспособные структуры партии и правоохранительных органов.

Алексей пристально посмотрел в глаза Теймуразовичу:

– Исламбек, я тебя предупредил. В Москве сейчас лучше не появляйся, отсидись в Ленинграде. Если что надумаешь, то знаешь, как меня найти.

– Конечно, дорогой. Исламбек никогда не забывает истинных друзей.

– И еще одна просьба… Необходимо срочно скомпрометировать одну молодую женщину.

. «О, Аллах, и он туда же!» – чуть было не воскликнул мафиозо, но лишь спросил:

– Кого?

– Сотрудницу профессора Никифорова – Бережную Елену Николаевну.

Исламбек уставился на полковника, как на посланца дьявола. Одно дело – заниматься родственниками ученых, и совсем другое – ими самими. Даже человеку, не посвященному в тонкости работы Первого отдела, ясно, что просто так подойти и завязать знакомство с засекреченным ученым невозможно. На это дано право только одному, «особому», человеку – особисту. Вот ему позволено все: за просто так подойти к любому своему подопечному и как бы между прочим влезть в его личную жизнь, в его душу, наконец, в его постель, ибо личная жизнь секретных ученых, так же как и общественная, принадлежала государству и находилась под строжайшим контролем.

В уголовной среде, в которой вращался Исламбек, тяжело было найти человека, способного не только приблизиться к докторше, но и завоевать ее сердце. И тем не менее у мафиозо имелся один вариант. Человека этого Шах взрастил лично и считал его своим «золотым запасом».Исламбек не был разведчиком, но азы агентурной работы знал и понимал, что ни один активно действующий агент долго не живет. Поэтому самых ценных людей надо задействовать как можно реже – чтобы сохранить их как можно дольше. Шах был бережлив и держал свой «золотой запас» на крайний случай.Судя по всему, случай этот настал. Раз за профессора взялись так круто и со всех сторон, значит, Шах влез в серьезные игры, и бережливость тут неуместна.

Что же касалось самого «золотого запаса», то его величали Александром Александровичем Садальским, и был он большой донжуан. Женщины таяли в его руках, как воск.

История жизни Садальского была довольно примечательна. Жил-был в одном из поселков Коми АССР простой парень Сашка. Работал он раскряжевщиком на «нижнем складе» – так называлось место обработки привезенной из леса древесины. Имел свой дом, жену и сына. Но не устраивала Сашку такая скучная жизнь, душа требовала чего-то иного.

От заевшей его обыденности Сашка уходил в крутой запой. В таких случаях жена спроваживала мужа в баню, подальше от себя и ребенка. Там он обычно «гудел» с неделю, а то и больше, а затем, помывшись, снова возвращался к родному очагу.

Как-то через два дня после начала запоя Сашка подцепил в поселке какого-то пришлого барыгу и вместе с ним уединился в бане. После третьей бутылки собутыльники поругались, и Саня, плюнув, уехал к другу в Сыктывкар. Барыга остался ночевать в бане.

Когда на следующее утро жена пошла к речке, то увидела вместо бани кучку пепла, а вместо мужа – почерневший труп.

Местный участковый прекрасно знал о Сашкиных запоях, поэтому никакой медицинской экспертизы не было. Да и какая может быть экспертиза в отдаленном коми-поселке?

Через месяц после похорон мужа несчастная женщина уже принимала у себя дома нового претендента на главу семьи. И вот под вечер, когда они легли в кровать, внезапно распахнулась дверь, и на пороге появился Садальский во всей своей красе.

Бедная вдовушка даже вскрикнуть не успела и тут же рухнула без сознания.

Вот так, волею судеб, Сашка оказался «живым трупом». Справедливо решив, что это Божье провидение и освобождение от прежней опостылевшей жизни, он не стал расстраиваться, благословил родную жену и ее «претендента» на долгую счастливую жизнь и был таков.

Снова направляясь в Сыктывкар, он еще не знал, чем будет заниматься. А тут в дороге встретил отмотавшего срок зека, который, услышав удивительную историю Садальского и прикинув все плюсы от его теперешнего положения, уговорил Сашку уехать вместе с ним в столицу. Сашка согласился и в скором времени предстал пред очами Исламбека.

Меткий глаз Шаха сразу же приметил в простом деревенском парне будущего сердцееда. После этой знаменательной встречи Садальский целый год проходил обучение в личной школе мафиозо, где штудировал не только математику, экономику и право, но и прошел целый курс по истории, живописи, музыке, бальным танцам и манерам поведения в светском обществе. Через год усиленного обучения родная жена и друзья детства не смогли бы узнать в этом респектабельном джентльмене бывшего Сашку-раскряжевщика.

И вот теперь на Александра Александровича Садальского Шах решил поймать свою будущую жертву. Женщины, по его мнению, все хотели одного: золотых колец с бриллиантами, берег Черного моря, да в придачу здорового и энергичного мужика – вот она и паша. Ну а за компроматом дело не станет. Это с шалавами одна морока, пока скомпрометируешь. А тут был бы человек хороший, а в дерьме его измазать – раз плюнуть.

Исламбек был бы относительно спокоен, не пересекайся задание американцев с заданием ГРУ на одном человеке – профессоре Никифорове. ЦРУ, если это действительно было ЦРУ, предложило хорошую цену, а вот стоящий перед Исламбеком офицер не предлагал ничего. Но у Шаха и в мыслях не было чего-то требовать от него за свои услуги. С такими ребятами лучше не спорить. Но и опрометью кидаться исполнять их «просьбы» тоже не следовало. Надо бы потянуть время и посмотреть реакцию всех заинтересованных сторон, а сторон этих было как минимум три. Исламбеку очень не хотелось оказаться в центре «любовного треугольника», который в любой момент мог оказаться «бермудским». Но похоже, его уже выбрали на роль «убитого горем отца». Теперь главное, чтобы не убили в натуре.

Исламбек посмотрел на собеседника и осторожно спросил:

– А почему вы сами не хотите это сделать? Мои скромные возможности не могут сравниться с вашими.

– Бережная должна вляпаться в настоящее дерьмо, – холодно ответил полковник.

Шах заметил в серых глазах офицера откровенную неприязнь, ведь под словом «дерьмо» подразумевались Исламбек и его люди. Что ж, ничего удивительного в этом не было. «Летучие мыши»[6] не жаловали чекистов, могли строить им разные козни, и это было взаимно. Но и те, и другие как профессионалы уважали друг друга, а вот таких, как Исламбек, не уважали. Для них он был пауком, которого раздавят сразу, как только он станет не нужен.

«А может, все намного проще? – рассуждал Исламбек в салоне бежевой „Волги“. – А что если меня просто проверяют на „вшивость“, и зря я вообще так дергаюсь?..

Шах тяжело вздохнул и вытер платком появившуюся на лице испарину. Голова раскалывалась то ли от жары, то ли от невеселых мыслей, и он понял, что ничего путного в такой обстановке не надумает.

– Давай-ка для начала к массажисткам, – приказал Исламбек шоферу и откинулся на сиденье.

5

«Правда». С телетайпной ленты.

Благодаря советским врачам в Сомали ликвидирована черная оспа. Это один из последних ее очагов в мире. Ранее была одержана победа над этой болезнью в Эфиопии, Кении, Судане.

«Правда». ТАСС уполномочен заявить.

СССР решительно осуждает действия тех кругов, которые готовятся осуществить агрессию против Эфиопии.


«Правда». С телетайпной ленты.

Почти 30 процентов личного состава регулярной родезийской армии Яна Смита в настоящее время, по данным иоганнесбургской газеты «Санди тайме», составляют наемники.


«Правда». С телетайпной ленты.

Управление верховного комиссара ООН по делам беженцев приступило к оказанию помощи беженцам из Родезии, число которых в Мозамбике превысило 32 тысячи человек.


Деревня лежала как на ладони, небольшая, хижин двадцать. Жители спокойно занимались своими делами и гостей не ждали. Прильнув к биноклю, командир спецгруппы морской пехоты США внимательно осматривал местность: спокойствие могло в любую минуту быть нарушено появлением партизан. Эту местность правительственные войска практически не контролировали.

Бойцы расположились на вершине холма среди выжженного тропическим солнцем кустарника и ждали приказа командира. Им было не привыкать орудовать в деревнях, и не важно где: во Вьетнаме или в Африке.

Наконец командир поднял руку и махнул в сторону деревни. Пригибаясь к земле, короткими перебежками группа спустилась с холма. Стрелять не пришлось. Запуганных постоянными налетами жителей, как стадо баранов, согнали на площадь. Туда же вывели вождя племени. Солдаты быстро распяли его на связанных квадратом четырех шестах и положили на землю. Переводчик объяснил вождю, чего хотят белые люди: если он скажет им, где находятся три металлических ящика, которые партизаны отбили у родезийского карательного батальона два дня назад, то солдаты уйдут с миром, если не скажет – они сожгут деревню и перебьют всех жителей.

Вождь мотал головой и бубнил, что ничего не знает ни о ящиках, ни о партизанах. Он и его племя мирные скотоводы и не участвуют в войне.

Командир спецгруппы развел руками:

– Сержант, приступайте.

Сержант Хантер взмахнул широким длинным ножом, предназначенным для рубки кустарника, и одним махом отсек вождю левую руку. Страшная боль исказила лицо старца, и он захрипел проклятия. Стоящее на коленях племя завыло.

Видя, что его действия должного результата не принесли, и долго не раздумывая, Хантер отсек распятому вождю правую руку, затем, пока тот был еще в сознании, обе ноги – по очереди. В завершение он отрезал голову, кинул ее в толпу, а нож воткнул в расчлененное тело.

Хантера уважали в морской пехоте и командиры, и солдаты. Однажды, еще во Вьетнаме, слишком впечатлительный новобранец спросил сержанта, испытывает ли тот сострадание к своим жертвам?

– Нет, – ответил сержант. – Я их не воспринимаю как людей. Для меня они крысы. А разве можно жалеть крыс?

Он с удовольствием давал голодным вьетнамским ребятишкам голубые таблетки, предназначенные для разогревания рациона и очень похожие на конфеты. Во время горения огня не видно, но температура высокая. Сержант и его друзья зажигали таблетки и кидали детям. Те хватали их и прожигали ладони насквозь.

Нет, сержант не был психопатом. У себя дома, в Штатах, он посчитал бы немыслимым поступить жестоко с ребенком, а тем более изувечить его или убить. Он был любящим отцом, бережно носил в нагрудном кармане фотографии двух сыновей и дочки, ждущих его в Огайо, и готов был грудью встать на защиту американских детей. Но те, кто поработал с ним, хорошо знали свое дело, если сумели научить его разделять детей на своих и чужих.

Когда стало понятно, что жители деревни ничего не знают о партизанах, командир дал сигнал уничтожить нежелательных свидетелей. Через пять минут площадь была усеяна трупами. Патроны берегли, поэтому орудовали только ножами. Поджигать дома не стали: дым мог привлечь дозорных партизанского отряда, а это не входило в планы спецгруппы.


Гул винтов закладывал уши. В салоне транспортного самолета ВВС Мозамбика находилось девятнадцать человек – бойцы спецназа Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооруженных сил СССР. Возглавлял группу подполковник Юрий Павлович Самойлов. Пока только он один знал, зачем летел со своими бойцами в Южную Африку, да и то ему это стало известно лишь за двадцать минут до отлета.

Почему-то в этот раз до Африки добирались на перекладных. Сначала как спортсмены обычным рейсом до Рима. Затем до Аддис-Абебы как археологи. А оттуда транспортным самолетом до военной базы в Мозамбике. Впрочем, подобные маршруты, в какую бы часть света они ни вели, всегда заранее тщательно подготавливаются и затем лишь ждут время «Ч»[7] Африки этот час настал, хотя раньше Самойлов и его ребята летали на континент прямыми рейсами Аэрофлота, естественно, в качестве гражданских, сугубо мирных специалистов.

Провожать их приехали сам генерал и еще один «духарик» в штатском. Последних подполковник всегда недолюбливал и по опыту знал: где появляются «штатские» – жди беды. Самойлов не ошибся. Мало того, что вероятность выйти живым после операции была ниже средней, так еще и выбираться из этой чертовой Африки нужно было практически без прикрытия. Впрочем, для бойцов спецназа это было не ново. Для экс-фильтрации[8]. Самойлову дали координаты двух контрольных точек, где будут ждать те, кто выживет, но до этих точек нужно еще добраться. Затем предстояло либо на поезде пересечь всю страну от границы с Южной Родезией до города Бейра, а от берега – катером на дежурившую между континентом и Мадагаскаром у входа в Мозамбикский пролив советскую подлодку, либо постараться вернуться на базу ВВС и далее в обратной последовательности – Аддис-Абеба – Рим – Москва.

Задание на этот раз было какое-то темное. Нет, к странным приказам подполковник привык – еще и не такое приходилось делать на чужих территориях, но от этого задания за километр пахло падалью. А может, это все из-за того «штатского» на аэродроме?..

Приказ был предельно краток и прост: с помощью проводника, который будет ждать их в условленном месте, найти сверхсекретный груз и доставить по назначению. Если груз нельзя доставить, его надлежит уничтожить. По исполнении операции проводника ликвидировать. Также необходимо было истребить на месте и случайных свидетелей.

Каждый боец из диверсионной группы хотя бы раз побывал в Африке, а сам Самойлов отрабатывал уже четвертую «командировку». Последняя, в Анголу, была вообще дебильной. Полтора месяца шарили по джунглям и болотам, незнамо за кем и за чем, а потом резко снялись домой, словно сбежали от кого-то. Но наверху всегда виднее, что делается внизу. Вот только видимость бывает разная…

Самолет натужно загудел, затрещал по всем швам и затрясся, будто в агонии. Бойцы переглянулись. Еще на базе, увидев это дряхлое ведро с болтами, на котором им предстояло добраться до места выброски, Самойлов чуть не пристрелил местного начальника. На летающий гроб смотреть было страшно, не говоря уже о том, чтобы подняться на нем в воздух. Впрочем, у спецназовцев были парашюты. Да и других транспортных самолетов на военно-воздушной базе просто не имелось, а Союз пока только кормил Мозамбик обещаниями поставок военной авиатехники.

Самойлов посмотрел на часы: по его прикидкам до выброски оставалось часа полтора. Можно было немного вздремнуть, а то когда еще придется.


Вечер по поводу семидесятилетнего юбилея крупнейшего советского ученого, депутата Верховного Совета СССР, Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственной премий, академика АН СССР Дмитрия Владимировича Агапитова был в полном разгаре. Кроме коллег академика и его лучших учеников, в число коих входили профессор Никифоров и Елена Бережная, также присутствовали и официальные лица. А точнее, давний друг Агапитова – секретарь ЦК, член Политбюро ЦК Федор Давидович Кулаков.

Протокольное чествование закончилось еще в торжественном зале Дома ученых, и теперь все особо близкие друзья и родственники собрались в загородном особняке академика.

О давней дружбе Агапитова и Кулакова знали немногие, и поначалу все с некоторым удивлением отнеслись к появлению члена Политбюро на вечере. Но удивление было вызвано не только тем, что Кулаков был членом. Он был большим членом, а по последним слухам, мог стать самым большим и в самое ближайшее время.

Кулаков всегда был сильным, физически здоровым и мужественным человеком. Один из слишком смелых журналистов «Правды» назвал его даже «вторым Хрущевым, но без его закидонов…».

В конце семидесятых болезнь Брежнева стала резко прогрессировать, но тогда еще никто не знал, что агония генсека затянется на несколько лет. Поэтому как в самом Кремле, так и за его стенами настоятельно поговаривали о близкой пенсии Брежнева и назначении на его место Кулакова.

Был и второй вариант «кремлевского пасьянса», по которому за Брежневым сохранялся только что обретенный им номинальный пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР, а пост Генерального секретаря партии передавался Кулакову.

Поэтому вполне понятно было волнение, с которым приглашенные смотрели на столь почетного гостя. Многие уже теперь, на вечере, пробовали наладить более близкие отношения с возможным генсеком и таким образом сделать хороший задел на будущее.

Два неприметных человека из числа охраны стояли чуть в стороне и не привлекали к себе внимания гостей. Они были как бы частью интерьера, которая иногда мешает, но с которой приходится мириться.

– Все успел снять? – спросил один из них, чуть меньше ростом и более щуплый.

– Обижаешь. Все поцелуи крупным планом, как у Брежнева с Косыгиным.

– Отлично. Теперь понаблюдаем вот за этой парочкой.

Он кивнул в сторону Бережной и ее кавалера – высокого, чуть худощавого, уверенного в себе мужчину. Они о чем-то шептались и посмеивались, хотя всего несколько минут назад перешли на «ты».

– Послушай, Саша, – Бережная кокетливо положила ладонь на грудь собеседника, – за этот вечер ты успел узнать обо мне почти все, а я о тебе совсем ничего не знаю. Так нечестно.

Садальский улыбнулся и поцеловал руку Елены:

– А что тебя интересует?

– Все! – рассмеялась Лена, слегка удивляясь тому, как легко ей общаться с этим человеком.

– Тогда начнем с работы. Я второй помощник министра легкой промышленности.

– А почему не первый?

– Возрастом не вышел.

– Да, ты прав. Ты еще слишком хорошо выглядишь для начальника.

– Спасибо.

Они засмеялись и, взявшись за руки, прошли на танцевальную площадку. В честь юбилея Лена надела свое самое лучшее платье. Легкое, полупрозрачное, цвета морской волны, оно выгодно подчеркивало стройную фигуру молодой женщины. Рыжие от природы волосы волнами спадали на обнаженные плечи, переливаясь в свете разноцветной иллюминации. Она была прекрасна, и мужчины с завистью посматривали на Садальского.

– А каково ваше семейное положение, Сан Саныч? – строго спросила Лена.

– Холост.

– Не может быть.

Садальский грустно улыбнулся:

– Мои жена и дочь погибли пять лет назад в автомобильной катастрофе.

– Прости.

– Нет, ничего. Я уже почти привык быть один.

– И все это время у тебя никого не было?

– Я так и не смог найти свою единственную. – Он с надеждой посмотрел ей в глаза, полные теплоты и нежности к нему.

Сан Саныч не мог не понравиться Елене. Его учтивые манеры, тихий, но глубокий голос постепенно обволакивал жертву, пока та не попадала под неощутимое гипнотическое действие. В центре его зрачков плясали маленькие, предвещающие опасность искорки, но именно это волнующее чувство опасности и риска так сильно притягивало женщин. Непринужденным, откровенным и обязательно остроумным разговором Садальский, словно паук, умело затягивал их в искусно сплетенную паутину. Это был поистине дар Божий или дьявольский – это как посмотреть.

Вечер закончился далеко за полночь. Садальский предложил новой знакомой проводить ее. Елена не возражала. Оба уже знали, чем закончится их первая и не последняя встреча.


На следующее утро на столе полковника Шарова лежал список всех гостей академика.

– А это что за гусь?

– Александр Александрович Садальский? – уточнил Корнеев. – У нас на него пока ничего нет, но есть основания предполагать, что Садальский входит в московскую группировку Исламбека. Это его лучший агент по добыче информации. Работает исключительно с женщинами. Причем с такими, что… – Капитан оттопырил большой палец и указал им на потолок.

– Почему до сих пор не работает на нас?

– Исламбек больше платит, – усмехнулся Корнеев и, спохватившись, добавил: – До сего времени Садальский был в тени.

– Тогда надо объяснить товарищу Садальскому его патриотический долг перед Родиной.

– Так точно, сделаем.

– Кстати, насчет Исламбека. Интерпол обломил его подельщика Мао Ли. А совсем недавно к Исламбеку приезжал один тип, может быть, связной. Взять его не удалось – хитер живчик оказался, но сам факт его контакта с Исламбеком, а затем появления в среде секретных ученых Садальского наводит на некоторые мысли. Интересно бы еще узнать, что связывает Шаха с Никифоровым. Профессор либо не так прост, либо вляпался в дерьмо по самые уши, а теперь не знает, как отмыться. Надо помочь товарищу, а?

– Организуем хорошую баньку, товарищ полковник. С веничком и всеми вытекающими…

– Теперь Бережная.

– Она чиста, как ангел. Родители умерли, из родственников осталась одна бабка в Вологде. Не замужем и никогда не была, хотя на последнем курсе института вроде бы собиралась выйти за однокашника, но в последний момент передумала.

– Почему?

Корнеев пожал плечами:

– Выясняем.

– Чем сейчас занимается однокашник?

– В Москве его нет. Кажется, работает в одном из закрытых институтов.

– Выяснить обязательно! Тут может оказаться интересная пересечка по профилю исследований и обмена секретной информацией. Что насчет «грибника»?

– Для нас – пустышка. Это дела МУРа. Сын уборщицы, студент, связался со стервой, залез в долги к бандитам, а те теперь требуют свое с процентами. Парень решил скрыться от греха подальше. Ну а те первым делом поехали искать беглеца у матери. Когда мать узнала, в чем суть дела, вымогателя выгнала, а у самой сердце слабое, и тут же с инфарктом свалилась.

– Ну что ж, тебе легче, одним направлением меньше стало. Но помни мой наказ…

6

«Правда». ТАСС.

Новое зверское преступление родезийского режима Яна Смита. Деревенская площадь усеяна трупами, дым, сожженные хижины – таков итог одной из расправ в Африке. Ее учинили родезийские войска во время карательной экспедиции в соседний Мозамбик, где они уничтожили население приграничной деревни.


Рафаэль Борисович Кенексберг был известным на всю Москву врачом-гинекологом. Зачастую пациентки приходили к нему с болячками не только тела, но и души. Обаятельный, внимательный и крайне заботливый Рафаэль Борисович давно уже стал психотерапевтом, сексопатологом и гинекологом в одном лице.

Кенексберг снял телефонную трубку и по памяти набрал номер. Ответили сразу:

– Корнеев, слушаю.

– Здравствуйте, Валентин Семенович. Рафаэль Борисович вас беспокоит.

– Рад вас слышать, Рафаэль Борисович. Что-то давно вас не было видно. Много проблем со здоровьем советских женщин?

– С женщинами всегда проблемы, и не только с советскими.

– Вы совершенно правы, – улыбнулся Корнеев и уже серьезно спросил: – Я могу вам чем-нибудь помочь?

Теперь улыбнулся Рафаэль Борисович. Капитан, исключительно по простоте душевной, довольно прямо напоминал Кенексбергу о его должке. Что ж, Рафаэль Борисович не обижался: такая у них служба – напоминать.

– Давно мы с вами не пили кофе за одним столом, – ответил врач. – Как насчет обеда со старым другом?

– С удовольствием. Давайте через час на нашем месте.

– Вот и отличненько. До встречи, Валентин Семенович.

– До встречи, Рафаэль Борисович.

Корнеев положил трубку. Он знал, что Кенексберг не станет беспокоить его по пустякам. Значит, у врача есть интересная информация.

Дружеские встречи с Рафаэлем Борисовичем, длившиеся вот уже почти два года, всегда были очень полезны для Корнеева, ибо на заре их отношений сам Корнеев был очень полезен врачу…

…Семь лет назад Москву наводнили листовки с антисоветской пропагандой. Причем, как утверждали специалисты, писать их могла девушка от четырнадцати до восемнадцати лет.

Около месяца почти ежедневно новые листовки появлялись на стенах домов, в метро, автобусах и трамваях. Комитетчики сбились с ног, но так и не смогли поймать автораневидимку.

Прекратилось все так же внезапно, как и началось. На этом можно было бы и успокоиться, но подобная снисходительность была не в правилах Комитета. Колоссальная работа по выявлению таинственного автора длилась почти пять лет, пока наконец не был найден обладатель почерка. К этому времени девушка уже заканчивала университет и готовилась к защите диплома. Арест настолько поразил ее, что на первом же допросе она полностью призналась в содеянном, о котором сама уже давно забыла, и заверила строгих чекистов, что творила беззаконие по детскому недомыслию.

Так как автору листовок на момент их написания не было даже шестнадцати лет, закон не мог привлечь девушку к ответственности. Но он не освобождал от ответственности родителей: Рафаэля Борисовича Кенексберга – самого уважаемого гинеколога Москвы.

Старший лейтенант Корнеев вник в ситуацию. С благословения высшего руководства, чьи жены оказались тоже женщинами и посещали гинекологический кабинет, он благополучно для всех закрыл дело и досрочно получил звание капитана. Что же касается Рафаэля Борисовича, он помнил добро и всегда платил по счетам…

Обеденное время закончилось, поэтому кафе было почти пустым. Корнеев приехал раньше срока и занял столик в углу зала. Он уже знал о вкусах Кенексберга и взял на себя смелость заказать обед для двоих.

С боем курантов в зал вошел пожилой, но крепкий человек, высокого роста, с черными почти без проседи волосами. У Рафаэля Борисовича было приятное лицо. Одевался он всегда с элегантной утонченностью человека, чье чувство самоуважения было так же велико, как и уважение к окружающим.

Мужчины крепко пожали друг другу руки. После того как официант принес заказ и удалился, Валентин предложил:

– Давайте сразу к делу. У меня сегодня напряженный день.

– Да, конечно. – Врач на мгновение запнулся, но затем уверенно произнес: – Не исключено, что мои слова покажутся вам странными, но, поверьте, я редко ошибаюсь в диагнозе. – Он пригубил столовое вино и продолжил: – Месяц назад ко мне на прием пришла женщина с жалобами на свою интимную жизнь с мужем. Я постоянно сталкиваюсь с подобными проблемами и ничуть не удивился, хотя женщина была очень хороша собой. Обычно такие дамочки притягивают мужчин уже за километр, но с первых же минут знакомства становится ясно, что это пустышка. Из разговора с ней я понял, в чем тут дело, а вот после беседы с мужем насторожился.

Кенексберг аккуратно отрезал кусочек ветчины и положил его в рот. Глотнув вина, он внимательно посмотрел на офицера. Тот с аппетитом уминал салат, но не пропускал ни единого слова врача.

– Так вот. Жена при том, что не была обделена красотой, оказалась женщиной глуповатой, непритязательной и, в общем-то, достаточно неряшливой в семейной, а точнее, в интимной жизни. Она, например, могла лечь в кровать к мужу, не приведя себя в порядок, и требовать от него любви и ласки… Ну и так далее, сами понимаете, что значит быть неряшливой в интимной жизни.

В душе я сочувствовал ее мужу, так как понимал, что эту женщину уже невозможно перевоспитать. Но, в конечном счете, дело даже не в этом. Беседуя с ним, я вдруг странным образом почувствовал, что этот человек пытается выдавать себя, причем довольно искусно, вовсе не за того, кто он есть на самом деле. Это трудно объяснить словами, но это так.

Конечно, я вовсе не хочу сказать, что наши советские рабочие – люди серые и необразованные. У меня немало знакомых из их среды, и все они весьма и весьма культурны и интеллигентны. Но в манере поведения моего подопечного я заметил чтото… Затрудняюсь даже выразиться, что-то… Скажем так, не наше.

Корнеев наконец-то поднял голову от тарелки и с интересом посмотрел на Кенексберга. Тот удовлетворенно кашлянул и продолжил:

– Прежде чем звонить вам, я очень долго думал и анализировал малейшие штрихи, малейшие, казалось бы незначительные, детали и эпизоды из их семейной жизни, рассказанные самой женщиной. Муж при беседе со мной особо в подробности не вдавался. Наоборот, он всячески старался выглядеть простым и даже глуповатым парнем. Но старого лиса Кенексберга не проведешь: я нутром чую человека благородного происхождения. А если судить по рассказам жены, ее муж – выходец из простых крестьян русской глубинки. По всем же своим манерам, еще раз повторяю, скрытым манерам, он скорее граф, нежели холоп.

Рафаэль Борисович замолчал. Он доел ветчину и приступил к только что принесенной официантом поджарке. Корнеев тоже молчал, обдумывая услышанное.

В компетентности Кенексберга как психолога он не сомневался. Раз старый лис почувствовал неладное, значит, и Корнееву стоило присмотреться к работяге с «благородными замашками».

– Вы помогли разрешить им их интимные проблемы? – наконец спросил Валентин.

– В какой-то мере. Я дал ей несколько полезных советов.

– А как он отреагировал на то, что его жена решила обратиться к специалисту?

– Чисто внешне – положительно. Он сказал, что любит жену и не хочет, чтобы их отношения что-то омрачало. Правда, потом, в беседе со мной, женщина призналась, что муж дома отругал ее. Он сказал, что интимные вопросы нужно было обсудить сначала с ним, а затем уже идти к врачу.

– Нормальная мужская реакция.

– Совершенно с вами согласен. Но на этой неделе мне снова позвонила его жена и радостно сообщила, что у них начался медовый месяц.

– Я рад за них. Вы ей поверили?

– Нет. Хотя… Сами понимаете…

– Дети у них есть?

– Нет, они бездетны, что тоже накладывает свой отпечаток на их отношения.

– Не хотят или не могут?

– Он не может.

– А взять из детдома?

– Жена предлагала, но он отказался. Мотивировал тем, что не сможет относиться к чужому ребенку так же, как к своему. Кстати, тоже довольно распространенное явление у мужчин.

– Вы передадите мне их координаты?

Кенексберг протянул капитану листок с адресом. При первом же взгляде на ровный почерк Рафаэля Борисовича Корнеев вздрогнул, но тут же взял себя в руки, и волнение не отразилось на его лице. «Интеллигент», как уже успел окрестить про себя Корнеев своего будущего клиента, был электромонтером в том же институте, где еще неделю назад работала ныне покойная уборщица тетя Нюра, и имел допуск в секретные лаборатории профессора Никифорова. Капитан вспомнил его, вспомнил, что не насторожился при общении с ним, но, как и Кенексберг, отметил про себя врожденную интеллигентность электромонтера. Как ни старался Корнеев, но, видимо, врач уловил перемену в лице чекиста, когда тот ознакомился с содержанием листка. Кенексберг понял это по-своему и быстро проговорил:

– Надеюсь, моя фамилия фигурировать не будет?

– Конечно, Рафаэль Борисович. Спасибо за помощь. Вы даже не представляете, как мне помогли…

Благодарность капитана была совершенно искренней. Но даже если бы информация оказалась посредственной, осведомитель этого знать не должен: нельзя, чтобы он утратил ощущение своей значимости.

– Вы справедливый человек, Валентин Семенович. Поэтому я не боюсь к вам обращаться и всегда спокоен за своих клиентов.

Корнеев внимательно посмотрел в его глаза. Что заставило врача снова позвонить ему? Старый должок? Но ведь он давно уже рассчитался. Да и долг этот никто никогда особо не требовал. Он сам пришел, по своей собственной инициативе. Радеет за отчизну? Черт ее разберет – эту интеллигенцию. Порою они сами не знают, чего хотят, о чем думают и что делают.

После встречи с сексотом[9] Корнеев вернулся в управление. По пути в свой отдел он заглянул в ВЦ и вторично взял данные на «интеллигента». Совпадений, как и случайностей, в жизни не бывает, а посему Корнеев с еще большим энтузиазмом, нежели это было три дня назад в институте, углубился в изучение личного дела Богомолова Станислава Евгеньевича.

Личное дело подтверждало слова Кенексберга, а точнее, его пациентки. Судя по анкете, Богомолов родился в Псковской области, в глухой деревне, от которой остались лишь название на карте да несколько развалившихся домов. После службы в армии в деревню он не вернулся, а, женившись на москвичке, остался в столице, закончил ФЗУ и устроился работать в «почтовый ящик». Затем, по особым рекомендациям и после многочисленных проверок, перешел к смежникам в институт. За три года работы в институте получил четыре благодарности, не считая премий и грамот.

В общем, биография, как и у многих деревенских парней, самая обычная, с той лишь разницей, что далеко не всем везет отхватить в жены коренную москвичку, пускай даже и полную дуру, и устроиться в «закрытый институт».

Валентин прошел в кабинет своей группы. Крупи-цын и Вересов были на месте и ждали возвращения патрона.

– Как оно? – спросил Сергей и взял протянутую ему «объективку» на Богомолова.

– Ты про встречу или про дело?

– Я так понимаю, что разницы в этом уже нет.

– Мне нравится ход твоих мыслей. Давно ты не подрабатывал электриком?

– Если за «бабки», то давно.

– Не расстраивайся. Все, что ты заработаешь, пойдет на пользу Комитета.

– Ага, ты еще скажи, что Родина меня не забудет.

– Это само собой.

Вересов притворно вздохнул и уткнулся в распечатку ВЦ.

– Ты пошутил или как? – спросил он через пару минут.

– Если насчет твоей карьеры электрика, то да. Что же касается Богомолова, то с этого момента ты станешь его ушами и глазами. Вот только членом становиться не советую: баба у него хоть и глупая, но мужа своего обожает до одурения. Вопросы есть?

– Никак нет, – отчеканил старлей и чуть слышно добавил: – Ни за что теперь не отпущу свою Светку к Гинекологу![10] Сам осматривать буду.

7

«Правда». С телетайпной ленты.

Большим авторитетом пользуются в республике Мали советские врачи. Они работают не только в малийской столице, но и в госпиталях городов Каес, Сегу, Мопти, выезжают в самые отдаленные уголки страны.


«Правда». С телетайпной ленты.

Окружная больница, полностью оборудованная медицинской аппаратурой, переданной в дар Правительством СССР народу Республики Гвинея-Бисау, открылась в Табу – одном из крупнейших центров республики.


«Правда». С телетайпной ленты.

Установили дипломатические отношения Народная Республика Ангола и Эфиопия. Об этом говорится в опубликованном заявлении МИД НРА.


К району выброски подошли ночью.

Восемнадцать человек и грузовой контейнер благополучно и скученно достигли земли. У старшего лейтенанта Панова парашют не раскрылся, что на практике случается раз в тридцать лет. И надо же было этому случиться именно сейчас! Плохая примета.

Когда товарищи подбежали к Панову, тот лежал без сознания, но еще живой. Судя по излому позвоночника, лейтенант был обречен. Все отошли в сторону, оставив командира наедине с умирающим.

Лейтенант был самым молодым в группе. Группа находилась на территории противника, в жестком поиске и вызвать «скорую помощь» не представлялось возможным, равно как и тащить лейтенанта на себе. Да и вряд ли он вынесет подобный переход. Лучше ему умереть сейчас, пока он без сознания.

Самойлов медленно, словно каждое движение причиняло ему острую боль, вытащил из кобуры пистолет и снял с предохранителя…

Вместе с парашютами и грузовым контейнером закопали и тело Панова, обрызгав захоронение специальными химикатами для отпугивания хищников. Пока готовились к дальнейшим действиям, подошел проводник – невысокий щуплый негр. Он довольно сносно говорил по-русски и по-английски и объяснил Самойлову, что нужно торопиться, так как вчера вечером группа родезийских карателей, а точнее, американских морских пехотинцев напала на партизанский отряд, почти всех уничтожила и, судя по всему, забрала интересующий русских груз. Теперь, чтобы нагнать американцев, надо было идти им наперерез через саванну.

Группа Самойлова состояла из офицеров. Каждый не единожды участвовал в боевых операциях на территории других государств. Пройдя марш-броском гряду холмов, спецназовцы спустились в саванну. К полудню солнце настолько раскалило землю и воздух, что сосредоточенность сменилась усталостью.

Как показывала фотосъемка со спутников-шпионов, в квадрате встречались элементы современной цивилизации. В этом группа Самойлова убедилась очень скоро, когда пришлось обходить стороной поселки и прятаться от небольших частных самолетов. Один раз невдалеке пролетела двойка военных вертолетов «ирокез».

Привал устроили на берегу небольшой речки.

– Головин, Стасов – в охранение. Остальным – обедать, – скомандовал подполковник.

– Интересно, а мухи цеце тут тоже водятся? – спросил капитан Липов, вспомнив, сколько проблем принесли эти твари их группе в прошлом году в джунглях Анголы.

– Здесь цеце нет, – ответил Самойлов. – Она во влажных экваториальных лесах обитает.

Липов облегченно вздохнул:

– Ну, тогда пойду подумаю. А то уж я запереживал, что без защитной сетки не присядешь.

– А ты стоя, – посоветовал Фонкин.

Капитан махнул рукой и удалился за кусты. Внезапно раздалась его смачная ругань, и, держась одной рукой за ногу чуть ниже правой ягодицы, Липов выскочил к месту привала.

– Вот падла! Мужики, меня змея ужалила.

Выглядел он забавно, но никто даже не улыбнулся. Фонкин бросился к другу. Тут же вкололи сыворотку, но уже через несколько минут Липов начал покрываться фиолетовыми пятнами и потерял сознание.

– Тьфу, как глупо. – Фонкин сжал кулаки и склонился над другом.

Самойлов мрачно выругался. Он с самого начала чувствовал, что это гиблое задание. Не успели сделать ни единого выстрела, а потеряли уже двоих.

– Построиться! – жестко скомандовал подполковник и, встав перед бойцами, медленно обвел всех тяжелым взглядом: – Я бздунами из детского садика командую или боевыми офицерами? Если от африканского солнца вы забыли, чему вас учили, то хотя бы помните о тех, кто остался ждать вас дома. Как я вашим женам в глаза смотреть буду? Что я им скажу? Пошел пи-пи и умер? Еще раз предупреждаю – внимание и осторожность, осторожность и внимание!

Самойлов понимал, что его люди не нуждаются в нравоучениях и указаниях. Все они были прекрасно тренированными офицерами и четко знали свои обязанности.

– Командир, – обратился Фонкин к Самойлову, когда тот закончил речь. – Разреши мне остаться с Липовым. К завтрашнему утру он должен оклематься, и мы присоединимся к вам.

Отряд становился все меньше, да и разделяться подобным образом инструкция запрещала. Но тащить на себе Липова было нереально: либо упустят карателей, либо сами засветятся. Если бы капитан находился в сознании, можно было бы его спрятать на сутки, а когда оклемается, встретиться с ним в контрольной точке.

– Хорошо. – Самойлов раскрыл перед Фонкиным карту и показал точку встречи. – Если мы уже пройдем этот квадрат, то оставим вам знак – знаешь какой. Если знака нет – ждете нас ровно сутки, а потом выбираетесь сами.

– Понял. Спасибо.

Попрощавшись, группа пошла дальше.

Им предстояло перейти реку, кишащую крокодилами. По чуть заметной тропинке, змейкой пробегающей среди зарослей тростника, проводник вывел отряд к броду, где в самом мелком месте было по пояс.

Тучи насекомых, преследовавших отряд в зарослях тростника, на берегу оставили их в покое. Проводник сказал Самойлову, что лежащие невдалеке крокодилы могут подплыть к броду примерно за десять секунд. Для одного человека времени хватало, чтобы форсировать реку, но не для группы: брод позволял передвигаться только гуськом. В мутной воде крокодилы могли подплыть вплотную, и тогда даже автоматы не помогут.

– Ну что, ребята, в нашем распоряжении десять секунд. Успеем перейти? – криво усмехнувшись, спросил командир.

– Они заставят, – в тон ему ответили офицеры. – А, может, из РПГ[11] трахнем?

– Каратели должны быть близко, шум поднимать нельзя, а на РПГ не повесишь ПБС[12], – еще раз напомнил подполковник, – да и хищники вконец озвереют. Но есть один вариант – подкормить гадов. Сытые крокодилы не станут нападать, даже если перед самым их носом будет гулять потенциальная добыча.

– За тростниками паслись антилопы. Надо парочку подстрелить, – предложил капитан Кириллов.

– Бери Блина и – вперед.

Подкормив крокодилов, группа Самойлова вошла в воду. Дно реки оказалось ровным, а течение медленным. Тем не менее на подходе к берегу в нескольких метрах от них всплыл один зубастый монстр, показав на миг спину.

Когда вышли на берег, все дружно перекрестились. Проводник, став из черного фиолетово-синим, все это время что-то шептал: то ли молитву, то ли заклинание от злых духов воды. Судя по всему, именно заклинание и сработало.

Через час пути вошли в зону непроходимого кустарника, что крайне ограничивало группу в маневренности. Да и для засады лучшего места не придумаешь. Впрочем, проводник хорошо знал свое дело: он уверенно вел людей узкими звериными тропами.


Садальский вытащил из кармана пиджака слегка потертый, старинной работы, бархатный с позолотой футляр для колец и открыл его. Внутри лежало маленькое, тоже старинное, золотое колечко с тремя бриллиантами.

Лена удивленно посмотрела на Александра: они были знакомы всего второй день, а он уже делает такие подарки.

Сан Саныч понял ее взгляд.

– Это кольцо переходит женщинам моего рода из поколения в поколение, – нежно и взволнованно проговорил он. – Мы, Садальские, долго не влюбляемся, но когда встречаем свою половину, то понимаем это в первый же день знакомства и храним в своем сердце любовь всю оставшуюся жизнь. Позавчера, на юбилее, я понял, что ты и есть моя половинка. Я полюбил тебя с первого взгляда, а потому это кольцо теперь принадлежит тебе. Возьми его.

Садальский протянул колечко, но Лена остановила его:

– Поверь мне, я очень тронута, но не могу принять такой дорогой подарок. Ведь мы практически не знаем друг друга. А если я все-таки не твоя половинка? Это колечко накладывает на меня определенные обязательства. Для этого я должна быть уверена в тебе, и прежде всего в себе. Ты понимаешь меня?

– Конечно. Но верю, что когда ты узнаешь меня лучше, ты полюбишь меня.

– Буду рада этому. Мне кажется, я уже тебя люблю.

Кроме них в ложе никого не было. Садальский нежно и властно обнял Лену за талию и поцеловал в губы.

– Боже, что ты со мной делаешь!.. – прошептала она.

8

«Правда». С телетайпной ленты.

Патриоты Зимбабве расширяют боевые действия против незаконного режима Смита в Родезии. В результатенаступления в районе Квекве партизаны разгромили подразделения регулярной родезийской армии.

Ликвидированы также несколько агентов, собиравших сведения для расистской охранки.

Как признают представители родезийского военного командования, впервые борцы за свободу Зимбабве стали развертывать боевые операции в Юго-Западном районе страны.


«Правда». С телетайпной ленты.

Подготовка к третьему съезду Африканской партии независимости Гвинеи и Островов Зеленого Мыса (ПАИГК) ведется в Республике Гвинея-Бисау.

На повестке дня вопросы демократического централизма, коллективного руководства, революционной демократии, критики и самокритики.


В наушниках что-то затрещало, зашипело и резануло по ушам.

-Тьфу ты, дьявол! Чертова аппаратура! – в сердцах выпалил Корнеев, сорвал наушники и повернулся к сидящему за аппаратурой Вересову: – С помощью луча можно будет подслушать?

Вересов склонился над окуляром:

– Нет. У него все окна плотными шторами занавешены. Если только на стекло ретранслятор прикрепить.

– Понятно, – вздохнул Валентин. – Что такое не везет и как с этим бороться. Придется навестить профессора в его отсутствие.

– Слушай, Валь а тебе не кажется странным, что Никифоров каждый день после работы едет не домой к красавице жене, а на дачу? Причем один. Я бы еще понял, имей он любовницу.

– Похоже, он с женой не в очень хороших отношениях.

– Похоже. Может быть, истинная причина его плохого самочувствия в последнее время кроется вовсе не в работе?

– Тут, может быть, все одно к одному. Сам знаешь, беда не приходит одна.

Выйдя из салона «рафика», Корнеев пересел в кабину водителя и взял трубку рации:

– Крупицына оставим здесь, а сами махнем к «третьему». «Второй», я «первый». Продолжайте наблюдение. Мы возвращаемся в город. – Он кивнул водителю «рафика»: – Поехали.

Вернувшись в город-спутник и войдя в зону уверенного действия рации, Корнеев снова взялся за трубку:

– «Третий», я «первый», доложите обстановку.

– «Первый», я «третий», докладываю. Объект наблюдения находится в квартире вместе с неизвестным объектом мужского пола. Они там порются.

– «Третий», что за неуставные выражения в эфире!

– Извините, «первый», вырвалось. Объект А совокупляется с объектом В.

Водитель «рафика» и Вересов прыснули от смеха. Корнеев кашлянул:

– Вот так-то лучше. Продолжайте наблюдение. Не обходимо выяснить все об объекте В.

– Понял вас, «первый».

– Конец связи.

– Теперь все ясно, – пожал плечами Вересов. – Беда не приходит одна. Похоже, кто-то решил применить к профессору самый старый и самый верный способ.

Корнеев согласно кивнул:

– Женщин этим не сломать. Они еще до замужества приучают себя к мысли, что рано или поздно их благоверные заводят любовниц. А вот мы порою от бабских загулов с ума сходим, руки на себя накладываем, Родину предаем, ибо Родина – это дом, дом – это уют, а уют – это жена.

– Мужики – они и в Африке мужики, – неожиданно вмешался в разговор водитель «рафика». – И ничто женское нам не чуждо.

Он махнул рукой и угрюмо уставился на дорогу, в темноту за лобовым стеклом. Корнеев и Вересов переглянулись.

– Осталось выяснить, что с Богомоловым. Поехали, – приказал капитан.

Электрик проживал на другом конце города. Городок был небольшим, и пересечь его на машине можно было за десять минут, даже если стоять у каждого светофора.

Рядом с подъездом дома стоял «Москвич». Корнеев вышел из «рафика» и подошел к машине:

– Как тут у вас?

– В порядке, – ответил старший группы наружного наблюдения. – Клиент дома – готовит снасти для рыбалки. Завтра же суббота.

– Хорошо. Дежурите до утра. Завтра мы вас сменим.

– Есть.

Валентин вернулся в «рафик»:

– Ну, кажись, все. В Москву.

– Приятно слышать, – отозвался водитель и нажал на газ.

По дороге в столицу Корнеев еще раз мысленно прокручивал утренний разговор с шефом об использовании в качестве агента жены Богомолова – Веры.

То, что она была любящей женой, но при этом женщиной недалекой, сомнений не вызывало. Вопрос заключался в том, хватит ли у нее глупости доносить на собственного мужа. Конечно, без всякого сомнения, любящая женщина никогда не станет этого делать, если… Если не вбить ей в голову, что это необходимо ради ее же любимого. Может быть, ради него она и станет осведомителем, но насколько это будет целесообразно? И не откроется ли она мужу в супружеской постели?

В конце разговора офицеры пришли к выводу, что рисковать не стоит. Большого толку от Веры как от агента все одно не будет, а то, что Комитет захочет узнать – он и так узнает, с ее помощью или без. Если Богомолов на самом деле выдает себя не за того, кто он есть, значит, он достаточно умен и может раскрыть жену. Но, с другой стороны, из-под колпака Комитета ему уже так и так не выйти, а если он заметит двойную игру жены или просто почувствует интерес к своей персоне, то может либо лечь на дно, либо активизироваться и как-то выдать себя. Тут-то Комитет его и повяжет. Однако опять возникало «но». Для начала необходимо было точно уяснить, кем является Богомолов: резидентом иностранной разведки или обычным изменником Родины. А исходя из этого уже и действовать.

Товарищи подбросили Корнеева к самому дому. Они знали, что его жена находится на последнем месяце беременности, и по возможности старались каждый день отправить Валентина домой пораньше.

Корнеев был без ума от жены. Они были созданы друг для друга и плохо переносили разлуку. Но служба есть служба. Зато в редкие минуты счастья супруга забирали у жизни все до последнего.

Познакомились они в горах, во время отпуска. Романтику первой встречи они сохранили и в повседневной жизни.

Катя вышла навстречу мужу. Сейчас она была такая смешная и в тоже время очаровательная, такая беззащитная и любимая. Больше всего Корнеев боялся потерять ее. Но сейчас он боялся еще и того, что схватки могут начаться в его отсутствие, а он даже не будет об этом знать. На всякий случай он оставил жене телефон дежурного по Комитету. Если что, Корнеева обязательно найдут и сообщат.

– Привет. Как у нас дела? – Валентин поцеловал жену и положил ладонь на ее живот.

Как только он узнал, что она беременна, он стал называть ее во множественном числе. Теперь их на самом деле было двое: она и их ребенок. Хотя друзья и подначивали Валентина насчет первенца мальчика, но ему было все равно, кто родится первым. Он знал, что будет любить и девочку, и мальчика. Может быть, девочку даже еще больше, потому что она будет обязательно похожа на мать.

– Умывайся и садись за стол. У меня давно уже все готово.

Он нежно обнял ее за плечи. У нее всегда все было готово, когда бы он ни пришел. Она всегда ждала его.

– Я люблю тебя, – прошептал Валентин в самое ее ушко.

– Даже такую некрасивую?

– Ты прекрасна как никогда.

Она ласково улыбнулась. Каждый день она боялась за него и каждый день молилась, чтобы с ним не случилось ничего плохого.


День подходил к концу. Солнце наполовину спряталось за холмами у горизонта и теперь словно подглядывало за землей кроваво-красным глазом. По саванне заплясали тени и багряные блики, создавая неприятное ощущение одиночества и тревоги.

Фонкин сидел рядом с другом, задумавшись о своем. Через два часа после ухода группы Липов пришел в сознание, но доза змеиного яда оказалась слишком велика даже для такого великана, как капитан. Он был еще очень слаб и должен был отлежаться хотя бы до утра. Сейчас он мирно спал.

Фонкин вспомнил троих ребятишек Липова, как две капли воды похожих на отца, забавных и добрых, вспомнил жену друга, души не чаявшую в муже, и невольно вздрогнул при мысли, что Липов мог умереть. Как бы он посмотрел ей в глаза, что сказал бы ей, просившей украдкой присматривать за любимым?

Сам Фонкин после трагической гибели невесты был одинок. Семья Липова стала и его семьей, и он был благодарен друзьям за то, что они не дали ему в свое время упасть от горя на дно жизни.

Внезапно среди многочисленных звуков саванны натренированный слух Фонкина выявил чуть приметный шорох, послышавшийся сзади. Этот звук, казалось, ничем не отличался от десятка других, но выработанное в старлее за годы службы чувство опасности толкнуло его к действию. Фонкин, перекувырнувшись, за доли секунды переместился вперед и чуть в сторону. Когда он выпрямился, его автомат уже был снят с предохранителя. И тут же перед ним, словно из-под земли, выросли три фигуры. Это было тем более неожиданно, что место ночевки спецназа, как обычно, бьшо заминировано по кругу и пройти его незаметно было практически невозможно. Установленные на головах незнакомцев приборы ночного видения делали их похожими на роботов, а нацеленное на спецназовца оружие не оставляло сомнений в том, что эти «роботы» – боевые.

Раздался легкий щелчок, и маленький дротик впился в шею Фонкина. Однако он успел сделать выстрел, а затем медленно осел на землю. Перед глазами старлея все поплыло, пальцы стали ватными и уже не могли ни нажимать на спусковой крючок, ни держать в руках ставший вдруг непомерно тяжелым автомат…

…Очнулся он на земле, связанный по рукам и ногам. Ночь уже опустилась на землю, и яркая луна заливала саванну призрачным серебристым светом. Вокруг Фонкина сидели до зубов вооруженные люди и тихо переговаривались. Старлей прислушался и понял, что говорили по-немецки. Он знал, что в родезийской армии полно наемников из других стран. Но почему-то у него неожиданно возникло странное чувство, что он каким-то образом перемахнул в прошлое, в далекий 41-й, и находится в плену у эсэсовцев. Во время войны его отец тоже попал в плен, будучи контуженным, но сумел бежать и почти всю войну провел в партизанском отряде войск НКВД. Впоследствии место службы, а также то, что он героически сражался на полях войны, и спасло отца от советских лагерей. Ни его, ни его семью не постигла участь тех несчастных, кто после немецких лагерей смерти попал в сталинские лагеря. Наконец неизвестные заметили, что Фонкин очнулся, и подошли ближе. Один из них склонился над ним и на довольно хорошем русском произнес:

– Здравствуй, товарищ. Мы не сделаем ни тебе, ни твоему другу ничего плохого, если ты ответишь на все наши вопросы. А точнее, на один из них – где вы должны встретиться со своей группой?

– Кто вы такие? – спросил старлей чуть приглушенным голосом: веревки сильно сдавливали грудь и шею.

– Это вам знать не обязательно. Будьте благоразумны – и останетесь живы.

Как раз в этом-то Фонкин здорово сомневался.

– Я нигде и ни с кем не должен встречаться. Если мой товарищ выживет, то мы должны пробиваться к границе с Замбией своими силами.

Старлей специально назвал совершенно противоположное направление, но допрашивающий его здоровенный детина с арийскими чертами лица был далеко не глуп.

– Вы, русские, очень любите путать направление и страдаете природной, просто патологической, забывчивостью в ответственные периоды своей жизни.

Он махнул рукой одному из своих товарищей. Тот, не развязывая Фонкину ни рук, ни ног, ослабил ремни на его груди и распахнул куртку. Затем вынул аптечку и заправил шприц. После укола Фонкин расслабился, его взгляд стал пустым и безразличным.

– Итак, товарищ, – снова задал вопрос командир группы, – где вы должны встретиться с вашими друзьями?

Выслушав ответ, детина профессиональными движениями перерезал обоим офицерам горла.

Отряд покинул место стоянки, оставив окровавленные трупы Фонтанна и Лилова на съедение гиенам.


Садальский вместе с коллегой вышел из бара и остановил такси.

– Тебе проще, – вздохнул тот, садясь в подъехавшую машину. – Ты для своей – крутой парень с тачкой. А мне все время приходится на перекладных кататься.

Легенда для любовника профессорской жены была более простой, поэтому Теймуразович не счел нужным давать ему машину.

Садальский пожал плечами:

– Если захочешь фраернуть, позвони. Дам порулить.

– Ты настоящий друг, – совсем растрогался его собеседник и неожиданно признался: – А знаешь, мне даже жалко эту профессоршу. Неплохая бабенка оказалась, душевная такая.

– Все они душевные, пока в любовницах ходят. Трогай.

Садальский захлопнул дверцу такси и направился на автостоянку за своей «Волгой». Как-никак, а он все-таки был вторым заместителем министра, и не фиктивным, а вполне настоящим.

Сан Саныч и его новый приятель до встречи на приеме у академика Агапитова не знали о существовании друг друга. Исламбек их не знакомил по вполне понятным причинам и не хотел, чтобы они в конце концов сошлись. Но, видно, недаром мудрость народная гласит, что свой свояка видит издалека: на юбилее академика, куда любовник жены профессора Никифорова рискнул проникнуть (не без помощи любовницы) вопреки инструкциям Исламбека, Садальский и Каркушин не только познакомились, но и почувствовали некоторое родство душ.

Затем, уже действительно случайно (а может быть, и нет, так как у таких людей – определенная среда обитания, в которой рано или поздно пересекаются все дорожки), мужчины встретились в ресторане гостиницы «Пекин». За бокалом хорошего вина и вкусной закуской родство душ стало еще более ощутимым. За столом мужчины, как правило, говорят о политике, работе или женщинах. Политика ни того, ни другого не интересовала, а работа и женщины объединились в одно целое – в профессию.

Естественно, что ни Садальский, ни Каркушин не раскрывали друг другу свои истинные намерения в отношении дам сердца и не подозревали, что работают на одного хозяина. Но это не мешало им слегка посплетничать. Мужчины любят сплетни не меньше женщин, если не больше.

Короче говоря, обед в «Пекине» прошел душевно несмотря на отсутствие слабого пола. Точнее, девочки были и даже слишком настойчиво предлагали свои услуги, но Сан Саныч с приятелем героически отказались. Работа – прежде всего!

Новое задание пришлось Садальскому по душе.

Отъехавшему на такси Каркушину было несколько легче. С замужними, а по сути своей одинокими, женщинами всегда проще.


А в это время хозяин обоих донжуанов предавался размышлениям. Еще в мае, после разговора с агентом ЦРУ, Шах считал, что дальше профессора Никифорова цепочка не потянется. Но теперь, после разговора с полковником Дорожкиным и доклада Садальского о юбилейном вечере Агапитова, след от профессора слишком явно тянулся через академика к другой примечательной фигуре – Федору Кулакову. И вряд ли то была игра одних американцев, ибо все указывало на то, что сие уже являлось вариацией КГБ и ГРУ и стояли за всем этим очень высокие дяди из Политбюро.

Нельзя сказать, что это сильно смутило Исламбека. Продажность чиновников всех рангов в любом ведомстве – будь то КГБ, МВД, ГРУ или родная коммунистическая партия – и раньше вытаскивала Шаха из всевозможных неприятностей. Погрязшие в коррупции, все они давно испытывали только два сильных чувства – алчность и страх перед возможной расплатой. Никакой совести, долга перед отечеством и народом тут и в мыслях не было. Так что, по большому счету, Исламбек не хотел оказаться пешкой, которую решили разыграть для какого-то ферзя. А Теймуразович уже начал догадываться – для какого именно. Плохо только, что ферзь этот был неподкупен, а потому крайне опасен во всех своих проявлениях и кнута, и пряника.

В конце концов Исламбек выбрал, на чьей стороне будет играть. Теперь оставалось технично войти в долю и внушить товарищам, что он незаменим.

9

«Правда». С телетайпной ленты.

Убито около шестидесяти и ранено двадцать родезийских солдат в результате крупных операций, проведенных партизанами против военных гарнизонов в городах Гокве и Кариба в Северо-Западной Родезии.


«Правда». ТАСС. Мапуту.

Здесь состоялась церемония вручения меокдународной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» председателю Фронта освобождения Мозамбика (ФРЕЛИМО) президенту Народной Республики Мозамбик Саморе Машелу.


Никифоров включил проигрыватель и поставил пластинку с записью Большого органа рижского Домского собора. Профессор любил органную музыку. Под нее хорошо отдыхалось и хорошо думалось, а сейчас она еще и соответствовала его душевному состоянию.

Год назад Никифорову исполнилось сорок. Он вплотную подошел к тому возрасту, когда мужчина задает себе вопросы: к чему он пришел в середине жизни, что сделал и что еще предстоит сделать?

Карьера? С ней проблем не возникало. Никифоров был одним из ведущих специалистов института, с его мнением считались, к нему прислушивались, в него верили. Но сам он вдруг понял, что перестал верить в свою работу. Он прекрасно видел, чем его открытия грозят человечеству. Вместо пользы и исцеления от многих болезней они приносят только горе, и с этим профессор уже ничего не мог поделать.

Нет, он и раньше все понимал, но лишь холодным умом ученого, а не сердцем. Понастоящему чувствовать и задумываться над этим Никифоров стал лишь последние полгода. Что это – возраст, запоздалая совесть и ответственность перед человечеством или что-то еще?

Семья… До недавнего времени Анатолий Сергеевич считал, что с семьей ему тоже повезло. У него была красивая, любящая и заботливая жена. Правда, Господь не дал ей детей, но им вдвоем и без них было хорошо. Да, было…

Как случилось, что она разлюбила его? Как он смог упустить этот момент?

Никифоров устало провел ладонями по лицу. Он все еще любил ее. Даже после того, как застал в постели с другим. Раньше он думал, что, не дай Бог случится такое, он убьет обоих. Но вот случилось, а он лишь стоял словно вкопанный и смотрел застывшим взглядом, как совершенно чужой мужчина быстро одевается и уходит из квартиры. Как она что-то пытается говорить ему – своему мужу, но не оправдывается, а скорее обвиняет его и вовсе не чувствует вины. А виноват был действительно только он – Никифоров. Он привык, что жена всегда на месте, всегда под боком, и в погоне за научными открытиями, сам того не замечая, забыл про свои супружеские обязанности. Но женщина не может без любви, и если она не находит ее у близкого человека, то находит у далекого. Так оно и вышло.

Оскорбленное мужское самолюбие окончательно добило профессора, и он уже собрался наложить на себя руки, но тут вмешался его приятель – Стас Богомолов.

Подружились они три года назад, когда профессор строил эту дачу. Богомолов работал в институте электриком, и Анатолий Сергеевич предложил ему подхалтурить: сделать в доме электропроводку. У них оказались общие интересы.

Постепенно профессорская дача стала местом отдыха двух семей. Рыбалка, грибы и ягоды, зимой лыжи – все вместе и всегда очень дружно и весело. Жена Богомолова была женщиной хоть и простоватой, но компанейской и тоже быстро сошлась с супругой Никифорова. Все шло так хорошо, пока не стало так плохо.

Никифоров подошел к бару и налил себе рюмку спирта. В институте стояли целые канистры этого зелья, сам профессор редко употреблял его, но сегодня настроение было совсем ни к черту.

После несостоявшегося самоубийства у профессора изменились жизненные приоритеты. Все, что до этого казалось важным и незыблемым, потеряло смысл, а па первый план вышли такие общечеловеческие понятия, как любовь и дружба. Переосмыслил он и саму человеческую жизнь, ее самодостаточность и неповторимость. Теперь профессор хотел только одного – наконец-то исполнить свой истинный долг перед людьми, может быть, свой последний долг.

Богомолов был полностью согласен с профессором и предложил ему выход из сложившейся тупиковой ситуации. Теперь Никифорову необходимо было решить: либо принять предложение друга, либо пойти своим путем. Но, опять-таки, каким путем? В итоге же все возвращалось к одному – к варианту Богомолова.

Еще год назад от одних только мыслей об этом, от одних только намеков со стороны профессор опрометью бросился бы к особисту. Но, как оказалось, все меняется, и взгляды тоже. То, что тогда считалось предательством, теперь было долгом перед людьми, и наоборот…

Затрещал телефон, отрывая Анатолия Сергеевича от мрачных мыслей. Звонил Стас.

– Привет, старик. Как ты? Сегодня не смог тебя увидеть – послали на объект.

– Нормально, спасибо.

– Как насчет завтра, не отменяется?

– Нет, нет, я жду вас.

– Вера не приедет: у нее сменщица заболела и просила подменить. Так что будем только мы вдвоем.

– Понял. Жду тебя.

Никифоров положил трубку. Почему-то он так и думал, что Стае должен приехать один. Значит, он что-то выяснил по поводу их общего вопроса, и завтра предстоит важный разговор.


Уже в семидесятые годы электронная разведка была весьма эффективна. Космические спутники, самолеты-разведчики, станции подслушивания позволяли как советскому, так и американскому правительству в любую минуту получать информацию о малейших передвижениях потенциального противника.

Группа Самойлова входила в эту сложную систему, а точнее, на законных основаниях пользовалась ее благами. Только что радист получил шифровку, в которой сообщалось о высадке в данном квадрате довольно крупного для диверсионной группы контингента.. Кому принадлежало воинское подразделение, пока выяснить не удалось, но, судя по направлению их движения, можно было предположить: эти ребята либо также охотились за «ЭОР-2», либо их послали в помощь морским пехотинцам, которых в данный момент преследовал русский спецназ.

Оперативная обстановка складывалась не лучшим образом. Группа Самойлова оказалась меж двух огней, а потому необходимо было как можно быстрее разделаться с морпехом.

Все та же рация сообщила, что американцев заметили в десяти километрах от спецназа. Они явно торопились, но впереди была черная африканская ночь. Проводник сказал, что морпех, скорее всего, заночует у подножия холмов в заброшенном поселке старателей. Идти ночью через перевал вряд ли кто рискнет.

До начала операции оставалось чуть больше часа. Обсудив план нападения, отряд Самойлова разделился на две группы и вошел в заросли бамбука, окружающего поселок. Второй группе надлежало зайти с тыла, поэтому их повел проводник. В авангарде первой группы шел капитан Елин.

Темнота опустилась быстро и незаметно. Если бы не яркая луна, висевшая почти в зените, не видно было бы и кончика собственного носа. С наступлением темноты на людей обрушились и неприятные, щекочущие нервы ночные звуки. Они заставляли непроизвольно вздрагивать, останавливаться и мучительно прислушиваться к темноте.

Неожиданно впереди раздался легкий щелчок и последовавший за ним глухой стон Едина. Идущий за ним капитан Кириллов увидел, как из шеи товарища, около позвоночника, вышел наружу остро заточенный конец бамбука. Елин на чем-то повис, обмяк, из его горла хлынула кровь, и капитан начал захлебываться. Серебристый свет луны упал на спину капитана, и подоспевшие к нему офицеры увидели торчащие в нескольких местах острые бамбуковые ветки. Ловушка сработала, но ее изготовили не аборигены. Такие «игрушки» делали во Вьетнаме вьетконговцы, а значит, эта ловушка была делом рук спецгруппы морских пехотинцев.


Хантеру не спалось. Натренированное многими войнами чутье предвещало приближение смерти. В такие моменты он чисто физически ощущал легкий холодок на коже и уже заранее был готов вступить в яростную схватку за собственную жизнь.

Сержант тихо встал и осторожно подошел к перекосившимся дверям глиняной хижины. Поселок не был африканским: здесь, у холмов, когда-то жили белые старатели. Что они тут искали, Хантер понятия не имел. Но поселок покинули внезапно и быстро, о чем говорило брошенное оборудование, запасы провизии и медикаменты.

Отбитые у партизан три небольших, размером с дипломат, металлических контейнера, за которые командование обещало заплатить бешеные деньги, находились в соседней хижине. Днем с партизанами особых проблем не возникло: перерезали, словно котят, хотя среди подавляющего большинства худосочных аборигенов попадались и мускулистые ребята. Но еще вчера вечером по спутниковой связи сообщили, что в квадрате «4» на небольшой высоте замечен военно-транспортный самолет без опознавательных знаков. Сделав круг, самолет ушел, что позволяло предположить выброску группы. А сегодня связь прервалась: эфир был просто непробиваемым, что также наводило на определенные мысли.

О том, что контейнерами очень интересуются русские, Хантер узнал от командира. А с русскими ребятами сержант уже сталкивался, и не раз. Эти встречи оставили не очень приятные воспоминания. И большой шрам на груди.

Где-то вдалеке послышалось противное тявканье гиены. Ей отозвалась ночная птица, на другом конце поселка дьявольски захихикала еще одна. Хантер внимательно прислушивался к каждому звуку, к малейшему шороху.

Бамбуковые заросли не нравились сержанту. Они были достаточно разреженными, чтобы не препятствовать продвижению врага, и достаточно густыми, чтобы незаметно подойти к поселку почти вплотную. Правда, ребята Хантера вечером постарались расставить как можно больше сигнальных и боевых ловушек, но пока что-то не слышно, чтобы в них кто-то угодил.

Черной кошкой сержант проскочил к хижине с контейнерами и тут же почувствовал на шее прикосновение ножа.

– Не спится? – послышался возле уха шепот караульного.

– Бдительность проверяю.

– Мне эта ночь тоже не нравится. Что-то подобное я чувствовал под Сайгоном. Чудом тогда жив остался.

– Пойду ребят проверю у холма, – ответил Хантер.

Когда он подошел к колодцу, слева раздался чуть слышный треск: обычно так хрустит сухой тростник под ботинком, если человек ступает не всей ступней, а плавно, как кошка. Хантер спрятался за угол хижины и затаился. С той стороны тоже затаились, видимо, проверяя, вспугнул ли кого-нибудь неосторожный хруст. Все было тихо. Сержант вытащил нож: теперь он точно знал, что это чужаки.

Еще через мгновение из-за угла показалась тень крадущегося человека. По ее размерам Хантер прикинул рост врага и выставил вперед страшный нож. Наконец появились сначала глушитель, а затем и ствол автомата. Сержант не стал ждать, когда неизвестный выставит голову и увидит его. Он ухватился за ПБС и резко дернул на себя, при этом практически насадив противника на нож. Лезвие пришлось точно по середине шеи. Человек всхлипнул, послышалось характерное бульканье в перерезанном горле.

Сержант успел отскочить в сторону. Тут же в стену дома, где он только что стоял, со свистом вонзился нож. Хантер дал короткую очередь из автоматической винтовки и, кувыркаясь по твердой, утоптанной земле, бросился к хижине с контейнерами.

Как по команде, с двух сторон появились характерные светящееся точки: благодаря ПБС выстрелы были не слышны. Дьявольская тишина длилась недолго. Воздух прорезало шипение летящей гранаты, вверх полетели обломки хижин, послышались стоны и ругань пехотинцев. Товарищи Хантера выскакивали из домишек, на ходу поливая во все стороны из автоматов. Но в свете разгоревшегося пожара они были хорошими мишенями для тех, кто прятался в зарослях бамбука. Скошенные прицельными одиночными выстрелами американцы, словно игрушечные солдатики в руках озорного малыша, падали на землю. Стреляли одиночными, потому что на такие операции спецназ ГРУ и ФСБ оснащался бесшумными снайперскими винтовками калибра 9 мм .

Раздались еще два выстрела из гранатомета. Яркая вспышка от разорвавшейся рядом гранаты ослепила Хантера, и, не успев ни о чем подумать, он потерял сознание.

Весь бой занял меньше пяти минут, хотя каждый его участник прожил за это время целую жизнь. Как только заглохли ответные выстрелы, люди Самойлова вошли в поселок. Из семи хижин целой осталась одна, да еще небольшой сарай, стоящий особняком недалеко от колодца. Кругом валялись изуродованные тела убитых наемников, оторванные взрывами конечности и головы. Смерть редко выглядит красиво. На войне – это грязь, кровавое месиво, которое у новичков вызывает тошноту, а у ветеранов – холодное безразличие.

В ходе боя погибли три офицера спецназа: попавший в ловушку капитан Един, зарезанный Хантером лейтенант Осипов и поймавший грудью автоматную очередь старший лейтенант Осокин. Убитых американцев оказалось двадцать три человека.

Была и еще одна потеря – проводник. На него выскочил один из наемников. Узнав эту новость, Самойлов скривился: хоть и будет на совести подполковника одной жертвой меньше, но без проводника можно вляпаться в неприятную историю и потерять не только товарищей, но и собственную голову.

– Если есть живые, одного – ко мне, остальных – в расход! – приказал Самойлов.

Прозвучали еще два выстрела.

– Юрий Палыч, а этого вообще не зацепило, только контузило. Куда его?

– Привяжите к столбу. И найдите мне эти чертовы контейнеры.

Офицеры принялись разгребать руины, оставшиеся от некогда добротных глиняных хижин. Но все было тщетно – контейнеров нигде не было.

Подполковник посмотрел на часы:

– Через полчаса рассвет. Прекратить поиски. Всем привести себя в порядок.

До рассвета решили перекусить и отдохнуть перед долгой дорогой к дому. Если, конечно, при дневном свете они все-таки найдут то, за чем пришли сюда.

Рассвело так же быстро, как накануне стемнело. Невысокие горы на востоке окрасились в нежно-розовые тона и в слегка дрожащем, прозрачном утреннем воздухе стали сказочно красивыми и волнующими. С восходом солнца окрестности постепенно заполнились десятками звуков.

В свете нового дня ночная кровавая бойня казалась ужасным сном, а валяющиеся кругом доказательства ее выглядели издевательством над природой.

После того как перерыли весь поселок, но контейнеров так и не нашли, Самойлов подошел к привязанному к столбу Хантеру. Нужно было спешить: скоро от жары трупы начнут разлагаться и из-за удушливого запаха в поселке невозможно будет находиться.

– Володя, – обратился он к капитану, – приведи его в чувство.

Капитан открыл индивидуальную аптечку и провел перед носом Хантера капсулой с нашатырным спиртом. Сержант дернулся и открыл глаза.

– Ты меня слышишь? – спросил по-английски Самойлов.

Сержант кивнул и скривился отрезкой боли в затылке. К говорившим подошел Кириллов:

– Слушай, командир, а ведь это тот самый гад, который Осипова зарезал. Не успел я его пришить: резвым, сволочь, оказался. И шум пришлось из-за него поднимать, а то бы всех еще спящими перерезали.

– Не оправдывайся, – отрезал Самойлов. – За такую операцию нас всех надо гнать из спецназа к долбанной матери.

Кириллов нахмурился и отошел в сторону. Командир снова обратился к Хантеру:

– Где три металлических контейнера, которые ваша группа отбила вчера у партизан?

Американец поднял на подполковника тяжелый взгляд и спросил:

– Что вы со мной сделаете?

– Если ответишь нам правду, пойдешь на все четыре стороны.

Сержант криво усмехнулся. В таких случаях свидетелей не оставляют, и Хантер действительно пойдет на все четыре стороны, но только сразу и по отдельности: каждая часть тела – в свою, как совсем недавно это проделал с его помощью вождь племени.

– Вы принимаете меня за идиота? – прохрипел сержант.

Самойлов кивнул и, решив не ломать более комедию, холодно произнес:

– Уйти из жизни тоже можно по-разному.

Хантер хотел жить, но понимал, что это уже невозможно, а потому необходимо сделать выбор: умереть легко и быстро либо долго и мучительно.

– Контейнеры находились в той хижине, – сказал он, показав глазами на развалины.

– Там ничего нет, мы все перерыли, – возразил подполковник. – У тебя только один шанс – рассказать нам все как есть.

– Я говорю правду. Я сам вчера вечером положил контейнеры в хижину.

– Значит, их кто-то переложил после тебя. Нехорошо, если ты будешь страдать из-за других. Правда?

Несмотря на наступающую жару сержант покрылся липким холодным потом. К подполковнику снова подошел Кириллов. Хантер ничего не понял из их разговора, но от недобрых взглядов русских офицеров ему стало совсем тоскливо.

На человеческом теле существует несколько болевых точек, при воздействии на которые можно отправить кого угодно на тот свет – либо очень быстро, либо очень медленно. Номера болевых точек строго соответствовали силе воздействия через них на организм. Кириллов знал десять основных приемов и хорошо владел ими. Он вплотную приблизился к сержанту и надрезал ему сухожилие на руке. Хантер чуть дернулся и лишь скривился.

– О-о, ты крепкий парень, – похвалил капитан и тут же перешел к следующей фазе дознания.

На этом этапе у Хантера вылезли из орбит глаза, он затрясся мелкой дрожью, из ушей и носа пошла кровь. Когда он очнулся, то умоляюще посмотрел на врага и, захлебываясь собственной кровью, простонал:

– Я ничего больше не знаю… Лучше пристрелите…

– Нет, родной, – прошипел Кириллов. – Оказывается, ты еще тот гусь. Парня нашего зарезал – это полбеды, война есть война, и тут мы все равны. Но наш проводник видел и перед тем, как отправиться на тот свет, рассказал, как ты пытал безоружного вождя племени. А это, парень, уже садизм. Мы, конечно, могли бы облегчить твою участь и вколоть тебе хорошую дозу наркотиков, но ты не заслужил легкой смерти.

– Кончай его, Санек, – махнул рукой Самойлов.

– Есть, товарищ подполковник.

– Ну вот, одной сволочью стало меньше. Как жил – так и сдох.

Тем временем поиски контейнеров продолжались.

– Товарищ подполковник, идите сюда, – послышался голос стоявшего у колодца офицера. – Смотрите…

Он посветил фонариком. На дне колодца что-то блеснуло.

– Ну, капитан, с нас причитается. Лезь, мы подстрахуем.

Через десять минут три контейнера были подняты на поверхность. В колодец их опустил командир морских пехотинцев. Он знал, что эти ящички на вес золота, а потому не очень доверял своим рейнджерам. А может быть, он тоже чувствовал неладное, как и сержант Хантер и многие другие этой ночью, и решил подстраховаться.

10

– Носорог, я Гепард. Прием.

Носорог на связи. Прием.

Объект замечен в квадрате «5». Движется в сторону границы с Мозамбиком.

Понял тебя, Гепард. Объект замечен в квадрате «5». Движется в сторону границы с Мозамбиком. Конец связи.


Офицер вышел из помещения связи и направился к лифту. Он был одет несколько странно: в современную американскую униформу со знаками различия Третьего Рейха. Но, судя по всему, ни его, ни тех, кто встречался на его пути, подобное несоответствие военной формы не смущало.

Офицер спустился этажом ниже и подошел к массивным стальным дверям. Вложив в прорезь считывающего устройства электронный пропуск, он открыл дверь следующего блока.

В небольшой комнате находился адъютант. Кивком он показал, что офицера связи уже ждут и можно входить без предварительного запроса.

Следующая за адъютантской комната была огромной, почти как зал кинотеатра. Это впечатление дополнял и большой экран компьютера, занимавший всю противоположную от входа стену. Во всем остальном благодаря аппаратуре, расположенной на дугообразной консоли, зал походил на центр управления полетами.

Среди всего этого скопления, казалось бы, работающих совершенно самостоятельно компьютеров сидел всего один человек – на вид лет пятидесяти, хотя в действительности он мог быть и гораздо старше, коренастый, уверенный в себе, с волевым подбородком и проницательными серыми глазами. Он повернулся на вращающемся кресле к вошедшему офицеру.

– Разрешите доложить, господин профессор? – Офицер вытянулся в струнку, но не только ради этикета, а больше из уважения к сидящему.

– Говорите, капитан.

– Только что поступили два сообщения. Первое от Носорога. Русские отбили контейнеры у американцев. Носорог планирует перехватить их у границы с Мозамбиком. Второе. Сирота сообщает, что прикрытие прибыло вовремя и без помех. ЦРУ активизировало московского резидента и напрямую вышло на профессора Никифорова. Но есть серьезные опасения, что все это очередная игра КГБТ Если это не блеф русских, Сирота ждет указаний на случай передачи информации американцам.

– Сироте дайте подтверждение. Носорога прикрыть с космического спутника по плану «Z».

– Есть. Разрешите идти?

Человек в кресле слегка качнул головой.

Когда офицер вышел, он склонился над клавиатурой персонального компьютера и продолжил работу. Он никогда не терял времени даром. Вот уже пять лет, как он наблюдает за разработками своего соотечественника – профессора Никифорова. Но до сего времени никак не удавалось добыть хотя бы часть его материалов или образцы созданных им препаратов. Наконец-то появилась возможность получить все сразу, то есть «ЭОР-2», который русские так по-идиотски прохлопали в Мозамбике и теперь пытаются вернуть.

Судя по добытым сведениям, «ЭОР-2» был одной из последних успешных разработок русских в области этнического оружия. Уникальность этого вещества заключалась в том, что обнаружить его в организме инфицированного можно лишь в первые два-три дня после заражения – именно тогда, когда сам человек еще ничего не подозревает. В течение этого времени вирус быстро мутирует, и человек умирает не от того неизвестного вируса, которым был заражен, а, допустим, от кишечной палочки. Причем заразиться мог любой, что, кстати говоря, было мало вероятно, а вот летальный исход грозил только определенному, заранее запрограммированному в «ЭОР-2» этносу. Другие люди отделывались легким недомоганием или, в крайнем случае, поносом.

Африка и Южная Америка были и остаются идеальным местом для испытания различных вирусов. Поди докажи, что все это дело рук человеческих, а не самой природы. В Европе подобное было бы провернуть гораздо сложнее, хотя в некоторых регионах и проводились небольшие локальные испытания. Или в Юго-Восточной Азии, например в Японии, удаленной от континента и обособленной на островах. Представьте, что японцы неожиданно начинают заболевать какой-нибудь хорошо известной болезнью, которую давно научились лечить во всем мире, а также и в самой Японии. И несмотря на все принятые меры почему-то начинают повально умирать, а все усилия врачей напрасны и бессмысленны. Бессмысленны потому, что врачи лечат только следствие, а не причину. А обнаружить истинного виновника-мутанта, а точнее, убийцу-невидимку практически уже невозможно.

Профессор оторвался от экрана дисплея и дьявольски улыбнулся. Если «ЭОР-2» действительно так хорош, как говорилось в секретном донесении, это вещество поможет завершить открытие, над которым он – бывший гражданин СССР Николай Дорожкин, а ныне немецкий профессор Фридрих фон Штайн, бьется вот уже двадцать пять лет.


Вооруженная группа из тринадцати человек вышла из зарослей кустарника и, пересекая открытое со всех сторон плато, направилась к невысоким, но труднопроходимым, изрезанным постоянными ветрами скалам.

Люди напряженно оглядывались по сторонам, пытались рассмотреть впереди, среди бесформенной груды камней, малейшее движение или признаки возможного противника. Казалось, все вымерло, и лишь одинокие черные грифы кружили над плато в поисках или ожидании легкой добычи. Они словно чувствовали близкое кровавое побоище. Отсутствие других животных было подозрительным. Их могли спугнуть люди, много людей.

Карта, сделанная с помощью аэрофотосъемки и выданная Самойлову перед вылетом, ясно показывала, что пройти через бесформенное нагромождение камней, напоминавшее лунный пейзаж, можно лишь по узкому ущелью, тянувшемуся на восток, протяженностью в несколько километров. Лучшего места для засады не придумаешь, но другого короткого пути не было. А чтобы идти длинным, необходимо было сделать крюк в добрую сотню километров по бездорожью.

Перед входом в ущелье группа остановилась на привал. В условленном месте знаков от Фонкина не оказалось, что также волновало подполковника и его людей.

Самойлов подозвал радиста:

– Проверь-ка эфир на всякий пожарный.

– Есть, командир.

Радист начал крутить ручку настройки, но еще со вчерашнего вечера в эфире стояла сплошная какофония, как будто кто-то специально включил помехи. Несколько минут все напряженно ждали результата.

Внезапно лицо радиста напряглось, он быстро вернул ручку на проскочившую волну и весь превратился в слух. Наконец он снял наушники:

– Командир, кто-то совсем рядом бормочет по-немецки. Но я плохо знаю язык.

– Алексей, послушай, ты у нас спец, – обратился Самойлов к одному из бойцов.

Но когда знаток немецкого прильнул к наушникам, передача закончилась, и динамиках снова стояли сплошной свист и шипение.

– Что думаете, ребята? – спросил подполковник.

– Не нравится мне все это, командир, – за всех ответил Кириллов. – Вряд ли бундесвер решил играть свою партию, не поставив в известность американцев.

– Да, но это если они не действуют сообща. Кроме того, не забывайте о наемниках. В этой Африке можно напороться на кого угодно, разве что наших чукчей нет.

Никто ничего толком не ответил, но все сошлись на одном: впереди ждет неприятный сюрприз.

– На помощь нам теперь рассчитывать не приходится, – сказал Самойлов. – Связи нет, и когда она появится, неизвестно. Сами мы, скорее всего, уже под колпаком какого-нибудь спутника-шпиона. Так что, ребята, делайте выводы сами. Идти вперед через ущелье в данной ситуации равносильно смерти. Значит, либо через горы, либо – в обход. Потеряем время, но сохраним жизни. Хотя… Это тоже не всегда однозначно. Мне и по обходной дороге парочка мест не нравится.

Самойлов в который раз уткнулся в карту, словно хотел увидеть на ней что-то еще, что, может быть, просмотрел до этого. Но ничего нового карта не сказала: впереди лежала почти непроходимая гряда скал. Но «почти» – это еще не «совсем».

– Слушай меня, – наконец сказал подполковник, проводя пальцем по карте. – Первое: оставить знак Фонкину. Второе: идем в обход скал вот в этом месте, затем мимо каньона и выходим на это плато. А там уже и граница рядом.

– Нормальные герои всегда идут в обход, – усмехнулся кто-то из офицеров.

Приказ был дан, и группа уверено приступила к его выполнению. Главное для командира – поставить ясную и понятную цель перед подчиненными. Тогда ты действительно командир и тебя будут слушать, как Бога.


Полковник Шаров сидел в кабинете своего шефа и напряженно искал ответы на только что поставленные перед ним вопросы.

– Меня вот еще что волнует, – тяжело просопел Торфянов. – Тебя не удивляет откровенность и открытость в поведении «соседей»?

– «Удивляет» – не то слово. Такое впечатление, что они сознательно ставят нас в известность о своей собственной разработке.

– Зачем?

Шаров крякнул. Если бы он знал!

– Может, чисто психологический фактор, – неуверенно предположил полковник. – Мы знаем, что они висят у нас на хвосте, а потому готовы к определенным контрмерам. Они знают, что мы это знаем, а мы, в свою очередь, знаем, что они знают о том, что мы знаем… Тьфу! – Он замотал головой и выругался. – Короче, все обо всем знают, но продолжают исправно играть по заранее оговоренным правилам. А это означает лишь одно – «соседи» готовят нам что-то совсем не по правилам.

Офицеры задумчиво посмотрели друг на друга. Правила в спецслужбах – понятие относительное. Гадать на кофейной гуще о замыслах ГРУ можно было до пенсии, а материала для более конкретных умозаключений пока не было.

– Странно еще и то, что оперативную разработку профессора поручили полковнику Дорожкину, – после некоторой паузы сказал Шаров. – Ведь африканские события семьдесят шестого года до сих пор «висят в воздухе».

– А может, потому и поручили? Решили поставить точку?

– Возможно, его и проверяют, но тогда почему полковник «засветился», перед Шахом? Не мог же он быть таким наивным.

– Не мог, – согласился генерал. – А может быть, налицо совпадение интересов? Цель ГРУ – отвлечь наше внимание на второстепенное направление, то есть на Бережную.

– Не стыкуется. Исламбек-то нам дал наводку на американцев. Получается, что «соседи» подыгрывают им. Хотя… Может, они хотят подсунуть ЦРУ «ложного агента». А мы в их спектакле играем роль «компромата».

– Вот это ближе к делу. В любом случае нам теперь придется играть по трем направлениям, и прежде всего – просчитать «интеллигента».

11

«Правда». ТАСС. Аддис-Абеба.

В столице Эфиопии состоялось учредительное заседание Эфиопскосоветского комитета дружбы и солидарности.


«Правда». С телетайпной ленты.

Новое преступление совершили родезийские расисты – взрывом двух бомб в штаб-квартире Союза африканского народа Зимбабве (ЗАПУ) в Лусаке они пытались уничтожить руководство этой организации.


С рыбалки в свой городок-спутник Богомолов возвращался через Москву, сделав крюк почти в сотню километров. В воскресенье вечером в электричках было полно таких же, как он: рыболовов, дачников и любителей наломать веников для парилок. Тем не менее он сумел удобно устроиться у окошка и спокойно подумать. В дороге ему всегда хорошо думалось.

Пока все шло по плану. Психотропные таблетки, которыми Богомолов регулярно потчевал Никифорова, а чай на даче во время своих визитов заваривал исключительно он сам, подействовали довольно быстро. Профессор стал плаксивым, неуравновешенным, то и дело срывался по малейшему поводу. А за поводом дело не стало. Богомолов быстро понял, какие отношения связывают супругов. Это именно он предложил «Центру» ударить профессора с «интимной» стороны, и, как выяснилось, очень удачно.

Теперь остался последний, не менее ответственный и рискованный шаг – передача документов. Хотя Никифоров и был надломлен, но не поглупел окончательно. Прошлое для него было перечеркнуто, но как все здравомыслящие люди, он думал о будущем. И это будущее, с подсказки Богомолова, профессор видел в свободной Америке. Сам Богомолов также мечтал о Западном мире и предложил Никифорову связаться с американским посольством. По его словам, ему это было сделать намного легче, чем засекреченному профессору. Таким образом, не раскрывая своего истинного лица, электромонтер Богомолов стал связным между Никифоровым и американской разведкой.

Один из тайников находился недалеко от Ленинградского вокзала, в промзоне, расположенной вдоль железнодорожного полотна.

Как все-таки иностранным агентам тяжело работать в России, где или все продумано до мелочей, или вязнет в непроходимом, чисто российском «болоте». На Западе, чтобы экстренно связаться с агентом, с которым вы никогда не видели друг друга, или передать срочное сообщение, а также секретную информацию – достаточно дать в газету соответствующее частное объявление. И можно быть уверенным на сто процентов, что информация эта появится в срок. А в России: Пока это объявление пройдет всю бюрократическую волокиту, да еще какому-нибудь горе-редактору вздумается его слегка отредактировать, что, кстати говоря, делается с благословения КГБ, то в лучшем случае оно появится лишь на следующей неделе. В итоге сообщение может приобрести совершенно иной смысл и поставить всю операцию с ног на голову. Какая уж тут, к черту, оперативность! Вот и приходится агентам идти на всякие уловки во вред своему здоровью и спокойствию. В России вообще нельзя быть спокойным. Туг даже покойники в гробах юрочаются, когда их «добрым» словом поминают.

Сделав несколько проверочных маневров на случай «наружки», Богомолов наконец вышел на исходную позицию и осмотрелся. Все было чисто, но ощущение тревоги не покидало разведчика. У него и так нервы последнее время были натянуты как струна, но в данном случае это было несколько иное чувство. Вот уже две недели он ощущал чье-то присутствие. Скорее даже не физическое, а иррациональное, как будто кто-то невидимый и могущественный следил за каждым его шагом и не просто следил, а управлял на расстоянии. Это было крайне неприятное ощущение, но бороться с ним оказалось бессмысленным.

Богомолов еще раз посмотрел по сторонам и быстро подошел к тайнику.


– «Первый», я «третий». Тайник заложен. Объект возвращается к вокзалу.

Бас понял, «третий». Оставайтесь на месте. Объект беру на себя.

Вас понял, «первый». Продолжаю наблюдение за тайником.


В кабинете Андропова находились генерал Торфянов и полковник Шаров. Полковник отчитывался о проделанной работе:

– Пока нам не удалось установить точно, кто такой Богомолов. Но совершенно ясно, что он связан с американцами. Нам удалось выявить один из тайников, которым воспользовался Богомолов двадцать четвертого июня. На следующий день к тайнику вышел представитель американского посольства Джон Робинсон. До этого момента Робинсон не был замечен в шпионской деятельности.

– Вы выяснили, что было в тайнике?

– Так точно. Шифр резидента не изменился: он сообщает о готовности Никифорова передать американцам материалы о его новых разработках.

– Как вы думаете, когда он намерен это сделать?

– Если судить по записи разговора профессора и Богомолова, то он передаст американцам ключ к расшифровке своей документации только на их территории. Так что у нас еще есть возможность предотвратить утечку информации и запустить фальшивку.

– Главное, не упустить этот момент, – заметил Андропов.

– Так точно, принимаем все меры предосторожности. Но нам пока не совсем понятны действия ГРУ в разработке Елены Николаевны Бережной. Сама женщина пока ни о чем не догадывается.

– Что вы намерены предпринять в отношении Бережной?

– Пока лишь наблюдаем за действиями приставленных к ней людей. Что касается того, посвящать ее в наши дела или нет, то пока в этом нет необходимости. Не исключено, что она вообще так ничего и не узнает.

– Вы уверены, что она всего лишь наживка, а не одна из главных фигур?

– Пока у нас не было оснований предполагать худшее, Юрий Владимирович. Но мы держим ее под постоянным контролем.

– Хорошо. – Лицо Андропова осталось бесстрастным, и никто из присутствующих так и не понял, о чем он думает.

А думал он о том, правильно ли сделал, что поставил в свое время на кон эту женщину и отдал ее в разработку. Может быть, для успешного завершения операции хватило бы и одного изменника Родины – профессора Никифорова? Тут ведь тоже нельзя переборщить, и, как говорят итальянцы, большая доза идиотизма уже смертельна.

– Наши коллеги из Генерального штаба сейчас проверяют все нити ВПК, – снова заговорил Андропов, переводя разговор в иное русло. – Не думаю, что они там обнаружат что-то интересное, чего бы мы не знали. Тем не менее держите и это под жестким контролем.

Что касается операции в Африке, то ГРУ сейчас находится в весьма затруднительном положении. Появилась некая третья сила, проявляющая повышенный интерес к «ЭОР-2». Кому она принадлежит, выяснить пока не удалось, но это не официальные подразделения американских вооруженных сил, бундесвера или наемников Смита. Удалось лишь установить, что все радиопереговоры они ведут на немецком языке. Над расшифровкой кода сейчас работают наши специалисты.

Американцы также обеспокоены тем, что «ЭОР-2» может попасть в третьи руки, и если им воспользуются террористы или мафия, то все мы окажемся в очень неприятной ситуации.

– Ну, положим, американцы со своим СПИДом тоже облажались, – усмехнулся Торфянов. – Хотели только черномазых извести, а теперь и сами дохнут, как мухи.

Сидящие в кабинете офицеры поняли сарказм генерала. Теория о том, что СПИД вышел из пробирок американских секретных лабораторий, разрабатывалась в кабинетах Лубянки и наделала в падком на сенсации Западном мире много шума.

– Слишком рано они его выпустили, – подхватил шутку начальника полковник Шаров. – Надо было сначала до ума довести, а они все события торопят. Теперь джинн из пробирки мутировал, и сможет ли кто-нибудь обуздать его, еще не известно.

– Хватит о грустном, – оборвал Андропов несколько неуместные шутки генералов. – Мы так и не смогли собрать достаточно доказательств их причастности к этому. Не надейтесь на то, что повезет так же, как и в семьдесят шестом году, когда нам удалось найти компромат на американцев почти сразу после нашего африканского провала. Тогда ЦРУ пришлось пойти на компромисс. Сейчас обстоятельства несколько иные. Надеюсь, все это понимают.

– Делаем все возможное, Юрий Владимирович.

– Делать возможное легко. Вы обязаны сделать не возможное.

Когда шутники в генеральских погонах удалились в свои апартаменты, из небольшой комнаты, примыкавшей к кабинету Андропова, вышел полковник Орлов. Он вернул председателю папку с грифом «Совершенно секретно».

– Я полностью ознакомился с материалами, Юрий Владимирович. К подготовке операции приступаю немедленно.

– Вам ясна ваша основная задача? – еще раз уточнил хозяин кабинета, сделав ударение на предпоследнем слове.

– Так точно, Юрий Владимирович. Я все понял.

12

«Правда».

С тех пор, как в мае 1972 года на Мадагаскаре был свергнут проколониалъный режим, этот далекий остров идет по пути независимости и демократии.

В столице Мадагаскара городе Антананариву действуют первые пионерские лагеря.

Открылось прямое воздушное сообщение Москва – Антананариву.


Несмотря на летнюю, непривычную для средней полосы России, жару в помещении дышалось легко даже при плотно закрытых окнах: кондиционеры работали на полную катушку. При появлении Андропова секретарь встал, хотя и не по стойке «смирно», но в точности соблюдая дворцовый этикет.

– Проходите, пожалуйста, Юрий Владимирович. Вас ждут.

Сегодня Брежнев выглядел намного лучше. Андропову даже показалось, что этот вечный умирающий может протянуть еще довольно долго, если ему не «помочь»…

Андропов никогда не вступал с людьми в более тесные отношения, чем служебные и должностные – только по субординации. С сотрудниками он был исключительно корректен, вежлив, но никогда не допускал фамильярности. Никто из них не смел поинтересоваться здоровьем жены или институтскими успехами его детей – Ирины и Игоря. Сам он тоже не задавал личных вопросов. Поэтому он сразу приступил к делу.

Достав из папки фотоматериалы, глава КГБ передал их генсеку, сопровождая личными комментариями:

– Кулаков и Агапитов – давние хорошие друзья…

В это время Брежнев рассматривал фотографии, сделанные на юбилее Агапитова, где хозяин дома радушно, по всем правилам Кремля, целовался с дорогим и уважаемым гостем, а также снимки прошлых лет, добытые из личных архивов их хозяев.

Затем в руки генсека попала фотография: Кулаков – Агапитов – Никифоров, снятая на том же вечере. Дальше в строгом порядке шли снимки: Агапитов – Никифоров – Бережная, Никифоров – Бережная – Садальский, Бережная – Садальский, Садальский – Исламбек. Потом появились фотографии: Никифоров – Богомолов, снятые на рыбалке. По напряженным лицам рыболовов нетрудно было догадаться, что они говорят о чем-то очень серьезном, но разговор, к сожалению, не удалось записать из-за удаленности объектов. Однако вряд ли мужчины говорили о рыбе. Заключительная стопка фотографий рассказывала о посещении Богомоловым тайника, а также о появлении у того же тайника работника американского посольства.

– …Связь Никифорова и Богомолова с американцами очевидна, – продолжал шеф КГБ. – Но у нас пока нет документальных подтверждений о связях с ними Агапитова или Кулакова.

– Скажи мне, кто твой друг, и я скажу – кто ты, – прошепелявил Брежнев.

– Вы правы. Даже если Агапитов и Кулаков не имеют отношения к этому делу, в чем я абсолютно уверен, то сама связь с изменниками Родины ложится черным пятном не только на них самих, но и на наше партийное и государственное руководство в целом.

– Этого нельзя допустить, Юрий Владимирович.

– Мы сделаем все возможное, чтобы измена отдельных личностей не смогла дискредитировать партию в целом.

– Я надеюсь на вас.

Брежнев долго смотрел на закрывшуюся за Андроповым дверь. Он знал, что Кулаков метит на место генсека и имеет все шансы его получить. Он знал, что и Андропов метит туда же.

Брежнев не возражал, чтобы Андропов убирал по очереди всех претендентов на престол. Как минимум их было еще двое: все тот же Кулаков и ленинградец Романов. Но рано или поздно шеф КГБ расчистит себе дорогу и сделает тот единственный шаг, который отделяет его от неограниченной власти. Сколько Брежневу осталось, он не знал, а потому, на всякий случай, чтобы оттянуть время, решил сделать еще одного, третьего, претендента – партийного босса Белоруссии Петра Машерова. Генсек уважал народную мудрость: пока холопы дерутся – паны толстеют. Но опять же, идея с «холопами» принадлежала не ему, а его верным советникам.

«Днепропетровский клан» прекрасно сознавал, что, приди Андропов или кто другой из вышеперечисленных товарищей к власти, для них всех наступят черные дни. Люди Брежнева просто обязаны были как можно дольше продержать у власти своего выживающего из ума господина и как можно чаще отвлекать внимание председателя КГБ другими «срочными» делами.

Андропов ушел. А через полчаса к генсеку пожаловал еще один из столпов советских силовых структур – начальник ГРУ.

Брежнева ничуть не удивило, что их беседа практически повторяла предыдущую, а предоставленные материалы по «делу академика» будто скопированы друг с друга. Ничего подозрительного или страшного в этом не было: молодцы служивые, не даром народный хлеб жуют. Генсек любил играть наверняка, а потому частенько подсовывал соперникам параллельные задания. Из двух лошадок одна обязательно придет к финишу, а заодно и за второй присмотрит. Ведь за «ретивыми» глаз да глаз нужен, а самому-то за всем не углядеть…


Въехав во двор своего дома, Никифоров хотел поставить машину там, где ставил ее каждый день на протяжении вот уже нескольких лет. Но теперь его место было занято соседской темно-синей «Волгой». Профессор вздохнул и припарковал машину прямо напротив подъезда. В конце концов, он тут ненадолго.

Поднявшись к своей квартире, Анатолий Сергеевич вытащил было связку ключей, но, подумав, снова опустил ее в карман и нажал на кнопку звонка…

Открыла супруга. Она настороженно улыбнулась мужу и как-то неуверенно предложила войти в дом. Ей было искренне жаль этого человека, которому она отдала лучшие годы своей жизни. Но она не виновата, что встретила другого и полюбила. Уделяй муж ей хоть немного больше внимания и заботы, может быть, ничего бы и не случилось.

– Здравствуй. – Никифоров тоже чувствовал себя не в своей тарелке и, как ребенок, переминался с ноги на ногу. – Ты одна?

– Да, проходи. Есть хочешь?

– Нет, спасибо, – соврал профессор, хотя испытывал острое чувство голода. – Я на минутку.

– Если тебе нужны какие-то вещи, я помогу со брать… Прости.

Она покраснела и опустила глаза. Румянец сделал ее еще красивее, от глубокого вздоха упругая грудь всколыхнулась и, показавшись из-за отворотов халата, ослепила Никифорова белизной. Женщина заметила его взгляд, смутилась и нервным движением застегнула верхнюю пуговицу халата.

Никифоров вымученно улыбнулся. Он все еще любил ее, любил и ненавидел.

– Я приехал проститься, – сказал он после небольшой, но показавшейся вечностью паузы.

– Ты уезжаешь?

– Да.

– Надолго?

– Боюсь, что да.

– Это из-за меня?

– Не знаю. Нет, наверно нет. – Он подошел вплотную к жене и взял ее за руки. – Мы больше не увидимся.

Она посмотрела ему в глаза. Такой боли, одиночества, тоски и отрешенности она еще не видела. Ее охватило нехорошее предчувствие.

– Скажи мне правду, что ты хочешь делать?

– Не волнуйся. – Никифоров попробовал улыбнуться, но получилась лишь кислая гримаса. – Я перевожусь в наш уральский филиал. Там расширяются мощности… Ну и вообще.

Ей стало не по себе, и она опустила глаза.

– Прости меня, Толя, прости. Пожалуйста…

Она не выдержала, ткнулась носом в его плечо и разрыдалась. Любовь ушла, но она испытывала к бывшему мужу теплые чувства и не желала, чтобы они расстались врагами. А он гладил ее волосы, лучше которых не было на всем свете, вдыхал нежный запах ее тела, старался запомнить каждую черточку ее заплаканного и такого родного лица.

Он часто спрашивал себя: решился бы он связаться с американцами и покинуть родину, если бы не разрыв с женой? Наверное, нет. Он никогда бы не стал предателем, если бы не предали его. Никифоров не заметил, как слезы потекли по его щекам. Он закрыл глаза и долго еще стоял вот так, держа в своих объятиях любимую, но уже чужую женщину, словно пытался удержать ее, а может быть, хотел удержаться сам…


В кабинете замминистра обороны находился начальник Главного разведуправления, главком Военно-Воздушных Сил и адмирал Флота.

Докладывал обстановку начальник ГРУ:

– По последним данным, группа подполковника Самойлова захватила груз и в настоящий момент пытается пробиться к границе с Мозамбиком. С помощью спутника мы обнаружили на пути группы два подразделения боевиков. К сожалению, пока не удалось установить, кому они принадлежат, но, судя по сообщениям наших агентов, американцам это тоже неизвестно. Они готовы были послать второе спецподразделение «зеленых беретов», но сейчас эта группа ждет приказа на своей основной базе в Форт-Брагге, штат Северная Каролина.

Мы пока не можем связаться с подполковником Самойлова из-за «непробиваемости» эфира и сообщить о готовящейся засаде. Есть предположение, что помехи в эфире – это диверсия боевиков, оснащенных, по данным электронного наблюдения, самой совершенной техникой.

Перед отправкой на задание подполковник Самойлов получил приказ, по которому надлежало в самой критической ситуации уничтожить груз. Но есть опасения, что он не успеет или не сможет привести приказ в исполнение.

Генерал закончил доклад и поднял голову от лежавшей перед ним папки. На минуту в кабинете воцарилась тишина.

– Итак, товарищи офицеры, ваши предложения, – наконец произнес замминистра.

Начальник ГРУ внутренне весь напрягся, хотя внешне остался непроницаем. Он догадывался, чем закончится совещание. Все только ждали, кто первый выскажется, а первым должен был внести предложение он – начальник ГРУ, начальник тех русских парней, которые сейчас умирали на африканской земле.

– Есть опасение, что груз может попасть в руки боевиков. Так как он относится к категории особо секретных, необходимо предпринять все меры предосторожности. В данном случае лучше перестраховаться. Собравшиеся в кабинете офицеры прекрасно поняли, что значит «перестраховаться». Раз груз нельзя доставить по назначению и есть опасения, что группа Самойлова не уничтожит его вовремя, значит, его нужно уничтожить иным способом. Связи с подполковником не было, поэтому автоматически под истребление попадала и сама группа спецназа.

– Нельзя исключать и то, что во время боя с неизвестной нам группировкой, которой также нужно будет координировать свои действия, эфир станет свободным. Тогда мы сможем предупредить Самойлова о ракетно-бомбовом ударе, – закончил свою мысль начальник ГРУ.

Собравшимся было искренне жаль подполковника Самойлова и его бойцов. Но на карту были поставлены слишком высокие интересы, чтобы считаться с жизнью горстки людей, в обязанности которых в общем-то и входит возможная смерть ради выполнения поставленной цели.

– Что скажет главком ВВС? – поинтересовался заместитель министра.

– С наших военно-воздушных баз мы можем поднять только стратегические бомбардировщики, способные достичь территории Зимбабве.

– А что-нибудь помельче, не такое шумное? – скривился маршал.

– С военной базы в Танзании можно поднять звено «мигов». Сейчас там находятся наши войска и летчики-инструкторы. Но без дозаправки самолеты не смогут достичь цели и вернуться обратно.

Главкому ВВС вовсе не хотелось влезать в это дело, брать на себя ответственность и рисковать своими людьми. Он сразу понял, что эта операция «протухла насквозь» и виновным окажется крайний, то есть последний, кто будет в ней участвовать. Самойлов и его парни наверняка погибнут героями, а значит, начальство спросит с живых.

– Ну а вы, адмирал, чем нас обрадуете?

Адмирал думал примерно то же самое, что и его коллега-авиатор, но уверенно произнес:

– Есть один вариант, но его нужно будет согласовать с Политбюро ЦК КПСС и правительством Мозамбика.

– На этот счет не волнуйтесь, – успокоил его начальник ГРУ и с некоторой долей сарказма добавил: – Советскую прессу читаете? После неудачного покушения родезийцев на правительство Мозамбика проблем на переговорах не будет. В противном случае покушение может и получиться.

Адмирал сделал вид, что не заметил нахального выпада главного грушника страны, и продолжил:

– В настоящий момент наша эскадра подходит к Мадагаскару. С авианосца можно поднять в воздух два палубных истребителя. Но для выполнения поставленной задачи им также необходима дозаправка на территории Мозамбика.

– Это единственная проблема? – уточнил замминистра обороны.

– Проблемы будут с американцами, – мрачно ответил за адмирала начальник ГРУ. – Они, как пить дать, снимут на пленку, как наши «яки» бомбят территорию Зимбабве. Как потом отмазываться будем?

– Это проблема политиков, а не военных. Наша задача выполнить приказ партии, – официозно парировал главком ВВС.

– Если партия отдаст такой приказ, то ради Бога. Мои парни хоть всю Африку в порошок сотрут вместе с Ближним Востоком. – Адмирал скорчил кислую гримасу и уставился на маршала.

Тот отвел глаза в сторону.

– Есть еще одна трудность, – заметил адмирал. – Это отсутствие связи в районе нанесения удара. Но если мои летчики при подходе к зоне боевых действий получат точные координаты и данные телеметрии со спутников-шпионов, то смогут точно выйти на цель и поразить ее.

– Хорошо, Константин Федорович, – одобрил заместитель министра. – Кроме того, как заметил начальник ГРУ, во время схватки с боевиками связь может восстановиться. В этом случае вашим пилотам необходимо будет скоординировать свои действия с подполковником Самойловым.

– Конечно. Основной целью для моих людей будут позиции боевиков.

– Товарищи офицеры, – снова вмешался начальник ГРУ. – Мы забываем один маленький нюанс. Дело в том, что мы не поставляем в Африку палубные истребители вертикального взлета. А посему появление там наших «яков» будет выглядеть действительно по меньшей мере странно. Вот «миги» – это другое дело, тем более что сейчас ведутся переговоры о поставке этих машин в Мозамбик. Так что не будет ничего страшного, если самолеты появятся чуть-чуть раньше срока и с территории Танзании.

Заместитель министра обороны хмыкнул и покачал головой:

– Пожалуй, вы правы. С этим уже можно выйти на Политбюро.

Адмирал облегченно вздохнул и признательно посмотрел на начальника ГРУ, Тот слегка улыбнулся в ответ. Шеф разведки знал, что скоро ему предстоит обратиться к адмиралу с одной пикантной просьбой, и тот уже вряд ли сможет отказать в помощи.

В общих чертах вопрос с Самойловым и его людьми был решен, и теперь оставалось получить «добро» от высшего руководства страны. Очередное заседание Политбюро по данному вопросу должно было состояться через полчаса: ровно столько, чтобы замминистра смог добраться из одного кабинета на Фрунзенской набережной, где расположено министерство обороны, до другого – расположенного в Кремле.

13

Советская наука понесла тяжелую утрату. 26 июня на 71-м году жизни скоропостижно скончался крупнейший советский ученый, член КПСС с 1941 года, депутат Верховного Совета СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий, академик АН СССР Дмитрий Владимирович Агапитов.

Его исследования в области общебиологических проблем изменчивости микробов являются принципиально новым направлением, выдающимся вкладом в современную микробиологию, инфекционную патологию и эпидемиологию.

Результаты научных исследований антигенной структуры микробов, их иммунизирующих свойств, закономерностей формирования иммунитета, полученные Д. В. Агапитовым, были положены в основу перестройки производства бактерийных препаратов и повышения их эффективности.


Вересов вразвалку вошел в кабинет и сразу шлепнулся на стул. Но несмотря на кажущуюся неповоротливость он, как медведь, был весьма подвижен и опасен во время боя.

– Здорово, ребята, – просопел Вересов. – Ну и жара в этом году! С утра уже дышать нечем.

– Здорово-здорово, – ответил Корнеев и посмотрел ему под мышку.

Вересов держал там свежий номер «Правды», купленный по дороге к метро. Ежедневно, кроме выходных, капитан прочитывал газету от корки до корки и затем, придя в управление, проводил добровольное политзанятие с товарищами. Но это был не просто обычный обзор информации, а практически полная аналитическая выкладка за минувшие сутки. Одна из удивительных способностей Вересова заключалась в том, что он мог читать газеты и журналы между строчек. Вот, к примеру, сообщение с телетайпной ленты:


Открыто значительное месторождение меди на северо-западе Замбии. Его основные залежи находятся в бассейне реки Лумвана в 60 км от административного центра северо-западной провинции Солвези.


Простой советский читатель пробежит глазами сообщение и, в лучшем случае, порадуется за братский африканский народ. Но Вересов был не обычный читатель, а думающий, и потому всегда находил тайный смысл подобных заметок. В итоге, по его раскладам получалось, что развивающаяся Замбия в скором времени должна будет попросить Советский Союз помочь ей разрабатывать недра. Естественно, что Союз не откажет в помощи молодой африканской республике, если та, в свою очередь, не откажется от дальнейших революционных преобразований. Мирные русские специалисты поедут в Замбию. Ну а где мирные, там и военные, которые, понятно, должны защищать своих сограждан, потому что… Потому что через несколько дней в газетах появится вот такое сообщение:


ТАСС. Лусака.

По сообщениям «Замбия дейли мейл», родезийская военщина продолжает вооруженные провокации на границе с независимой Замбией. Только в последние дни расистские головорезы убили несколько мирных жителей, десятки замбийских граждан получили ранения.


Ну как после такого душещипательной информации не пошлешь солдат-освободителей на защиту рабочего класса и трудового крестьянства?

Вот так, почти ненавязчиво, формируется общественное мнение, ибо если каждый день монотонно постукивать по одному и тому же месту, то в конце концов вырастет шишка. И если все эти, на первый взгляд разрозненные, сообщения собрать воедино, то получится тщательно подготовленная пропагандистская операция, преследующая множество целей: и политических, и военных, и разведывательных. Но без этого, скажем так, лукавства не может обойтись ни одно правительство мира, ибо на то и существуют узаконенные проститутки нашего столетия – средства массовой информации.

Но сегодня Вересов не торопился с политпросвещением. Он с некоторой жалостью посмотрел на командира и спросил:

– Слушай, Валь, ты, кажется, хотел встретиться с академиком Агапитовым?

– Сегодня как раз и хотел. Академик ведь не только учитель и друг Никифорова, но и куратор его последних разработок, связанных с этническим оружием. А почему ты спросил?

– Читай сам.

Он протянул Корнееву газету и склонился над грудой накопившихся на столе бумаг. Почти вся канцелярская работа лежала на нем, так как из всей группы только у одного Вересова был красивый почерк.

– Та-ак, – протянул через минуту Валентин и по чесал кончик носа. – Кажется, начинается всеобщий мор.

– Во-во, – подхватил не вступавший до этого в разговор Крупицын, также уткнувшись в газету. – Как бы нам тоже не попасть в список избранных.

– Тьфу, типун тебе на язык.

Вересов переплюнул через левое плечо и добросовестно постучал костяшками пальцев по столу.

– Жди звонка от шефа. Но почему он не сделал этого еще вчера? Ведь наверняка узнал одним из первых.

Корнеев пожал плечами. Ему все это тоже не нравилась. Вдело явно стали вмешиваться сильные мира сего, а значит – жди беды.

Ни Корнеев, ни его группа не знали, что в это самое время полковник Шаров проводил обыск в загородном доме академика Агапитова. Проводил с таким расчетом, чтобы обнаружить в тайнике покойного компрометирующие документы, которые подтверждали бы связи Агапитова с Никифоровым, касающиеся не только дальнейшего развития советской науки.


Полковник ГРУ Алексей Николаевич Дорожкин сидел в личных «Жигулях» и ждал, когда появится разрабатываемый объект – профессор Никифоров. На другой стороне дороги, чуть наискосок, стояла черная «Волга», в салоне которой сидели два офицера КГБ.

Вот уже третью неделю Дорожкин, как и гэбисты, был тенью и Никифорова, и Богомолова.

Ожидая своего подопечного, Алексей невольно задумался о своей судьбе. В Союз он вернулся полтора года назад, пять лет проработав за границей. Последние полгода он был в Анголе. Там-то его и нашел родной отец, которого все считали погибшим в первые дни Великой Отечественной войны. Нельзя сказать, что встреча с отцом была радостной, скорее, наоборот. Алексей совсем не знал его, так как родился через восемь месяцев после того, как тот ушел на фронт. Но сам отец владел практически полной информацией о сыне и оставшейся в СССР жене.

Рассказ отца о своей судьбе поразил даже Дорожкина-младшего, хотя казалось, что его трудно чем бы то ни было удивить. Будучи в ополчении, отец в первом же бою под Москвой попал в плен к немцам. Из обычного концлагеря судьба кинула Николая Дорожкина в лабораторию доктора Карла-Хайнса фон Дока, занимавшегося исследованиями в области психиатрии и пытавшегося создать совершенного биоробота. Естественно, что поначалу Дорожкина планировали использовать в качестве подопытного материала. Но Николай сам был ученым и до войны также занимался подобными проблемами. Правда, в отличие от немецкого коллеги Дорожкина так и не успели заметить и по достоинству оценить, а соответственно – и вовремя засекретить в сталинских лагерях.

Владея немецким, Николай быстро нашел общий язык с фон Доком. Расточительность никогда не была свойственна немцам. Они быстро поняли, насколько полезным может оказаться этот подающий большие надежды русский парень. Ему предложили сотрудничество на прекрасных условиях, и так как Дорожкин не отличался особым патриотизмом – он полагал, что для настоящей науки нет ни границ, ни Родины, – то, не раздумывая, согласился.

Через два года Николай сумел, во-первых, неопровержимо доказать свое чистокровное арийское происхождение по материнской линии, убедив руководство, что его дедушка и бабушка – выходцы из знатного немецкого рода, расстрелянного в восемнадцатом году большевиками. Во-вторых, он научно обосновал собственное новое направление в создании программируемых биороботов.

За большой вклад в немецкую науку он заслужил личную благодарность фюрера, а также получил и собственную лабораторию, и людей, и ассигнования. К этому времени во всех документах Третьего Рейха он уже значился как доктор Фридрих фон Штайн. Русский солдат Николай Дорожкин пропал без вести под Москвой.

Лаборатория доктора фон Штайна располагалась в бункере «Вервольфа», где уже задолго до появления ученого работали немецкие экстрасенсы из Первого отдела РСХА. Разработанный ими газ с добавками редкоземельных и радиоактивных элементов изменял генотип, а затем и фенотип подопытных. Фашистские зомби обладали невероятной живучестью, хорошо видели в темноте и были всеядны.

Как затем показали архивные документы, именно эти зомби впервые были использованы в сентябре 44-го для организации покушения на Сталина. Покушение сорвалось лишь благодаря слаженным действиям «СМЕРШа», в чьих рядах уже находились первые экземпляры отечественных зомби.

Советская Армия наступала, и немцам пришлось взорвать бункер. Научная лаборатория переехала на африканский континент и плодотворно работала по сей день[13].

Где находилась лаборатория, отец так и не сказал сыну, но уверял, что тот не пожалеет, если согласится сотрудничать. Каким образом Дорожкин фон Штайн так быстро уговорил его работать на себя, Алексей до сих пор не мог понять. Это было словно наваждение, но впоследствии он не жалел об этом. Уже тогда Дорожкин-младший понял, что не хочет возвращаться в Союз, не желает поклоняться коммунистическим идолам. Внешне он был очень похож на отца. Но если для Дорожкина-старшего научная деятельность стала символом его существования и занимала в жизни главенствующее место, то для младшего всегда был только один бог – деньги, на которые он мог бы купить все, вплоть до личной свободы. Во всяком случае, он в это верил.

Алексей помог отцу получить секретную информацию о новых советских вирусах, проходящих испытания в Африке. После этого, для своих коллег в ГРУ, Дорожкин-младший должен был покинуть этот бренный мир. Но спектакль в Луанде неожиданно сорвал агент, оказавшийся слишком умным. Вскоре после африканского провала в 1976 году Дорожкина срочно отозвали в Москву и после долгой и нудной проверки сделали одним из номенклатурных работников разведуправления.

Для Алексея наступили черные дни. Кто пожил за границей хотя бы полгода, тот очень долго не может привыкнуть к жизни в Союзе. Причем неважно, где ты был – на диком Востоке или цивилизованном Западе, разница лишь в полярности переживаний, но не в их остроте. Подобный синдром наблюдается практически у всех дипломатов, членов их семей, разведчиков, военных советников, а также других служащих посольств или представительств. Они, как никто другой, знают про ностальгию по родине. Да, они с удовольствием приезжают в Россию, но лишь на некоторое время, чтобы, вдохнув забытый воздух отечества, поскорее вернуться назад. И хотя там тоже хватает проблем, но почему-то выбирают именно их, а не свои доморощенные.

Отношения с родными у Дорожкина тоже не складывались. Жена, героически терпевшая разлуку с мужем в течение целого года, в конце концов сорвалась в крутой вираж, да так сильно, что возвращение любимого и единственного было уже не в радость. Полковник не стал устраивать сцен и уж тем более разводиться, что крайне негативно отразилось бы на его карьере. Он предоставил жене полную свободу и переехал к матери, которая была уже при смерти. Мать не заставила себя долго ждать и через два месяца по возвращении сына из пятилетней командировки оставила его одного.

Но одиночество продлилось недолго. Очередную весточку от отца сын получил в конце апреля. Тот умолял помочь ему в одном деле здесь, в Союзе, и затем ждал сына с распростертыми объятиями и миллионами долларов там – в свободном мире, из которого Дорожкину-младшему так не хотелось уезжать.

Так получилось, что интересы отца совпали с интересами руководства его сына – полковника ГРУ.

…Появление Никифорова оторвало его от воспоминаний. Он сильно провел по лицу руками и встряхнулся. Гэбисты тоже навострились и первыми поехали за «Жигулями» профессора. Как и во все предыдущие дни, прямо из института Никифоров направлялся на дачу.

Дорожкин не стал сворачивать в дачный поселок, а проехав с полкилометра, остановился в небольшой сосновой роще и дальше пошел пешком. Роща сменилась непроходимым кустарником и, продравшись сквозь заросли, Алексей наконец выбрался на небольшую поляну, от которой шла проселочная дорога к ближайшей деревне. На поляне стоял салатного цвета «Москвич». Полковник внимательно осмотрел машину и запомнил номер. Раньше ее тут не было, и вряд ли «Москвич», тем более стоящий в двухстах метрах от дачи профессора, принадлежал грибникам.

Став еще более осторожным, Дорожкин нырнул с дороги в осиновую рощицу и вышел с тыльной стороны профессорской дачи. Где-то впереди, а также на чердаках соседских дач засели коллеги из КГБ, но они никогда особо не волновали Дорожкина.

Судя по данным, полученным вчера от группы наружного наблюдения ГРУ, Богомолов активизировал действия. Теперь в любую минуту следовало ждать заключительной фазы операции. В настоящий момент человек Дорожкина наблюдал за Богомоловым и поддерживал радиосвязь со своим боссом. Богомолов пока был дома, но еще вчера он позвонил Никифорову и назначил встречу. Причем весь стиль их беседы говорил об одном – время действий настало. Да и сам профессор вчера явно прощался со своей женой.

Естественно, что КГБ также было известно о телефонном звонке Богомолова и записанном на магнитофон прощании супругов Никифоровых. Ни о каком переводе профессора за Урал руководство института и не помышляло.

Теперь вопрос заключался в том, кто окажется хитрее и проворнее: КГБ, ГРУ или ЦРУ. Или все будут на высоте и сдохнут в одночасье…


Богомолов вышел из электрички и свернул на дорожку, ведущую к дачному поселку. Он не скрывался и не пытался обмануть ребят из группы наблюдения. Он уже знал, что его должны «вести» и лишь ждал, когда же «наружка» засветится.

Что ж, теперь начиналась настоящая игра – кто кого. Однообразная жизнь советского электромонтера уже осточертела ему, организм требовал адреналина, засыхающие извилины – работы.

Станислав Евгеньевич Богомолов, а точнее, лорд Бэтфорд был отпрыском древнего благородного английского рода. Но в его в родословной имелся один неприятный нюанс. У него был брат-близнец. Причем брат был точной копией отца – лорда Бэтфорда, а вот Бэтфорд-Богомолов оказался точной копией друга семьи. Подобная пикантная ситуация объяснялась поразительно просто. Молодая жена лорда и будущая мать братьев утром занялась любовью с законным мужем и зачала от него ребенка. А после обеда, когда муж отбыл по делам службы и внезапно приехал друг семьи, занялась любовью с другом и зачала еще одного ребенка. Через девять месяцев на свет появились два малыша, каждый из которых как две капли воды походил на своего родного отца.

Окончательно внешние признаки родства проявились в детях к трем годам. Понятно, что при визитах друга семьи лорд Бэтфорд стал все более подозрительно коситься и на него, и на своего сына. Явное сходство так бросалось в глаза, что друг постепенно перестал посещать этот дом. После весьма эмоционального разговора с женой лорд Бэтфорд наконец-то все понял. Он был взбешен. В итоге лорд принял решение: наследником всего состояния Бэтфордов стал тот из сыновей, кто внешне походил на главу рода.

Тем не менее второй сын все-таки получил прекрасное университетское образование, но дальше должен был пробиваться исключительно своими силами. Кроме того, его родной отец, то есть бывший друг семьи, к тому времени был уже мертв и также не оставил своему отпрыску хоть какое-нибудь начальное состояние.

После университета судьба свела Бэтфорда с Моррисоном, курировавшим в то время «английский» отдел и вплотную, насколько это возможно в условиях работы разведок двух стран, официально сотрудничал с МИ-6. Моррисон предложил молодому человеку увлекательную карьеру разведчика, и тот, не имея других более достойных его персоны предложений, а также будучи, как и его родной отец, в душе авантюристом, согласился.

После окончания еще одного специализированного учебного заведения Бэтфорд снова попал к Моррисону, который к этому времени уже перебрался в Штаты и работал в «русском» отделе ЦРУ.

Через год Бэтфорд был уже в России. Еще в Америке его стерилизовали, дабы не обременять возможными детьми от будущей русской жены. Первоначальная легенда Бэтфорда отличалась от настоящей: Моррисон и не собирался выдавать потомственного лорда за крестьянского сына. «Пролетарское» прикрытие возникло неожиданно и, по стечению обстоятельств, очень кстати. После недолгих дискуссий в «Центре» решили рискнуть.

Первое время риск оправдал себя: благородные манеры Богомолова помогли ему сблизиться с Никифоровым и войти в доверие. Но они же сыграли и злую шутку. По новой легенде разведчик должен был работать под простого сельского парня, но, видно, гены многих поколений друга семьи, который также был исключительно благородных кровей, не желали с этим мириться. А тут еще не совсем удачная женитьба. Нет, женщиной она была хорошей, любящей. Он специально выбирал простушку без лишних комплексов, но не ожидал, что она окажется настолько простой. Порою Бэтфорда бросало в дрожь от «изысканных» манер жены. Бывший крестьянин Богомолов еще мог с этим мириться, но лорд Бэтфорд – никогда. Но что было делать? Легенда обязывала.

Жена обожала своего Стасика и, видя в нем острый ум и прекрасное воспитание, преклонялась перед ним. Но она все-таки была женщиной и чисто по-женски чувствовала некий дискомфорт, который испытывал любимый.

По-настоящему простота жены забеспокоила Богомолова после ее недавнего визита к врачу – доктору Кенексбергу. Уже в это время разведчик вплотную подошел к осуществлению последней стадии в операции ЦРУ под кодовым названием «Жаркое лето», и лишние, пусть даже семейные, проблемы были не только нежелательны, но и опасны.

Струхнул Стас и после неожиданной смерти уборщицы, когда в институт приехал капитан Корнеев. Вряд ли КГБ так обеспокоила смерть старой женщины, тут дело было в другом, и Богомолов догадывался, в чем именно. Тогда-то в «Центре» и приняли решение срочно форсировать операцию с профессором Никифоровым…

…Богомолов открыл калитку и, не оглядываясь по сторонам, уверенно прошел по дорожке, ведущей через яблоневый сад к дому. Входная дверь была открыта – его ждали. Тем не менее он негромко постучал и тут же вошел внутрь.

Услышав стук, профессор вышел навстречу. Мужчины обменялись коротким приветствием. Стае с первого же взгляда на Никифорова понял, как сильно тот волнуется. Казалось, каждая клетка его тела находится в движении, а сам он никак не мог найти себе места и наматывал круги по комнате.

– Не волнуйся, Анатолий, скоро это все закончится, – попытался успокоить его Богомолов и вдруг ясно увидел, как Никифоров сдал за последний месяц.

От шика, который всегда был присущ профессору, не осталось и следа. Теперь перед Богомоловым стоял опустошенный, постаревший минимум на десять лет, сгорбившийся под тяжестью непомерной ноши человек. Впервые за годы дружбы Бэтфорду стало жаль его.

– А по-моему, все еще только начинается, – глухо ответил Никифоров. – У меня плохие предчувствия.

– Возьми себя в руки. В девяносто девяти процентах всех неудач человек сам настраивает себя на худшее. Все будет о'кей.

– Да, пожалуй, ты прав. Ты прав.

Никифоров быстро подошел к лежавшей на диване небольшой спортивной сумке «адидас» и, ткнув в нее пальцем, сказал:

– Здесь полная документация по моей последней разработке «НАС-74», а также контейнер с десятью кубиками вещества. Но чтобы соединить все записи в единое целое, необходим пароль, который знаю только я. Так что береги меня.

Профессор лукавил, чтобы казаться незаменимым. У него не было гарантии, что, заполучив записи, американцы не бросят его на произвол судьбы.

Богомолов все понял и улыбнулся. Видно, Никифоров далеко не так наивен, как кажется на первый взгляд, и хорошо подстраховался. Но Стае и не собирался его устранять. Хотя… По большому счету, ученый в нем погиб. Он был морально сломлен и уже не способен на творчество, как не способны сломленные поэты или художники создавать настоящие шедевры. Рисовать – да, но не творить.

– Все будет хорошо, – еще раз заверил разведчик. – Скажи, а «НАС-74» расшифровывается как «Никифоров Анатолий Сергеевич»?

Профессор словно не расслышал его вопроса и продолжил:

– Это новое вещество, разработанное на основе «ЭОР-2», но рассчитано оно только на европеоидную расу. Полевые испытания еще не проходило, только стендовые. Если вещество попадет в руки военных маньяков, оно сможет изменить генотип в странах Европы и США. Все человеческие особи обоих полов подвергнутся необратимой мутации. Это будет новая раса непредсказуемых монстров. Теперь ты понимаешь всю ответственность, лежащую на нас?

– Да, – твердо ответил Богомолов.

– Вся эта документация – в единственном экземпляре. Остальные материалы и черновики я уничтожил.

– А как насчет твоих коллег – Саржева и Бережной?

– Кое во что они посвящены, но не настолько, чтобы продолжить исследования самостоятельно.

Никифоров опять соврал. Может быть, Бережная и не могла принять эстафетную палочку, так как была новичком, но вот Саржев владел полной информацией, а после смерти Агапитова был основным сподвижником в исследованиях.

Богомолов всех этих нюансов знать не мог, а потому одобрительно сказал:

– Это правильно. Нельзя, чтобы русские продолжили работать над веществом.

Разведчик кивнул в сторону сумки. Никифоров удивленно посмотрел на друга:

– Как ты сказал? Русские?..

Стас понял свою оплошность. Слишком рано он расслабился с этим профессором, и тот сразу же заметил это.

– Кто ты? – спросил Анатолий Сергеевич, испытующе глядя на Богомолова и пугаясь собственных догадок.

– Не волнуйся, я твой друг, и желаю тебе только добра.

Профессор вздохнул:

– Все это нервы. Надо выпить.

– Только чуть-чуть, чтобы снять напряжение. Нам сейчас нужны светлые головы.

– Светлые головы всегда нужны, – возразил Никифоров и достал из барчика, который сделал собственными руками из огромного соснового полена, бутылку русской водки.

– Теплая же, – скривился Стае.

Никифоров махнул рукой и опрокинул рюмку. Встряхнувшись и выдавив из себя отрыжку, он в упор посмотрел на друга и произнес:

– Теперь можно начинать. Я готов.

Богомолов посмотрел на часы. До начала операции оставалось еще пятнадцать минут.

– У нас еще есть время. Пожалуй, выпью и я. Холодная есть?

– В холодильнике.

Стас поднялся с кресла и прошел на кухню. В холодильнике кроме бутылки с институтским спиртом было полно еды, словно профессор сделал запасы на все лето и никуда не собирался уезжать. Основательность во всем была одной из его черт, и разведчик об этом знал.


Двойка «мигов» под командованием полковника ВВС Дерюгина летела строго на запад. Только что самолеты произвели дозаправку на военной базе Мозамбика и получили по радио точные координаты нанесения ракетно-бомбового удара. Через полчаса истребители должны были выйти на цель. Связь с группой Самойлова так и не восстановилась, но космический спутник-шпион сообщил, что спецназ вошел в зону боевых действий.

14

Журнал «Нъюс-уик»

Ведя войну против патриотов Зимбабве, расисты все шире применяют тяжелую артиллерию, авиацию и танки…

«Свободный мир» оказывает расистским режимам ЮАР, Родезии, Намибии тайную и явную помощь деньгами, оружием и наемниками.

Здесь сражаются солдаты из Австралии, Новой Зеландии, Франции, Италии, Израиля и, конечно же, из ФРГ и США.


Солнце клонилось к горизонту. Ветер стих, наступила поразительная тишина.

Группа Ганса рассредоточилась на вершинах невысоких, нещадно изрезанных ветрами скал. Внизу лежало каменистое ущелье, по которому должны были пройти русские. Расчет оказался верным: они клюнули на ложную засаду в горах, не пошли короткой дорогой через перевал и теперь были обречены. Ганс выиграл время, которого ему так не хватало, чтобы успешно завершить задание.

Наконец вдалеке показались две движущиеся между камнями живые точки – разведчики подполковника Самойлова. Не отрываясь от бинокля, Ганс подозвал помощника:

– Отключай систему подавления радиосигналов. Выйди на связь и передай готовность снайперам.

– Есть, командир.

Русских разведчиков необходимо было убрать быстро и бесшумно, чтобы те не смогли подать сигнал основной группе. Задача была трудной, так как одновременно попасть в две мишени невозможно, да еще при условии, что русские были профессионалами, старались высовываться из-за камней по очереди и страхуя друг друга. Многое теперь зависело от команды по радио.

Пригнувшись к земле, подошел радист:

– Связь между снайперами установлена.

Ганс взял в руки переговорное устройство:

– Внимание, я «ноль-первый». Проверка связи. «Ноль-второй», «ноль-третий», доложите о готовности.


Привыкнув постоянно висеть на волосок от смерти, ребята Самойлова нутром чуяли приближение опасности. Все они были матерыми волками и давно уже приучили себя к мысли о возможной гибели.

Перед тем как идти в обход перевала, подполковник приказал привязать к металлическим контейнерам взрывные устройства. Каждого бойца, несущего ящик, дублировал товарищ, который, если погибнет первый номер, должен был любой ценой уничтожить контейнеры.

Судя по карте, группа подошла к ущелью, в котором также могла быть засада. Прежде чем идти дальше, спецназовцы остановилась на привал, ожидая сообщений от разведки.

Неожиданно радист, все это время прослушивавший эфир и пытавшийся наладить связь, сделал знак подполковнику приблизиться.

– Снова немцы, командир, – сказал он через мгновение.

Радист быстро настроился на свою волну и принял приказ «первого» о срочной ликвидации груза и сообщение о засаде. По исполнении приказа предписывалось немедленно доложить командованию.

Получив задание, ребята Самойлова сложили у одной из скал металлические контейнеры, и через пару минут мощный взрыв разметал их содержимое в разные стороны. Для европейцев «ЭОР-2» не представлял опасности, чего нельзя было сказать о коренных жителях Африки.

Как только подполковник лично проверил, уничтожены ли контейнеры и их содержимое, он вышел на связь с «первым». Но эфир опять был непробиваем.

И тут началось то, к чему уже были готовы спецназовцы. Группа Ганса обрушила на русских лавину огня.


Начальник ГРУ и главком ВВС находились на Центральном пункте связи. Только что был отдан приказ Самойлову ликвидировать контейнеры. Вслед за этим по спутниковой связи пришло сообщение о зафиксированном взрыве в районе боевых действий группы. Но подтверждение ликвидации «ЭОР-2» от самого Самойлова получить не удалось: обычная связь снова оборвалась, а спутник, на который не действовала аппаратура боевиков, уже вышел из зоны действия сигнала и заходил на новый виток вокруг Земли.

– Что будем делать? – спросил начальник ГРУ.

Маршал пристально посмотрел на генерала. Начальник разведки явно хотел переложить бремя ответственности на чужие плечи.

– У нас есть точное указание от министра обороны и партийного руководства страны, товарищ генерал, – холодно ответил он.

– Да, конечно. Давайте приказ своим летчикам.

Маршал уже с удивлением посмотрел на грушника. Тот вел себя, словно ребенок из детсада, который только что узнал о том, что его любимая игрушка сломана.

– Как вы, наверно, успели заметить, у нас нет связи не только с вашими людьми, но и с самолетами, – ответил командующий. – Но мои люди знают, что им надлежит делать.


Неравный бой шел вот уже несколько минут. Группа Самойлова оказалась в невыгодном положении и несла тяжелые потери.

С началом боя связь снова восстановилась, но выстрелом из гранатомета разорвало и радиста, и рацию.

Внезапно в грохоте сражения послышался характерный шум турбин реактивных самолетов. Но когда рев обрушился на головы сражающихся, два истребителя были уже далеко от места боя и заходили на следующий круг. Самойлов все понял. Он с самого начала знал, что это гиблая ходка. Остаться живым после ракетно-бомбового удара стальных птиц было трудно даже в горах. Огонь по боевикам снесет каменной лавиной и накроет всех – и спецназ в том числе.

Это понял не только Самойлов.


Бережная вошла в купе-люкс поезда «Москва – Ленинград» и, упав в мягкое кресло, вытянула уставшие от высоких каблуков ноги. Садальский расположился рядом и ласково провел рукой по ее коленям:

– Устала?

– Чуть-чуть.

– Прости, что не смог встретить. Срочно вызвали в министерство.

– Ничего, я все понимаю.

Он должен был забрать Елену прямо из дома, но в последний момент планы изменились, и она была вынуждена добираться до Ленинградского вокзала своим ходом. Точнее, за свой счет, так как пришлось вызвать такси.

Сан Саныч подъехал перед самым отправлением поезда, и все это время Елена сильно нервничала. А тут еще летняя жара и духота вокзала…

В Ленинград Лену пригласил Садальский. В городе на Неве ему предстояло провести несколько встреч по приказу министерства, и он предложил возлюбленной поехать вместе с ним и отдохнуть за казенный счет.

Бережная охотно согласилась соединить приятное с полезным. Руководитель ее научной группы – профессор Никифоров тоже не возражал, расщедрился и, хотя Лена уже отгуляла положенные двадцать четыре дня, предоставил своей молодой сотруднице еще неделю отпуска. Отпрашиваясь, она и подумать не могла, что видит своего шефа в последний раз.

Ее отношения с Садальским развивались стремительно. Однако в последнее время Лене все чаще стало казаться, что они никогда не достигнут душевной близости, сравнимой с интимной. Это и настораживало, и пугало. В Ленинграде им предстояло целую неделю пробыть вдвоем, не расставаясь, и Лена надеялась, что это поможет расставить все точки над «i».

Они поселились в гостинице «Астория», в номере с видом на Исаакиевский собор. Сан Саныч попросил Лену во время поездки говорить только по-английски, объяснив это тем, что ему предстоит провести несколько встреч с иностранными партнерами. Английским она владела в совершенстве и согласилась уважить просьбу возлюбленного.


Майор Новоселов профессиональным ударом «зачистил» пленного, применив старый японский способ «шомпол-ухо».

Вот уже два дня он с двумя офицерами спецназа КГБ следил за неизвестной группой боевиков, преследуя их сначала в саванне, а затем в горах. Они видели готовящуюся засаду для ребят из спецназа ГРУ, стали свидетелями схватки и последующей бомбардировки, но не имели права раскрыть себя, предупредить Самойлова или помочь ему. Приказ командования был однозначен: «Ни в коем случае не вмешиваться, выполнить задание и благополучно вернуться с данными разведки».

Все эти дни гэбисты пытались достать «языка», и буквально перед самым боем между боевиками и группой Самойлова им это наконец-то удалось. Уйдя с пленным на безопасное расстояние, они досконально вытряхнули из него все что можно, используя для этого соответствующие «препараты правды». Теперь можно было возвращаться домой.

15

С телетайпной ленты.

Новую успешную боевую операцию против незаконного режима Смита осуществили партизаны Зимбабве.

По сообщениям из Солсбери, на окраине родезийской столицы взорвана железнодорожная магистраль, идущая на север страны.


«Правда». Сообщение ТАСС.

Вчера, в районе Луцка, Львова, Ровно начались учения войск Краснознаменного Прикарпатского военного округа – «Карпаты». Учения являются плановым мероприятием по укреплению обороноспособности нашей страны.

Как сказал руководитель учений, командующий войсками Краснознаменного Прикарпатского военного округа генерал-полковник В. И. Варенников: «Войска сжаты в стальную пружину, готовую в любой момент выпрямиться и ударить…».


– Интересно, кого он имел в виду, когда говорил «ударить»? – спросил Картер, вставая из-за рабочего стола и не сводя пристального взгляда с советника. – Этот русский генерал Варенников далеко пойдет. Скажите, Кренстон, Советы могут ввести свои войска в Африку?

– Полагаю, что да, господин президент. Если они поймут, что окончательно провалились с «ЭОР-2», то пойдут на крайние меры. Не исключено, что эта операция изначально и была рассчитана на то, чтобы выглядеть в глазах мировой общественности борцами за интересы коренных жителей и войти в Африку в качестве не поработителей, а освободителей. Их влияние на континенте сейчас столь велико, что они могут заставить африканцев выступить с просьбой о помощи. Например, тот же Мозамбик попросит помочь в борьбе против расистов Родезии, а русские не откажутся выполнить интернациональный долг. Если, в свою очередь, Смит попросит открытую помощь у нас, для нас это будет второй Вьетнам… Если, конечно, мы откликнемся на его просьбу.

– Этого нельзя допустить. Я не хочу иметь ничего общего с африканским расизмом. Но и пускать русских в Африку – это катастрофа.

– Согласен. Поэтому в данном случае не стоит поднимать много шума вокруг «ЭОР-2». Я считаю, что русские спланировали эту операцию с одной целью – втянуть нас в войну.

– Не думаю. Скорее всего, очередной блеф русских.

На это замечание президента советник пока не мог ответить ни положительно, ни отрицательно. Поэтому он продолжил свою мысль:

– После провала наших морских пехотинцев и появления в зоне боевых действий неизвестной нам группы – в наших общих интересах с русскими уничтожить эти контейнеры, пока ими не воспользовалась третья сторона. Подобное оружие должны иметь только две великие державы – Соединенные Штаты и Россия.

Президент внимательно посмотрел на советника, но промолчал и лишь покачал головой.

– Кроме того, – продолжил советник. – Необходимо продумать нашу стратегию и на тот случай, если «ЭОР-2» окажется в руках Смита. Есть мнение все-таки послать еще одну группу из «зеленых беретов», чтобы окончательно выяснить, ликвидирован ли «ЭОР-2» после ракетно-бомбового удара русских.

– Тогда, может быть, нам проще первыми оккупировать Африку? – кисло усмехнулся Картер.

Теперь вежливо промолчал советник. Президент тоскливо посмотрел в окно на лужайку перед Белым домом и спросил:

– А как они объяснили появление в небе Африки двух советских истребителей?

– Правительство Мозамбика после недавних трагических событий на границе с Родезией, а также после покушения на своих партийных лидеров попросило помочь им ликвидировать расистские банды в приграничном районе с Зимбабве. Русские, следуя соглашению между двумя странами о взаимовыручке и помощи, согласились передать регулярной армии Мозамбика несколько «мигов». Но во время операции якобы произошел технический сбой из-за помех в эфире, и самолеты, управляемые африканскими летчиками, нанесли удар чуть-чуть западнее приграничной линии. Правительство Родезии пока отмалчивается, как будто это не их территорию бомбили советские «миги».

– Если самолетами действительно управляли африканцы, то ничего странного в этом молчании нет. – Президент отвернулся от окна. – Меня смущает другое. В этом деле с самого начала было все очень нечисто и запутанно.

– Совершенно с вами согласен, господин президент. Как я уже сказал, есть все основания предполагать, что это всего лишь мастерски сыгранная прелюдия массовой русской агрессии на Африканском континенте. Мне кажется, Смит это тоже хорошо понимает и не хочет связываться с такой супердержавой, как Советский Союз. Одно дело нападать на страны «третье го мира» и совсем другое… Поэтому в данном случае лучше и нам закрыть глаза.

Картер скривился, как от зубной боли:

– Скажите, Кренстон, вы имеете хотя бы приблизительное представление о том, как бы сложилась ситуация в Африке, не вмешайся в планы русских эта непонятно откуда появившаяся «третья сила»?

– Прежде чем ответить на ваш вопрос, господин президент, неплохо бы четко уяснить – является ли эта сила действительно третьей или это очередная махинация Советов.

– Н-да, действительно… Неплохо было бы. – Картер тяжело вздохнул и, подводя итог беседы с советником, сказал: – Объявите всем, что сегодня в семнадцать ноль-ноль состоится заседание Совета безопасности. Вам, а также шефу ЦРУ надлежит подготовить подробный доклад и ваши выкладки с несколькими вариантами решений по африканским вопросам. Все, идите.


Чуть слышно пропищал зуммер радиотелефона. Дорожкин надел наушники и прибавил громкости. Пришел ответ на его запрос по поводу оставленной на поляне машины и ее хозяина. «Москвич» принадлежал работнице Внешторга гражданке Скорбиной, но доверенность была выписана на ее сожителя гражданина Превратова. Хозяйка машины в настоящее время находилась у себя дома и сообщила агенту Дорожкина, что Преврагов попросил у нее ключи от «Москвича» на пару дней. Для чего ему понадобилась машина, хозяйка якобы не знала, да особо никогда и не интересовалась частыми поездками своего сожителя, что выглядело несколько странно, если учитывать женскую любознательность.

Полковник снял наушники и прислушался к тишине дачного поселка. В отличие от деревни здесь не было слышно ни лая собак, ни кудахтанья кур, ни крика петуха. Лишь слабый ветерок шуршал в кронах деревьев, создавая чуть приметный природный фон.

Люди Дорожкина рассредоточились на всех перекрестках близлежащих дорог и должны были сообщить о малейших передвижениях Никифорова и Богомолова, если те вдруг открыто покинут дачу с парадного входа. Правда, в этом полковник здорово сомневался. Американцы должны были придумать что-нибудь более серьезное. Хотя зачастую срабатывает именно граничащая с наглостью простота.

Неожиданно опять пропищал зуммер. Связной сообщал, что Богомолов и Никифоров вышли из дома через парадный вход, сели в «Жигули» профессора и направились в сторону Москвы. Это уже становилось интересным, если не сказать хуже…


Действия профессора и электромонтера удивили не только полковника ГРУ, но и находящихся в засаде людей Корнеева. Впрочем, от беглецов ожидали подвоха в любую минуту.

В отличие от Вересова и Крупицына, которых все это время мучили нехорошие предчувствия, Корнеев выглядел абсолютно спокойным. Оставив на всякий случай одного наблюдателя за дачей, капитан и его товарищи проследовали за профессорской машиной, которая совершенно спокойно, не пытаясь скрыться, следовала по трассе и словно издевалась над советскими спецслужбами.

Вскоре машины подозреваемых, КГБ и ГРУ почти гуськом въехали в столицу. Но на кольцевой дороге «Жигули» профессора свернули в сторону Ленинградского шоссе. Скорее всего, изменники Родины держали прямой путь в Шереметьево-2.

– Странно, на что они надеются? – удивился Крупицын. – Тут что-то нечисто. Не может все так просто закончиться.

Словно подтверждая его мысли, на связь вышел оставленный на даче Никифорова агент. Он сообщил, что через пятнадцать минут после ухода профессора и Богомолова с черного хода вышел неизвестный мужчина и направился к лесу. Агент начал преследование и просил поддержки.

– Вот оно, началось, – буркнул Вересов. – Значит, эти двое пусты. А спортивная сумка, о которой мы слышали благодаря «жучкам» и которая висит сейчас на плече профессора, лишь прикрытие.

– Ничего удивительного, – пожал плечами Крупицын. – Ты же слышал, что без шифра в записях профессора никто не разберется. Так что Никифоров мог не опасаться за свои бумаги, передавая их с третьим лицом.

Корнеев взял трубку радиотелефона и отдал соответствующие указания своим людям.

– Но когда мы проворонили приход третьего? – сурово спросил капитан у своих подчиненных.

Те пожали плечами.

– Скорее всего, он пришел еще вчера вечером и отсиживался где-то в доме, – предположил Вересов.

– Но тогда это означает, что они знали о нашем «колпаке», – заключил Крупицын. – Значит, и расклад всей операции у них рассчитан на то, что мы в курсе всех их делишек. Поэтому и ведут себя так нагло и открыто.

– Извини, старик, но это неоднозначно, – возразил Вересов. – Они могут ни о чем не догадываться, а то, что мы сейчас видим, всего лишь обычная в такой ситуации страховка. К тому же их последний диалог на даче был слишком откровенен.

– Это ты Шарову будешь доказывать. Может быть, они специально давали нам наводку на ложное на правление.

Офицеры молча вздохнули. В воздухе явно запахло их жареными задницами.

Во время диалога подчиненных Корнеев старался отмалчиваться. В отличие от них он уже знал, в чем тут дело, и теперь, по распоряжению Шарова, лишь играл отведенную ему роль.


Полковник Дорожкин не спешил покидать свой наблюдательный пункт. Странность в поведении профессора и его приятеля наводила на некоторые мысли, и требовалось чуть задержаться, чтобы стать свидетелем, возможно, другого, более увлекательного спектакля.

Полковник не обманулся в предположениях. Когда он уже собрался было вылезать из кустов, то неожиданно увидел человека, выскочившего с черного хода дачи. Его комплекция и походка чем-то напоминали профессорские. Уж его повадки и ужимки Дорожкин изучил вдоль и поперек.

Человек, крадучись, но довольно быстро, пробежал через сад и проскользнул в запасную калитку. На его плече полковник увидел небольшую спортивную сумку «адидас».

Но это было еще не все. Как только незнакомец углубился в лес, вслед за ним бросился второй человек, находившийся все это время на территории соседней дачи. Судя по всему, это был агент Корнеева.

Дорожкин присоединился к компании невидимок. Подойдя к поляне, где был спрятан «Москвич», он незаметно приблизился к гэбисту и метким выстрелом в шею из пневмопистолета усыпил коллегу минимум на полтора часа. И вовремя, так как тот уже собирался доложить по рации о спрятанной машине.

Полковник опрометью бросился к своим «Жигулям». Уже в машине он получил донесение о том, что салатного цвета «Москвич» выехал на трассу и направляется к столице.


«Жигули» профессора плавно подъехали к зданию аэровокзала и припарковались на автостоянке. Никифоров и Богомолов покинули машину, уверенно прошли в центральный зал, проверили расписание отправления самолетов и затем, непринужденно болтая, свернули в зал ожидания. На плече профессора по-прежнему висела сумка фирмы «адидас».

– Слушайте, мужики, – прищурившись, сказал Вересов, – а вам не кажется, что у профессора несколько изменилась походка?

– Кажется, – за всех ответил Крупицын. – Может быть, тот неизвестный, что пытается сейчас скрыться с дачи, и есть настоящий профессор? Даже скорее всего…

Выслушав товарищей, Валентин снова взялся за радиотелефон. «Первый», то есть руководивший операцией полковник Шаров, особого восторга от сообщения Корнеева не выразил. В свою очередь, он попытался связаться с «четвертым». Но ни Корнеев, ни его шеф еще не знали, что «четвертый» в это время спал богатырским сном в двухстах метрах от дачи Никифорова.

Тем временем группа Корнеева, особо не скрываясь, проследовала за удалявшейся парочкой. Объекты свернули в туалет. Гэбисты, словно тени, прошли следом и рассредоточились вокруг Богомолова, уже пристроившегося к писсуару. Его напарник закрылся в кабинке.

Вот тут-то и началось то, чего так долго ждали Корнеев и его люди. Справив нужду, Богомолов оставил приятеля в кабинке, молча вышел из туалета и быстро покинул здание аэровокзала. Сев в профессорские «Жигули», он помчался обратно в столицу.

К удивлению своих товарищей, капитан Корнеев без всяких объяснений приказал им разрабатывать Никифорова, а сам бросился преследовать электрика.

Как только Валентин удалился, из кабинки туалета вышел уже не профессор, а сотрудник американского посольства Джон Робинсон. По комплекции он напоминал Никифорова, а мастерски наложенный грим создавал и полное внешнее сходство.

Вересов и Крупицын заворчали, словно разбуженные медведи и, конечно, все поняли, в том числе и действия командира. Раз им отводилась ролА «слепых», значит, они обязаны продолжать прикидываться идиотами. Исходя из этих соображений чекисты почти нежно подхватили Робинсона под руки и сопроводили его в отдел КГБ при аэровокзале для более детального досмотра.

В это время Корнеев мчался за Богомоловым. Как и положено, капитан строго действовал по штатному расписанию в рамках операции «Коридор». Впереди, у Садового кольца, их ждало спецподразделение, которое и должно было захватить объект.

Все шло без проблем, когда вдруг на пересечении Ленинградского проспекта и Грузинского вала между «Жигулями» профессора и капитана Корнеева вклинился самосвал ЗИЛ. Удар был внезапным, но, к счастью, Валентин сумел развернуть машину боком. О дальнейшем преследовании не могло быть и речи.

Самосвал отделался небольшой вмятиной. Водитель ЗИЛа выскочил из кабины и подбежал к капитану:

– Как ты?

Корнеев скривился и потер грудь:

– Нормально, хотя мог бы и потише.

– Действовал строго по расчету, – оправдывался водитель, помогая капитану вылезти из разбитых «Жигулей». – Это ты, наверное, превысил скорость.

– Наверное.

– Ну ладно, капитан, мне пора сваливать. Самосвал-то на самом деле в угоне числится.

– Давай дергай, пока ГАИ не нагрянула.

Радиотелефон в машине еще работал, и капитан доложил о случившемся открытым текстом. Затем вызвали ГАИ и по всем правилам составили протокол ДТП.

От «четвертого» по-прежнему не было никаких вестей, что уже действительно было странным и заставило полковника Шарова объявить тревогу. Срочно были активизированы все силы на дорогах, вокзалах, в метро и гостиницах. Сотни агентов КГБ напряженно вглядывались в лица тысяч прохожих, стараясь найти единственного человека. Десятки мониторов в метро и на вокзалах передавали информацию в центральный компьютер, который моментально просеивал через свое электронное сито данные телеметрии всех, кто попадал в поле зрения «всевидящего ока». Но все было тщетно, что вполне удовлетворило бы и Шарова, и Корнеева, если бы не молчание «четвертого». Этого в плане проведения операции не было, а значит, появилась нештатная ситуация.

И полковник, и капитан знали, где должен всплыть профессор и как он должен быть загримирован. Кроме того, весь путь Никифорова прослеживался по радиомаяку, который был спрятан в сумке «адидас». В сумке же маячок оказался благодаря Богомолову. Но черт его знает, что в итоге может выкинуть двойной агент. Недавно раскрытый не без помощи Кенексберга, под давлением КГБ разведчик вынужден был согласиться работать на СССР. Что же касалось объявленной тревоги, то по плану операции это делалось исключительно ради коллег из ЦРУ и ГРУ, которые с понятным интересом и напряжением следили за ходом событий и реакцией на это Лубянки.

16

ТАСС. Луанда.

В Солсбери завершились секретные переговоры между специальными англо-американскими представителями и главарем расистского режима Яном Смитом. Комментируя очередной раунд дипломатических усилий Англии и США в родезийском вопросе, африканская печать отмечает, что их главная цель заключается в том, чтобы сохранить позиции западных держав в этой стране путем политических махинаций.

Сущность новой формулы урегулирования родезийской проблемы, которая предусматривает передачу власти африканской администрации и подготовку выборов под английским контролем, целит практически на отстранение от участия в решении судеб народа этой страны его подлинного представителя– Патриотического фронта Зимбабве.

Именно поэтому заверения США и Англии в том, что они якобы хотят независимости Зимбабве, воспринимаются в Африке не иначе как обходной маневр в целях создания марионеточного режима.

Стремление западной дипломатии и режима Смита направить решение родезийской проблемы в неоколониалистское русло объясняется успехами патриотов Зимбабве и растущей изоляцией расистского режима.

Решение только что закончившейся ассамблеи глав государств и правительств стран – членов ОАЕ, признавшей Патриотический фронт в качестве единственного законного представителя народа Зимбабве, заставит Смита и его покровителей предпринимать срочные меры.

Разоблачая сговор империалистических государств и расистского режима Родезии, прогрессивная африканская общественность считает, что подлинный мир в Родезии может быть достигнут только в том случае, если будет ликвидирован расистский режим и установлена власть африканского большинства этой страны в лице Патриотического фронта Зимбабве.


ТАСС. Сидней.

Патриотический фронт Зимбабве, возглавивший освободительную борьбу африканского большинства Родезии против незаконного расистского режима Смита, контролирует три четверти территории страны, а действия его отрядов охватывают уже всю Родезию.


ТАСС. Мапуту.

С призывом к руководителям Сомали и Эфиопии безотлагательно решить существующие между двумя государствами спорные проблемы путем мирных переговоров выступила мозамбикская газета «Нотисиаш да Бейра». Вооруженные столкновения между Сомали и Эфиопией наносят ущерб африканскому единству и революционным завоеваниям в обеих странах.


До Москвы Никифоров добрался без проблем. Несколько раз профессору показалось, что за ним следят, но стоило ему об этом подумать, как движущаяся следом машина исчезала из поля зрения и больше не появлялась. Зато пристраивалась другая, и шла за «Москвичом» до тех пор, пока Никифоров не начинал подозревать и ее.

От рюмки водки, выпитой на даче, остался лишь привкус во рту, так что нервы у Никифорова снова были как натянутая струна.

К счастью для профессора, ни один из постов ГАИ его не остановил. Въехав в столицу, Никифоров проследовал на «площадь трех вокзалов». Вытащив из спортивной сумки небольшой пакет, в котором вполне могли поместиться секретные документы, он спустился в автоматическую камеру хранения.

Вернулся Никифоров уже без пакета. После этого профессор проехал в центр города и припарковался в Китайском проезде. Тут же в машине он быстро переоделся из совдеповского в импортное шмутье, так что к гостинице «Россия» подходил уже не советский гражданин, а истинный джентльмен чистейшего лондонского покроя. На его плече уже не было спортивной сумки «адидас», но зато он крепко держал в правой руке небольшой саквояж.

Номер для «англичанина» был забронирован, а так как служащие гостиницы владели английским языком ничуть не лучше Никифорова, все прошло гладко и без подозрений. И хотя гэбистов в этот день в холле и на этажах было больше обычного, но кроме «своих», этого никто не знал и не заметил, включая и профессора. Правда, для него сейчас все были агентами КГБ, и Никифоров еле сдерживался, чтобы не крикнуть на всю округу: «Вот он я, тут, хватайте меня, но только не смотрите такими глазами!». Ну что тут скажешь – нервы… Все от них, проклятых.

Войдя в свой номер, профессор тщательно закрыл за собой дверь, проверил ванную комнату, шкафы и даже заглянул за занавески и под кровать. Затем он еще раз обругал себя за столь глупые действия и излишнюю нервозность и лишь после этого упал в кресло.

Он не понял, сколько времени так просидел, когда вдруг услышал легкий стук в дверь. Это не было условным сигналом. Профессор быстро очнулся и осторожно приблизился к двери.

– Что вы хотите? – спросил он по-английски.

Очаровательный женский голос также по-английски ответил:

– Простите, сэр, но портье по ошибке дал вам ключи от чужого номера. Еще раз просим прощения, но вам необходимо перейти в соседний номер.

– Не все ли равно? По-моему, все номера на этом этаже одинаковы.

– Не совсем так, сэр. Нам очень неудобно вас беспокоить, сэр, и мы надеемся, что это маленькое недоразумение не испортит вашего впечатления от поездки в нашу страну.

Вежливый и спокойный голос девушки усыпил бдительность профессора, и после неоднократного обращения «сэр» Никифоров открыл дверь.

На пороге стояла очаровательная девушка в платье и переднике горничной. В узком коридоре номера невозможно было пропустить ее вперед, поэтому профессор повернулся спиной к входу и первым прошел в комнату. Когда он снова обернулся к двери, перед ним уже стояли две очаровательные девушки из группы захвата спецподразделения КГБ, уверенно направив на него ПСМы[14]. Сначала Никифоров даже не сообразил, что у них в руках. Уж на что «Макаров» невелик, но эти «пушки» были еще меньше и настолько плоские, что их вполне можно было принять за сувениры-зажигалки. Специфические позы девушек не оставляли сомнений, что сопротивляться бесполезно. Да и разве мог профессор тягаться с профессиональными убийцами? Любое из этих нежных созданий могло голыми руками меньше чем за минуту уничтожить с десяток таких мужчин, как Никифоров. Профессор побледнел, но нашел в себе силы продолжить игру. Он возмущенно спросил:

– Кто вы и что вам надо в моем номере?

– Давайте перейдем на русский язык, Анатолий Сергеевич, – предложила девушка на родном языке и пистолетом указала профессору на стоявшее рядом с ним кресло.

Спокойные голоса девушек и их холодные взгляды были для Никифорова хуже пистолетного выстрела или прикосновения стального клинка. Профессор молча подчинился приказу и тяжело сел. Саквояж стоял возле его ног, и горе-перебежчик невольно посмотрел на него.

– Откройте, – приказала девушка. – И без глупостей, профессор. Надеюсь, вы понимаете, что вам уже некуда деваться?

– Да, конечно, – кисло проговорил Никифоров.

Он медленно открыл саквояж и достал оттуда небольшой металлический контейнер. Осторожно поставив его на журнальный столик, профессор произнес:

– Не вздумайте открывать крышку. Здесь очень опасное вещество, вскрывать его можно только в специальных лабораторных условиях.

– Мы знаем об этом, профессор. Где документы?

– Их тут нет. Я их спрятал.

– Где они?

И тут вдруг Никифоров встрепенулся, как побитый, но не сдавшийся петух, мрачно посмотрел на девушек, словно бык на красную тряпку, и воинственно спросил:

– А собственно, кто вы такие? Почему я должен выполнять ваши приказания и вести с вами диалог? Для начала покажите мне ваши удостоверения.

Девушки с нескрываемым презрением улыбнулись и показали профессору удостоверения офицеров КГБ. При виде красных книжечек Никифоров сник так же быстро, как и взорвался. А впрочем, чего он ожидал? Он с самого начала понял, кто они такие.

Профессор уже хотел было открыть рот, чтобы во всем признаться, как вдруг увидел за спинами девушек неизвестного мужчину. Тот, крадучись вошел в номер, держа в руке пистолет с прикрученным к дулу глушителем. Девушки заметили взгляд Никифорова, но что-либо предпринять уже не успели. Одна из них медленно осела на пол, получив пулю в затылок. Вторая успела пригнуться, отпрыгнуть в сторону и в каком-то невообразимом прыжке развернулась в воздухе лицом к противнику и направила на него пистолет. Но было уже слишком поздно. Пуля попала ей точно в переносицу и, вырвав кусок черепа вместе с мозгом над левым ухом, вылетела из головы.

Обе девушки лежали на полу в неестественных позах с открытыми остекленевшими глазами. Даже мертвые они были красивы. Привыкший в своей работе ко всяким жестокостям профессор тем не менее не смог смотреть на разыгравшуюся перед ним драму и закрыл глаза. Он вдруг понял, что это всего лишь начало – начало смертоносного пути изобретенного им и уже проклятого оружия «НАС-74».

Но лежавшие на полу мертвые тела оказались сущим пустяком по сравнению с тем, что вдруг увидел Никифоров, когда отважился открыть глаза. Неизвестный мужчина произвел не два, а три выстрела. Второй выстрел также был предназначен девушке, но та перед последним прыжком успела пригнуться, и пуля случайно попала в контейнер с «НАС-74». Она пробила металлический корпус, и контейнер упал на пол. При падении часть находящегося внутри вещества вылетела наружу, обрызгала руку профессора, подлокотник кресла, в котором он сидел, и теперь медленно вытекала на палас. Никифоров с ужасом уставился на мутно-белую жидкость.

Неизвестный мужчина также все видел и быстро спросил:

– Это опасно?

– Это смертельно. Я уже покойник… И вы, может быть, тоже.

– Шифр камеры хранения? – прохрипел мужчина.

На Никифорова смотрело решительное стальное лицо с холодными глазами. Животный страх заставлял подчиняться таким глазам сразу и безоговорочно.

– Е-837, – не раздумывая, ответил профессор.

Получив то, что хотел, мужчина покинул номер. Никифоров остался один, не отрывая взгляда от своей правой руки.

– Это рок, – прошептал он.

Изобретение, над которым он бился всю свою жизнь, первым погубило его самого. Но Никифоров прекрасно знал, что на этом «НАС-74» не остановится. Выпустив на свободу, его уже нельзя упрятать обратно. Постоянно увеличиваясь в благоприятной среде в геометрической прогрессии, вещество в течение нескольких недель способно распространиться почти на всей территории Европы.

Никифоров знал, что уже обречен на жестокую мучительную мутацию, и теперь все его мысли были направлены на то, как спасти других людей, не повинных в том, что он изобрел дьявольское оружие. В нелабораторной, неконтролируемой среде мутация приобрела бы ужасающие формы и размеры.

Перед лицом вселенской опасности профессор снова стал уверенным в себе и хладнокровным. Лучше него никто не мог знать свойств изобретенного им оружия, а значит, найти средство защиты. Никифоров знал, что вещество погибает либо при сверхнизких, либо при сверхвысоких температурах, таких, например, как при пожаре.

Профессор осмотрелся. Пожар был единственным спасением для человечества, но сгореть должен был не только этот номер, а как минимум, весь этаж, и если еще протянуть время, то и вся гостиница. Иначе в нем не будет никакого смысла. Всего за один час вещество накроет центр Москвы, и тогда спасти мир сможет лишь ядерная бомбардировка столицы. Но в течение часа ни один чиновник не сможет отдать такой приказ, даже если профессору и поверят на слово. Так пусть лучше погибнет десяток, чем миллионы. Кроме того, в полдень в здании не так много народа, как ночью, да и пожар заметят и ликвидируют раньше и быстрее.

Невольно посмотрев на часы, профессор поразился: с момента прихода девушек прошло чуть больше десяти минут. Казалось, за это короткое время он прожил целую жизнь.

Схватив зажигалку, Никифоров трясущимися, непослушными руками начал поджигать занавески, постельное белье и палас. Уже задыхаясь в дыму, он услышал за стенкой глухой хлопок и испуганную ругань иностранного туриста по поводу ненадежности взорвавшегося русского телевизора.

Иностранец выбежал из номера и, крича появившейся горничной о пожаре, бросился к лифту. Дежурившая в этот день женщина подменяла подругу и понятия не имела, о чем кричал ей взбесившийся жилец. Она, не слишком торопясь, пошла проверить его номер. Увидев пожар, дежурная забыла о том, что по инструкции прежде всего необходимо поднять тревогу и сообщить о возгорании в пожарную часть. Она попыталась сама затушить огонь. Но не получилось. Когда горничная это поняла, было уже слишком поздно. Огонь быстро распространялся по этажу, пожирая все, что попадалось на его пути, и не встречая никаких препятствий. Тела двух мертвых девушек и профессора были первыми, но не последними его жертвами.

17

«Правда».

Недавно с разоблачением ЦРУ выступила танзанийская газета «Мфанья кази». Газета отметила, что ЦРУ идет на все, чтобы остановить движение народов Африки к подлинной независимости.

В настоящий момент в недрах этой зловещей организации разрабатываются планы навязывания марионеточных правительств народам Зимбабве и Намибии, ликвидации таких движений, как Патриотический фронт Зимбабве и Народная организация Юго-Западной Африки (СВАПО).

Кровавыми руками ЦРУ пытается задушить революцию в Эфиопии, посеять рознь между независимыми африканскими государствами.


С телетайпной ленты.

По решению президента Мозамбика в стране создан центр по координации помощи хквободительным движениям юга Африки.


Полковник Дорожкин подъезжал к Ярославскому вокзалу. Он видел, в какую камеру хранения профессор положил сверток, а теперь знал и ее шифр.

Еще по дороге к гостинице полковник распределил одну часть своих людей так, чтобы они не мешали его дальнейшим действиям, а вторую – чтобы помогли справиться с «соседями», если те появятся. Работа на ГРУ и Страну Советов закончилась, начиналась работа исключительно на себя.

Завладев пакетом профессора, в котором находился его зашифрованный дневник, Дорожкин направился к выходу из вокзала, но тут его вежливо оттеснили двое в штатском. Разговор был недолгим. Подоспевшие люди Дорожкина обезвредили гэбистов и проводили шефа до машины. Полковник приказал им следовать на северо-восток, а сам направил «Жигули» на юго-запад, в аэропорт Внуково.

Выход за границу Дорожкин планировал таким образом: от Риги до Таллинна на машине, от Таллинна до Стокгольма паромом, а затем на перекладных – до Берега Слоновой Кости. Весь маршрут был просчитан заранее. Что-то могло сорваться лишь в том случае, если вмешаются агенты КГБ или ГРУ, которые непременно должны будут спохватиться, как только разберутся с пожаром в гостинице «Россия» и в тихой заварушке на вокзале и окончательно поймут, что полковник Дорожкин сменил окраску.

О самом пожаре Дорожкин узнал по дороге в аэропорт. Он оказался очень кстати. На некоторое время это собьет с толку обе спецслужбы, и Дорожкин сможет улизнуть из Союза.

То, какими идиотами выставили себя и братья-комитетчики во время проведения операции, да и сотрудники родной конторы, Дорожкина не столько удивило, сколько насторожило. И хотя полковник знал, что в работе спецслужб каких только причуд не бывает, но на сей раз было уж слишком чудно. Скорее, навязчиво.

Но странными Дорожкину показались не только действия спецслужб, но и агента ЦРУ. Когда от Ярославского вокзала Никифоров проследовал до гостиницы «Россия», полковник даже не поверил своим глазам. Гостиница во все времена прослушивалась, просматривалась и была до предела напичкана агентами КГБ. Американцы это прекрасно знали, но тем не менее направили профессора именно в «Россию». Создавалось такое впечатление, что Богомолов специально хотел сдать Никифорова КГБ. И сдал.

Все это выглядело по меньшей мере странно, и по дороге в аэропорт Дорожкин молил Бога, чтобы тетрадь профессора при детальном рассмотрении не оказалась фальшивкой.


О том, что человека, похожего на'профессора Никифорова, засекли в гостинице «Россия», Корнеев узнал через пятнадцать минут после столкновения с ЗИЛом, то есть тогда, когда стало ясно, что Богомолов сумел выйти из кольца захвата и скрыться в неизвестном направлении. Но и «неизвестное направление» тоже было заранее просчитано. Имея на руках удостоверение гражданина Соединенных Штатов Америки, Богомолов-Бэтфорд проскочил под самым носом спецслужб в здание посольства и спрятался за его стенами.

Полковник Шаров решил взять реванш с профессором Никифоровым и дал указание выслать в гостиницу группу захвата. Корнееву и его людям предписывалось также проследовать в «Россию» и проконтролировать ход операции, а точнее, выяснить, не заинтересован ли в этом деле кто-нибудь из коллег по ремеслу. В это время в «России» уже во всю разворачивались трагические события.

Когда гэбисты подъехали к гостинице, страшной силы огонь пожирал одиннадцатый этаж здания. Территория была оцеплена милицией, всюду стояли пожарные машины, машины «скорой помощи» и МВД. Санитары наспех накрывали простынями бесформенные, размазанные по асфальту тела людей, которые, не выдержав нестерпимого жара и духоты, предпочитали выбрасываться из окон, нежели сгореть заживо.

Картина была жуткая. Огонь распространялся стремительно, и этому способствовало преступное нарушение норм пожаробезопасности, начиная с замены положенных по стандарту материалов на легковоспламеняющиеся и заканчивая откровенной халатностью службы противопожарного контроля. Если бы не дежурившие в гостинице офицеры КГБ, проявившие поразительное мужество при спасении людей из огня, если бы не героические действия пожарных – жертв было бы значительно больше. Но не будь самого пожара – последствия от другой смертельной заразы оказались бы в тысячи раз тяжелее, если вообще не стали бы фатальными.


На столе затрещал телефон, оторвав полковника Быкова от приятной беседы с молоденькой девушкой-оператором из отдела информации. Девушка сделала движение, чтобы застегнуть лифчик, но полковник взглядом остановил ее порыв.

– Быков у аппарата.

– Здравствуйте, товарищ полковник, – послышался на другом конце провода слегка ироничный, ласковый голос. – Товарищ полковник, – продолжил голос после того, как Быков поздоровался. – Вам еще не надоело носить на погонах три звездочки?

– В каком смысле? – вздрогнул чекист.

– В прямом, – ехидно ответил голос, словно собеседник наблюдал за Быковым и был явно доволен его реакцией.

– Я не совсем понял…

– А вам и не надо понимать. – В голосе вдруг появились металлические нотки, и он стал противно скрипучим. – Заканчивайте дело Исламбека по второму варианту. Срочно!

– Есть, – выдохнул полковник, но на другом конце провода уже положили трубку.

Быков вытер вспотевший лоб и холодно посмотрел на девушку.

– Пошла вон, – процедил он сквозь зубы.

18

«Нью-Йорк тайме».

Вчера в столице Советского Союза Москве произошел пожар в гостинице «Россия», явившийся одним из самых крупных пожаров за последние несколько лет. По официальному заявлению властей, пожар произошел вследствие возгорания телевизора в одном из номеров одиннадцатого этажа. Предварительные данные экспертизы показали, что быстрому распространению огня способствовало грубое нарушение норм противопожарной защиты гостиницы.

По не проверенным пока данным, в результате пожара погибло шестнадцать советских и иностранных граждан и более сорока человек госпитализировано с различными степенями увечий.


Торфянов, словно ошпаренный, влетел в свой кабинет и с ходу упал в кресло. Реакция Андропова на события в гостинице «Россия» была однозначной. Мало того, что упустили полковника ГРУ, позволив ему исчезнуть из Москвы без надлежащего присмотра, так вдобавок ко всему чуть было всю Европу не обрекли на необратимую мутацию. Короче говоря, в своих пасьянсах переиграли самих себя. Хуже всего было то, что ни Торфянов, ни Шаров, ни кто-то еще из их команды пока не могли понять, каким же образом Дорожкин смог просочиться через тройное кольцо оцепления. Казалось, все было рассчитано по секундам. Чекисты знали точный маршрут профессора Никифорова, знали, что он спрятал пакет с документами в заранее подготовленной им камере хранения, знали о слежке ГРУ в лице полковника Дорожкина и подозревали о двойной игре последнего. Для «Аквариума» и ЦРУ, чтобы все казалось естественным, на вокзале была установлена негласная охрана до момента вскрытия камеры хранения, которое планировалось произвести в присутствии арестованного профессора и понятых. А дальше в операцию вклинились сплошные, просто идиотские, накладки и недоразумения. И начались они уже в гостинице «Россия»… И попахивало от всего этого классической изменой со всеми вытекающими.

Реакция ЦРУ на происшедшие события была вполне естественной. Они уже успели наложить в штаны и сидели сейчас в стенах своего посольства тише воды, ниже травы.

Генштаб также упорно молчал. Похоже, там лихорадочно пытались осмыслить случившиеся, либо тянули время, чтобы замести следы, либо продолжали играть по заранее задуманному сценарию.

Последнее предположение полностью подтвердилось уже вечером того же дня на экстренном совещании Политбюро, где шеф ГРУ представил подробный отчет о проведении сверхсекретной операции по выявлению предателей Родины, чем выбил один из козырей у председателя КГБ. Тем не менее была назначена правительственная комиссия из представителей всех заинтересованных сторон.

Для сторонних наблюдателей, опять же на первый взгляд, КГБ остался с пустыми руками. Профессор Никифоров и его новое вещество сгорели в пламени пожара. Агент Богомолов-Бэтфорд скрылся в американском посольстве, и достать его сейчас не представлялось возможным, а точнее, это пока было не нужно. Загримированный под Никифорова работник посольства Джон Робинсон, как и предполагалось заранее, оказался совершенно пуст, и его пришлось отпустить на самолет, да еще принести вагон извинений. Ну а сами документы профессора Никифорова попали в руки врага. В общем, сплошной облом со всех сторон. Но это лишь на первый взгляд.

Как и любая спецслужба, большинство своих операций Комитет разрабатывает со множеством ложных, дополнительных, отвлекающих, страхующих и других направлений. Зачастую главное направление вдруг становится второстепенным, а второстепенное – главным. А то и вообще конечная цель операции оказывается совершенно иной, нежели все это время настоятельно преподносилось вовлеченным в операцию людям. Но иногда и после операции истинные цели знал очень ограниченный круг товарищей. Далеко не всегда пешка становится ферзем, особенно когда и сам король не очень этого хочет.

Но вернемся к «пешкам». Как только стали известны некоторые подробности, имеющие явное или косвенное отношение к деятельности полковника Дорожкина в Союзе и за рубежом, в разные концы света полетели шифровки с одним и тем же приказом: «Найти и доставить в СССР изменника Родины полковника ГРУ Дорожкина А. Н. При невозможности доставки – уничтожить».

Офицеры КГБ, ГРУ или МВД, особенно если они не «штабные крысы», а «полевые рабочие лошадки», всегда готовы грудью встать на защиту своего боевого товарища. И это обычная норма поведения настоящих мужчин. Но эти же мужчины на куски разрежут предателя, и это тоже вполне нормальная реакция людей, которые постоянно ходят по лезвию бритвы и чья жизнь во многом зависит от крепкого плеча напарника. Для них нет серого цвета – только белое или черное.

И тут вдруг Торфянова словно обухом по голове ударили. Он замер, непроизвольно посмотрел на портрет Дзержинского, и генералу вдруг почудилось, что «железный Феликс» подмигивает ему. И только сейчас он сообразил, что гнев Андропова был не такой уж и серьезный. За подобные провалы обычно пулю себе в лоб пускают или в лучшем случае уходят на заслуженный отдых. А тут пошумели, погрозили, потаскали по разным кабинетам и затихли. Так, может быть, все эти вклинившиеся в операцию накладки и недоразумения не такие уж и неразумные или случайные? И попахивает тут вовсе не изменой, а другими нечистотами. Может быть, именно это и требовалось от его отдела – оказаться в дураках?

Управления, отделы, оперативные группы, участвовавшие в операции, разрабатывали каждый свое конкретное направление. При таком раскладе невозможно охватить всю операцию в целом, на это способен только кукловод, который надежно держит ниточки в умелых руках и в нужный момент приводит в движение ту или иную куклу.

Торфянов тряхнул головой, словно сбрасывая лишние мысли, протянул руку к телефону и вызвал полковника Шарова и капитана Корнеева. Не прошло полминуты, как те уже стояли навытяжку перед шефом.

– Садитесь, – приказал генерал. – Все шло по плану до тех пор, пока вы не проворонили Дорожкина. Это уже провал, но у вас еще есть возможность реабилитировать себя. Операция хоть и ушла на данном этапе слегка в сторону, но пока не закончилась, и по плану вы еще должны пустить пыль в глаза нашим западным друзьям…

… Торфянов закончил монолог, обвел присутствующих тяжелым взглядом и спросил:

– Вопросы есть?

– Так точно, – ответил Корнеев. – Мне не совсем ясно, зачем нужен подобный ответный шаг с нашей стороны. Не приведет ли это к новым неожиданным последствиям и политическим осложнениям?

– Молодежь, мать твою, – негодующе фыркнул генерал. – Об этом не беспокойтесь. Обо всех политических последствиях позаботятся те, кому это положено. Вам лишь надлежит точно выполнить приказ руководства.

– Вас понял, товарищ генерал, – отчеканил Корнеев. – Разрешите выполнять?

– Выполняйте.

– 

В отличие от всех других городов Советского Союза в Москве пожарные части состояли из солдат, призванных на срочную воинскую службу. Пожалуй, на этом отличие и заканчивалось. Общее же заключалось в том, что в пожарных частях столицы, как и во всех других воинских подразделениях СССР, вовсю процветала «дедовщина». «Духа»[15] всегда можно было узнать по выправке, по тому, как сидело на нем обмундирование, по его забитому виду и постоянной глухой тоске в глазах. «Старика»[16], или сержанта, также можно было узнать за километр, даже если не видеть его нашивок на погонах: форма всегда идеально выглажена «духами» и ушита по фигуре так мастерски и тщательно, что позавидовал бы любой «карден» или «диор».

Когда в дежурную часть поступил сигнал тревоги из американского посольства, «в ружье» поставили опытных старослужащих. Под командованием дежурившего в этот день молоденького лейтенанта Маркина пожарный наряд выехал на место возгорания.

Как ни торопились пожарные, но когда подъехали к зданию посольства, там уже стояло оцепление из крутых парней КГБ. Те словно заранее знали, где, как и что должно было загореться. Наряд пожарных выскочил из машин и приступил к развертыванию и действиям по штатному расписанию, но не тут-то было. Откуда ни возьмись появился полковник КГБ Шаров и подозвал лейтенанта Маркина.

– Лейтенант, немедленно постройте своих людей, – приказал он тоном, не терпящим возражения.

Взглянув на удостоверение КГБ, Маркин построил свою команду в шеренгу по одному.

– А теперь прикажите им снять спецобмундирование.

– Простите, но…

Маркин открыл рот и тут же закрыл его. Суровый взгляд полковника поставил его на место и отбил всякое желание спорить.

– Лейтенант, если вы хотите дослужиться до генерала, немедленно выполняйте приказ.

– Есть! – козырнул Маркин и махнул своим бойцам.

Те начали поспешно раздеваться. В отличие от мощных фигур комитетчиков их тела не отличались особой рельефностью, и по сравнению с чекистами они выглядели, словно шавки перед породистыми самцами. А посему смотреть на то, как гэбисты пытались залезть в их одежду – была сплошная умора. Когда они, матерясь и разрывая по швам прочный брезент, все же кое-как умудрились облачиться в защитные комбинезоны, то имели довольно странный вид, явно не соответствующий элитным пожарным расчетам Москвы.

Тем временем пожар в помещении американского посольства разгорался все сильнее. Причем не где-нибудь, а именно в том крыле здания, где была расположена секретная электронная аппаратура связи, слежки, дешифровки и так далее. Короче говоря, пылало и взрывалось все то, что было предназначено для плодотворной шпионской деятельности.

Устроить подобный «фейерверк» большого труда не составило: электромонтер американского посольства был агентом КГБ. Поэтому теперь по секретным помещениям правого крыла здания бродили переодетые в пожарных чекисты и, выражаясь попростому, наводили там грандиозный шмон. Правда, надо отметить, что слово «бродили» не совсем точно определяло ту напряженную атмосферу, которая сложилась во время пожара. Времени на работу у чекистов было в обрез. Все-таки пожар есть пожар со всеми выгорающими отсюда последствиями. А так как тушить его было пока некому, то и становился он с каждой секундой все сильнее.

Приказ Шарову и его людям был дан однозначный: все, что успеют найти – забрать с собой, все, что не успеют – уничтожить в огне.

А найти успели многое. Оставаться далее в пылающем помещении было равносильно самоубийству, и полковнику пришлось дать команду на отход.

Как только чекисты покинули посольство, туда ринулись настоящие пожарные. Мощными напорами воды они добили то, что еще не успели уничтожить огонь и чекисты, так что ничего секретного в секретных помещениях американского посольства не осталось – только сплошная грязь.


Корнеев внимательно смотрел в выразительные глаза женщины, пытаясь найти хоть малейшую тень ее неискренности. Но разве кому-нибудь удавалось что-то прочесть в женских глазах? Тем не менее капитан поверил ей, ее голосу, взгляду, манере достойно держатся в любых ситуациях. Елена Бережная излучала доброту, тепло и даже что-то материнское. Валентин никак не мог понять, а точнее, принять то, что эта женщина умудряется соединять в себе совершенно несовместимое: доброту и любовь в повседневной жизни и беспощадную жестокость к живым – в работе. Правда, если разобраться, многие находятся в подобной ситуации, и сам Корнеев – не исключение.

Встречу с Бережной капитан назначил по телефону и теперь сидел у нее в гостях, пил чай и мило, если можно так выразиться, вел беседу по душам. По привычке, а также чтобы иметь самое точное представление о собеседнице, он, не особо стесняясь, рассматривал квартиру Елены Николаевны.

Обстановка была довольно простой. Бережная не страдала вещизмом, в ее доме было только самое необходимое для нормальной жизни. Капитан сразу обратил внимание на то, что некоторые вещи лежали вовсе не там, где им положено было лежать, что явно указывало на некоторую рассеянность Елены. Но это был сущий пустяк, такое встречается у большинства творческих личностей. Единственное, чего Корнеев не терпел в женщинах, – это неряшливость, и с радостью отметил, что у Бережной везде чистота, как на лабораторном столе.

– Ну что ж, Елена Николаевна, – произнес Валентин, когда Лена ответила на все его вопросы. – Будем считать, что вы легко отделались.

– Вы так думаете? – Она с сомнением посмотрела ему в глаза. – И мне ничего за это не будет?

– А вы ни в чем и не виноваты. Если, конечно, вы со мною предельно честны.

– Я рассказала все как было.

– Я вам верю.

Валентин достал из дипломата лист бумаги и протянул Бережной. Это было обязательство о неразглашении государственной тайны.

– Я уже подписывала такие листы.

– Это другой, по поводу настоящего дела.

Елена молча подписала документ, а затем спросила:

– А для чего вообще им нужно было меня компрометировать?

Корнеев слегка кашлянул и, прикрывая некоторую неуверенность, деловито ответил:

– Извините, Елена Николаевна, но ваш вопрос уже затрагивает государственные интересы…

Дальше можно было не продолжать. После таких слов у любого нормального человека отпадает всякое желание задавать вопросы.

Надо сказать, что Корнеев сам еще толком не понял, зачем понадобилось разрабатывать эту женщину. Может быть, Бережной отводили место отвлекающего? Ведь поначалу появление у Шаха агента ЦРУ чекисты связали именно с появлением Садальского возле Бережной, а вовсе не с женой профессора Никифорова. Но тогда получалось, что Дорожкин знал о разработках ЦРУ и использовал эту информацию в своих интересах. Не исключалась также возможность, что кто-то разрабатывал Бережную для своих будущих партий, но когда она оказалась «засвеченной», этот кто-то решил прервать операцию. Но вот навсегда или только временно?

Чтобы совсем успокоить Елену Николаевну, капитан сказал:

– О вашей работе не беспокойтесь, там никто ничего не узнает. Вам же придется вплотную заняться разработками профессора Никифорова.

Бережной, а также всем остальным коллегам профессора, сообщили, что Никифоров погиб при трагических обстоятельствах во время очередного лабораторного опыта. Из-за короткого замыкания в электросети в лаборатории вспыхнул пожар, унесший с собой не только жизнь самого профессора, но и всю документацию по его последним разработкам (о том, что чекистам удалось сохранить дневник, в институте пока не знали). Единственными людьми, посвященными в работу Никифорова, остались Бережная и профессор Саржев. Им-то и надлежало теперь принять эстафетную палочку.

– Но я не так много знаю, – пожала она плечами – Мы работали вместе всего несколько месяцев.

– Я понимаю, но у нас нет выбора. Мы вовсе не требуем от вас чего-то сверхъестественного. Попробуйте найти противоядие «НАСу». Вдруг получится? Вы прекрасный ученый, и мне кажется, справитесь с этой трудной задачей.

– Спасибо за доверие, – вздохнула Елена. – Еще чаю хотите?

– Нет, спасибо, мне пора идти.

Корнеев поднялся с кресла. Бережная встала следом, и ему показалось, что она хочет его о чем-то спросить, но не решается.

– Вы что-то еще хотите мне сказать?

– Да… – Она неуверенно улыбнулась. – Если это не секрет. Скажите, а как они хотели со мною поступить там, в Ленинграде? Вы понимаете, о чем я?..

– Да, конечно. Но все дело в том, что нам это пока неизвестно, операция была прервана в самый последний момент. Так что…

Они вышли в прихожую. Валентин уже взялся за ручку двери, но повернулся к хозяйке дома и сказал:

– И последнее. О том, что я приходил – тоже никому не говорите. Если вдруг кто спросит, ответьте, что приходили из милиции. Но в этом случае вы немедленно должны будете известить меня. Надеюсь, это ясно?

– Конечно, – заверила Елена и протянула на прощание руку. – Мне приятно было с вами познакомиться, но лучше, чтобы мы с вами больше никогда не встречались.

– Согласен.

Они улыбнулись друг другу, не подозревая о том, что судьба вновь столкнет их через пять лет.


Дорожкин припарковал взятую напрокат машину возле ночного клуба Абиджана. Через полчаса он должен встретиться с людьми отца и передать им документы профессора Никифорова. А завтра утром бывший полковник ГРУ должен был улететь на собственную виллу, купленную ему благодарным предком.

Алексей не торопясь вышел из машины, непринужденно осмотрелся и, не обнаружив ничего подозрительного, вошел в здание.

Его появление особого внимания не привлекло: таких, как он, здесь было предостаточно. За игровыми столами стояла нормальная атмосфера азартной игры с судьбой, а точнее, борьбы с работниками клуба за свой собственный кошелек. Дорожкин окинул взглядом зал и направился к бару. Сев в углу так, чтобы хорошо были видны все двери, он заказал легкий коктейль со льдом…

…Благополучно долетев из Москвы до Риги, полковник решил несколько изменить маршрут. В вагоне пассажирского поезда, подъезжавшего к Франкфурту-на-Одере, Дорожкин ощутил такой панический ужас, что спрыгнул с подножки на полном ходу. Такого страха он не испытывал даже тогда, когда понял, что находится под «колпаком» у своей родной конторы. А понял он это сразу, как только получил задание на разработку профессора Никифорова. Алексей был опытным разведчиком, сумел заранее просчитать возможные комбинации и всю свою дальнейшую деятельность повел уже по собственным правилам игры. Впрочем, его начальство не возражало, чтобы полковник пошел ва-банк…

…Как только поезд скрылся за поворотом – пропал и страх.

Таким образом, вместо Швеции он оказался в Германии. Но даже несмотря на это пока все складывалось удачно.

Снова страх появился лишь на следующее утро на границе со Швейцарией, когда полковник прочитал в газете о крушении именно того самого поезда, в котором он ехал минувшим днем. Было это случайностью или полковник чудом избежал приведения приговора в исполнение – он понятия не имел. Но с этого момента он начал страдать манией преследования.

Прилетев в Нигерию, прежде чем выходить на связь с отцом, Дорожкин постарался получше замести следы. Алексею показалось, что ему это удалось, и только после повторной, особо тщательной, проверки он рискнул сообщить людям отца о своем прибытии в Африку…

…Подошедшая пышногрудая официантка отвлекла полковника от его мыслей и мило улыбнулась:

– Еще что-нибудь будете, сэр?

– Чуть позже, – неопределенно ответил Дорожкин и проводил взглядом удаляющиеся от него крутые бедра и длиннющие ноги девушки.

Он вдруг вспомнил, что не занимался сексом почти три недели. Даже во время переломных событий в той или иной операции, которые он проводил и в Африке, и в Европе, полковник всегда улучал момент для общения с прекрасным полом. А тут – столько времени не видеть женщин и даже не очень-то их и хотеть.

И снова Дорожкина охватили нехорошие предчувствия. Каждой клеточкой организма он чувствовал надвигающуюся смертельную опасность и где-то там, в глубине души уже понимал, что на этот раз не сможет предотвратить беду. Полковник залпом допил коктейль и посмотрел на часы.

Он еще не знал, что в это самое время к ночному клубу подъехали две машины. Из них вышли шесть человек в слишком свободных костюмах. Свободных настолько, что под ними можно было спрятать «узи» или что-либо похожее по размерам. У здания клуба группа разделилась: трое пошли к центральному входу, трое – к запасному.

Был теплый спокойный вечер. В эту минуту он еще ничем не отличался от сотни других таких же теплых спокойных вечеров…

19

ТАСС—РЕЙТЕР.

Произошел пожар в одном из ночных клубов Абиджана, столицы африканского государства Берег Слоновой Кости. Из 250 посетителей погиб 41 человек. Причиной пожара было замыкание в электропроводке.

ТАСС. Берлин.

Близ города Франкфурт-на-Одере произошла железнодорожная катастрофа, в результате которой погибло 29 человек. По неизвестным причинам столкнулись товарный и пассажирский поезда.


В кабинете председателя Комитета госбезопасности вот уже второй час шло совещание, на котором кроме начальников главков присутствовали генералы Торфянов и Карпов. Оба давно уже чувствовали жгучую потребность закурить, но сам Андропов не только не курил, но и терпеть не мог табачного дыма. О том, чтобы закурить без разрешения, генералы и подумать не могли: это могло расцениваться не только как нарушение субординации.

На повестке дня стоял один-единственный вопрос – организация, на которую работал бывший полковник ГРУ Дорожкин А. Н.

По поводу «третьей силы», вмешавшейся в планы российских спецслужб, докладывал начальник Первого Главного управления:

– Благодаря успешно проведенной операции «Посев», умелым действиям наших агентов в Африке, заставившим наших врагов наконец-то активизировать свои силы и таким образом выдать себя, а также с помощью анализа имеющихся у нас материалов по 76-му году о нашей африканской операции с биологическим оружием, мы пришли к выводу, что в роли «третьей силы» выступает террористическая организация «Черный орел», состоящая из бывших офицеров Третьего Рейха и провозглашающая идею создания Новой Единой Германии по образцу 41-го года. Вскоре после второй мировой войны организация «Черный орел» вошла в структуру Национал-социалистической партии Германии, а после провала нацистов в Африке в 69-м году, когда на континенте были ликвидированы почти все их секретные базы и лаборатории, приняла статус штабквартиры неофашистов. По сведениям, полученным из независимых достоверных источников, руководство «Черного орла» состояло из трех военных преступников, сумевших избежать Нюрнбергского процесса. Но точных данных, где находится их штабквартира, до сегодняшнего дня не было. Сначала мы предполагали, что это где-то в джунглях Южной Америки. Но потом выяснилось, что там расположены всего лишь базы по подготовке международных террористов, а также базы наркодельцов. Благодаря «ЭОР-2» мы заставили «Черного орла» выпустить когти и смогли обнаружить их логово. В ходе проведения оперативных мероприятий удалось установить, что Центр организации находится на африканском континенте, а точнее, в пустыне Сахара – примерно в этом месте.

Генерал подошел к карте и указкой ткнул в Алжир.

– Если следовать по пути, который тянется через пустыню от нагорья Ахаггар к оазису Гат на алжирском берегу, то мы вклинимся в подземную систему, не имеющую аналогов в истории Африки. Она состоит из множества параллельных и пересекающихся туннелей, называемых здесь «фоггарас». Несмотря на то что внешне они похожи на ирригационные туннели в Персии – ганат, африканская система построена совсем иначе. Как вы знаете, для ганат характерны смотровые люки, расположенные через равные интервалы на всем их протяжении. Туннели Сахары были пробиты в скальной породе, лежащей под песками пустыни, или выдолблены, как каналы, в каменном ложе и потом перекрыты плитами, как крышей. Судя по данным аэрофотосъемки, а также по данным, полученным со спутниковшпионов, снаружи система подземных каналов выглядит цепочкой холмов, которые тянутся через песчаную равнину по прямой линии от подножия скал на юге до оазиса на севере. Изнутри основные туннели имеют размеры не менее двух метров в высоту и трех метров в ширину. Они были вырублены в известняковых породах с помощью грубых орудий, без всяких попыток сделать поверхности кровли и стен более или менее гладкими. В обе стороны от основных туннелей отходят боковые штольни, которые соединяют их с главной подземной магистралью. Вся эта ирригационная система была сделана в далекой древности и в наше время потеряла свою первоначальную значимость. Как мы предполагаем, ею удачно воспользовались немцы во время второй мировой войны, и используют ее по сей день в качестве штаб-квартиры своей организации, а также в качестве секретной лаборатории по созданию новейших технологий в области психотронного и этнического оружия. Заведует этой лабораторией, а также входит в тройку лидеров организации, некий профессор Фридрих фон Штайн. Личность практически неизвестная, в немецких архивах о нем написана всего пара ничего не значащих строчек из его биографии до того времени, как он стал работать в Первом отделе РСХА. Но по некоторым сведениям именно Фридрих фон Штайн во время войны возглавлял лабораторию в бункере «Вервольфа». Что касается «фоггарас», то все наши попытки проникнуть в глубь системы заканчивались неудачей. Ни одна из посланных нами групп не вернулась, и что с ними произошло, неизвестно по сей день. Но не мы одни пытаемся выяснить тайну подземелий. Под прикрытием различных этнографических экспедиций туда пытались проникнуть и американцы, и англичане с французами, да и сами немцы. Но ни одна из экспедиций, рискнувших уйти в глубь системы, так и не вернулась. Поэтому у нас есть сведения лишь о незначительном, самом поверхностном участке подземных лабиринтов. Местные жители считают их проклятыми дьяволом и заселенными демоническими силами. Они наотрез отказываются быть проводниками и предпочитают обходить эти места стороной. Вот, пожалуй, и все, что нам известно на сегодняшний день.

Генерал закончил доклад и налил себе стакан боржоми.

– А что говорит электронная разведка? – спросил Торфянов.

– Ничего. Абсолютная непробиваемость. Но мы предполагаем, что основной вход в систему находится в небольшом частном оазисе, купленном сразу после войны неким уединившимся английским бизнесменом. В пользу этого предположения говорит и постоянная активность в оазисе этого якобы отошедшего отдел господина. Судя по данным космического наблюдения, там есть небольшой частный аэродром. В оазис постоянно прилетают довольно подозрительные личности. Нам удалось сфотографировать несколько лиц, которых подозревают в международной террористической деятельности. Но вот выяснить, какие грузы туда доставляют, пока возможности не представилось. Всех наших агентов, которые пытались подкупить, шантажировать рабочих или просто пробовали выкрасть документацию или образцы грузов, через некоторое время находили мертвыми. Иногда погибали люди, которых разрабатывали наши агенты. Такое впечатление, что на «Черного орла» работают исключительно фанатики.

– Или зомби, – вмешался Торфянов. – Что в некотором роде одно и то же. А что говорят местные власти по поводу бурной деятельности в оазисе?

– Им хорошо платят, чтобы они не совали туда нос. Кроме того, чисто внешне ничего незаконного там не происходит, а до 71-го года особой активности в оазисе вообще не замечалось. Это действительно был заброшенный, забытый Богом и людьми островок в пустыне.

– Хорошо, – подвел итог Андропов. – Значит, вы считаете, что полковник Дорожкин был завербован нацистской организацией «Черный орел»? Тогда как вы объясняете тот факт, что в 76-м году данные по «африканским вирусам» оказались в руках ЦРУ? Или американцы поддерживают тесный контакт с фон Штайном?

– Напрямую вряд ли, Юрий Владимирович. У нас были сообщения, что ЦРУ сотрудничало с «Черным орлом» на обоюдовыгодных условиях, но дальше положенного немцы их не допускали. Американцы не меньше нас хотят знать, что творится в подземельях пустыни. А что касается пропажи вирусов, то мы до сих пор еще точно не знаем, каким образом и через кого именно они попали в руки ЦРУ. Посредником между Дорожкиным и американцами мог оказаться кто угодно, включая и «Черного орла», и «третьи» страны.

К концу совещания абсолютно ясно стало только одно – необходимо приложить максимум усилий, чтобы проникнуть в сердце неофашистской организации и наконец-то ответить на все вопросы, висящие в воздухе еще с 45-го года, когда так быстро и таинственно исчезла лаборатория «Вервольфа», не успев даже толком уничтожить некоторые опытные образцы.

Председатель постучал пальцами по столу и монотонно произнес:

– Генерала Карпова прошу остаться. Остальные могут идти.

Когда в кабинете остались только двое, Андропов устремил пристальный взгляд на подчиненного:

– А теперь более подробно поговорим о наших планах в Алжире…


«Правда».

Алжир: КУРСОМ ПРЕОБРАЗОВАНИЙ.

Получив год назад всенародную поддержку, Национальная хартия стала политической программой современного Алжира, платформой действий всех прогрессивных сил страны.

Предусмотренная национальной хартией перестройка общественных отношенийсложный и трудный процесс. В стране еще действуют силы, которые хотели бы повернуть вспять или хотя бы затормозить проводимые преобразования.

В этих условиях большое значение приобретает сплоченность трудящихся, их готовность дать отпор силам реакции.

ТАСС. Амман.

В долине Бекаа, в двадцати километрах к северу от иорданской столицы, обнаружена огромная пещера, служившая три с половиной тысячи лет назад местом захоронения у древних племен.

Собрана богатая коллекция бронзовых изделий, ваз и кувшинов…

…Вскоре в составе совместной советско-алжирской экспедиции наши специалисты проведут научные исследования в пустыне Сахара.


На столе президента мелодично зазвенел телефон. Вежливый голос секретарши сообщил, что шеф ЦРУ просит срочной аудиенции.

– Он уже здесь? – на всякий случай спросил Картер.

– Да, господин президент.

– Зовите.

В ту же минуту дверь распахнулась, и в кабинет быстрой уверенной походкой вошел шеф разведки. В его руках было несколько газетных вырезок из «Нью-Йорк Тайме», «Крисчен Сайенс Монитор» и лондонской «Совьет Аналист». Без личных комментариев он протянул их президенту.

Картер бегло просмотрел обведенное красным карандашом и удивленно посмотрел на цэрэушника:

– Насколько я знаю, некоторым журналистам этих газет платит КГБ и их материалы являются источником дезинформации западной общественности.

– Совершенно верно, господин президент.

– Тогда с каких это пор русские начали сами раскрывать свои секреты?

– С тех пор, как им стало это выгодно.

– Объяснитесь.

– Пожалуйста. Как вы уже успели заметить, речь идет о недавних событиях на границе Зимбабве и Мозамбика. Причем приведенная здесь информация вполне достоверна, хотя и мастерски завуалирована. Конечно, простой обыватель вряд ли поймет ее истинный смысл, но и рассчитан этот материал вовсе не на него.

– А на кого? – не удержался президент.

– Я думаю, что в первую очередь – на партийное руководство Кремля. – Видя, что недоумение на лице президента не исчезло, шеф разведки продолжил: – Давайте разложим все по порядку. Во-первых, из Африки тянется параллель к новейшему оружию русских и связанному с его разработкой профессору Никифорову. Естественно, что о его трагической смерти в советских газетах не говорится ни слова, равно как и о его измене Родине. Но от профессора просматривается ясный след, ведущий к ныне покойному академику Агапитову, который, в свою очередь, был близким другом Федора Кулакова.

Во-вторых, сама африкано-московская операция русских преследовала несколько целей. Первое: выявить и обезвредить изменников Родины и установить, на кого они работали. Второе: постоянная тайная война между двумя ведомствами – КГБ и ГРУ. Наши достоверные источники из Генерального штаба сообщили, что в ГРУ смещен с должности начальник «африканского» отдела, а второй заместитель начальника ГРУ подал в отставку. Причем, заметьте, оба эти офицера якобы были людьми Кулакова в Генеральном штабе.

– А они действительно ими были?

– Скорее всего, нет, просто Кулаков заводил дружбу с нужными людьми. Но при желании все можно истолковать иначе.

– Что и было сделано, – кивнул президент.

– И наконец, в-третьих, постоянные публикации в западной прессе версий о скором возможном назначении Кулакова на пост Генерального секретаря партии. Сама же утечка информации выглядит уж слишком навязчивой и наверняка имеет преднамеренный характер.

– Все дороги ведут в Рим, – наконец-то понял президент.

– Конечно! Все вертится вокруг одной личности – Кулакова, являющегося основным, почти уже официальным, преемником Брежнева. Кто-то очень умело обкладывает его со всех сторон, словно медведя в берлоге. Если же связать все воедино, а кому надо – обязательно свяжут и события в Африке, и недавние трагедии в Москве, и измену профессорского коллектива, а также некоторых офицеров Генерального штаба, то получается мастерски связанная паутина. Подобные же публикации в западной прессе, – шеф ЦРУ помахал вырезками из газет, – окончательно добьют преемника и наверняка станут политической смертью Кулакова как будущего хозяина страны. Кремль боится скандалов больше, чем огня, впрочем, как и мы с вами, и после драки уже никого не будет волновать, что виновник скандала кристально чист.

– Н-да, пожалуй, в ваших словах есть смысл, – задумчиво проговорил Картер. – За всем этим просматривается железная рука.

– А также холодный ум и горячее сердце, – добавил шеф ЦРУ.

Оба поняли, что имеют в виду одного и того же человека.

– Вы хотите сказать, – продолжил президент, – что провал с «ЭОР-2» был запланирован заранее лишь с одной целью – ударить по Кулакову?

– Думаю, да, хотя был и второй вариант, чисто африканский. Но одно я теперь знаю наверняка – никакого «ЭОР-2» в контейнерах не было.

Картер удивленно поднял брови.

– Я сам об этом узнал лишь час назад, – поспешил заверить шеф ЦРУ. – Наши ученые наконец-то дали заключение о содержимом контейнеров, которые удалось захватить «зеленым беретам», посланным нами на место гибели группы подполковника Самойлова.

– Вы уверены, что тут нет ошибки?

– Абсолютно. Контейнеры были пусты с самого начала. Русские всегда отличались превосходным умением создавать мистификации. Все это лишь спектакль, кровавый спектакль. Впрочем, как и с профессором Никифоровым.

– Позвольте, тогда как вы объясните пожар в нашем посольстве? Раз все документы остались у русских, то зачем устраивать такую заваруху?

– Может быть, таким образом русские хотят заставить нас поверить, что у них действительно выкрали документы профессора?

Шеф ЦРУ и сам толком еще не осмыслил комбинации КГБ. Может быть, опять вмешалась та непонятная «третья сила», которая пыталась вклиниться в разборки между КГБ и ЦРУ еще в Африке и которая все-таки подпортила планы русских? Если так, то Советы могут попытаться использовать ЦРУ в качестве ищейки, и тогда пожар в посольстве вполне объясним. Но вот что это за «третья сила», способная так круто работать и в центре Африки, и в самом сердце России – Москве? Или это все-таки очередной мираж Лубянки, или…

Шеф ЦРУ давно уже начал подозревать, что под «третьей силой» скрывается организация «Черный орел». Немцы шли на сотрудничество с ЦРУ только тогда, когда это было им выгодно, а других механизмов воздействия у американцев пока не было. И такое положение сохранялось вот уже более тридцати лет. Но самое неприятное заключалось в том, что скорее немцы, а не американцы имели власть над руководством США, так как надежно держали в своих руках определенный политический козырь…

– Так вы утверждаете, что Кулаков как политическая фигура уже мертв? – неожиданно спросил Картер, отрывая шефа ЦРУ от мрачных мыслей. Видимо, сейчас его больше волновал именно этот вопрос.

– Есть все основания так полагать. К сожалению, наша слишком свободная пресса… – Это было самой больной мозолью шефа ЦРУ. Картер знал об этом, а потому пропустил повторные излияния цэрэушника мимо ушей. – …Сама приложила к этому руку, еще два года назад начав писать о Кулакове как об очевидном преемнике Брежнева. В Кремле не любят подсказок со стороны, а тем более – с Запада. Там все делают неожиданно и со своими, не поддающимися западной логике выкрутасами. Заметьте, в истории СССР еще ни один официальный преемник не доживал до трона. Всегда оказывался кто-то третий, кто всегда был в тени, но кто – либо случайно, либо чутко – держал руку на пульсе событий и появлялся на сцене в самый подходящий, а точнее, последний момент.

– И кто же этот третий на сей раз?

– Этот вопрос, равно как и гадание на кофейной гуще, в компетенции ваших советологов, господин президент, – почти со злостью в голосе ответил цэрэушник. – Я же опираюсь исключительно на голые факты. Как только у меня будет соответствующая информация, я немедленно доложу вам.

Президент едва заметно поморщился и в упор посмотрел на шефа ЦРУ. «Все он знает, этот мерзавец», – подумал Картер, но промолчал.


В лабораторном отсеке стояла тишина, нарушаемая лишь слабым монотонным гудением двух компрессоров, перегоняющих по системе стеклянных трубок и змеевиков светлофиолетовую жидкость. Но это было не самое примечательное из того, что находилось в этих стенах. Почти в середине помещения, в специальном саркофаге, лежало существо, как две капли воды похожее на тех, кого обычно описывают так называемые контактеры с инопланетянами, – полутораметровое, бесполое, с большой головой и большими черными глазами. Но оно не было инопланетного происхождения. Сей продукт был мутантом из человеческой плоти и крови и впервые был произведен на свет в 46-м году для специальных, конкретных целей.

Работы по созданию летающих тарелок велись в Германии еще во время второй мировой войны. Начались они после того, как из одного тибетского подземного монастыря были доставлены останки странного летательного аппарата. Как объяснили экстрасенсы «Вервольфа», аппарат не был пришельцем из космоса – он попал к нам из параллельных миров, с которыми экстрасенсы были, по их утверждению, «на короткой ноге». Несколько лет немецкие ученые бились над воссозданием подобного аппарата, которым мог бы управлять человек, но так и не достигли успеха.

Выход был найден неожиданно и очень кстати. Профессор Фридрих фон Штайн в это время испытывал своего нового биоробота, и тот оказался настоящей находкой для авиаторов. После незначительных доработок мутант стал единственным, кто мог без ущерба для дела управлять новыми летательными аппаратами. В самом конце войны была создана эскадрилья «летающих тарелок», но она так и не участвовала в боевых операциях. Зато появились НЛО. Вскоре одна из «тарелок» потерпела аварию и попала в руки американцев. Те, спрятав обломки на военно-воздушной базе Эдвардса, довольно долго изучали аппарат и никак не могли понять, каким образом конструкция с подозрительно «земной» технологией смогла преодолеть космическое пространство. Американцы с удовольствием приписали бы «тарелку» русским, если бы не странные «внеземные» существа, пилотировавшие ее. Их мутация была столь впечатляющей и необратимой, что мысль о «советском происхождении» сама по себе казалась такой же нереальной, как и сами пилоты.

В конце концов, создатели НЛО, оставшиеся после краха Третьего Рейха без финансирования[17], решили первыми приоткрыть американцам завесу тайны, не открывая, естественно, «дорогу» в параллельный мир, из которого этот НЛО пришел.

Представители власти с должным вниманием отнеслись к теории «летающих тарелок», тем более что все чаще начали поступать сообщения о действительных фактах проявления внеземной разумной воли. С одной стороны, это стало опасно, так как посещение Земли представителями высших цивилизаций могло подорвать основы властных структур, разрушить политические, религиозные и экономические институты и ввергнуть человеческую цивилизацию в анархию. С другой стороны, строго дозированный запуск информации об НЛО в средства массовой информации был выгоден сильным мира сего. НЛО служил надежной ширмой, за которой правительство проводило опыты над людьми. Ведь человек, похищенный инопланетянами и затем выпущенный на свободу под негласное наблюдение, вряд ли обратится в полицию, испугавшись насмешек или «психушки». Кроме того, и это главное, на все сто процентов срабатывал многократно испытанный прием – формирование образа врага. Причем в отличие от призрачного коммунизма образ НЛО оказался наиболее выразителен и являл собой образ врага ВСЕХ народов.

Мастерски манипулируя подлинными документами и фальшивками, властители изощренно промывали мозги, формируя в сознании людей мифологический фон, искажающий восприятие окружающей реальности. Дураками, равно как и бедными, легче управлять, а бедными дураками и подавно. Кроме сильных мира сего истинной информацией владели и руководители «Черного орла», входящие к тому же в Международный Координационный Совет[18], что определенно ставило их в один ряд с правителями и заставляло американцев считаться с ними…

…Профессор фон Штайн сидел в углу лаборатории на вращающемся кресле, склонившись над толстой ученической тетрадью. Он быстро пролистывал страницы, стараясь ухватить всю картину в целом, комбинировал различные разделы и выкладки русского коллеги по тем или иным вопросам, но уловить ту изюминку, на чем, собственно, и держался секрет разработки Никифорова, пока не удавалось. На первый взгляд, казалось бы, все было просто и понятно, но это в отдельных фрагментах работы. А чтобы соединить эти фрагменты в стройную логическую цепочку, способную раскрыть весь механизм производства и действия данного вещества, необходим был пароль, который знал только его создатель.

Правда, были еще два человека, кто мог бы пролить свет на решение столь трудной задачи. Но коллеги профессора Никифорова – Бережная и Саржев – находились в Советском Союзе, и пытаться вытащить их оттуда было слишком сложно, хотя и возможно, так как «железный занавес» предназначался только для простых смертных.

Фон Штайн аккуратно отодвинул от себя тетрадь и прикрыл уставшие от напряжения глаза. Как и у большинства ученых, почерк Никифорова был неразборчивым. Несколько минут профессор сидел неподвижно, затем быстро встал с кресла и покинул лабораторию. Он и не надеялся, что в первый же день разберется с записями в дневнике. На это нужно время, а его всегда так не хватает.

В этом году фон Штайну-Дорожкину исполнился шестьдесят один год. Больше половины жизни он провел в стенах этого бункера, пытаясь осуществить свою идею. Это уже стало патологией, одной из форм шизофрении. Он уже не задавался вопросами: зачем ему это все надо, для чего он живет и творит, какие великие цели преследует? С фанатичным остервенением он шел к финишу, прекрасно сознавая, что там, за финишной чертой, его ждет кромешная тьма, НИЧТО.

Кроме оставшихся в России жены и ребенка, другой семьи у профессора не было. Да ему это было и не нужно. Он и весть о трагической гибели сына принял с философским равнодушием, лишь разведя руками: на все воля Божья. Но и в Бога фон Штайн не верил, разве что в дьявола.

Впрочем, профессору не сочли нужным сообщить, что убившим его сына «богом» были вовсе не русские спецслужбы, а родной «Черный орел». Фон Штайн пока ничего не знал о коварстве своих коллег и продолжал трудиться на благо национал-социализма…


Моторная лодка быстро шла вниз по устью реки, разгребая носом мутную воду. У руля стоял крепкий рослый негр. Он что-то напевал под нос и не обращал внимания на трех европейцев, сидевших на дне его лодки. Ему слишком хорошо заплатили, чтобы он мог со спокойной совестью не совать нос куда не следует и при этом радоваться жизни.

Европейцами были три боевых офицера спецназа ГРУ – единственные, кто остался жив после бомбометания «мигов». Среди счастливчиков оказался и сам подполковник Самойлов. Он вообще не получил ни одной царапины, тогда как его офицеры были буквально изрезаны осколками гранат и камней, продырявлены пулями, раздавлены рухнувшими скалами и обожжены пламенем. Троих смертельно раненных офицеров пришлось зачистить на месте. С оставшимися двумя, практически уже недееспособными бойцами, Самойлов вышел к ближайшей точке экс-фильтрации, буквально вытащив товарищей на своих плечах.

Теперь они плыли по реке Замбези к Мозамбикскому проливу. Этот путь был очень долгим, но это был путь к дому…

20

17 июля 1978 года, на 61-м году жизни скоропостижно скончался член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР, Герой Социалистического Труда Федор Давыдович Кулаков.

Смерть вырвала из наших рядов видного деятеля Коммунистической партии и Советского государства. На всех постах, куда направляла его коммунистическая партия, Ф. Д. Кулаков со свойственными ему большой энергией и настойчивостью верно служил нашей Родине, великому делу Ленина.

Ф. Д. Кулакова отличали высокие партийные качества, требовательность и принципиальность, скромность и чуткое отношение к людям. Своим самоотверженным трудом и замечательными личными достоинствами он снискал глубокое уважение в партии и народе.

Медицинское заключение о болезни и причине смерти Ф. Д. Кулакова – члена Политбюро ЦК КПСС, секретаря ЦК КПСС.

Кулаков Федор Давыдович, 1918 года рождения, в 1968 году перенес операцию – резекцию желудка. Кроме того, Ф. Д. Кулаков страдал атеросклерозом коронарных артерий, атеросклеротическим кардиосклерозом, хронической пневмонией.

В ночь с 16 на 17 июля развилась острая сердечная недостаточность с внезапной остановкой сердца. При патологоанатомическом исследовании диагноз полностью подтвердился.

Начальник четвертого Главного управления при МЗ СССР, академик АМН СССР, профессор Е. И. Чазов…


Для простых советских людей это лето мало чем отличалось от предыдущих, разве что непривычной жарой. Жизнь текла размеренно, спокойно, не предвещая в обозримом будущем каких-либо перемен. Короче говоря, лето было обычное и, казалось бы, ничем не примечательное, если бы…

Одним из важных его событий стала непонятная, а точнее, таинственная смерть секретаря ЦК, члена Политбюро ЦК КПСС Федора Давидовича Кулакова. И не известно, как повернулась бы история нашей страны, если б не эта трагическая смерть…

Многие политики у нас и за рубежом уже видели Кулакова в кресле генсека. Но предсказаниям не суждено было сбыться. В ночь с 16 на 17 июля Федор Давидович Кулаков, как сообщило ТАСС, «скончался от острой сердечной недостаточности с внезапной остановкой сердца». Короче говоря, обычный в подобных ситуациях диагноз. Правда, Кулаков до последней минуты был здоров как бык, не знал, что такое головная боль или легкая простуда, и был неисправимым оптимистом. Но последнее не помешало КГБ распространить слухи, что крестьянский сын Федька Кулаков после неудачной попытки захватить трон перерезал себе вены. А первое не помешало светилам советской медицины вынести заключение о естественной смерти видного политического деятеля Ф. Д. Кулакова.

Умер Кулаков вскоре после кончины его друга – академика Агапитова. Но в глаза бросается один примечательный факт. Некролог, посвященный академику, был помещен на первой полосе «Правды», а Кулакову – на второй странице, хотя он был и секретарем ЦК, и членом Политбюро, и, судя по стилю некролога, «уважаемым в партии и народе» человеком. И сами похороны прошли на удивление скромно, на них не сочли нужным присутствовать высшие соратники по партии, борьбе и работе.

Судьба решила то ли посмеяться над Федором Давыдовичем, то ли восстановить справедливость. На заре своей быстрой карьеры Кулаков был участником заговора против Хрущева, а теперь сам пал от руки заговорщиков. Чего только не бывает за стенами Кремля, кроме, пожалуй, правды и милосердия.

Совершенно секретно.

В одном экземпляре.

Генеральному секретарю Коммунистической партии

Советского Союза, Председателю Совета обороны

товарищу Брежневу Л. И. от Председателя Комитета г

осударственной безопасности Андропова Ю. В.

Докладываю.

С 1-го февраля 1975 г . по настоящее время Комитетом госбезопасности проводилась особо секретная операция «Вурдалак». Благодаря четкой работе задействованных в операции подразделений КГБ, были решены все поставленные перед ними задачи, а именно:

1. Выявлены и обезврежены предатели Родины из числа офицеров ГРУ: полковник Дорожкин А. Н. и его подручный-капитан Тюрин С. П. Также были привлечены к административной ответственности высшие офицеры Генерального штаба ВС, проявившие непростительную халатность в деле с вышеуказанными офицерами.

2. Установлены конкретные лица и их принадлежность к профашистской организации «Черный орел», завербовавшей вышеуказанных бывших офицеров ГРУ.

3. Выявлены и обезврежены предатели Родины из числа профессорского состава Академии наук СССР: ныне покойные академик Агапитов Д. В. и профессор Никифоров А. С, а также установлена связь вышепере численных граждан с ныне покойным членом Политбюро ЦК КПСС, секретарем ЦК КПСС Кулаковым Ф. Д.

4. Выявлен и завербован для работы на СССР агент ЦРУгражданин Соединенных Штатов Америки Джонатан Бэтфорд, до недавнего времени работавший в нашей стране под фамилией Богомолов С. Е.

5. Благодаря оперативным действиям сотрудников Главного управления КГБ возвращены секретные материалы, имеющие важное стратегическое значение для обороны нашего государства (тетрадь профессора Никифорова, изъятая из камеры хранения Ярославского вокзала во время проведения последней стадии операции «Вурдалак»).

6. Замена секретных материалов (тетрадь профессора Никифорова) на заранее подготовленную фальшивку, преследующая цель увести ученых, работающих на западный оборонный комплекс, а также связанных с вышеназванной профашистской организацией «Черный орел», от истинного направления в исследованиях в области этнического оружия, что, несомненно, повлечет за собой большую задержку во времени и отставании Запада от Советского Союза, а значит, обеспечит гарантию мира и стабильности на нашей планете.

На основании вышеизложенного ходатайствую о награждении и присвоении внеочередных воинских званий следующим офицерам КГБ…


Кулаков был мертв. Еще предстояла автомобильная катастрофа с Петром Машеровым, закончившаяся для него летальным исходом. А также ленинградская операция «Обеденный сервиз Екатерины», оказавшаяся для Григория Романова не такой плачевной, как для белорусского товарища.

Через неделю после похорон Кулакова полковник Орлов пришивал к своему мундиру генеральские погоны.

А за неделю до этого, почти сразу после исчезновения Исламбека с «театра боевых действий», полковник Быков пришил к своему мундиру такие же новенькие генеральские погоны.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЗАГОВОР ЗОМБИ

1

Лето 1983 года, как и 1978-го, выдалось жарким во всех отношениях. По стране твердым уверенным шагом маршировал новый порядок. Перестали удивлять дневные облавы в кинотеатрах, ставившие целью выявить тунеядцев и «сачков». Вошли в привычку засады у пивных ларьков и в винных магазинах. Трясли трущобы и «малины», притоны и рынки, магазины и базы, заводы и фабрики, мелкие конторы и крупные организации, райкомы и горкомы. Короче, трясли всех от мала до велика, наводя порядок после брежневского бардака.

В большинстве своем простой народ это приветствовал. Он еще не знал, что такое свобода, но и то, что творилось при Брежневе, его уже не устраивало. Народ устал жить в застое, устал чего-то ждать в необозримом будущем. А тут перемены были налицо. В первые же месяцы правления Андропова на прилавках магазинов стали появляться «дефициты», и за них не нужно было переплачивать, утратил смысл блат. Ударили по пьянству, наркомании, тунеядству. Укрепилась дисциплина на всех уровнях социальной лестницы.

А что надо простому советскому гражданину? Спокойствие на день сегодняшний, вера в день завтрашний, полные прилавки в магазинах да твердые цены.

Многие еще помнили сталинское время, а те, кто не мог его помнить, знали по рассказам старших о «прекрасном времени чистоты и порядка» и успели уже соскучиться по твердой хозяйской руке.


* * *

Годы оказались не властны над доктором наук Еленой Николаевной Бережной. Она была потрясающе красива, и, как и пять лет назад, мужчины, и женатые, и холостые, сходили с ума от ее фигуры, стройных ножек, пышных рыжих волос, высокой груди и обезоруживающих доверчивых глаз.

За время, прошедшее после трагической смерти профессора Никифорова, Елена одинаково хорошо научилась как подчиняться сама, так и подчинять других. Она научилась быть сильной и слабой, мудрой и по-детски наивной.

В любви она всегда исповедовала свободные взгляды, однако никто из местных представителей сильного пола так и не завоевал ее сердца. Да и с замужеством у нее както не получалось.

…В лаборатории стояла полная тишина, и лишь изредка брякали колбы и пробирки в руках лаборанток. Затрещал телефон. Ассистентка сняла трубку:

– Елена Николаевна, вас…

Выслушав говорившего, Бережная направилась к выходу:

– Девочки, закончите без меня. Вызывают наверх. – И она ткнула пальцем вниз.

Секретарь директора с вежливой улыбкой открыла дверь:

– Проходите, пожалуйста, вас ждут.

Елена вошла в кабинет. Директор был не один: за столом напротив восседал человек в штатском, среднего телосложения, темноволосый, с красивыми чертами немного самодовольного лица.

Что-то в облике этого человека показалось ей очень знакомым, но Бережная не смогла вспомнить, где видела его раньше.

Между тем директор подошел к ней и представил:

– Краса и гордость нашего института – Елена Николаевна Бережная. А это товарищ из Комитета государственной безопасности.

Товарищ встал и вежливо поклонился:

– Петр Александрович Саблин.

– Очень приятно, – кивнула она в ответ. – Чему обязана таким вниманием к моей скромной персоне?

Петр Александрович улыбнулся:

– Скромные нас не интересуют…

Он красноречиво посмотрел на директора и тот, якобы вспомнив о неотложном деле, извинился и вышел из кабинета. Бережная и Саблин сели за стол.

– Вы знаете, – начал Петр Александрович, – я, честно говоря, представлял вас несколько иначе и приятно удивлен, увидев такую обаятельную и красивую женщину. К сожалению, ум и красота очень редко уживаются в одном человеке, но вы – очаровательное исключение.

– Неужели в моем личном деле нет фотографии?

– Ну-у, – Саблин развел руками, – разве маленькая фотокарточка может дать истинное представление о женщине?

Елена улыбнулась

– У вас там, в КГБ, все такие галантные кавалеры?

– В присутствии такой женщины любой им станет. – Комитетчик еще раз вежливо поклонился.

– Простите, Петр Александрович, – неожиданно спросила Бережная, – не сочтите это за бестактность, но мы раньше нигде не встречались? Ваше лицо мне знакомо.

– Увы! – соврал Саблин. – Эту минуту я бы запомнил на всю жизнь. Ну что, начнем?

– Смотря что… – ответила Елена, едва заметно усмехнувшись. Несмотря на приятное начало разговор ее чем-то настораживал.

«Ах ты, кокетка! Жалко отпускать тебя из Москвы», – подумал Петр Александрович, а вслух произнес:

– Пока начнем лишь беседу, уважаемая Елена Николаевна. И прежде всего хочу вас предупредить, что независимо от принятого решения наш разговор должен остаться между нами.

– Не волнуйтесь, мне об этом говорят с тех пор, как я связалась с вами.

Комитетчик принял деловой вид и продолжил:

– Мы вас хорошо знаем. Знаем все разработки и высоко ценим ваш вклад в советскую науку. Вы единственная у нас в стране и за рубежом так далеко ушли в исследованиях данной области… Мы хотим предложить вам особую работу: сроки не ограничены, разработки – на ваше усмотрение, материалы любые и в любом количестве, по любому вашему запросу тут же будет даваться информация, как союзная, так и зарубежная. Лаборатория оснащена по последнему слову техники. Кроме того, двойная зарплата, а точнее, два оклада старшего лейтенанта Советской армии. Плюс полное гособеспечение. Проживать будете в Академгородке в однокомнатной квартире со всеми удобствами. Правда, объект закрытый и находится под Горьким, но московская прописка, квартира и машина у вас остаются.

Елена усмехнулась:

– Позвольте, во-первых, почему у меня будет офицерская зарплата? А во-вторых, я и так уже работаю на вас.

– На кашу Родину, – поправил Саблин. – В этом НИИ вы работаете не так продуктивно, как нам хотелось бы, но это не ваша вина. К тому же вы сами доложили руководству, что вам необходимы новые масштабы. Что же касается офицерского оклада, то вам, дорогая Елена Николаевна, придется на некоторое время надеть лейтенантскую форму. Это связано с местными особенностями.

– Ого, вы меня, кажется, заинтриговали.

Оба рассмеялись.

– Такая у меня работа. Я, конечно, не требую немедленного ответа. Подумайте хорошенько, взвесьте все «за» и «против», свои возможности, а завтра мы снова встретимся. Договорились?

– Договорились.

Выйдя от директора, Бережная прошла в оранжерею, углубилась в самый дальний и укромный уголок и, сев на скамеечку, задумалась.

Она жила одна. Отец умер от рака, когда ей было всего два года. Мать пережила отца на пять лет. Из Ленинграда маленькую Лену забрала к себе в Вологду бабка, у которой она и прожила вплоть до окончания школы.

Затем московский мединститут, работа на кафедре, аспирантура. Потом товарищи из Комитета госбезопасности предложили Лене новую тему в лаборатории профессора Никифорова, и с тех пор ее судьба нераздельно связана с этой всемогущей организацией…

Бережная прекрасно понимала, что разговор в кабинете директора – всего лишь формальность и наверху давно уже все решено. Конечно, можно отказаться, но что она при этом выиграет? После уговоров «по-хорошему» ее начнут зажимать, урезать финансирование и в конце концов отыщут уйму причин для сокращения отдела.

«Эти ребята не привыкли получать отказ, и, судя по тому, как они меня торопят, дело серьезное. Они все равно не отстанут. Раз уж назвалась в свое время груздем – полезай в кузов. Интересно, что за новые темы они хотят всучить? Меня от старых-то уже тошнит».

Неожиданно для себя Елена вспомнила, как вскоре после гибели Никифорова ее перевели из лаборатории Саржева в лабораторию профессора Озерова, вспомнила и свои первые впечатления от встречи. Она была готова к предстоящей работе чисто теоретически, но на практике все оказалось намного ужаснее.

Они тогда остались вдвоем в лаборатории, и Озеров, видя подавленное состояние новой сотрудницы, стал объяснять ей всю необходимость их работы. Он все понимал и боялся за Елену по-отечески, оберегая ее от необдуманных поступков.

– Я, конечно, тебя понимаю, – сказал профессор. – Но, поверь, это скоро пройдет. То, что мы здесь делаем, необходимо нашей стране. Пока все спокойно, всегда найдутся моралисты, кричащие во все горло о правах человека. Если случится что-нибудь страшное, понадобятся наши знания, и если мы не сможем их дать – люди спросят именно с нас, потративших на исследования народные деньги. Никто тогда не вспомнит про мораль, а самые ярые моралисты возглавят возмущенную толпу.

Елена не могла согласиться с профессором.

Хотя он и приводил множество доводов в защиту исследований, но сам эти доводы принимал только умом. Сердце же восставало против варварства и жестокости, так как по натуре своей Озеров был против любого насилия, и если прибегал к нему, то лишь в исключительных случаях, когда ничего другого просто не оставалось. В душе он был полностью на стороне Бережной, но что он мог сделать? Озеров молчал, как молчали многие в этой стране, прекрасно понимая, что их голоса никто не услышит, кроме, пожалуй, всемогущего КГБ.

– Успокойся, дочка, – улыбнулся профессор. – Ты мне скажешь, что опыты над людьми запрещены и бесчеловечны, но у нас везде в той или иной степени они проводятся. Мы замечаем лишь единичные и лежащие на поверхности случаи, а как быть с менее заметными, когда задействованы десятки тысяч, миллионы людей? Почему их никто не замечает? Не потому ли, что они массовые? Учителя испытывают методики обучения на миллионах детей, калеча их души и будущее. Врачи испытывают и проверяют новые препараты на больных, лишь приблизительно представляя последствия. Ученые подкидывают идейки, от которых потом вымирают целые города или районы. Политики ввергают огромные страны и народы в такие ужасные испытания, по сравнению с которыми наша лаборатория – просто детская игрушка…

– Игорь Михайлович, не надо собственные грехи прикрывать чужими. Если все люди на Земле начнут творить зло, ссылаясь на то, что кто-то делает еще хуже, мы все погибнем, человечество погрязнет в жестокости, лжи, насилии, в собственной крови…

– Я с тобой совершенно согласен, но ты меня не правильно поняла. Я битый час пытаюсь объяснить тебе, что мы-то и являемся спасением человечества, ибо создаем противоядие от всей той заразы, что обрушилась на людей за последние сто лет.

– Да как вы не понимаете, – не унималась Елена, – что заботиться о человечестве надо созидая, а не уничтожая.

Профессор вскочил с кресла и заходил из угла в угол в сильном волнении.

– Это ты не можешь понять, что мы всего-навсего приводим справедливый приговор суда в исполнение и что наши подопытные – не простые люди, а страшные убийцы и насильники, которым и в аду места нет. Пускай хоть напоследок принесут пользу человечеству, раз уж принесли столько горя.

– Я вообще-то шла работать в институт, а не в камеру смертников.

– Человек рождается в муках, – продолжал Озеров, не обратив внимания на ее реплику. – Он всю жизнь несет этот крест, да и жизнь наша, как мне кажется, изначально запланирована на одни лишь испытания. Все мы – мученики и мучители – обречены вечно терзать друг друга физически или морально, и неизвестно еще, что лучше. Ты думаешь, такая лаборатория только у нас, а за бугром их нет? Да и у нас она не единственная. Есть еще несколько колоссальных по масштабу…

– Что вы имеете в виду?

Профессор не ответил. Лишь несколько лет спустя, бывая в командировках в Челябинске, на Новой Земле, в Семипалатинске, Лена поняла, о чем говорил Озеров. Она поняла, что это за колоссальные лаборатории, в тысячу раз большие по площади и количеству людей, вовлеченных в эти страшные опыты и виновных лишь в том, что испокон веков живут на земле, выбранной высокими дядями под испытательные полигоны.

Постепенно Елена осознала, что она лишь песчинка в этом бескрайнем океане насилия и жестокости, именуемом человеческой жизнью. Она смирилась с тем, что лаборатория нужна и своевременна. Ну а то, что в качестве подопытного материала использовались люди, так это не вина ученых.

Елена была продуктом советского воспитания, верила в незыблемость принципов коммунизма, в счастливое будущее, хотя и видела окружающую действительность. Но иногда она срывалась чисто по-женски, воспринимая все не умом, а сердцем, давая полную волю эмоциям. Тогда никакие уговоры, приказы, ласки не могли изменить ее решения. Часто она от этого страдала, но, оправившись, благодаря своему обаянию и сильному характеру снова брала верх над ситуацией.

И все-таки Система приручила ее, как приручила подавляющее большинство населения страны. Бережная твердо уяснила одну истину: плевать против ветра – себе дороже. Да и что она могла противопоставить холодному и беспощадному слову «НАДО» – любовь к ближнему, гуманизм и милосердие? Но почему-то об этих понятиях забывают, когда речь заходит о государственных интересах.

И лишь единственное, что хоть как-то успокаивало совесть Елены, – ее новая собственная тема, имеющая важное значение для практической медицины. Она знала, что материалы ее опытов помогают сохранить сотни человеческих жизней.


* * *

Елена сдала дела в лаборатории, и ее направили в пункт переподготовки. Там с ней проводили беседы об особенностях будущей работы, различными тестами проверяли психику, приверженность принципам коммунизма и общее состояние здоровья.

Кроме того, ей пришлось усиленно изучать Устав строевой службы ВС. Лене выдали форму лейтенанта связи, и когда, подшив ее по фигуре и донельзя укоротив юбку, она выходила на плац, офицеры штабелями падали к ее ногам. Мужественные сердца таяли от женского очарования, и сослуживцы долго еще вспоминали прелестные ножки и высокую грудь бравого лейтенанта.

2

Майор КГБ Дмитрий Николаевич Зотов вышел из столовой и неторопливо направился к штабу.

Было начало июня. Уже утром чувствовалось дыхание жаркого душного дня. Проклятые комары обнаглели вконец и ничего не боялись. Химическая война против них оказалась безуспешной, и спасала лишь обыкновенная марля. Все ходили потные, вялые, одуревшие от жары.

Работать не хотелось. Мысли майора были далеки от месячного отчета в Москву, воображение рисовало тихий пляж и симпатичную девушку. Но, вспомнив, какая гора макулатуры скопилась на рабочем столе, Зотов тихо чертыхнулся.

По натуре Дмитрий был человеком подвижным. Он ненавидел всю эту канцелярию и, откладывая ее на потом, огромным усилием воли заставлял себя сесть за стол. Но он не сетовал на судьбу и считал, что ему не так уж и не повезло в этой жизни. Бывает и хуже.

Он родился в январе сорок пятого, через месяц потерял отца, а через два года – и мать, которая случайно подорвалась на мине. Как многие его сверстники, вырос в детдоме. После десятилетки отслужил в армии, попал в «Особый отдел» КГБ и закончил институт Военной контрразведки КГБ города Новосибирска.

Будучи курсантом, Зотов грезил о погонях, схватках с невидимым противником, но судьба, а точнее, начальство распорядилось по-другому. После окончания института его направили на стажировку, а затем на работу в «почтовый ящик». Через пять лет безупречной службы Дмитрия перебросили под Арзамас на радиоточку правительственной связи. Синие погоны пришлось сменить на черные, и для всех майор Зотов стал связистом. И лишь посвященные знали, что и радиоточка, и жилой городок, и расположившийся неподалеку небольшой заводик по производству химической продукции для народного хозяйства, и лагерь особого режима – все это камуфляж для подземного объекта, сверхсекретной лаборатории Комитета госбезопасности, которая значилась как в/ч 42127.

Сначала Дмитрию назначение понравилось: тихо, спокойно, двойной оклад, подчиненных не так много по сравнению с предыдущей работой. Но, вникнув в особенности научной деятельности некоторых лабораторий, Зотов был неприятно удивлен опытами, которые проводились под его неусыпным оком. Он не был наивным или слишком добрым и тем не менее не мог относиться ко многому из того, что узнал, без отвращения. Но служба есть служба, ее не выбирают, во всяком случае, простые смертные, и так как у майора не было покровителей наверху, он смиренно тащил свою лямку.

В скором времени служба превратилась в рутину и надоела до чертиков. Новых людей присылали крайне редко, периодические проверки бдительности личного состава проводились два раза в месяц и, постепенно набив оскомину, стали формальными. Чаще всего его можно было встретить либо в спортзале, либо в библиотеке, либо на стрельбище. Рыбалку Зотов терпеть не мог, так как не видел смысла в бесцельном созерцании поплавка и считал это занятие пустой тратой времени.

Семьи у Дмитрия не было. С женщинами ему не везло, и не то чтобы майор был стеснительным, но почему-то постоянно попадались не те – не «настоящие».

«Внешние» враги Зотова не беспокоили, во всяком случае, за время его службы ни один иностранный агент не проник на объект и даже не попытался сделать это. Так что жизнь у майора была спокойной и обеспеченной.

Полгода назад его непосредственный начальник погиб в автомобильной катастрофе. Через три месяца пришел рапорт о повышении Зотова в должности.

То ли из-за соседства концлагеря, то ли вследствие изолированности окружающей местности рабочие и служащие стали называть объект Зоной. Естественно, это название нигде в документах не значилось, но закрепилось основательно.

Не успел Дмитрий Николаевич подойти к штабу, как ему навстречу выбежал дежурный по батальону:

– Товарищ майор, докладывает старший лейтенант Михеев. У нас ЧП! Найден труп офицера охраны. Труп изуродован до неузнаваемости, но, судя по уцелевшей нагрудной нашивке, это лейтенант Макарин. Старший дежурный ждет вас в «центральной».

Через несколько минут, захватив чемоданчик криминалиста, Зотов уже спускался в штабной подвал, где находился центральный вход в секретные лаборатории.

Ответив на приветствие охраны, он подошел к массивным стальным дверям. Набрав на небольшом пульте личный код, Зотов подождал, пока двери медленно откроются, и вошел внутрь.

Центральный пост, на котором он оказался, представлял собой большой зал со встроенными в обшивочную панель телевизорами по одной из стен. Под видеоконтролем находился центральный вход в лабораторию, которая имела четыре автономных блока, расположенных на четырех подземных уровнях. Телекамеры были также установлены над кодированными входами в блоки, грузовым и аварийным выходами, находящимися один – на мнимом химзаводе, другой – на не менее мнимой радиоточке. Кроме того, камеры стояли в хозяйственных отсеках каждого блока.

Посредине центрального поста возвышался пульт управления системой жизнеобеспечения, контролем и сигнализацией. Пульт, контролируемый главным компьютером, входил в единую компьютерную систему. Днем в «центральной» несли службу офицер охраны и два диспетчера. После рабочего дня оставался только офицер, имеющий прямую связь со старшим дежурным, чей пост был расположен в штабе, начальником Зоны, начальником Особого отдела и директором лаборатории.

Когда Зотов вошел, лейтенант, понимая всю серьезность ситуации, вытянулся в струнку.

– Докладывайте, – приказал майор, пролистывая журнал приема и сдачи дежурств.

– Я, как всегда, заступил на смену в восемь ноль-ноль, – начал лейтенант. – Макарина на посту не было, и я решил, что он вышел по нужде. Через пять минут, проверив ванную комнату и туалет, я забеспокоился. Сообщив старшему дежурному об исчезновении и получив разрешение осмотреть лабораторию, я обнаружил Макарина в четырнадцатом секторе. Заблокировав дверь, я тут же сообщил об этом.

– Ты заметил там что-нибудь необычное?

– Только то, что уже сказал. Труп лейтенанта и в двух метрах от него – мертвый «экземпляр».

– Сейчас без четверти девять. Почему сразу не сообщили мне?

– Извините, товарищ майор, но старший дежурный приказал сначала найти лейтенанта.

– Начальнику Зоны сообщили?

Никак нет. Товарищ полковник на рыбалке, и машина за ним только что ушла.

Зотов на мгновение задумался, а затем решительно направился к лифту.

– Кстати, – сказал он уже в дверях. – Насколько я понимаю, о случившемся знаем только мы, поэтому не стоит расширять этот круг без моего ведома. Опечатайте магнитофонную запись ночных разговоров и доставьте в мой кабинет.

– Есть!

Позвав старшего дежурного, Зотов спустился на второй этаж и подошел к третьему отсеку четырнадцатого сектора.

Когда отпечатки пальцев с кнопок кодового замка были сняты, майор набрал шифр. Дверь бесшумно открылась и, пропустив офицеров, тут же захлопнулась. Автоматически включился свет. Зотов и капитан оказались в начале длинного коридора, по одну сторону которого располагались одиночные камеры, похожие на тюремные, но с одной лишь разницей: стена с дверью, выходившая в коридор, была сделана из прозрачного пуленепробиваемого пластика, причем прозрачного только со стороны коридора.

В камерах находились люди, на первый взгляд ничем не отличавшиеся от обычных, и лишь неподвижные, мертвые глаза говорили об их неполноценности. Все жизнеобеспечение заключенных, включая подачу еды, было автоматическим, что полностью исключало какое-либо общение с людьми. Это были зомби, которых здесь именовали «экземплярами».

В коридоре стояла зловещая тишина, так как стены были совершенно звуконепроницаемы. Труп лейтенанта офицеры увидели сразу. Растерзанное тело лежало напротив шестой камеры и напоминало кровавое месиво. Голова находилась чуть в стороне, соединяясь с телом лишь частью шейных мышц, словно ее выкручивали из плеч, как лампочку из патрона. Грудная клетка и живот были разодраны, из-под лохмотьев одежды торчали обломки ребер, куски мяса и внутренностей. Кишки, скрученные в клубок, валялись рядом, как будто убийца специально вытягивал их, наматывая на руку, а затем просто бросил возле тела.

Зотов не привык к таким зрелищам, и тошнота непроизвольно подступила к горлу. Он сглотнул и продолжил осмотр.

Убийца с застывшим в предсмертной судороге звериным оскалом лежал в камере, вытянув вперед руки со скрюченными окровавленными пальцами…

Звонок прозвучал так неожиданно и громко, что майор невольно вздрогнул.

«Нервы, Дмитрий, нервы. Что-то последнее время совсем плохим стал», – подумал он, открывая дверь и впуская двух врачей.

– Мне нужен подробный отчет о причинах смерти обоих, – обратился Зотов к доктору Можейко.

Когда место происшествия было сфотографировано, а трупы упакованы и вынесены из отсека, Дмитрий, оставшись один, снова открыл свой чемоданчик. Достав необходимые инструменты, он снял отпечатки пальцев с кнопок кодового замка в камеру.

Минут через десять вернулся капитан.

– Геннадий Семенович, – сказал ему Зотов, – позаботьтесь о секретности. Представьте все как несчастный случай без лишних подробностей. А я еще тут поработаю.

Козырнув, капитан исчез за дверью. Зотов вернулся в пустую камеру и продолжил осмотр, ползая на четвереньках и разглядывая каждый сантиметр пола.

Наконец он выпрямил затекшую спину и сел на табурет. За время службы Дмитрий досконально изучил все особенности и всю подноготную вверенного ему объекта. Поэтому его не так-то просто было обвести вокруг пальца. Он чувствовал, что это вовсе не несчастный случай, и для начала решил четко уяснить, на чем именно основываются его подозрения.

Зотов знал, что хотя заключенный в шестой камере и относился к «экземплярам» второй категории, он не был просто бросовым материалом для серийных опытов, а принадлежал к числу программируемых роботов-убийц для спецзаданий. Они создавались в двух основных вариантах. У первого была индивидуальная программа на уничтожение определенного человека или объекта. Второй вариант – более сложный. «Экземпляр» носил общую программу на уничтожение, причем интегрированного характера. По сложившимся ситуациям, примерный перечень которых он получал, робот сам должен был выбрать жертву, но убрать ее мог, только получив определенный сигнал. Кроме того, в такие «экземпляры» закладывался вариант «Атака». Это была система специальных кодов и сигналов, по которым зомби должен был убить любого человека, находящегося в поле его зрения.

Для каждого «экземпляра» разрабатывали индивидуальный сигнал, если, конечно, роботов не объединяли, например в штурмовую группу. Приказ на уничтожение мог быть цифровым, музыкальным, речевым, передаваться на разных частотах в разных диапазонах. Закодированный сигнал записывали на специальную ленту и дублировали. Рабочий вариант отправляли в Москву, дубликат оставался в лаборатории, в секретном архиве. Доступ к архиву имели начальник Особого отдела и начальник Зоны. Так как зомби, убивший лейтенанта, был еще не полностью подготовлен и весь рабочий материал находился только в Зоне, утечка информации из Москвы исключалась. Но даже если ктото и завладел бы лентой, то без специальной аппаратуры, не зная кода, он вряд ли смог бы ею воспользоваться.

Кроме ведущего профессора Сергея Ивановича Мизина в подготовке «экземпляров» участвовала доктор наук Вера Александровна Куданова, а в подготовке «особых» роботов – профессор Андрей Митрофанович Черков.

«Ну что ж, – вздохнул Зотов, – если я докажу, что убийство не является несчастным случаем, мне останется лишь выяснить, кто из этой троицы или их ассистентов мог отдать зомби приказ уничтожить лейтенанта. Вот если бы еще узнать мотивы…»

Майор вытащил из кармана блокнот и, открыв его на чистой странице, написал: «Несчастный случай».

Подумав немного, он зачеркнул надпись и решил записывать все по порядку.


«План расследования

1. Почему лейтенант покинул пост:

а) увидел что-то необычное, угрожающее;

б) заметил нарушение инструкции;

в) имел свой интерес;

г) любопытство;

д) действовал по чьему-то приказу.

2. Почему не сообщил старшему дежурному:

а) не успел;

б) не смог: нарушение связи и т. д.;

в) если действовал по собственной инициативе или по приказу, то хотел остаться незамеченным.

3. Как смог проникнуть в отсек?».


Зотов оторвался от блокнота. «Элементарно. Третий отсек не относится ни к научным, ни к первой категории секретности, поэтому личный код лейтенанта, заложенный в память компьютера, давал право открыть дверь и второго блока, и третьего отсека, и соответственно шестой камеры».

Майор зачеркнул третий пункт и продолжил:


«4. Почему лейтенант открыл именно шестую камеру:

а) личный интерес;

б) приказ;

в) камера была открыта;

г) в ней происходило что-то необычное.

5. Почему зомби напал на Макарина:

а) получил сигнал;

б) повреждение в программе, до конца не подготовлен;

в) самозащита;

г) конфликт.

6. Кто мог отдать сигнал на уничтожение:

а) профессор Мизин;

б) профессор Черков;

в) доктор Куданова;

г) ассистенты и техник – всего четыре человека;

д) начальник Зоны полковник Набелин;

е) директор лаборатории профессор Седой;

ж) я сам;

з) случайные лица».


Правда, себя майор вычеркнул сразу, а над «случайными лицами» поставил знак вопроса. Дело в том, что научно-технический персонал и служащие могли входить только в свои блоки. Любую попытку проникнуть в соседний блок без разрешения старшего ответственного лица или без соответствующего запроса и допуска тут же пресекало блокирующее устройство. Сигнал шел на центральный пост, срабатывали звуковая и видеосигнализации, и нарушителя мгновенно засекали.

На памяти Зотова подобное произошло только один раз, полтора года назад. Как выяснила комиссия, это оказалось случайностью.

Что же касалось офицеров охраны, то они могли пройти в любой из четырех блоков лаборатории, но и на них распространялись некоторые табу. Офицеры имели право входить только в отсеки, камеры и служебные помещения второй категории. Для первой категории требовался специальный запрос.

В каждом блоке были свои отсеки первой категории. Туда могли попасть лишь научный и технический персонал данного блока, а также администрация Зоны, то есть начальник объекта, директор лаборатории, начальник Особого отдела и соответственно три их заместителя. В аварийных ситуациях раскладка зависела от происшествий, примерный перечень которых был заложен в компьютер.

Зотов оторвался от блокнота, покусывая кончик ручки.

«Составлю до конца список и отдам в вычислительный центр. Хотя я не очень люблю этих металлических монстров, но они иногда выдают удивительно правильные ответы».

Покончив с перечнем вопросов, Зотов набросал примерный план действий:

1. Доложить в Москву.

2. Осмотреть квартиру Макарина.

3. Получить заключение экспертизы.

4. Проверить алиби подозреваемых.

5. Проверить сигнализацию и систему безопасности.

6. Проверить главный компьютер.


«Ладно, пока все». Он сунул блокнот в карман, встал и, последний раз окинув взглядом камеру, вышел из отсека.

3

Покинув лабораторию, Зотов послал шифровку в Москву, своему непосредственному начальнику, генерал-майору Орлову, в которой сообщил о ЧП и принимаемых мерах. После этого, прихватив еще двух офицеров, пошел на квартиру Макарина.

Лейтенант был холостяком, как и многие на Зоне, но в его комнате было на удивление чисто. Порывшись в вещах, Зотов достал альбом с фотографиями. Детство, юность, родители, любимые девушки.

Одна фотография привлекла его внимание. На Зотова смотрела хитрая физиономия какого-то парня, и что-то очень знакомое показалось в его нагловато-веселом взгляде.

«Надо проверить, – подумал майор, закрывая альбом и кладя его в свой дипломат. – Ох, лейтенант, ну и подбросил ты нам всем пельмешку».

От Макарина Зотов направился к экспертам.

К полудню соизволил появиться начальник Зоны. Его кабинет находился на втором (последнем) этаже штабной коробки, построенной местными зодчими в стиле «параллелепипедного торчка постхрущевского псевдомодернизма».

Хозяин кабинета, вроде бы полковник связи, а в реалии – генерал-майор КГБ, Игорь Михайлович Набелин был человеком чрезвычайно осторожным. Узнав о случившемся, он тут же стал мучительно соображать, как бы перевести возможный гнев начальства на Зотова или Седого, а для верности – на обоих сразу. Но он понимал, что главный удар придется все-таки по его голове, и это обстоятельство приводило псевдополковника в бешенство. Зотова он встретил хмурым взглядом и шквалом обвинений в халатности, неумении наладить четкую работу и всех других смертных грехах. В конце речи Набелин все же сбавил обороты и сообщил, что обо всем вышесказанном он написал в рапорте начальству.

«Логично, – подумал Зотов, равнодушно наблюдая за полковником. – Как был козлом, так и остался. На него лучше не рассчитывать: этотзасранец скорее все испортит, чем поможет».

– Все это очень печально, – продолжал Набелин. – Но нам с вами надо подумать, как выпутаться с наименьшими потерями. Мне-то уже все равно, я почти пенсионер, а вот вы перспективный офицер. Губить свою карьеру из-за какого-то молокососа – это несерьезно. Вы меня понимаете?

– Так точно!

– Бросьте формальности, я с вами говорю сейчас как старший товарищ. Хотя я пока не знаю всех подробностей, но мне кажется, не стоит раздувать из всего этого мыльный пузырь, который, разорвавшись, накроет прежде всего вас как начальника Особого отдела.

Зотов молчал. Его спокойствие начинало бесить Набелина. Полковник усматривал в нем прямую угрозу для себя.

– В общем, так, – произнес Игорь Михайлович, – к восемнадцати ноль-ноль я жду вас с подробным отчетом. А сейчас в двух словах расскажите мне все, что удалось выяснить. Да и сядьте, Дмитрий Николаевич, сядьте. Не на приеме у министра.

Зотов послушно сел. Он рассказал полковнику о случившемся, о результатах экспертизы, о допросах подозреваемых и свидетелей. Заместитель майора и заместитель начальника Зоны находились в отпусках, поэтому Зотову пришлось практически в одиночку проделать всю работу. Он успел проверить алиби возможных соучастников убийства, разложив по минутам всю их деятельность начиная с обеда и кончая завтраком следующего дня. Он сопоставил записи в вахтенных журналах и записи компьютера. Также Зотов выяснил, что только у одного человека не было алиби, у Сергея Ивановича Мизина.

Профессор покинул лабораторию в девятнадцать пятьдесят, то есть перед самым ужином. После столовой он пошел прямо домой, лег спать и занимался этим приятным делом ровно до семи часов утра. Хотя этому и не было свидетелей, но презумпция невиновности не позволяла впрямую обвинить профессора.

– Вообще-то, основных подозреваемых у меня было трое: Мизин, Черков и Куданова, – продолжил Зотов.

– Почему?

– Лишь у них есть доступ к аппаратуре «Сигнал». Кроме того, только они знали код программируемого «экземпляра», а его шифр был известен только Мизину.

– А вы, а профессор Седой?

– Конечно, нет. Мы не имеем права знать индивидуальный шифр. Кроме того, робот был еще не готов, и его программа находилась в рабочем конвейере. Мы же частично с ней знакомимся только тогда, когда работа с «экземпляром» завершена, он проходит проверку, а его данные сдаются в архив.

– Да-да, все правильно. – Полковник закивал, вконец запутавшись во всех этих тонкостях. Он был всего лишь администратором, а не Шерлоком Холмсом.

– У профессора Черкова и доктора Кудановой алиби хоть и не железное, но, как говорится, обоюдное. В момент убийства они были на квартире у профессора.

Набелин удивленно поднял брови:

– Любовники?

– Нет. Профессору частенько по ночам приходят умные мысли, и он каждый раз приглашает к себе Веру Александровну. Это уже проверено.

– А как на это смотрит сама Куданова?

– Она не замужем и не возражает.

Полковник хмыкнул, поняв это, вероятно, по-своему.

– И что же нового наш профессор придумал в этот раз?

– Я пока еще не вникал, но что-то насчет амфибии.

– А-а, – разочарованно протянул Набелин, – за старое взялся. Не дает ему покоя наш «ихтиандр». – Он вынул из кармана платок и вытер потное лицо. – Значит, ты уверен, что смерть лейтенанта – не несчастный случай?

– Я склонен так думать.

– Да ты с ума сошел, голубчик! Жара что ли действует? Иди-ка на озеро, отдохни и не забудь, что я жду в шесть часов с рапортом.

Проводив взглядом майора, Набелин зло стукнул кулаком по столу. Он знал, что во время нештатных ситуаций Зотов ему не подчинялся и вправе был вести собственное расследование, согласуя свои действия непосредственно с Москвой.


* * *

Во втором своем докладе на Лубянку основной акцент Дмитрий сделал уже на фактах, открывшихся после проведения литерных мероприятий.

Ответ пришел через пятнадцать минут. Генерал сообщал, что руководство высылает для расследования дела заместителя куратора Зоны – полковника Саблина. До его прибытия Зотов должен был действовать согласно инструкции.

«Черт возьми, – рассуждал Дмитрий, – сюда бы спеца прислать, а не эту штабную крысу. Да и я ищейка еще та. А может, наверху не хотят, чтобы здесь что-то нашли?»

Посмотрев на часы, он прикинул, что пора наведаться к Семену.

Один из друзей Зотова был специалистом по программному обеспечению. Несмотря на то что ему едва перевалило за тридцать, сослуживцы называли его уважительно дядей Сеней. У парня было много замечательных качеств, одно из которых – умение молчать.

Когда Зотов вошел в машинный зал, дядя Сеня наблюдал за распечаткой отлаживаемой программы.

– Привет, старина, дело есть.

– Минуту. – Сеня поднял вверх указательный палец. Потом наконец оторвался от принтера и повернул голову к майору. – Я к твоим услугам.

– Пойдем покурим.

Они вышли из зала и скрылись от любопытных глаз в курительной комнате. Весть о гибели лейтенанта уже облетела всю Зону.

– Мне нужна твоя консультация, – начал Зотов, предлагая свою пачку сигарет. – Ты ведь у нас самый лучший специалист по ЭВМ.

Сеня закряхтел, поводил бровями и, все-таки не сдержавшись, снисходительно и самодовольно улыбнулся.

– Что ты скажешь, если я предположу, что в программу охраны объекта влез вражеский агент? – спросил Дмитрий.

Сеня рассмеялся, но, спохватившись, посерьезнел:

– Товарищ майор, это очередная проверка на вшивость?

– Ты же знаешь, что я не люблю, когда на вопрос отвечают вопросом.

– Извини, старик, но этого практически не может быть.

– Значит, все-таки возможно?

– При желании и соответствующем уме все можно сделать.

Зотов внимательно посмотрел на программиста:

– Хорошо, Сеня. Я задам тебе несколько вопросов, на которые нужно ответить, если не сразу, то в самое ближайшее время. И запомни – этот разговор должен остаться между нами.

Сеня утвердительно кивнул и выжидающе посмотрел на Дмитрия.

– Во-первых, – начал тот, – можно ли тайно изменить программу охраны объекта? Во-вторых, кто может это сделать в принципе и твои подозрения в частности? В-третьих, можно ли с минимальными затратами предотвратить последствия предполагаемого изменения в программе и не допустить подобного в будущем? Пока все.

Сеня усмехнулся:

– Пока – это слишком мягко сказано. Ты мне вот что скажи: твои вопросы основываются на определенных подозрениях или это обычная перестраховка в свете последних событий? Если первое, то я должен знать обо всем в мельчайших подробностях. Иначе мне не удастся ответить на твой главный вопрос.

– Я тебя понял и надеюсь на твое молчание.

– Ну-у… – Сеня развел руками, показывая, что об этом майор мог бы и не говорить.

– Ты уже в курсе, что сегодня утром во втором блоке нашли труп офицера. По данным экспертизы, его убил «экземпляр» из шестой камеры, и произошло это между часом и двумя часами ночи.

– Отсек с камерой второй категории?

– Да, – кивнул Дмитрий. – Экспертиза установила, что после совершения убийства «экземпляр» самоликвидировался – кровоизлияние в мозг. Никаких следов присутствия третьего лица не обнаружено.

– Ага, значит, один на один. А какого черта лейтенант поперся в отсек?

– «Экземпляр» оказался его школьным приятелем. Запрос в Москву на его личное дело я уже послал.

– Лейтенант сопротивлялся?

– Нет, даже кобуру с пистолетом открыть не успел. Следов борьбы не обнаружено. Нападение произошло внезапно.

– Гм-м. Ну а от меня-то ты чего хочешь?

– Я считаю, что лейтенант застукал кого-то в лаборатории, когда спустился в блок.

– Теперь понятно, к чему ты клонишь. – Сеня пожал плечами: – А почему ты думаешь, что Макарин увидел кого-то или что-то именно сегодня ночью, а допустим, не вчера вечером или днем?

– Вряд ли. Есть много других, более верных способов убрать лейтенанта. Я склонен к тому, что убийство произошло спонтанно и не готовилось заранее. У убийцы, я имею в виду того, кто послал сигнал роботу, не было времени для рассуждений.

– Факты?

– Посуди сам. «Экземпляр» действовал строго по программе: выбор жертвы, убийство, самоликвидация. Правда, Мизин говорит, что робот был еще не готов к работе и могли произойти различные сбои в программе, но тогда он бы и вел себя как-то иначе. К тому же вариант «Атака» был уже заложен в него.

– Ты видел эту программу?

– Она общая для всех. «Экземпляр» не относился к числу особых, и его программу составляли в Зоне. Не думаю, что ее подменили или закодировали именно на Макарина. Лейтенант у нас всего месяц и прибыл после того, как программа была отлажена. И последнее. Я говорил с нашими техниками. По моей просьбе они просмотрели графики и вычислили, что сегодня ночью потребление электроэнергии в лаборатории было выше нормы. Кратковременный всплеск нагрузки пришелся как раз на час тридцать ночи. Ребята дали мне примерный перечень агрегатов и аппаратуры, способной выдавать такие параметры, и в этот список вошла система «Сигнал».

Сеня вздохнул. Мысленно он уже представил себе объем работы, который ему предстояло проделать. Зотов вряд ли разрешит привлечь кого-то в помощь. Хорошо хоть ему, Сене, он доверяет.

– Я не верю в случайности, – продолжал Дмитрий. – Спинным мозгом чувствую, что за этим что-то скрывается.

– Спинной мозг – это серьезно, – согласился Сеня. – С ним лучше не спорить. – Он достал свои сигареты и закурил. – Значит, одна из твоих версий заключается в том, что кто-то тайно проник в операционную систему компьютера и сделал нелегальную вставку в программу охраны объекта.

– Да, иначе неизвестный не смог бы незаметно попасть в лабораторию.

– А как же дежурные офицеры, спали, что ли?

– А как насчет шахты для спецотходов?

Сеня щелкнул языком. Он понял, что хотел сказать Зотов.

– Ты мне доверяешь? – спросил программист.

Дмитрий удивленно посмотрел на него:

– Естественно, иначе не завел бы с тобой этот разговор.

– Я это к тому, что последнюю охранную программу составлял я сам.

– Знаю.

Зотов улыбнулся. Этот парень нравился Дмитрию. С первого дня знакомства они прониклись друг к другу взаимным уважением и доверием и постоянно чувствовали потребность в общении.

– Понимаешь, старик, – произнес Сеня после не которых раздумий. – В нашей системе все строго регламентировано. Например, программы второй и третьей степени секретности не могут обращаться к информации первой категории. Любая попытка что-то дополнить, изменить или стереть блокируется операционной системой. При этом срабатывает сигнализация, идет соответствующая запись в память компьютера, которая подвергается периодическим проверкам.

– Это я знаю.

– Ты также должен знать, что программы охраны и жизнеобеспечения объекта обособлены. Практически в них невозможно влезть из нашей компьютерной сети – сработает блокировка. Защита этих программ многоступенчатая, и я сейчас, честно говоря, не могу представить, каким образом это можно сделать. Но даже если и была сделана вставка, то, скорее всего, компьютер стер ее, не оставив и следа. Хотя, – Сеня заметно воодушевился, – мы знаем примерное «место удара» и точное время одной из вставок. Если сравнить оригиналы записей с рабочей копией, то можно найти несоответствие, ведь все важнейшие массивы данных и программ дублируются.

– Вот это ты сейчас и сделаешь. Разрешение на вход в архив я тебе выдам. Кроме того, необходимо проверить систему программного обеспечения и систему обеспечения безопасности, сделать ревизию допуска к информационной базе…

– Постой-постой. – Сеня умоляюще посмотрел на Дмитрия. – Может быть, ты это поручишь ребятам из отдела безопасности? Мне и так придется перевернуть всю операционную систему. К тому же, мне кажется, я догадался, какую комбинацию сделал неизвестный.

– Ну!

– Потом скажу, когда проверю. Но если я прав, то это старый трюк. Вот только как он смог его провернуть?

– Хорошо, а для начала, не в службу, а в дружбу запусти это в свой компьютер.

Майор передал Сене листок бумаги. Тот быстро пробежал его глазами и улыбнулся:

– Заскочи в конце дня. Мне это тоже интересно.

Они ударили по рукам и разошлись.


* * *

В пять вечера Зотов снова появился в вычислительном центре. По уже имеющимся у него данным и пока еще открытым вопросам Сеня составил программу с несколькими вариантами ответов.

Решения не пришлось долго ждать. На дисплее появилось всего два слова: «УБИЙСТВО. МИЗИН».

За спиной Дмитрия послышались легкие шаги. Он резко обернулся и увидел проходившую мимо Куданову. Видела Вера Александровна надпись на дисплее или нет, майор не понял.

– Она давно тут? – спросил он у Сени.

– Появилась с запросом на новую программу сразу после твоего ухода. Видимо, сейчас пришла за распечаткой первого варианта. Но ведь у нее, кажется, алиби.

– Просто я не хочу, чтобы по Зоне ходили слухи.

Сеня улыбнулся:

– Вера Александровна создает впечатление весьма положительное: умна, скромна, не болтлива…

– Тем не менее…


* * *

После ужина Дмитрий пошел на озеро, решив, что совет Набелина не так уж и плох. Сидеть в душной квартире было хуже пытки.

Подойдя к озеру, Зотов сел на скамеечку, стоящую возле самой воды. Красота окружающей его природы создавала решительный контраст с мрачными мыслями, засевшими острым клином в голове. От этого несоответствия становилось неуютно.

– Итак, – прошептал Дмитрий, – расчет компьютера совпадает с моим. Значит, надо обратить внимание на Мизина.

Сергею Ивановичу Мизину было тридцать восемь лет. Высокий брюнет с красивым лицом и выразительными глазами, он больше напоминал киноартиста, нежели профессора. Именно Мизин загружал в «экземпляры» спецпрограммы, используя для этого лично им разработанный самый совершенный в мире метод экспертных оценок.

Рабочий материал поступал к профессору по двум каналам. Для диверсионных и террористических акций к нему присылали специально подготовленных, прошедших тщательный отбор офицеров из бригад спецназа. На языке Зоны они назывались «экземплярами» первой категории. Это и так уже были безжалостные машины для убийства, но для большей надежности их обрабатывали с помощью аппаратуры Мизина. Второй канал – лагеря особого режима, в частности, соседний с объектом, а также «психушки». «Экземпляры» второй категории были бросовым материалом для экспериментов и серийных опытов. Иногда из уголовников создавали специальные команды для особых заданий.

Но не все программы составлялись непосредственно в Зоне. Большинство из них присылали из Москвы, и группе Мизина нужно было лишь загрузить их в сознание людей. Затем зомби направляли в Крым на спецполигон КГБ. Там они проходили окончательную проверку перед засылкой на задание.

Зотов понимал, что Мизин – лишь первый раунд схватки. За профессором должны были стоять куда более могущественные силы, но вот какие – это вопрос вопросов.

«А может, я действительно от жары совсем свихнулся?» – подумал Дмитрий.

Майор знал, что в таких случаях простых убийств не бывает. Есть лишь недобросовестные или тупые следователи, которые все упрощают, чтобы поскорее отчитаться перед начальством и закрыть дело.

Зотов не мог себе четко объяснить, что в первую минуту его так насторожило. Его интуиция, еще ни разу не подводившая, на чем-то основывалась, на каком-то незаметном факте, еще не осознанном умом. В сотый раз вспоминая в мельчайших подробностях все увиденное, майор мучительно думал, что же это был за факт.

Неожиданно Дмитрий вспомнил свои собственные слова, сказанные Сене: «Есть много других, более верных способов убрать лейтенанта».

«Действительно, – думал он, покусывая сорванную травинку. – Почему бы убийце просто не оглушить Макарина, сунуть ему в рот ампулу с наркотиком, а затем с помощью гипноза немножечко притупить память? Никто бы не понял, а если уж убийца не был уверен в надежности гипноза, то мог бы через день или два, достаточно подготовившись и все продумав, спокойно убрать опасного свидетеля. Почему убийца не пошел по простому пути, а выбрал вариант, притекающий внимание и потому опасный? Хотя еще неизвестно, что проще: убить с помощью „экземпляра“ или ломать голову, как подстроить несчастный случай?»

Зотов пришел к выводу, что преступник, видимо, не смог оглушить Макарина по двум возможным причинам: во-первых, из-за разницы в силе; во-вторых, Макарин мог быть начеку и держаться от убийцы на приличном расстоянии. Если взять основного подозреваемого Мизина, то эти варианты не подходили, так как профессор был физически крепок и даже участвовал в общевойсковых соревнованиях по восточным единоборствам. Тут скорее бы подошли доктор Куданова или хлипкий Черков.

«Итак, – продолжал рассуждать Зотов, – лейтенант решил навестить друга. Спустившись в лабораторию, но еще не войдя в отсек с „экземплярами“, он кого-то увидел. Он крайне удивился и испугался. Удивило его то, что в пустой лаборатории он наткнулся на сотрудника, а испугался он оттого, что сам серьезно нарушил инструкцию. Преступник, судя по всему, убедил лейтенанта, что либо Макарин, либо компьютер ошиблись. Ему ни в коем случае нельзя было допустить Макарина до „центральной“. Видя, что лейтенант напуган не меньше его самого, убийца решил пойти ва-банк. Он пообещал Макарину сохранить тайну и позволил встретиться с другом. В тот момент, когда лейтенант открыл камеру, убийца прошел в аппаратную и включил сигнал на уничтожение. Так как у данного „экземпляра“ сигнал „Атака“ был речевым, достаточно было включить внутреннюю связь с камерами и произнести кодовые слова. Голос в динамике на мгновение отвлек лейтенанта, а зомби, получив команду, спокойно выполнил приказ. Но тогда зачем нужна была аппаратура „Сигнал“? Если исходить из того, что преступником был Мизин, тогда или Мизин забыл команду и включил аппаратуру, чтобы вспомнить, или это был не Мизин…»

Рассуждения завели Зотова в тупик. Зомби-убийца на данном этапе подготовки находился в подчинении только Мизина, и только профессор знал его код. Поэтому Сергею Ивановичу незачем было включать аппаратуру «Сигнал», чтобы выяснить ключевую фразу. Конечно, профессор мог включить аппаратуру специально, чтобы направить следствие по ложному следу. Но это также было маловероятно. Кроме того, Мака-рин появился в четырнадцатом секторе на одиннадцать минут тридцать восемь секунд раньше кратковременного всплеска нагрузки. Если Мизин не пользовался «Сигналом», тогда что он мог включать на такой короткий срок и для каких целей? А если это все-таки был не Мизин, тогда – кто?

Зотов пожалел, что у него нет под рукой надежного экстрасенса, так как все имеющиеся в Зоне «волшебники и маги» работали во втором блоке. Это были все те же Мизин, Куданова и, частично, Черков.

4

Камуфляж Зоны был сработан на славу. Никому и в голову не приходило, что под жилгородком, от штаба до радиоточки в одну сторону и до химзавода в другую, глубоко под землей скрывается суперлаборатория КГБ.

Вряд ли кто мог догадаться, что заходящие каждое утро в штаб симпатичные прапорщицы, степенные капитаны и майоры – это профессора, доктора наук и ассистенты. Спустившись под землю и сменив мундир на белые халаты и спецодежду, они приступали к опытам, порою приводившим в трепет их самих.

Создатели лаборатории преследовали множество целей. Основные из них заключались в разработке химических, бактериологических и биофизических методов и препаратов, пригодных к тайному использованию для контроля над поведением человека. В идеале мечталось создать универсального человека-робота, супермозг, способный решать задачи, недоступные ни людям, ни компьютерам. Проводились исследования по биологии, физиологии и психологии человека, исследования по массовому воздействию на толпу. Один из психотерапевтов, впоследствии прославившийся своими телесериалами массового гипноза, участвовал в этих исследованиях. Через несколько лет после описываемых событий он сумел проверить свою теорию на миллионной зрительской аудитории. И установки он получал именно из Зоны.

Здесь проводились испытания психотронных генераторов, способных воздействовать как на отдельного человека, так и на толпу. Разрабатывались программы по использованию генераторов в парламентах, конгрессах, военных коллегиях потенциального противника. О народе тоже не забывали. Создавались различные программы для подавления толпы, для нагнетания напряженности, для взрыва психической энергии и необдуманных действий.

Нельзя сказать, что сама идея тайного контроля над мозгом человека была продуктом именно двадцатого века. Подобные поиски велись в разные времена и в разных странах. В России они начались еще в царские времена и курировались контрразведкой Генерального штаба. Этому серьезному департаменту необходимы были новые надежные методы допросов пойманных вражеских агентов. Физические пытки зачастую оказывались непродуктивными: арестованные умирали, унося с собой в могилу ценные сведения, так и не успев поделиться знаниями с господами из следственного отдела. Первые исследования основывались, главным образом, на использовании наркотических веществ.

Октябрьская революция приостановила эти изыскания, правда, ненадолго. К двадцать второму году умные головы начали понимать, что теория о всесильности воспитания и перевоспитания человека, мягко говоря, не срабатывает. Необходимы были иные, более надежные способы создания нового человека, который служил бы идеальным винтиком в машине тоталитарного государства.

Начался новый виток научных разработок. Архив спецслужбы достался в наследство ЧК в целости и сохранности. Поначалу работа шла медленно и не приносила ощутимых результатов. Сказывались законодательные ограничения, не хватало образованных и в то же время достаточно идейных для такой работы кадров. Почти не было подопытного материала.

Положение в корне изменилось к тридцать девятому году, когда благодаря постоянным заботам Берии – крестного отца институтов-зон – в лабораторию Мозга, расположенную к тому времени в лагере особого режима, поступили кадры из числа репрессированных. Они готовы были изобрести хоть вечный двигатель, лишь бы не попасть на лесоповал.

Во время войны лаборатория работала с особой нагрузкой. Количество исследуемых тем увеличилось в несколько раз. Кроме того, с победой Советской Армии появилась надежда почерпнуть что-то новое из документов немецких и японских лабораторий смерти. Но оказалось, что мы не только не отстаем от поверженного противника, но по некоторым вопросам даже ушли вперед.

После смерти Сталина и Берии исследования, естественно, не закончились.

В семидесятые годы встал вопрос о создании новой лаборатории с отдельным «опытным производством».

После долгих дебатов в шестьдесят восьмом году рядом с одним из бесчисленных закрытых номерных городков «арзамасского куста» начали строить единый центр. Вся арзамасская зона была закрыта и находилась под контролем, под боком располагалась сырьевая база – Дзержинский химический гигант и Арзамасский ядерный комплекс. Зеки, работавшие на вредных производствах, были дешевым подопытным материалом. Зона органично вписалась в данную местность, не привлекая особого внимания.

Через пять лет объект уже работал на полную мощность и выпустил «первенца» – человека-робота.

Подобные исследования проводились и в других странах. В США, например, с пятьдесят третьего по семьдесят третий год шла операция ЦРУ по разработке химических и биологических препаратов, именуемая «МК-ультра». Операция была рассекречена и наделала много шума на Западе. Особенно отличился Национальный институт душевного здоровья на базе Научно-исследовательского центра по изучению наркотиков в Кенсингтоне, штат Кентукки. Там широко использовали препараты, вызывающие галлюцинации, наркотик ЛСД и т. д. В то же время серьезные наблюдатели отмечали, что на поверхность всплыла лишь вершина айсберга.

Советскому Союзу в смысле рассекречивания повезло больше, и не потому, что программы были менее масштабными. Просто сказались преимущества закрытого общества и государственного контроля над информацией.

5

Вертолет мягко опустился на бетонную площадку. Немного одуревшие от вибрации и гула пассажиры один за другим неуверенно сходили по трапу. Прибывших было трое: полковник Саблин, доктор Бережная и ассистент Еремеева. Их встречали начальник Зоны и начальник Особого отдела.

Пока солдаты возились с багажом, вся компания разместилась в «рафике». За руль сел Зотов. Успев с каждым познакомиться еще на посадочной площадке, он сразу приступил к делу:

– Прежде чем вы вольетесь в наш дружный коллектив, я обязан провести с вами небольшой инструктаж, хотя вас уже должны были ввести в курс дела на пункте переподготовки. Тем не менее мы должны соблюдать все формальности.

– Это касается только вас, милые дамы, – вставил Набелин.

По дороге к городку майор напомнил новичкам о некоторых особенностях жизни в Зоне. Прибыв на место, они разделились: Набелин с женщинами прошел в свой кабинет, а Зотов повел Саблина в гостиницу.

Когда вошли в номер, Саблин, задвинув чемодан под кровать, подошел к столу, налил воды из графина, предварительно осведомившись о ее свежести, и залпом осушил стакан.

– Наконец снова живу, – выдохнул полковник, растянувшись в кресле. – Не могу летать, а тут сразу с самолета на вертолет. Я после этих полетов, как с похмелья – бочку воды могу выпить. – Он неожиданно улыбнулся: – Ну, как у вас дела?

Зотов одарил его ответной улыбкой, прекрасно зная, что коллега не так прост, как это может показаться с первого взгляда. За время службы Дмитрий встречался с Саблиным два раза и успел составить о нем собственное мнение.

Петр Александрович был штабным работником. Умный и хитрый, он на первый взгляд казался ревностным служакой. Его служебная карьера напоминала лестницу, круто уходящую вверх. Женщины и начальство любили его, так как он всегда знал, что им надо, и умел это преподнести в нужной для себя форме. Еще в Москве, прочитав копию доклада майора Зотова, полковник ничуть не удивился, ибо знал, что с этим объектом надо быть начеку. Он вылетел из Москвы, получив письменный приказ расследовать убийство максимум за три дня и устное распоряжение – не поднимать много шума.

– Отдыхайте, Петр Александрович. Я зайду за вами без четверти восемь, – сказал Зотов, пытаясь перенести дела на потом.

– Нет-нет, – замахал руками Саблин. – Мне нужно всего пятнадцать минут, чтобы побриться и принять душ. После этого мы поговорим. А пока посмотрите вот это…

Он открыл дипломат и, вытащив отпечатанный лист бумаги, протянул его Зотову. Это была копия личного дела «экземпляра» из шестой камеры. В деле говорилось, что заключенный, убивший лейтенанта, был его школьным другом. После окончания десятилетки их дороги разошлись: Макарин поступил в школу КГБ, а Кудряшов, совершив несколько изощренных и жестоких убийств, был приговорен к высшей мере наказания.

Зотов вздохнул и сел на диван. Из ванной комнаты доносились кряхтение и фырканье полковника.

– Итак, Дмитрий Николаевич, – произнес Саблин, выйдя из ванной и кивком указывая на документ, – что вы на это скажете?

Майор пожал плечами:

– Это объясняет только то, зачем лейтенант поплелся в отсек и открыл дверь именно этой камеры.

– А по-моему, это объясняет и все остальное. Ваш лейтенант оказался слишком любопытным и недисциплинированным, а может, просто плохо проинструктированным, ведь он новичок в Зоне.

– Я не собираюсь снимать с себя ответственность и готов понести наказание, как положено…

– Ну-ну, не дуйся, – перебил его полковник, переходя на «ты». – Я приехал вовсе не для того, чтобы ругать тебя или топить перед начальством. В управлении тебя ценят и уважают и не хотят терять прекрасного работника. Меня прислали выявить ошибки, если таковые имеются, и разобраться, является ли происшествие несчастным случаем или за этим что-то скрывается. Хотя руководство считает это чистой случайностью.

Зотов понял намек и на «прекрасного работника», и на «выявление ошибок», и на «случайность», но покачал головой:

– Убийство не случайно.

Он отдавал себе отчет в том, что эти слова осложнят ему жизнь, но даже представить не мог, насколько.

– Гм-м, интересно. Слушаю тебя. – Полковник уселся в кресло и с усмешкой посмотрел на Дмитрия.

– Макарин, видимо, увидел школьного друга, когда того пересылали из лагеря в лабораторию. Спустившись в отсек, он открыл камеру и… О чем они говорили, что между ними произошло, почему Кудряшов зверски разделался с ним…

– Да все очень просто! – воскликнул Саблин. – Во-первых, «экземпляр» был не подготовлен, поэтому невозможно предугадать, что происходило в его мозгу. Во-вторых, в него закладывалась общая программа уничтожения. В-третьих, Кудряшов и без нашей подготовки был убийцей-садистом. Он некоторое время сидел в камере смертников и вдруг увидел перед собой охранника, вот и убил его. А если Кудряшов узнал приятеля, то у него могло возникнуть и чувство обиды, зависти, злости…

– Именно на такой ход мыслей и рассчитывал преступник, – перебил его Зотов.

– То есть…

Дмитрий передал ему папку с материалами расследования. Изучив ее, Саблин явно загрустил. Он понял, что дело начало принимать серьезный оборот.

– Ну хорошо, – произнес полковник. – А ты понимаешь, под чем сейчас подписываешься? Получается, что кто-то проник в лабораторию, наплевав на всю нашу хваленую сигнализацию, и пока она молчит, как будто специально для того и сделана, этот мерзавец занимается там бог знает чем. А ты, начальник Особого отдела, ни хрена не знаешь.

Саблин грозно нахмурился, закурил и отвернулся к окну, соображая, как теперь будет выкручиваться перед начальством.

– Кого ты подозреваешь? – спросил он после не которого молчания.

– Троих. Мизина, Черкова и Куданову.

– Черт возьми! Все – уважаемые ученые! Цвет советской науки! Сволочи…

Зотов сделал вид, что не услышал последней реплики, и улыбнулся:

– Офицеры охраны, как вы понимаете, исключаются, так как они не могут знать закодированного сигнала для управления зомби. У директора и начальника Зоны алиби. Седой до утра дулся в карты в теплой компании, а Набелин был на рыбалке и подъехал лишь к обеду. Оба наших зама в отпуске.

– Давай про интеллигенцию.

– Профессор Черков и доктор Куданова до трех часов ночи сидели на квартире у профессора…

– Любовью занимались?

Дмитрий хмыкнул, вспомнив недавний разговор с Набелиным:

– Нет, наукой.

– Хорошо, остался один Мизин.

– Судя по докладу на центральный пост, профессор ушел из лаборатории в девятнадцать пятьдесят, то есть примерно за пять часов до смерти лейтенанта. Задержка Мизина на работе не вызывает подозрения, так как год назад Седой ввел свободный график для научных работников. Он считает, что профессора, как поэта или музыканта, муза, то есть идея, может посетить в любое время дня и ночи. За графиком их работы никто не следит, судят лишь по конечным результатам.

– Это я знаю, как и то, что Седой – большой демократ. Распустил дармоедов.

Зотов пожал плечами:

– График проверить легко, что я периодически и делаю. Достаточно просмотреть записи в «центральной». О каждом входе в бункер и выходе из него дежурный офицер сообщает старшему дежурному. Данные автоматически заносятся в компьютер. Уничтожить или изменить их практически нельзя: эти сведения хранятся не только в машинной памяти, но и в сменном журнале. А его заполняет лично старший дежурный, который в конце смены передает журнал под роспись следующему дежурному.

– А что Мизин делал ночью, тоже неизвестно?

– Спал, как и все нормальные люди. Свидетелей нет.

– Значит, если верить всем показаниям, на момент убийства в блоке никого не было.

– Я уверен, что был. Лейтенант случайно увидел его и поплатился жизнью. Вот и мотив убийства. Нам остается установить, зачем неизвестный проник в лабораторию, и тогда мы сможем вычислить его. Мне кажется, все эти заморочки вертятся вокруг «экземпляров». Последняя партия относится к особым. Ее программу составляли в Москве, поэтому никто из наших не знает кода. Из всех вариантов я отобрал два. Первый: неизвестный или неизвестные пытаются расшифровать московскую программу. Для чего – это другой вопрос. Может быть, убийце уже удалось найти ключ. Второй вариант: неизвестному не нужна московская программа. Вместо нее он хочет запустить свою, тем более что контрольную проверку делают не у нас, а там, откуда присылают программу. Что с вами?..

Полковник блеснул глазами и закашлялся.

– Поперхнулся, – пояснил он, переведя дыхание. – От твоих бредовых идей.

– Надо сделать запрос заказчику, может быть, раз решат нам самим провести проверку.

– Вряд ли. Они скорее прикажут уничтожить всю команду. Хотя попробуем.

– При положительном ответе можно будет провести эксперимент на зондирование.

– Не понял?

– Потом объясню. Надо еще кое-что проверить.

Почему-то Зотов чувствовал, что не надо раскрывать полковнику все карты. Саблин как-то странно посмотрел на майора, но промолчал.

– Давай-ка выпьем по одной, – неожиданно предложил он, доставая из чемодана бутылку коньяка. – И прекрати «выкать», одно ведь дело делаем!

– Договорились.

Пропустив по рюмке, чекисты с наслаждением закурили.

– Послушай, – сказал Саблин, – но ведь увеличение нагрузки было кратковременным. Может быть, что-то где-то коротнуло или компьютер взбесился? Если бы кто-нибудь тайно работал в блоке, нагрузка была бы значительно больше и по силе, и по времени.

– Я думал об этом. Мне кажется, убийца не успел сделать то, зачем пришел. Доводить работу до конца после смерти лейтенанта он не рискнул. Он понимал, что в обычной ситуации никто из техников не обратил бы внимания на увеличение нагрузки, так как ночные опыты проводятся довольно часто. Но не сейчас. Завтра я дам команду, чтобы проверили все свободные от опытов ночные смены за последние полгода. Может, где-нибудь да всплывет слишком большое потребление электроэнергии. Хотя на месте убийцы я бы работал только тогда, когда в соседних блоках проводят опыты. Тогда вообще ничего нельзя определить. Стоп: А ведь в ночь убийства в четвертом блоке должны были проходить опыты, но их перенесли за два дня до этого. Значит, работа неизвестного была запрограммирована в компьютере еще раньше и изменить дату он не смог.

«Прав Сеня, – подумал майор. – Надо перевернуть всю операционную систему компьютера».

– Ты, пожалуй, прав, – вздохнул полковник.

– Чем больше я об этом думаю, – продолжал Зотов, – тем сильнее уверен, что убийцей может быть только одиночка. В этом случае остается один Мизин. Днем он, естественно, не мог проделывать свои штучки, так как мне сразу доложили бы. Поэтому профессор вынужден был выбрать ночь, но не учел двух случайностей: лейтенанта, который поперся к своему другу, и Черкова с его бредовыми идеями, обеспечившими алиби не только ему, но и Кудановой.

– И третье, – вставил полковник. – Отмену ночных опытов.

– Точно. А теперь я скажу еще кое-что. Как ты знаешь, лаборатория днем и ночью охраняется как в «центральной», так и на заводе и на «радиоточке». Чтобы проникнуть в бункер и воспользоваться личным кодом, необходимо сначала пройти охрану. Офицеры же в один голос утверждают, что в ту ночь никто не входил.

– А может, они спали?

– Не думаю. Но даже если и так, двери-то открываются изнутри. Чтобы попасть в вестибюль, необходимо разбудить дежурных. Дверь не вскрывали – я проверил. Я сейчас прорабатываю вариант с выходом в шахту для спецотходов. Мизин либо нашел способ блокировать сигнализацию шахты, либо влез в операционную систему и изменил время открытия и закрытия дверей. Если ты помнишь, работа шахты строго регламентирована.

– Когда ты проводил спецмероприятия по профилактике системы?

– По инструкции, в начале квартала. Кроме того, мои техники сейчас носятся по всей лаборатории – просматривают и прослушивают каждый сантиметр кабельных линий, электронной защиты и вообще все сети.

– Смотри, Зотов, документация у тебя должна быть в полном порядке, чтобы комар носа не подточил.

Майор тяжело вздохнул.

– Кстати, – спохватился полковник, – Мизина потрошили? Я имею в виду обыск.

– Конечно. Пока он на работе – у него дома, а ночью – в лаборатории. Ничего.

– А может, взять его? Одна ампула – и он мать родную заложит. Хотя без разрешения Москвы мы не можем этого сделать, а чтобы получить разрешение, нужны веские доводы. Замкнутый круг. Ты веришь в привидения?

– Так же, как и ты.

– Тогда нам надо придумать что-то очень хитрое, чтобы этот мерзавец как-то себя выдал.

– А тут и выдумывать не надо. Все удачно складывается.

Полковник открыл было рот, чтобы выразить свое удивление, но телефонный звонок перебил его.

– Зотов слушает… Сейчас иду. Извини, Петр Александрович, служба, – сказал майор, положив трубку. – Поговорим после. Перед ужином я к тебе зайду.

Полковник кивнул и плеснул себе еще коньяка.

Когда Зотов появился на пункте связи, телеграмма из Москвы была уже расшифрована. Дмитрий взял листок.


Совершенно секретно.

Начальнику Особого

отдела в/ч 42127

майору Зотову АД. Н.


ПРИКАЗЫВАЮ

Провести тщательное расследование убийства лейтенанта Макарина параллельно полковнику Саблину. Обо всех результатах докладывать мне лично. Посвящать в ход расследования полковника Саблина на ваше усмотрение.

Генерал-майор Орлов В. С.


Дмитрий еще раз пробежал глазами телеграмму и отдал для передачи в архив.

«Ничего не скажешь – вовремя! – думал он, возвращаясь к полковнику. – Еще немного, и я бы раскрыл ему свой план. Дело закручивается не на шутку. Не попасть бы меж двух огней. А то они „там“ глотки друг другу грызут, сволочи, а я окажусь крайним. Не нравятся мне все эти игры, ох, не нравятся!»

6

Администрация Зоны старалась свести к минимуму бытовые заботы, дабы вся человеческая энергия уходила на труд и научный поиск. Поэтому жизнь на объекте после рабочего дня была как в лучшем пансионате. Функционировал огромный оздоровительный комплекс, имелось много спортивных секций, кружков самодеятельности, вязания, шитья, художественных, музыкальных. Была своя школа, правда, только до четвертого класса.

Каждое воскресенье отмечали чей-нибудь день рождения, бурно праздновали государственные праздники, ну и, конечно, посвящение вновь прибывших в «робинзоны» этого островка науки. Новички были явлением крайне редким, поэтому к встрече всегда очень торжественно готовились и устраивали шикарный праздник. Но в этот раз из-за траура гулянье пришлось отменить. Решили собраться просто, по-домашнему.

В дверь позвонили.

– Одну минуту! – крикнула Бережная, сделав последний штрих помадой и поправив волосы.

Перед Еленой Николаевной стояла симпатичная светловолосая девушка с очень выразительными глазами и длинными ресницами. Она мило улыбалась и как-то сразу к себе располагала.

– Здравствуйте, меня зовут Света, а вас Лена. Я уже знаю, – выпалила девушка на одном дыхании.

Они обменялись рукопожатием, с нескрываемым интересом разглядывая друг друга. Повидимому, обе остались довольны.

– Я пришла за вами. Буду вашим гидом, если не возражаете.

Елена мельком взглянула в зеркало, и женщины направились в общепит, который был в Зоне и рестораном, и столовой, и кафе с баром одновременно. Жители городка по праву называли его рестораном, ибо отделан он был по первому классу. Немало труда к этому приложили и сами «робинзоны»: одни вырезали по дереву, другие рисовали, третьи занимались лепкой, икебаной и другими видами народного творчества. В итоге дизайну могло позавидовать любое столичное заведение высшего разряда. Так было на всей территории зоны отдыха и жилого массива.

Дорога от дома заняла буквально две минуты, но за это время Света успела рассказать о Зоне все, что знала сама.

– Давайте подсядем к моему шефу, – предложила новая подружка, когда они вошли в зал. – Вон он сидит с женой за столиком у окна.

Подполковник (академик-биохимик), увидев вошедших женщин, уже и сам замахал руками, приглашая разделить компанию. Когда они подошли, он быстро встал и, поклонившись, представился:

– Цветиков Николай Николаевич. Моя жена и зам по науке – Галина Петровна. Мы читали ваши статьи – очень интересно. Вы уже в курсе, что у нас не со всеми можно открыто говорить о работе, но на нас этот запрет не распространяется. Мы будем работать в одной преисподней, и хотя в разных лабораториях, но научный контакт непосредственный.

Назвав свою лабораторию преисподней, подполковник не оговорился. В ней доводили до ума химическое оружие, новейшие виды которого проходили затем испытания в Афганистане. Но горный ветер капризен, и, как это часто бывало, от газовых атак страдали не только душманы, но и воины-интернационалисты. Десятки случайно оставшихся в живых наших ребят заживо гнили в закрытых отделениях советских госпиталей.

Однако в Зоне испытывали не только новое оружие, но и новые способы защиты. Но, как всегда, оружейники работали быстрее.

Бережная улыбнулась:

– Я очень рада.

– Так что же мы стоим? – спохватился Николай Николаевич. – Садитесь, пожалуйста.

Как только расселись по местам, появилась официантка.

– Добрый вечер. С приездом вас, – произнесла она, мило кивнув Бережной. – Приятного аппетита и хорошего вечера.

Постепенно зал заполнился. Все приветливо улыбались, кивали, украдкой и в открытую посматривая на новеньких.

– Хотите я пока расскажу вам, кто есть кто? – спросила Света.

– Конечно.

Женщины придвинулись поближе друг к другу. Пока Света перемывала всем косточки, появился Набелин и начал приветственную речь. Но девушка на это не отреагировала и шепотом продолжала:

– …Затем идут физики: профессора Павлов и Прохоров. Они милые старички, но с одним недостатком – любят выпить. Рядом с ними профессор Мизин, Черков и доктор Куданова.

Бережная посмотрела на Мизина и вздрогнула. Судя по выражению его лица, профессор уже давно смотрел на нее. Он приветливо улыбнулся.

Света продолжала:

– По центру – майор Зотов с проверяющим из Москвы…

«А майор ничего, хотя и не Аполлон», – подумала Елена, более внимательно взглянув на Зотова.

У Зотова был спокойный твердый взгляд, и во всем его облике чувствовались сила и уверенность. И хотя майор отнюдь не отличался атлетической фигурой и красивым лицом, как, например, Мизин или Саблин, но Елене он понравился сразу.

Света продолжала болтать не переставая, даже не заметив, что собеседница ее не слушает:

– …Дальше ядерщики: доктор наук Карнашов и наш директор – профессор Седой. Говорят, Седой участвовал в создании водородной бомбы и одно время работал с Сахаровым. Директор прекрасно о нем отзывается, и хотя Сахаров оказался изменником Родины, не боится называть его своим другом и учителем.

Бережная пожала плечами. Света, заметив ее движение и правильно истолковав его, тут же выпалила:

– В нашей самой свободной и демократической стране просто так уже никого не обвиняют.

Лена внимательно посмотрела на девушку, но не поняла, шутит она или нет.

Наконец Набелин закончил речь, и заиграла музыка. Многие пошли танцевать. Мизин оказался весьма проворным: он первым пригласил Елену на вальс.

– Мне кажется, вы понравились профессору, – прошептала Света, когда Елена опустилась в кресло. – Он у нас видный мужчина, и не женат.

Бережная махнула рукой:

– Все они одинаковые.

Женщины рассмеялись. Лена взяла Свету за руку, но в это время опять подошел Мизин и пригласил новенькую на очередной танец.

– Профессор, – возмутилась Света, – дайте Елене Николаевне отдохнуть, а то вы ее в первый же день замучаете.

– Ничего, – отшутился тот. – Зато после такой проверки уважаемого доктора можно будет смело зачислять в «робинзоны».

Вечер был в самом разгаре. Зотов тоже пытался пригласить Елену Николаевну, но его всякий раз опережал профессор. Наконец майору повезло. Он осторожно обнял женщину и с первого же прикосновения почувствовал, что это она – его половинка.

«Неужели, то самое?! Любовь!.. Как долго я тебя ждал», – подумал Дмитрий, едва касаясь партнерши.

Рядом с ним танцевали Саблин и Куданова. Они о чем-то оживленно болтали и смеялись.

«Интересно, – подумал Зотов, – Саблин делает это только из чисто служебных соображений? И они здорово похожи друг на друга!»

7

Когда на следующее утро Зотов вошел в зал ресторана, Саблин уже сидел за столиком и заказывал завтрак.

–Доброе утро, Дмитрий Николаевич, – приветствовал его полковник. – Что-то ты сегодня плохо выглядишь. Не спал?

–Спал, как мертвый.

–Не похоже. А может, тебя кошмары мучили или прекрасные Сирены? – подмигнул Петр Александрович, посмотрев в сторону Елены Николаевны.

–Может быть… – спокойно ответил майор, глядя Саблину прямо в глаза.

Саблин понимающе развел руками:

– Повезло, а вот у меня облом по всем статьям. Первый раз в жизни мне отказали. Ваша Куданова – не лесбиянка случайно?

Дмитрий удивленно посмотрел на полковника. Натура Кудановой была всем известна, и в неудачу столь привлекательного кавалера не верилось.

–Нет, – наконец вымолвил он. – Просто предпочитает своих подопытных. Мы как-то засняли ее видеокамерой с двумя «экземплярами» из числа бросовых: они пялили ее по очереди прямо на операционном столе. Ты же знаешь, что пожизненные придурки гиперсексуальны и шайбы у них не в пример нашим.

–У нее бешенство матки?

–Просто сучка.

–Знает о компромате?

–Нет, зачем же? Пленка лежит в моем сейфе. Что же касается ее связей – это сугубо личное дело, тем более что в какой-то степени это ей даже помогает в работе.

Полковник повел бровями и усмехнулся:

– Поэтому я выспался сегодня на славу и, ты знаешь, когда проснулся, то отчетливо осознал, что убийство – чистая случайность, а все твои подозрения писаны вилами по воде. Не обижайся, Дмитрий, но я, пожалуй, закрою дело.

Зотов внимательно смотрел на куратора. Полковник выглядел бодрым, уверенным, полным энергии и решимости.

«Что ж, этого следовало ожидать, – подумал Зотов. – Конечно же, он получил установку из Москвы замять расследование. Это может мне помешать».

– О чем задумался, майор?

Саблин с аппетитом уминал пудинг из манной каши с вишневым вареньем, запивал его молоком и выглядел вполне счастливым.

«Да-а, – печально рассуждал Зотов. – Сытый голодного не разумеет». Вслух же ответил:

– Вчера на торжественном вечере, если ты помнишь, мы договорились еще раз осмотреть место происшествия и весь второй блок. Не раздумал?

– Можно. Хотя я и так знаю его как свои пять пальцев. Не первый раз у вас в гостях. Кстати, мой личный код уже внесли в главный компьютер?

– Конечно. С сегодняшнего дня ты имеешь право входить в любое помещение лаборатории независимо от категории.

Покончив с завтраком, офицеры направились в бункер.

Бродя по отсекам второго блока, Зотов не мог отделаться от мысли, что за ними наблюдают, но не телекамеры, а что-то другое, чей-то живой глаз.

– А что ты скажешь о Мизине как о человеке? – неожиданно спросил Саблин.

Зотов некоторое время молчал, а затем медленно произнес:

– Я его, мягко говоря, недолюбливаю, но нелюбовь эта чисто субъективная и к делу относиться не может. Он мне не нравится, бывают же антиподы. Вроде бы внешне все хорошо: разговариваем, улыбаемся, работаем вместе, а внутри сплошная неприязнь, причем обоюдная. Нет, я против него ничего не имею. Он отличный работник, и в Зоне его все любят и уважают, но лично я отношусь к нему с недоверием. Есть в нем что-то неестественное, фальшивое. Хотя женщины от него прямо-таки без ума, так и липнут, как мухи.

«Ты ему просто завидуешь», – усмехнулся полковник, но сказал:

– Я по службе нередко сталкивался с различными жуликами, пройдохами, откровенными мерзавцами и убийцами, и все они казались прекрасными людьми и пользовались огромной популярностью у женщин. Я все время спрашивал себя, где же хваленое женское чутье, а однажды даже усомнился: может, это именно зло притягивает женщин, как магнит.

Зотов вздохнул. Полковник же продолжал:

– Хорошо, когда этот антипод не твой непосредственный начальник.

Офицеры понимающе переглянулись.

– А что скажешь о Черкове?

Дмитрий пожал плечами:

– Я к нему тоже особой любви не испытываю, но на убийство, мне кажется, он не способен. Да и пьянь приличная, хотя как специалист претензий не вызывает, скорее, наоборот. Мне иногда кажется, что умные мысли посещают его голову именно в пьяном угаре.

– Каждому свое. У тебя тут многие пьют?

– Достаточно. Но на работе это не сказывается.

– Ты такой же демократ, как и Седой.

Зотов усмехнулся:

– Иначе нельзя. Во-первых, условия работы – сам понимаешь. А во-вторых, все эти люди науки – народ очень нежный, капризный, требующий особого внимания и понимания. Они порой как дети малые…

– Ничего себе дети, – перебил его Саблин, – так распотрошить офицера КГБ!

– Ну-у, – майор развел руками, – в семье не без урода.

Они свернули в следующий коридор.

– Гадюшник на месте, – удовлетворенно констатировал Саблин, указывая на дверь с нарисованной головой кобры. – Зайдем?

Зотов набрал личный код. Дверь бесшумно открылась, майор первым прошел в небольшую комнату и включил свет. Вдоль всех четырех стен стояли просторные стеклянные секции, в которых лежали, ползали, а когда включился свет, зашипели мерзкие и опасные обитатели. Посредине помещения находился рабочий стол с инструментами и приспособлениями для взятия яда и ухаживания за змеями.

Дмитрий непроизвольно содрогнулся и посмотрел на полковника. Саблин спокойно созерцал террариум. Вдруг зрачки глаз у Саблина резко расширились, и Зотов инстинктивно обернулся. Огромная гюрза изготовилась для броска. Сноровка не подвела Дмитрия, и резким движением от отбросил змею к стене. Саблин тут же двумя выстрелами из пистолета размозжил ей голову.

– Ну и реакция у тебя, майор, – проговорил он, вытирая со лба пот. – Откуда только вылезла эта тварь?

Зотов показал приоткрытую крышку одной из секций.

– Терпеть не могу змей, – выдавил он из себя. – А реакция моя тут не при чем, просто повезло.

– В смысле?

– Гюрза очень опасна. Скорость ее броска даже фотоаппарат заснять не может – смазано получается. Но у нее есть один недостаток: длина броска змеи равна одной трети ее собственного тела. Эта бестия просто не смогла достать до моей ноги, и я успел ее откинуть.

– Понятно, – протянул Саблин. – На будущее учтем.

– Надо выяснить, кто здесь был в последний раз.

Полковник согласно кивнул. Он поднял змею и брезгливо бросил в контейнер для отходов.

Выйдя из террариума, офицеры увидели идущего к ним Мизина. Он широко улыбнулся:

– Змеюшками решили полюбоваться?

– Решили. А вы куда направляетесь, если не секрет? – осведомился Саблин, красноречиво посмотрев на Зотова.

– Сюда же. Мне надо взять порцию яда, – безмятежно ответил Сергей Иванович.

– Когда вы тут были в последний раз? – вступил в разговор майор.

– Вчера вечером, перед уходом домой.

«Да он артист, – пронеслось в голове у Зотова. – Подтверждает теорию, что преступник всегда возвращается на место преступления».

– И после вас никто не заходил?

– Не знаю. Вряд ли.

– Дело в том, – произнес медленно Дмитрий, – что одна из крышек секции была открыта. Лишь случайность спасла мне жизнь.

– Не может быть!

Профессор широко открыл глаза и испуганно смотрел то на майора, то на полковника.

– Чего не может быть? – уточнил Зотов.

– Я вчера брал только одну гюрзу и точно помню, что плотно закрыл крышку.

Офицеры переглянулись.

– В следующий раз будьте внимательнее, – попросил Дмитрий.

– Но этого не может быть! Я всегда очень внимателен! – Мизин беспомощно развел руками.

– Ты думаешь, это не случайно? – спросил Саблин, когда они вышли из отсека.

– Не знаю. Слишком много случайностей – всегда подозрительно.

8

Так как с начальниками Зоны и Особого отдела Елена познакомилась еще вчера, а с Зотовым даже очень близко, то свой первый рабочий день она начала с посещения директора Института.

Профессору Седому было пятьдесят два года. Он был невысоким, сухоньким и крепким, с большой лысиной. Добродушное лицо с печальными глазами полностью отражало его натуру. За глаза профессора называли ласково и уважительно дедом, и только четыре человека в Зоне знали, какие страшные опыты проводит в своей лаборатории этот добряк.

Профессор наговорил Лене уйму комплиментов, пожелал удачи, а ко всему прочему дал новую тему. Правда, он тут же предупредил, что тема не горит и взяться за нее Бережная может после того, как полностью освоится в лаборатории и когда выйдет из отпуска ассистентка. Елена, в свою очередь, заверила, что полностью готова к работе и рвется в бой. На этом они и расстались, весьма довольные друг другом.

В четвертом блоке Елена получила от дежурного офицера личный код, заложенный в память компьютера и позволяющий открывать все двери данного блока. Офицер попросил побыстрее запомнить порядок цифр и букв и не ошибаться, нажимая на кнопки замка, дабы не поднимать лишний раз тревоги.

Только после обеда Лена попала на свое рабочее место. Она поразилась его техническому оснащению и обеспечению, хотя и работала в Москве в ведущем институте. Остаток дня ушел на знакомство с лабораторией.

Во время ужина за столик к Елене и Светлане подсел Зотов:

– Девчата, не возражаете, если я вас провожу?

– А не много ли на одного? – весело спросила Света.

Дмитрий притворно надулся:

– Неужели я так плохо выгляжу? Придется записаться на твою аэробику.

– Напросился, – проговорила Света, скривив не довольную гримасу.

После ужина сначала проводили Свету.

– Она такая болтушка, – понизив голос, произнесла Елена, кивнула вслед удаляющейся девушке и, улыбнувшись, спросила: – Не боишься за свою секретность?

– Не принимай ее такой, какой видишь. Она мой лучший осведомитель, а болтливость – удачная маска.

– Так ты мне ее специально подсунул?

– Конечно, нет, иначе не стал бы о ней рассказывать.

И тут же отругал себя за свой язык. Правильно говорил инструктор в школе: «Любимая женщина и секреты – понятия несовместимые».

Не торопясь, они подошли к дому Елены.

– Может, еще погуляем? – предложила она. – Такой прекрасный вечер!

Дмитрий обнял ее:

– Дорогая, я до сих пор не могу отойти от сегодняшней ночи. Если они и дальше будут такими, я стану самым счастливым человеком на свете!

– Это во многом зависит от тебя.

Через несколько минут они уже были у Елены.

– Мне так хорошо с тобой, – прошептала она.

– Мне тоже. Я счастлив, что мы встретились.

– А с другими тебе так же было хорошо?

– Что ты! С тобой я на вершине блаженства! – пылко ответил Дмитрий, подумав при этом, что большинство женщин почему-то рано или поздно задают этот дурацкий вопрос. Впрочем, как и мужчины.

Он поцеловал ее, обняв за гибкую талию. Вот уже второй день Зотова мучил вопрос: имеет ли он право подвергать опасности Елену? Ведь она первая может пострадать, если он приведет свой план в действие.

Она понравилась ему с первого взгляда, да в нее и невозможно было не влюбиться. Он был благодарен ей вдвойне: за то, что наконец-то испытал это волнующее чувство, и за то, что оно оказалось взаимным. И теперь он должен был рисковать любимой, но ради чего? Ради справедливости или ради собственных амбиций? Мол, вот он какой, единственный, кто разгадал коварный замысел и сумевший доказать это. А если бы Лена была обычной сотрудницей, переживал бы он такие же душевные муки, какие испытывает теперь? Конечно, нет! Для него это была бы очередная подсадная утка – не больше, не меньше, и ответственность за нее он нес бы такую же, как и за всех остальных. Но теперь майору приходилось решать извечный гамлетовский вопрос. И он решился…

– Слушай, хочу тебе кое-что сказать.

– Я вся внимание…

Закрыв глаза, Елена приготовилась слушать, и по ее лицу было видно, что она ждет слов любви

– Завтра Седой сообщит Мизину и его группе, что ты нашла способ зондирования мозга наших «экземпляров» и расшифровки программ.

– Ты с ума сошел! Я хоть и знаю это теоретически, но на практике никогда не занималась ни зондированием, ни сканирования программ.

– А тебе и не придется. Понимаешь, того молоденького лейтенанта, что погиб перед вашим приездом, в действительности убили. Чтобы вычислить преступника, необходимо запустить утку.

– Это я что ли, утка?

– Нет, – улыбнулся Дмитрий. – Ты моя лебедушка. Утка же – это то, что скажет Седой, а тебе надо будет лишь подтвердить его слова… Если, конечно, кто-нибудь спросит. В этом случае ты должна немедленно обо всем рассказать мне.

– Конечно, спросят. Мизин первый же прибежит.

– Будь осторожна со всеми. О твоей предыдущей работе, точнее, последней теме никто из здешних не знает. Пусть все считают, что ты работала именно над лидированием мозга.

Лена задумалась, невольно вспомнив Сан Саныча, и загрустила от того, что ее любовь снова пытаются использовать. И не важно, зачем – важен сам факт.

– Слушай, майор, – наконец заговорила она. – Ты лег со мной в постель как с женщиной или как с выгодным агентом?

Зотов натужно рассмеялся:

– Так вот что тебя больше волнует! А я думал, ты будешь интересоваться своей безопасностью.

Лена сдвинула брови.

– Извини, но этот план я придумал еще до твоего приезда в Зону, ведь я был знаком с твоим личным делом, – продолжал оправдываться Дмитрий. – Когда же увидел тебя, то понял, какую женщину мне подарил Господь Бог! Я ждал тебя всю жизнь!

– А еще говорят, что женщины коварны. – Она шутливо стукнула Дмитрия в грудь и положила свою ему на плечо, – Хоть ты и мерзавец, но я, кажется, тоже влюбилась и сделаю ради тебя все, о чем ты просишь.

9

Ровно в девять утра Зотов и Саблин вошли в рабочий кабинет. Майор выглядел хмурым, уставшим и слегка рассеянным. Всю ночь ему снились кошмары, но что именно – он не запомнил.

– Ну что, майор, закрываем дело или как?..

– Или как… – мрачно ответил Дмитрий. – Сегодня я получу данные об осмотре кабельных линий, а завтра проведем зондирование «экземпляров». И тогда будет ясно, что нам делать.

– Постой: – Саблин вытаращил глаза. – Ты хочешь сказать, что у тебя есть способ зондирования?

– Не у меня, а у Бережной. Ты думаешь, она просто так сюда прилетела?

– Нет, этого я как раз не думаю. Почему же тогда я ничего не знал, когда готовил ее к Зоне?

Зотов пожал плечами:

– А разве ты должен был знать?

Полковника это взбесило. Но больше всего его раздражало то, с каким видом с ним разговаривал этот наглый майоришка. Он понимал, что вопреки его желанию ход расследования идет мимо него. Полковника, как пешку, поставили перед свершившимся фактом, и это совсем не устраивало Саблина.

– Дмитрий Николаевич, – произнес он спокойно, но твердо. – Я как ответственное лицо и старший по званию прошу вас докладывать обо всем в мельчайших подробностях и, прежде чем что-либо предпринимать, советоваться со мной.

– Простите, товарищ полковник, но мне кажется, я так и делаю.

– Это я на будущее.

Неловкую паузу прервал телефонный звонок.

– Зотов слушает… Да-да, профессор, я просил вас позвонить. Сообщите, пожалуйста, Мизину и его группе, что Москва дала разрешение на зондирование «экземпляров» из последней партии. Эксперимент будет проводить доктор Бережная. Начинаем завтра. Пусть проверят аппаратуру.

«Ну все, – подумал майор, положив трубку. – Теперь убийце остается либо вывести из строя оборудование, либо убрать Лену, либо уничтожить „экземпляры“, если, конечно, моя версия верна».

Саблин напряженно наблюдал за Зотовым.

– Если ты прав, убийца должен что-то предпринять, – произнес он, закуривая и снова переходя на «ты».

– Я тоже так думаю. Мои люди уже наблюдают за Мизиным, Бережной, лабораторией и «экземплярами».

– А Куданова и Черков?

– У меня не хватает людей, чтобы вести за ними круглосуточное наблюдение, а скрытые камеры в лаборатории еще только устанавливают.

– Может быть, тогда не будем торопиться с зондированием?

– Тянуть тоже нельзя. Надо действовать по горячим следам, раз уже представилась такая возможность.

– Не возражаю, – вздохнул полковник, – раз Москва согласна.


* * *

– Зачем ты меня вызвал? Что-нибудь случилось?

– Случилось. Я только что узнал, что завтра утром Бережная будет зондировать «экземпляры».

– Ты спятил? Это еще никому не удавалось.

– Она нашла какой-то новый способ. Ты представляешь, что будет, если они наткнутся на нашу программу?!

– Проклятие! Они вычислят нас всех. Это будет полный крах. А ты уверен, что это не крючок, на который Зотов хочет нас поймать?

– Не думаю. Ведь о том, что Бережная будет работать в Зоне по какой-то своей программе, я узнал еще месяц назад.

– О, Господи, как это все некстати! Из-за этого молокососа лейтенанта мы все накроемся.

– Не паникуй и успокойся. Надо все продумать. Я проверил: Зотов установил наблюдение только за Мизиным, Бережной и лабораторией. Так что у нас пока развязаны руки. Надо действовать…

– Но как, черт возьми?!

– Не ори. Если ты не возьмешь себя в руки, ты выдашь нас еще раньше. Тебе много осталось возиться с нашей партией?

– Пару сеансов. В ту ночь, когда меня застукал Макарин, так и не удалось ничего сделать. Сейчас тем более опасно: за всеми следят. Я не знаю, как и когда смогу закончить. Мне никогда не было страшно, но сейчас я боюсь. Я чувствую, что этот проклятый майор достанет меня. Может, ему еще одну змею подбросить?

– Успокойся, все будет о'кей. Завершим работу и смотаемся отсюда. Сегодня же надо будет стереть нашу программу. Конечно, это будет провалом операции, но пусть лучше провалится она, чем мы.

– Но как я ее сотру, если ты сам говоришь, что за лабораторией следят?

– То, что тебе известно о профессоре, это стопроцентно?

– Да, он маньяк. Эту информацию специально не передавали Зотову, чтобы ее можно было использовать при шантаже, вербовке или…

– Вот «или» мы как раз и сделаем. Я тут кое-что придумал… 

10

После обеда Зотов получил отчет о работе технической группы. Проверив не один десяток километров разных кабелей и проводов, комиссия пришла к выводу, что никаких нарушений не было.

«Ну что ж, – решил майор, – отрицательный результат – тоже результат. Во всяком случае, теперь ясно, в каком направлении искать дальше».

Вечером Саблин и Зотов засели на квартире майора в ожидании сообщений от постов наблюдения. Не успели офицеры перевести дух, как затрещал телефон.

– Зотов слушает… Понял… Действуйте по плану. – Он бросил трубку и повернулся к полковнику: – Мизин только что пришел к Бережной. Вперед! – Дмитрий схватил переносную рацию и выбежал из квартиры.

Через минуту офицеры, ступая как можно тише, поднимались по лестнице. Квартира Бережной находилась на последнем, третьем этаже. Подойдя к двери, они прислушались. Все было тихо. За квартирой велось наблюдение из дома напротив, и там же была установлена аппаратура прослушивания.

Зотов вытащил запасные ключи, вставил их в замочную скважину; а затем аккуратно, не отворяя двери, открыл замок.

– Ну все, путь свободен.

Прошло несколько минут. По-прежнему все было тихо и спокойно. Как и в любом напряженном ожидании, время тянулось ужасно медленно.

Несмотря на то что офицеры каждую минуту ждали сообщения, оно пришло неожиданно, ворвавшись в тишину подъезда треском рации и взволнованным голосом капитана:

– Дмитрий Николаевич, опасность!..

Зотов резко распахнул дверь и влетел в комнату.

То, что он увидел, его несколько озадачило. Мизин лежал без сознания в углу комнаты, а Лена спокойно стояла напротив, скрестив руки на груди. Она удивленно посмотрела на непрошеных гостей:

– Как вы тут оказались и что вам надо?

– Извините, Елена Николаевна, – произнес полковник. – Но сначала мы попросим ответить на наши вопросы.

Елена пожала плечами и уселась в кресло. Она прекрасно играла роль, придуманную Зотовым.

– Это вы его уложили? – спросил Петр Александрович, нагибаясь над Мизиным.

– Да.

– Почему

– Я могу не отвечать на этот вопрос. Это мое личное, если хотите, интимное дело.

– Уважаемая Елена Николаевна, когда дело касается государственных интересов, то ни о каком интиме не может быть и речи. Может быть, с Дмитрием Николаевичем вы будете более разговорчивы? – спросил он, заметив взгляд женщины, брошенный в сторону майора.

– Может быть…

Полковник повел бровями. Подоспевшие офицеры охраны, взяв уже пришедшего в себя профессора под локти, вывели его из квартиры. Саблин последовал за ними, оставив Елену Николаевну и майора наедине.

«Странно, все очень странно», – думал он, чувствуя, что за его спиной опять что-то замышляется.

Вспомнив, что комната Бережной прослушивается, Петр Александрович бросился к дому напротив.

– Ну, рассказывай, – выдохнул Зотов, когда за полковником захлопнулась дверь. – И принеси, пожалуйста, что-нибудь попить.

Пока Лена ходила за водой, Дмитрий вытащил прикрепленный к телефону «жучок» и положил в специальную экранированную коробочку. Он не хотел, чтобы их разговор услышали в соседнем доме.

– Да, в общем, ничего особенного не случилось, – донесся из кухни голос – Мизин пришел подвыпившим. Стал интересоваться завтрашним зондированием, не верил, что я смогла найти ключ к дешифровке. Затем сокрушался, что его хваленая система раскрыта, ну а потом начал объясняться в любви. Говорил, что любит, будет любить и всегда любил только меня.

– Постой, что значит «любил»?

Лена вздохнула:

– Мы знаем друг друга с института: учились на параллельных курсах. Перед получением дипломов даже в ЗАГС решили пойти, но я вовремя одумалась.

Дмитрий изумленно посмотрел на нее. Такого оборота он действительно не ожидал.

– Почему ты мне раньше ничего не сказала?

– Ну, во-первых, ты не спрашивал, а во-вторых, следователю совсем не обязательно знать, что подозреваемый был когда-то в близкой связи с его нынешней любовницей. Да и ты разве не мог сказать, что подозреваешь его?

– Не мог, – твердо ответил Зотов. – Я не мог тебе давать наводку на определенного человека. Ты должна была чувствовать себя уверенно со всеми, чтобы случайно не выдать себя. Убийца очень умен и коварен.

– Но это не Сергей.

– Почему?

– Если бы он решил меня убить, я бы это почувствовала. У него были глаза хоть и пьяные, но влюбленного, а не убийцы.

– Ты уверена?

– Я же женщина.

Дмитрий пожал плечами, но промолчал, подумав, что она права: пьяный на дело не пойдет.

– Что было дальше?

– А дальше он полез целоваться. Тогда я применила свой любимый прием: нажала на точки под ушными раковинами. Мизин потерял сознание и свалился в угол.

Зотов вздохнул:

– Неужели я изначально ошибся? Либо я полный осел, либо Мизин действительно очень умен, либо…

– Не огорчайся. Ты обязательно поймаешь истинного убийцу.

– Идиот, – хмыкнул Дмитрий. – Захотел быстро и легко взять его. А он раз – и проплыл мимо сетей. Ничего, эта рыбка от меня не уйдет! Гадом буду… 

11

Выйдя от Бережной, майор побежал к штабу. Смутная тревога и подозрения влекли его в лабораторию. В дежурке Зотова уже ждали полковник Саблин и капитан Михеев.

– Как дела? – спросил Петр Александрович.

– Потом, все потом. Сейчас надо выяснить, где Черков и Куданова.

Дежурный центрального поста сообщил, что профессор и доктор лабораторию не покидали. Отдав распоряжение никого не впускать и не выпускать, офицеры спустились под землю.

Черкова нашли в его отсеке. Он то склонялся над электронным микроскопом, то вычислял что-то на компьютере.

– Простите, профессор, вы не знаете, где сейчас находится доктор Куданова? – спросил Зотов, впившись глазами в Андрея Митрофановича.

– Я ее послал час назад в аппаратную готовить программу.

Офицеры направились в четвертый отсек. Там было пусто.

– Опечатайте аппаратную, – приказал Зотов капитану. – А мы с Петром Александровичем осмотрим блок.

Один за другим пройдя все научные и жилые отсеки, офицеры подошли к хозблоку, выходящему в шахту для спецотходов.

– Давайте-ка заглянем в кислотную камеру, – предложил Зотов.

Надев защитные маски, офицеры открыли дверь. Посредине камеры стоял резервуар с кислотой, из которого поднимались к вытяжке ядовитые испарения. Подойдя к нему, мужчины сразу увидели растворяющиеся на глазах остатки костей. К краю кислотной ванны прилипли два тоненьких волоска. По-видимому, они принадлежали Кудановой, так как она одна в Зоне красила волосы в такой неестественный красно-фиолетовый цвет.

Выйдя из камеры, офицеры сняли маски и вдохнули чистый воздух.

– Черт возьми, приди мы хотя бы на десять минут пораньше, – успели бы вытащить хоть одну косточку Кудановой, – чертыхался Саблин, вытирая со лба капельки пота.

– А почему ты думаешь, что это она? – в упор спросил Зотов.

Петр Александрович крякнул и нервно пожал плечами:

– А кто тогда?

– Да-а, неплохо задумано. В лучшем случае Веру Александровну хватились бы только утром. У нее сегодня по графику ночные опыты.

– Так значит – Черков?

– Не знаю, – выдохнул Дмитрий. – Судя по времени растворения человеческого тела в кислоте данной концентрации, в момент, когда Куданову бросили в резервуар, Мизина отвели уже домой под наблюдение капитана Смакина. Надо проверить, кто в это время, кроме Черкова, мог находиться в лаборатории. Если никого, то улики налицо, хотя и косвенные. Я не думаю, что Вера Александровна сама решила искупаться в кислотной ванне.

– Не переживай, майор, каждый может ошибиться. Я вообще не верил во всю эту катавасию и только теперь понял, как ты был близок к истине. Между прочим, прежде чем брать Черкова, необходимо получить добро Москвы. У меня есть указание никого не трогать без личного разрешения генерала.

– Сделаем запрос, когда будут готовы все результаты экспертизы и мы найдем хотя бы одну крепкую улику.

– Естественно.

Следующие два часа ушли на то, чтобы вылизать кислотную камеру и проверить аппаратную. Кроме уже найденных двух волосков, оказавшихся свежими, в отсеке больше не обнаружили ничего свидетельствующего о преступлении. Оборудование было исправно. Главный компьютер показал, что им пользовались два часа назад по утвержденной программе.

«Странно, – думал Зотов, мучительно сопоставляя полученные факты. – Убийца убрал все следы, а два волоска оставил на самом виду. Опять случайность или…»

Майор никак не мог понять поведения Черкова, ведь, убив Куданову, он тем самым по уши выдавал себя. Узнать же правду теперь не составляло труда: достаточно вколоть профессору одну ампулу, которых в Зоне было предостаточно, чтобы Андрей Митрофанович добровольно признался во всех смертных грехах, начиная с материнской утробы. Шестое чувство подсказывало Зотову, что он не убивал Куданову и вообще не причастен ко всем этим заморочкам. Тщедушный профессор способен был отправить на тот свет только своих подопытных, и то лишь потому, что никто за это его не накажет. Но совершить преступление, нарушая закон, трястись от страха за собственную шкуру – это было выше его сил. Отъявленный трус скорее отравился бы сам, чем позволил втянуть себя в опасные игры. Только страх расплаты, а не совесть, заставляли его подчиняться закону.

«Черков не убийца, – твердо решил майор. – Необходимо установить за профессором постоянное наблюдение, ибо теперь нет никакой гарантии, что на него не свалится кирпич с деревянного дома».

Рассуждения Зотова были весьма логичны. Убийца понял, что замять дело не удастся: майор слишком упрям, чтобы сдаться без боя. Поэтому убийце оставалось одно – свалить все на невинного человека. Новая жертва из ассистентов была маловероятна: одна только что вернулась из отпуска, вторую, по настоянию Зотова, отправили в отпуск, третья находилась на больничном, а новенькая, прибывшая с Бережной, была не в счет. Оставались только два человека, способные стать козлами отпущения, – Мизин и Черков. Но опять-таки Мизин уже выпадал из этого списка, так как во время убийства Кудановой у него было железное алиби. Значит, Черков. Или есть четвертый? «Но почему же все-таки убрали Куданову? Или я подошел так близко к убийце, что Вера Александровна стала опасной свидетельницей? Или невинную женщину подставили, чтобы свалить все на Черкова?»

– Слушай, майор, – предложил Петр Александрович, выводя Дмитрия из задумчивости. – Если мы хотим успеть до утра – нам надо разделиться. Я произвожу обыск в лаборатории, а ты на квартире у Кудановой.

– Хорошо. Возьми себе в помощь капитана.

12

В пять утра офицеры ввалились на квартиру Дмитрия.

– Что с обыском у Кудановой? – сразу спросил Саблин, с ожесточением сдергивая с ног сапоги: в управлении он ходил исключительно в импортных туфлях.

Зотов вздохнул, хотел выдать что-то нецензурное, но промолчал.

– Ничего интересного, – после паузы ответил он.

– Но, мне кажется, ты чем-то обеспокоен?

Дмитрий ответил не сразу и говорил медленно, как бы думая вслух:

– Понимаешь, мне кажется, у любого нормального человека, а тем более одинокого, должны быть какие-то личные, сугубо интимные вещи: старые семейные альбомы – а судя по анкете, Куданова была замужем, да и родители умерли совсем недавно – или ее собственные фотографии детства, юности, в конце концов, письма, да много всякого. Но я не нашел у нее абсолютно ничего, что могло бы рассказать о ее жизни. Она пробыла в Зоне три года, а такое впечатление, что приехала в кратковременную командировку и взяла с собой лишь зубную щетку. И потом…

– Что?

– Да так: – Зотов махнул рукой. – Все это лишь смутные подозрения, как ты говоришь – субъективные. Мы здесь скоро совсем свихнемся и будем подозревать даже покойников.

– Где-то я уже это слышал или читал. Может, ты все-таки раскроешь загадочный ход твоих мыслей, а то у меня с дедукцией последнее время дело обстоит неважно.

Дмитрий рассмеялся:

– Не обижайся, полковник, но я больше никого не буду обвинять, не проверив сто раз.

– Послушай, ты хочешь сказать, что на квартире Кудановой кто-то побывал до тебя?

– Не исключено, хотя отпечатки пальцев только ее и не было того бардака, когда что-то ищут. Вообще, судя по теперешней раскладке, получается, что Куданова и Черков были сообщниками, а в это трудно поверить.

Майор вспомнил, с какой подленькой улыбочкой Черков закладывал свою коллегу по работе. Ведь именно от него Зотов узнал, что Куданова занимается любовью с «экземплярами», да и не только это. Почти все сотрудники лаборатории были информаторами Особого отдела, и Черков с Кудановой не исключение.

«Нет, – думал Зотов, – на сообщников они не похожи, хотя это тоже может быть очередной уловкой. Но если нет, то как объяснить их стопроцентное алиби в убийстве лейтенанта? Значит, есть четвертый, но кто он, черт возьми, и как проник в лабораторию, ведь никаких свидетельств, что убийца опять воспользовался шахтой, не обнаружено».

– Почему ты решил, что они не работали вместе? – спросил полковник, устало зевнув.

– Чутье.

– Извини, но у тебя и с Мизиным было чутье.

На это трудно было что-нибудь возразить, и Зотов промолчал. Он потянулся и встал с кресла. После бессонной ночи в глаза словно песок насыпали.

– Пойду холодный душ приму, – сказал он прикорнувшему напротив Саблину.

– Давай, я После тебя.

В половине девятого офицеры уже сидели в столовой. За завтраком они незаметно, но очень внимательно наблюдали за Черковым. Профессор как ни в чем не бывало уминал свою любимую манную кашу, запивая ее какао.

– Да он великий артист, – прошептал Саблин.

Майор лишь пожал плечами.

Оставшаяся часть завтрака прошла в напряженном молчании. Разговор продолжился в кабинете Зотова.

– Значит, так, – рассуждал полковник, развалившись на кожаном диване. – Запрос в Москву мы уже послали. Если генерал не отходит от очередного выезда в баню, то сейчас ему должны принести телеграмму. Пока он ее переварит, посоветуется с товарищами… Короче, часиков в одиннадцать получим ответ.

Саблин не знал, что кроме телеграммы куратору Зоны Дмитрий послал еще одну – своему непосредственному шефу, генералу Орлову.

Зазвонил телефон.

– Зотов слушает… Иду.

– Из Москвы? – встрепенулся Саблин.

– Нет, надо почту принять. Подожди здесь, я скоро.

Майор вышел из кабинета. Он не соврал – пришла телеграмма от Орлова. В ней говорилось, что Дмитрий может действовать по своему усмотрению.

Через час пришел ответ от Быкова с точно таким же текстом. Оба генерала, не сговариваясь, давали полную свободу действий своим подчиненным.

В двенадцать часов у начальника Зоны состоялось совещание, на котором присутствовали профессор Седой, полковник Саблин, майор Зотов и оба заместителя, отозванные из отпусков.

После часовых дебатов собрание решило: установить за профессорами Черковым и Мизиным постоянное наблюдение. С этой целью во втором блоке уже поставили скрытые камеры. Пункт наблюдения разместили в подсобном помещении соседнего третьего блока. Дома у профессоров включили подслушивающие устройства. Было дано указание всем постам и информаторам сообщать обо всех перемещениях Черкова и Мизина.

Дежурство на пункте наблюдения со сменами в четыре часа распределили между Зотовым, Саблиным и двумя старшими офицерами охраны.

На первую смену вызвался сам Саблин.

13

Черков появился в лаборатории к двум часам дня, так как до обеда он отдыхал после ночных опытов, часть которых пришлось отложить из-за исчезновения Кудановой. Майор решил посетить профессора и поговорить по душам. Спустившись во второй блок, он вступил во владения Черкова, а самого профессора нашел в пятом отсеке – точной копии того, где погиб Макарин.

Каждый раз, когда Дмитрий заходил к ученому, он ощущал смешанное чувство омерзения и жалости к его подопечным. Лишь служебная необходимость заставляла осматривать камеры. В пятом отсеке размещались заключенные, подвергнутые разным степеням лучевой, химической, бактериологической и другой обработки. В конце коридора находилась лаборатория. Открыв дверь, Зотов сразу увидел Черкова. Тот стоял рядом с прозрачным колпаком, под которым лежал погруженный в жидкость обнаженный человек, и делал пометки в журнале.

Сорокалетний профессор был невысок, а из-за внешнего сходства с Лениным его называли Ильичом. Услышав шум открывающейся двери, он обернулся:

– А-а, Дмитрий Николаевич, здравствуйте, еще раз. – Черков расплылся в улыбке. – Опять надо отчет в Москву писать?

– И это тоже, – хмуро сказал Зотов.

– Между прочим, раз уж вы здесь, не хотите ли взглянуть на мой новый «экземпляр» для ВМФ? Правда, чтобы перевести его на океаническую воду, понадобятся время и наша база на Дальнем Востоке, но в принципе на бумаге все расчеты готовы, дело лишь за практическим внедрением. Есть, конечно, проблема с давлением на больших глубинах и еще кое-какие вопросы, но я с ними справлюсь. А знаете, что натолкнуло меня на научный поиск и решение столь трудной задачи?

Зотов пожал плечами, так и не решив, как смотреть на профессора – как на ученого или как на сумасшедшего.

– Вы когда-нибудь слышали об африканской двоякодышащей рыбе-протоптере из озера Чад? – продолжал Черков. – И не удивительно – это не ваш профиль. Конечно же, рыба – не прообраз моего детища, она послужила лишь основным звеном, которое соединило мои доселе безуспешные попытки. Ученые давно работают с протоптером, вырабатывая из его мозга некий экстракт, который применяют в качестве снотворного, лишенного каких-либо побочных действий. Я тоже занимался в свое время этой проблемой, естественно, для своих целей, пока вдруг не обнаружил весьма интересные вещи…

Профессор светился радостью, был горд и явно наслаждался собственным величием. Он говорил взахлеб, почти без перерывов и остановок, яростно жестикулируя, словно стремился подавить майора научными терминами и формулами, в которых Зотов понимал столько же, сколько профессор в ловле шпионов.

«Да он точно сумасшедший, – подумал Дмитрий, терпеливо ожидая, когда заткнется уважаемый ученый. – Все-таки правильно я говорил: в таких лабораториях должны работать либо фанатики, либо отъявленные негодяи. Интересно, а сам-то я кто?»

– Конечно, все это пока в сыром виде, – наконец-то начал закругляться Черков, – требует тщательной доработки, и неизвестно еще, какие трудности ожидают меня впереди, но сама проблема, я считаю, решена. О перспективах мне и говорить страшно…

Профессор перевел дыхание и замолчал, чтобы майор переварил услышанное. Чего он ожидал: восторга, изумления? Неизвестно. Но, увидев, что на лице Зотова не отразилось вообще никаких эмоций, Черков разочарованно вздохнул и подумал, что солдафон и есть солдафон и распинаться перед ним – все равно что метать бисер перед свиньями.

– Так с чем вы ко мне пожаловали? А то я совсем заговорил вас, – прервал он наконец затянувшееся молчание.

– Расскажите-ка мне еще раз, что вы делали в ту ночь, когда убили Макарина?

– Вы меня в чем-то подозреваете? – Профессор был искренне удивлен и, как все трусливые люди, чрезвычайно напуган. – Ничего нового я вам сказать не могу. После ужина я пошел домой и собирался ложиться спать, когда меня осенила одна идея. В ней было несколько скользких нюансов, и, чтобы с ними разобраться, я пригласил доктора Куданову, так как она в этом больше понимает. Я это делал неоднократно, и Вера Александровна всегда соглашалась поработать у меня дома. Так было и в этот раз. Она пришла около половины одиннадцатого, а ушла в половине четвертого утра. А кстати, как ее здоровье?

– Уже лучше, – не моргнув глазом, ответил Зотов.

Никто в Зоне, кроме убийцы и ответственных лиц, не знали о гибели Кудановой. Всем объявили, что Вера Александровна плохо себя чувствует и находится в санчасти.

– Все это время она была с вами и никуда не выходила? – спросил майор.

– Нет, никуда.

– Вы работали почти пять часов. Много успели сделать?

Черков пожал плечами:

– В этот раз немного. У Веры Александровны что-то не получалось с расчетами, и она долго сидела над распечаткой.

– Значит, она подключалась к компьютерной сети?

– Конечно.

– И вы постоянно были рядом?

– Да.

– Вы чем-то занимались в это время?

– Я думал! – Профессор обиженно выпятил губу, а потом вдруг усмехнулся: – А вы знаете, я даже вздремнул немного.

– Что?! – Тень пробежала по лицу Зотова. – Так что ж вы мне в прошлый раз об этом не сказали?

– А я и сейчас случайно вспомнил. Разве это так важно?

Майор скрипнул зубами:

– И долго вы спали?

– Минут тридцать.

– Почему вы так решили?

– Я помню, что мои часы «Электроника» пропищали ровно в полночь, а когда я проснулся, было тридцать пять минут первого.

– Скажите, профессор, в ту ночь шторы у вас были задернуты или открыты?

– Закрыты. Но когда я вышел на кухню, то очень удивился, что на улице светло. Я еще Вере Александровне сказал об этом.

«Конечно, если учесть, что было не три часа, а уже пять». – Зотов вздохнул, почесывая подбородок.

– А как на это отреагировала Куданова?

– Да никак. Сказала, что сегодня будет хорошая погода.

– Перед тем как задремать, вы что-нибудь пили? Чай, кофе или какие-нибудь таблетки?

– Кофе.

– Кто его готовил?

– Вера Александровна, как всегда.

– Вы постоянно пьете кофе во время ночных работ или только в этот раз?

– Всегда.

– И вас не удивило, что после кофе вы заснули?

Профессор улыбнулся:

– Он на меня практически не действует.

Майор тяжело вздохнул. Ему следовало еще при первом допросе уточнить все подробности, но тогда это и в голову не пришло. Было бы странным, если б Черков пригласил Веру Александровну посреди ночи для работы, а сам заснул наглым образом в ее присутствии.

– Во сколько вы встали в то утро? Или вообще не ложились?

– Я лег спать сразу после ухода доктора. Проснулся в семь ноль-ноль по будильнику и чувствовал себя превосходно, как будто и не работал всю ночь.

– Ну что ж, я выяснил все, что мне нужно. Больше вас беспокоить не буду.

Черков натужно улыбнулся:

– Скажите, Дмитрий Николаевич, я что-нибудь сделал не так?

– Нет-нет, все хорошо, работайте спокойно. Не говорите больше никому, что вы задремали.

Профессор удивленно посмотрел на майора и покачал головой.

Зотов шел по бесконечным лабиринтам подземного объекта, прокручивая в уме разговор. Видимо, Черков говорил правду. Но в свете последних событий майор лишний раз убедился, что верить нельзя никому. Не исключено, что это не Куданова напоила профессора кофе со снотворным, а наоборот. Может быть, это Черков пригласил доктора домой, чтобы обеспечить себе алиби. Может быть, он знает, что Вера Александровна мертва, так как сам бросил ее в кислоту и теперь выдумывает басни про дремоту. Но, скорее всего, и Куданову, и Черкова просто «подставили».

14

После ужина майор сразу завалился спать, так как из-за предыдущей бессонной ночи неважно себя чувствовал.

Прошло полчаса. Сон почему-то никак не шел, хотя веки были тяжелыми и голова словно окутана туманом. Дмитрий ворочался с боку на бок, проклиная все на свете. Неожиданно словно огромные невидимые тиски сжали голову. Он тут же открыл глаза и посмотрел по сторонам и вверх. Вокруг было пусто, хотя давление чувствовалось ясно и усиливалось медленно и неуклонно.

«Черт возьми, бред какой-то!» – выругался он про себя, но легче от этого не стало.

Он почувствовал, как что-то чужеродное пытается влезть в его мозг, обволакивает, проникает в каждую клетку разума, стараясь вытянуть что-то нужное для себя и впихнуть свое.

Зотов сдавил руками виски и закрыл глаза, стараясь сосредоточиться. На мгновение ему показалось, что в голове образовался вакуум. Чувство животного страха овладело им.

«Боже, неужели так сходят с ума?» – пронеслась последняя мысль, и Дмитрий понял, что теряет сознание…

Все закончилось также неожиданно, как и началось. Остались лишь головная боль и подавленное состояние, граничащее с апатией.

«Проклятье, что это было?» – Зотов сидел не шевелясь, выпрямив спину и напряженно прислушиваясь, как будто мог услышать ответ на свой вопрос в этой мертвой тишине. Но ответа не было.

Он знал то, что не знали другие, а точнее, делали вид, что не знают. Одна из папок в его сейфе постоянно увеличивалась в объеме. В ней аккуратно были подшиты объяснительные записки личного состава, заключения специальных негласных проверок, докладные сотрудников. Из всего этого обширного материала было ясно, что и лаборатория, и весь объект постепенно превращаются в аномальную область. Чем чаще проводились опыты, тем сильнее Зона действовала на человека. За последние два года сотрудники стали потреблять в четыре раза больше снотворных и успокоительных средств. Участились жалобы на плохое самочувствие, нервное напряжение, усталость, головную боль. Были случаи, когда профессора или ассистенты в панике выбегали из отсеков.

Зотов с трудом встал и подошел к телефону:

– Дежурный, говорит Зотов. Как дела?

– Все спокойно, товарищ майор. Ночных опытов нет, лаборатория пуста, кроме наблюдающего в третьем блоке.

– Срочно проверить отсутствие на объекте людей по варианту 02. По исполнении доложить.

Через полчаса дежурный подтвердил, что лаборатория пуста.

«Опять никого нет. А генераторы находятся только в лаборатории. А находятся ли?..

Майор сел в кресло, сжав голову руками. После недолгих раздумий он решил, что подвергся действию поля, схожего с полем, которое вырабатывали генераторы лаборатории. Значит, должен существовать переносной мини-генератор, пускай слабенький, маломощный, но работающий. Значит, есть и тот самый четвертый, кто его включает. Может быть, даже за стенкой?..

«Поднять караул и прочесать окрестности? – соображал Зотов, уставившись в потолок. – Но скорее всего, мы уже ничего не найдем. А свои догадки перед этим четвертым раскроем».

Мысли ворочались с трудом, и Дмитрий едва удерживал нить собственных рассуждений. «У преступника сейчас два основных врага: я и Лена. Если он пытается одурачить меня, значит, то же самое происходит и с ней. Хотя на месте убийцы я бы этого не делал. Лена профессионал и сразу поймет, что к чему. Ее разумнее выводить из игры сразу, либо не выводить вообще. Я же всего лишь администратор и, по идее, не обязан разбираться в таких вопросах. То, что я досконально изучил все нюансы и особенности Зоны, – мой плюс, но все это нужно пока держать при себе, ибо вряд ли понравится начальству. Кроме того, профессора считают, что только у них есть мозги, а мы тупорылые служаки. Пусть считают. Пусть так же думает и преступник. Он надеется на материалы той толстой папки, что лежит у меня в сейфе. В ней полным-полно свидетельств аномального воздействия Зоны на здоровье научно-технического персонала. Почему бы вдруг ей не начать действовать и в жилых домах, и начать не с кого-либо, а прямо с начальника Особого отдела? Логично? Все спишут на Зону и на нервную работу начальника. Что же касается Лены, это мы сейчас проверим…»

Майор дотянулся до телефона и набрал номер. В трубке послышался сонный голос Елены:

– Алло…

– Лена, это я. Разбудил?

– В общем, да, а который час?

– Извини, уже час ночи. Скажи мне только одно – ты хорошо спала?

– Ты что – пьян?

– Я вполне серьезно.

– Хо-ро-шо. Хотя с тобой было бы, наверное, лучше.

– Я серьезно. Ты хорошо спишь здесь?

– Как обычно. Что-нибудь случилось?

– Пока нет, но если ты увидишь какие-нибудь кошмары или почувствуешь давление на психику, не медленно сообщи мне. Договорились?

– Ты хочешь сказать, что твой убийца может применить ко мне психотронное оружие?

– «Оружие» – это слишком громко сказано, – успокоил ее Дмитрий. – Но что-то подобное может произойти. Так что будь готова.

– Всегда готова! – ухмыльнулась Елена. – Я и без вашего оружия скоро с ума сойду от этой работы.

– Не волнуйся, малыш, и спи спокойно. Не забудь, что я твой верный страж.

Кряхтя, майор оделся и вышел на улицу. Он решил на всякий случай переночевать у Сени. Дмитрий чувствовал, что второго такого сеанса не выдержит.

15

Перед тем как спуститься в лабораторию, Лена решила искупаться. Быстренько надев купальник и мини-юбочку, она направилась к озеру. Встречавшиеся на пути офицеры и солдаты срочной службы провожали ее пылающими взорами, устремленными на стройные загорелые ноги. Лена знала, что везде, где бы она ни появлялась, она вызывала восхищение мужчин и зависть женщин. С ее приездом местные жены сначала не на шутку встревожились за своих мужей и более-менее успокоились лишь тогда, когда убедились, что Елену и Зотова связывают близкие отношения и что это, вроде бы, надолго.

К десяти часам Лена вернулась в лабораторию. В четвертом блоке испытывались новые виды ядов, химических, биологических и других веществ, поражающих человека. Одна из задач Елены как специалиста по иммунной системе заключалась в определении механизмов биозащиты организма.

Она надела спецодежду и подошла к одному из опытных стендов. Под прозрачным колпаком лежал обнаженный человек. Это был почти мертвец, душа его еле теплилась в теле, обработанном новым биохимическим препаратом. Ноги, руки, туловище, голову опутывала паутина проводов и датчиков. Компьютер каждую секунду выдавал информацию, записывая последние минуты уходящей жизни.

Лена села за пульт управления. Послушная ее воле стальная клешня робота-манипулятора схватила запястье подопытного и впрыснула очередную дозу транквилизатора. Автоматически включился отсчет времени. Оставалось ждать. Бережная откинулась на спинку кресла и задумалась. Почему-то вспомнилось детство, бабушка, которая души не чаяла во внучке, окружая сироту теплом и лаской. Загорелся сигнал «критическая точка». Лена быстро подошла к стенду, не отрывая взгляда от «экземпляра». Цифровое табло показывало уже семь секунд клинической смерти, восемь, девять, десять…

У подопытного стали дергаться конечности. Колебания постепенно усиливались, и вскоре уже все тело беспорядочно извивалось в каком-то дьявольском танце. Лена почувствовала безотчетный страх. «Экземпляр» резко сел, а затем вдруг бросился на нее. Она в ужасе отпрянула назад. Колпак оказался крепким. Уткнувшись в него лицом, «экземпляр» сполз на помост и замер, скорчившись в позе эмбриона.

Лена перевела дыхание и включила систему обработки данных.

«Что же это было? – думала она, просматривая распечатку. – Агонией это трудно назвать. Выход энергии начался на сто пятьдесят третьей секунде после полной остановки сердца и достиг высшей своей точки на седьмой минуте. Энергия была колоссальной. Может быть, таким образом душа покидает измученное тело? Надо идти к Мизину за консультацией».

Лена подошла к селектору и сделала запрос на свободный вход во второй блок. Получив разрешение, она направилась к лифту.

В документах значилось, что ее подопытный был обработан новым психотропным препаратом «ПВУ-81 Бета». Его разработка началась два года назад и вошла в программу по созданию «таблеток против страха». Тогда же КГБ стало известно, что в лаборатории Главного разведывательного управления давно создают собственные «таблетки». Председатель Комитета отдал приказ срочно форсировать программу. Было объявлено социалистическое соревнование – кто первый. Исследования закончились почти одновременно. Руководство ГРУ решило испробовать свое психотропное вещество в Афганистане на спецназовцах; КГБ соответственно – на батальонах особого назначения. Основная задача была достигнута: люди превращались в послушных баранов. Но оказалось, что у обоих препаратов есть побочное действие, о котором в спешке просто забыли. Физически крепкий человек мог выдержать одну, от силы две дозы, после чего его нервная система начинала быстро и необратимо разрушаться. Лене поручили найти нейтрализатор.

Она поднялась на второй этаж и подошла к лаборатории Мизина. Профессор с двумя ассистентами ковырялся в мозгах «экземпляра». Черепная коробка подопытного была срезана, и его обнаженные извилины выдавали на компьютер поток информации. Мизин периодически вставлял в определенные точки мозга специальные электроды, соединенные с аппаратурой проводками.

Увидев Елену, он кивнул и тут же вернулся к работе:

– Интересно?

– Ужасно. Он уже мертв?

– В общем, не жилец. – Сергей Иванович улыбнулся. – Ты по делу или так? Хотя глупый вопрос: без дела сюда не пускают.

– Что ты можешь сказать о выходе энергии у моих «экземпляров»?

Профессор пожал плечами:

– Ничего определенного. Я так и не успел со всем этим разобраться. Москва торопила, и мы отдали препарат буквально после первых же опытов. Теперь, как я понимаю, разработку отдали тебе. Поздравляю, гадость еще та. А почему вчера отменили зондирование?

– Не знаю. Это не я решаю.

– Понятно. А со своим вопросом обратись к Черкову. Он доводил тогда последнюю партию. 

16

У Саблина шла четвертая смена. За прошедшие сутки не произошло никаких изменений: и Черков, и Мизин спокойно работали.

На экране была лаборатория Мизина. Профессор делал очередные опыты, и Петр Александрович с интересом наблюдал за ним. Затем полковник посмотрел на часы.

– Пора, – прошептал он и переключил камеру на лабораторию Черкова.

Он увидел то, что хотел увидеть и что было заранее подготовлено.

Саблин быстро снял телефонную трубку и набрал номер лаборатории Бережной. Телефон молчал. Полковник выругался и запросил «центральную». Узнав, что Елена получила разрешение на свободный вход во второй блок к профессору Мизину, Петр Александрович улыбнулся и потер руки:

– Пташка сама летит в клетку…


* * *

Выйдя в коридор, Лена вспомнила гримасу прыгнувшего на нее подопытного, и ее передернуло. К ней вернулись ночные кошмары. Вот уже второй день ей снилось, что кто-то подходит сзади и берет ее за горло холодными руками. Она не видела ни самих рук, ни их хозяина, но ясно чувствовала, что это жестокое чудовище. Оно появлялось в каждом сне. Самым страшным было то, что Лена не просыпалась и вспоминала о кошмаре только утром. Эти сны будто предупреждали ее о чем-то, но о чем?..

«Надо рассказать Дмитрию, – решила Лена. – Не зря он звонил сегодня ночью. Может, это именно то, о чем он спрашивал?»

Человек вынырнул из-за поворота так быстро, что она непроизвольно вскрикнула. Саблин добродушно развел руками, показывая, что у него и в мыслях не было ее напугать.

– Ничего-ничего, Петр Александрович, это я сама виновата – задумалась, – улыбнулась и миролюбиво кивнула Бережная.

– Прошу прощения, но я все равно шел за вами. Черков просил меня срочно найти вас.

– Отлично, он мне тоже очень нужен.

– Вот и хорошо. – В глазах полковника промелькнуло странное выражение. – Профессор просил его не беспокоить, так что входите без звонка.

– Так и сделаю.

Елена махнула рукой и скрылась за поворотом коридора.

Личные коды сотрудников, получавших допуски в соседние блоки, автоматически передавались в систему охраны этих блоков, и допущенный мог уже беспрепятственно входить в любое помещение. Но в Зоне был свой этикет, который предписывал нажимать кнопку звонка, прежде чем входить в лабораторию коллеги.

Профессора не было видно, но за стендами с аппаратурой слышалась какая-то возня. Лена подошла поближе и остолбенела. Между шкафами лежало растерзанное женское тело. С живота кожа была содрана полностью, руки и ноги неестественно вывернуты. Над этим еще трепещущим телом склонился профессор Черков.

Лена отпрянула назад, пытаясь поскорее покинуть ужасное место, и задела рукой стойку с пробирками. Черков вздрогнул, резко обернулся, взревел, одним прыжком оказался рядом с Леной и ударом кулака оглушил ее…

…Лена очнулась от поразительного аромата борща.

Она лежала на больничной кровати в квадратной комнате с белыми матовыми стенами и полом. Окон не было. Свет шел с потолка. Рядом с кроватью на сервировочном столике стояли тарелки с борщом и сосисками, стакан компота, сметана. Тут же лежали столовые приборы.

– Красота! – улыбнулась Елена.

Она не знала, как тут оказалась и что будет дальше, лишь чувствовала, что с ней произошло что-то необычное, но не могла вспомнить, что именно, да и не пыталась, ибо была очень голодна.

«Ух, как я сейчас наемся! Интересно, что это за симпатичные сосисочки?»

Она поддела одну из них ложкой и тут же выронила ее: на ложке лежал человеческий палец. Видимо, ароматный борщ также был сварен из человеческого мяса. Лена сжала руками виски и застонала:

– Это уже было… Это уже было…

Да, это уже было в далеком 53-м. Несколько изголодавшихся мальчишек из ее двора раскопали свежую могилу и сварили суп из руки покойника. Ребят так и не откачали, а наблюдавшая за всем этим маленькая Лена потом неделю не могла есть.

Входная дверь открылась, и в комнату вошли три человека в белых халатах и масках. Почему-то Елену удивили не маски, а белизна халатов. Один из неизвестных нажал кнопку на дистанционном пульте. Левая от кровати стена повернулась вокруг своей оси. В комнате оказались шкафы с хирургическими инструментами и кресло, похожее на гинекологическое, но у его подлокотников были захваты для рук, а у изголовья крепились тиски..

«Господи, да это же Лубянка! – пронеслось в ее голове. – За что они меня?..

Двое подошли к ней, схватили за локти, усадили в кресло, закрепив руки и ноги и зажав в тиски голову. Третий в это время гремел инструментами, проверяя их. Люди в масках молча делали свое дело, не обращая внимания на ее крики.

У Лены возникло странное чувство раздвоенности, будто вся эта нелепость происходит не с ней, а кем-то другим, а она лишь наблюдает за всем со стороны, из зрительного зала.

Рядом на столике аккуратно раскладывались иглы, крючки, кусачки и другой инструмент для «задушевных разговоров». Один из неизвестных подошел к Лене и стал зачем-то измерять ее линейкой, ощупывать руки, ноги. При каждом прикосновении холодных пальцев ее била дрожь, замирало сердце.

Четвертый мучитель появился незаметно и откуда-то сзади. Он что-то сказал, и исполнители удалились вместе с ним в коридор.

Лена осталась одна в кромешной тьме, боясь даже шелохнуться. Через некоторое время со всех сторон послышались шорохи и шипение, то появляясь, то исчезая. И всякий раз, когда они приближались, Лена вздрагивала всем телом.

Постепенно шорохи сменились странными звуками, которые, казалось, воспринимаются не ушами, а всем телом. От них невозможно было скрыться, они проникали в каждую клетку ее организма, вызывая мучительную боль. Доведенная до исступления, Лена закричала, но не услышала своего голоса, словно воздух неожиданно стал густым и плотным.

Елена сделала последнее колоссальное усилие, стремясь освободиться от бремени тела и унестись в небытие, но и это оказалось ей не под силу…

17

Чувство тревоги не покидало Зотова. Он снял телефонную трубку и набрал номер Лены. Никто не ответил, и Дмитрий запросил «центральную». Дежурный офицер доложил, что Бережная сделала запрос и получила разрешение на вход во второй блок к профессору Мизину. Дмитрий он набрал номер профессора. На этот раз трубку сняли почти сразу. К телефону подошла ассистентка и позвала Мизина.

– Сергей Иванович, это Зотов. Елена Николаевна у вас?

– Только что ушла.

– К себе?

– Да, но по пути хотела зайти к Черкову.

– Раз уж отвлек вас от дел, что вы выяснили насчет «экземпляров»?

– Для вас ничего интересного. Программа в норме. Окончательный ответ могут дать либо зондирование, либо проверка на полигоне.

– А как насчет нелегальных программ или вставок?

– Это можно узнать лишь после зондирования. Я ничего не обнаружил.

Зотов усмехнулся.

«Раз зондирование – блеф, придется пока довольствоваться заключением Мизина».

– Когда вы делали проверку?

– Вчера днем, когда получил ваше распоряжение и узнал, что эксперимент Елены Николаевны откладывается.

«А Куданову растворили позавчера вечером», – подумал Дмитрий.

– Спасибо, профессор, не буду больше вас отвлекать.

Майор нажал на рычаг и набрал номер лаборатории Черкова. Абонент не отвечал. Дмитрий перезвонил Елене, но там тоже молчали. Он посмотрел на часы.

«Наверное, ушли обедать. И мне пора».


* * *

Лена не знала, сколько прошло времени. Очнулась она в кровати. Было темно. От напряжения болела спина. Темноту вдруг сменил сумрачный свет, и стало видно, как откуда-то сверху спускается змея. Оцепенев от ужаса, Елена смотрела на нее. Змея опустилась ей на грудь, сделала стойку, покачалась из стороны в сторону и вдруг исчезла. С потолка посыпались огромные пауки. Лена закричала, спрыгнула на пол, но поскользнулась, упала, быстро поднялась на четвереньки и поползла к дверям.

– Господи, опять подвал… Я больше не вынесу этого. Дядя Федя, где ты?! Спаси меня!

…Когда Лене было четыре года, она на спор с ребятами забралась в подвал дома, в котором они с бабушкой снимали маленькую комнатку. Подвал был низким и темным, из него веяло сыростью и холодом. Едва девочка спустилась в темноту, мальчишки захлопнули за ее спиной тяжелую железную дверь. Такого панического страха она еще не испытывала. А тут еще как назло с потолка посыпались скользкие мокрицы, грязь и всякая гадость, разглядеть которую Лена так и не смогла. На ее крик прибежал дядя Федя с первого этажа и спас малышку.

Казалось, все это было так давно…

То, что происходило с Леной сейчас, напоминало сцены из дешевого фильма ужасов, однако она была не зрителем, а участником событий. Совершенно обессилев, она свернулась калачиком, обхватила ноги руками и заплакала. Подавленная, беззащитная, она долго лежала на полу, мечтая лишь об одном – умереть.

И снова на нее обрушились таинственные звуки и мигающий свет. Она опять почувствовала мучительное давление воздуха, доводящее до сумасшествия, но была уже не в силах с этим бороться…

18

Ни Черкова, ни Лены в ресторане не было, и Дмитрий снова забеспокоился. За обедом к нему подсел Сеня, по радостной физиономии которого было ясно, что программист явился не с пустыми руками.

– Я понял, как действовал преступник, – выпалил Сеня, плюхаясь в кресло. – Я был прав: все оказалось старо, как мир. Я имею в виду мир машин. – Он залпом осушил стакан лимонада и, сощурившись, улыбнулся: – Короче, я пришел к выводу, что, во-первых, мои люди здесь не при чем, так как не видят информации, находящейся в банке данных. Во-вторых, нельзя сослаться и на низкий уровень оперативного руководства. Многоступенчатый документальный контроль и официальные процедуры, регламентирующие порядок внесения изменений в систему программ и массивы данных, а также постоянный контроль за работой всех звеньев системы…

– Слушай, старик, – перебил Зотов, – не надо излагать инструкции, я их без тебя знаю. Давай по существу.

– Понял. Влезть непосредственно в охранную программу преступник не мог, да и не пытался это сделать. Ему не нужен был хвост, он решил взять сразу голову. Он забрался в операционную систему.

– А как же защита?

– Ну ты же знаешь, что в систему постоянно вносятся изменения, дополнения, она все время в работе. Достаточно заменить одну-две программы-заглушки, чтобы обеспечить лазеечку.

– Что значит «заменить»?! Ты же сам только что свистел о четком контроле. Кроме твоих ребят, этого никто не мог сделать.

– Не спеши, майор. Итак, я перерыл уйму справочников и материалов по компьютерным преступлениям, наших и зарубежных, и нашел одно место в нашей операционной системе, заполненное случайными числами. Конечно, мою задачу облегчило то, что я знал точное время. Сами по себе эти числа ничего не значат, и их трудно заметить, если не знать, что искать.

– На кой черт тогда они нужны?

– А-а, в этом-то все и дело! Они образуют место для программы-вставки. Если преступнику не нужно влезать в систему, то машина этого «пустого» места не замечает, так как цифры-то случайные. Но как только появляется какая-то определенная программасигнал, компьютер сразу вносит соответствующие изменения. Затем эта вставка самоликвидируется, и все шито-крыто.

– Значит, нужно искать программу-сигнал.

– Бесполезно. Это может быть все, что угодно. Программа наверняка является плановой и в тоже время ключом. А теперь представь, сколько у нас этих программ! Ведь сигнал может задаваться не обязательно в день преступления.

Зотов покачал головой, постукивая вилкой по тарелке.

– Ну хорошо, – произнес он наконец. – Теоретически мы все знаем, а как с практикой?

– Улики только косвенные.

– На безрыбье и рак рыба. Давай, что есть.

– Я поболтал со всеми своими девчатами и выяснил, что в мае, когда мы проводили профилактику всей системы, надо полагать, и могли быть заменены некоторые перфокарты. Ты же помнишь, какой у нас тогда был аврал перед московской проверкой: вкалывали днями и ночами. Бедные девочки потом неделю отсыпались. Так вот, есть у меня некая Румянцева – подружка Кудановой. Память у нее, как у Мнемозины…

Зотов крякнул, уже догадываясь, чем все это закончится.

– В конце рабочего дня, – продолжал Сеня, – Куданова пришла в вычислительный центр за своей распечаткой. Естественно, это никого не удивило, так как доктор входит в список 01. Взяв распечатку, она предложила Румянцевой покурить. Та согласилась, и подружки ушли в курилку. Не успела Куданова сделать первую затяжку, как вспомнила, что забыла прихватить секретную папку. Оставив подружку, Вера Александровна снова пошла в машинный зал, и вот тогда-то и заменила перфокарты на столе Румянцевой, зная, что та занимается операционной системой. Зотов пожал плечами:

– Чтобы проделать такой трюк, Куданова должна была заранее ознакомиться с распечатками. Когда она умудрилась это сделать?

– Она сама прекрасный программист. К тому же основа системы не изменяется, вносятся лишь дополнения, поправки…

Сеня явно чего-то недоговаривал, стараясь увильнуть от прямого ответа.

– Да, старик: – Зотов хлопнул друга по плечу. – Мнешься, как девка на сеновале. Не надо никого выгораживать – это слишком серьезно.

Программист вздохнул:

– Ты, наверное, в курсе, что во время запарки мои девочки иногда уносят работу домой. Это строго запрещено инструкцией, но у нас тут все свои… Раньше были, – дополнил Сеня, печально покачав головой.

– Не дави на чувства, ближе к делу.

– В общем, Румянцева не была исключением. В тот месяц она круто зашивалась с работой. Чтобы успеть к сроку, Наташка попросила о помощи Куданову как лучшую подругу. Так что у Веры Александровны было время, чтобы ознакомиться с программой и внести свои корректировки.

Наташа Румянцева была невестой Сени, и он иногда закрывал глаза на некоторые вольности. Зотов погрозил пальцем:

– Предупреждаю как друга: когда все это закончится, получишь выговор за низкий уровень руководства.

– А Наташа?

– Ее фамилия не будет фигурировать в протоколе.

– Спасибо! – Сеня благодарно посмотрел на друга.

– Продолжай.

– Итак, допустим, в день «икс» Куданова садится за свой дисплей и набирает очередную плановую программу, которая одновременно служит сигналом для компьютера открыть «пустое» место. Она спокойно вносит нелегальную программу, зная, что это не вызовет никакой защитной реакции компьютера. Мало того, сам же компьютер уничтожит и все следы вставки.

– В чем она заключается?

– Я думаю, она внесла дополнительное время открытия и закрытия дверей шахты для спецотходов. Это единственная дверь наружу, находящаяся под защитой только одного компьютера.

– Но тогда оригиналы записей должны отличаться от рабочих копий. Ты их сравнивал?

– А как же! Все сходится, точнее, расходится, и именно в тот день, когда был убит Макарин.

– А в другие дни?

– Есть и другие. Я составил график. Но это еще не все. Вчера я просматривал распечатки последних двух дней и наткнулся на еще одну вставку.

– Что-о?! – Зотов удивленно поднял брови. – Ты можешь назвать точное время?

– Вплоть до секунды. Вставка была сделана четырнадцатого июня в пять часов десять минут тридцать восемь секунд.

Майор задумался.

«Проклятье! Это же в ту ночь, когда растворили Куданову! Но ведь в это время лаборатория была пуста! Саблин с ребятами завершили осмотр в половине пятого, Черков тоже закончил ночные опыты и был уже дома. После их ухода дежурные тщательно проверили помещения. За шахтой установили постоянный контроль. Как и откуда в лаборатории снова мог появиться неизвестный? А может быть, он никуда и не уходил, и вставка была сделана отнюдь не на открытие дверей шахты?»

– Кроме того, я не исключаю и такую возможность, – продолжал Сеня, перебивая мысли майора, – что обратись мы сейчас с проверкой к системе, то можем уничтожить весь информационный массив. Кто знает, какую программу Куданова могла ввести в компьютер.

– Значит, надо менять систему, – рассеянно ответил Зотов, явно думая о своем.

– Если ты дашь добро, мы попробуем провести проверку.

– Это есть в инструкциях. Но неужели не осталось никаких следов?

– Так я и говорю: начни мы искать следы, можем уничтожить весь массив. К тому же у тебя есть «пустое» место.

Зотов разозлился:

– В задницу мне его, что ли, засунуть?

Сеня лишь пожал плечами.

– Черт возьми, – продолжал негодовать майор, – мы создали всю эту технику, чтобы обеспечить более надежную защиту, а оказалось наоборот.

– В некотором смысле парочка охранников с овчарками надежнее.

Зотов злорадно хмыкнул, пожимая Сене руку:

– А ведь ты, старик, дал мне неплохую наводку!

Идея, промелькнувшая в голове майора всего минуту назад, теперь окончательно сформировалась в логическую цепочку, которую он и решил проверить незамедлительно.

19

Включился свет. Лена из последних сил старалась сохранить здравый рассудок, боясь открыть глаза, боясь увидеть новый кошмар. Она слышала, как открылась дверь и кто-то направился в ее сторону.

Елена открыла глаза и увидела, что лежит на операционном столе в лаборатории Черкова. Ее голова была опутана проводами, к полуобнаженному телу и «третьему глазу» были прикреплены проводники в виде тонких пластинок. Через мгновение приблизился профессор и протянул к ней руки, чтобы поправить металлические пластины. Бережная изо всей силы ударила его ногой, и он отлетел к стене.

Сорвав с себя провода, Лена встала со стола. От сильного головокружения в глазах потемнело, тело было ватным и непослушным. Пошатываясь, она с трудом встала на ноги и увидела, как Черков идет к ней со скальпелем в руке. Она вспомнила истерзанное тело неизвестной женщины, залитый кровью халат профессора, его звериный оскал и удар кулаком…

Превозмогая головную боль и слабость, Лена попятилась к стене. Все, что было дальше, она видела как в замедленном кино. Черков взмахнул скальпелем. Защищаясь, она успела подставить руку. Елена не почувствовала боли и с удивлением посмотрела на брызнувшую из раны кровь. Убийца выругался. Подойдя вплотную, он снова замахнулся. Лена неуклюже увернулась от удара, и скальпель застрял в щели между обшивочными панелями. Черков попробовал его вытащить, но безрезультатно. Тогда он схватил жертву за горло…


* * *

Выйдя из ресторана, Зотов быстро пошел к штабу. Захватив с собой старшего дежурного и двух его помощников, он спустился во второй блок. Нервы были напряжены до предела, ладони покрылись холодным потом. Лены нигде не было. Он не сомневался, что вот-вот должно произойти что-то непоправимое, и боялся опоздать.

Офицерам, следовавшим за майором, передалось его чувство тревоги, особенно когда он приказал расстегнуть кобуры и снять пистолеты с предохранителей.

Лаборатория Кудановой находилась в правом крыле второго, подземного, этажа. Зотов уже протянул руку, чтобы набрать личный код, как вдруг сзади послышался топот бегущего человека. Офицеры оглянулись: к ним приближался посыльный.

– Товарищ майор, тревога! Вас вызывает полковник Саблин. Он в лаборатории Черкова.

Зотов матюгнулся и, резко повернувшись к старшему дежурному, приказал:

– Капитан, проверьте лабораторию Кудановой, и прежде всего жилой отсек. Внимательно сверьте личности «экземпляров» по компьютеру.

– Так точно!

Еще раз выругавшись, Зотов бросился к противоположному крылу второго блока, петляя по коридорам и проклиная преграждавшие путь автоматические закодированные двери.

Через несколько минут он уже вбегал в лабораторию Черкова. Там находились полковник Саблин и два врача.

У дальней стенки лежали Елена и Черков. У профессора в затылке зияло пулевое отверстие. Скрюченными пальцами он сжимал горло Лены. В противоположном углу, между шкафами, виднелось бесформенное, обезображенное тело женщины – «экземпляра».

Зотов бросился к Лене, но врачи остановили его.

– Как? – выкрикнул Дмитрий, метнув на полковника яростный взгляд. В эту минуту он ненавидел Саблина, пожалуй, больше, нежели убийцу. – Как ты мог проворонить его?!

Полковник открыл было рот, но неожиданный вой сирены заставил всех содрогнуться. Офицеры переглянулись и бросились в «центральную».

Там уже гремел дежурный, отдавая приказания перекрыть все входы и выходы из Зоны. Произошло то, что Зотов пытался предотвратить в последнюю минуту, но не успел. Когда оставленные в лаборатории Кудановой офицеры вошли в жилой отсек, они увидели шесть человек в лабораторных комбинезонах и полумасках. На приказ: «Лицом к стене, руки за голову!» – неизвестные набросились на охранников и в одно мгновение уложили всех троих на месте. Правда, одному офицеру все-таки удалось выстрелом в упор размозжить череп нападавшего, но сам он тут же рухнул рядом, с перебитым позвоночником. Оставив четыре трупа, пятеро в масках направились к шахте для спецотходов, где их и засекла видеокамера. Блокировка выхода не сработала, неизвестные вышли наружу и бросились к седьмому посту.

В ту минуту, когда в «центральной» появились Зотов и Саблин, поступило сообщение, что неизвестные, перебив охрану и захватив оружие, скрылись в направлении города Горького.

– Я возглавлю поисковую команду, – быстро сказал Саблин.

– Машина ждет у штаба. Я пока свяжусь с управлением и осмотрю лабораторию.

Когда полковник покинул центральный пост, вошел доктор Можейко. Он отозвал майора в сторону:

– Дмитрий Николаевич, Елена Николаевна жива.

– Где она? – Майор вцепился в плечо врача.

– В операционной. Ей зашивают руку.

– Я хочу ее видеть.

– Я за вами и пришел.

Можейко жестом предложил следовать за ним.

– Вы знаете, – произнес доктор, когда они спустились в операционную. – Елене Николаевне повезло, что ей дали дозу «ягуара». Практически этот новый наркотик и спас ее.

– Поясните.

– Это сложно и пока еще не совсем ясно. Могу сказать только то, что знаю сам. Под воздействием наркотика организм Елены Николаевны стал вырабатывать неизвестный нам фермент, благодаря которому все клетки ее организма оказались на некоторое время чрезвычайно живучими. Иначе она давно бы умерла от удушья. Когда действие препарата закончится, ее организм окажется в критическом состоянии. Думаю, этот маньяк давно уже применял «ягуар» на своих жертвах, не давая несчастным умереть в первые же минуты от болевого шока.

Зотов был взбешен. Черков – маньяк! У майора все было продумано, просчитано и вдруг в эту стройную цепочку влез грубый, идущий вразрез с дальнейшим ходом расследования и, главное, бестолковый оборот событий.

– А как насчет рассудка Елены Николаевны? Что за программу пытались вложить в нее?

– Это уже вопрос к Мизину. Что же касается ее чисто физического состояния, то мы сделаем все возможное. Правда, играть на пианино она вряд ли сможет, но держать ложку будет без труда.

Когда Зотов и Можейко подошли к операционному столу, Лена уже пришла в себя. Она устало посмотрела на Дмитрия и попыталась улыбнуться. Зотов взял ее здоровую руку и поцеловал.

– Прости меня, Лена, если сможешь.

– Ты ни в чем не виноват, – еле слышно прошептала она. – Ты арестовал его?

– Черкова? Он мертв.

– Нет, Черков просто свихнулся. Саблина.

Майор удивленно поднял брови:

– Что ты хочешь сказать?!

Елена перевела дыхание. Ей трудно было говорить, язык не слушался и болело горло. Дмитрий наклонился к ней.

– Это Саблин подстроил так, чтобы я оказалась в руках Черкова. Он хотел убить меня, используя профессора.

Саблин?! Он изначально не вписывался в систему, и Дмитрий не обращал на коллегу должного внимания. А зря!

Лена опустила веки и замерла. Аппаратура тревожно замигала контрольными лампочками.

– Судя по всему, действие «ягуара» закончилось, – взволнованно произнес Можейко. – Дмитрий Николаевич, я прошу вас покинуть операционную. Вы ей уже ничем не поможете. Жизнь Елены Николаевны в ее руках и немножко в наших.

– Да-да, понимаю… И еще… О том, что она жива, никому не слова. Никого к ней не пускать, кроме меня и профессора Мизина.

– Слушаюсь!

Мозг Зотова работал четко, не поддаваясь эмоциям. Выходя из операционной, он уже последовательно продумал все, что должен делать. Так как полковник Набелин как начальник Зоны все руководство внешними операциями взял на себя, майору оставалось разбираться с внутренними делами. Первое, что Зотов сделал, – послал шифровку в Москву.

Ответ пришел через двадцать минут.


Совершенно секретно.

Начальнику Особого

отдела в/ч 42127

майору Зотову Д. Н.


Приказываю.

Сведения, полученные от доктора Бережной, сохранить в строжайшей тайне, в том числе от комиссии. Полковника Саблина не трогать до особого распоряжения. О выздоровлении доктора Бережной никому не сообщать. Расследование проводить единолично, соблюдая секретность. О результатах докладывать мне лично.

Генерал-майор Орлов В. С.


Телеграмма не противоречила желаниям Зотова. Он тут же спустился в лабораторию Кудановой. Как майор и предполагал, в жилом отсеке семь камер оказались пустыми, причем две из них – женские.

– Ах ты, сука! – в сердцах выругался Дмитрий. – Под «экземпляр» закосила! И еще табличку с радиационной опасностью повесила, чтоб никто нос не совал.

Зотов аж вспотел от негодования и бессильной злобы. Появись сейчас Куданова, он бы задушил ее собственными руками.

Майор подошел к дисплею и набрал код банка данных, а затем последовательно запросил файлы каждого из семи исчезнувших «экземпляров». На экране семь раз появилась надпись «Данных нет».

– Что ж, – вздохнул он, – так и должно быть.

В соседнем отсеке, разбираясь с кудановским наследием, работал Мизин. Майор подошел к профессору.

«А он, как и следовало ожидать, оказался невиновен, – подумал Зотов, криво усмехнувшись. – Вот Черков меня подвел. Впрочем, эта проклятая работа кого хочешь сделает маньяком».

Мизин догадывался, о чем пойдет разговор, и потому начал первым:

– Извините меня, Дмитрий Николаевич, но не смотря на секретность слухи уже просочились, и я сразу понял, в чем дело. Обещаю молчать.

Майор кивнул.

– Вас, конечно же, интересуют пропавшие «экземпляры», – продолжал профессор. – Дело в том, что они оказались испорченными. Теперь я понимаю, кто это сделал, вложив программу-паразита. Куданова хотела, чтобы я забраковал партию и как бросовый материал отдал ей для опытов. Она тут же с помощью собственного ключа вывела из них вирус и вложила свою программу. Что она собой представляет – остается лишь догадываться.

Зотов почти согласился с выводами профессора, кроме одного: Куданова испортила партию не для того, чтобы зомби отдали ей, а потому, что эта партия должна была пройти зондирование у Бережной. И программу свою Куданова вложила в «экземпляры» еще тогда, когда они находились у Мизина. А иначе игра не стоила свеч. Но свои выводы он оставил при себе.

– Это случайно не те «экземпляры», которых мы готовили за несколько дней до смерти Макарина? – спросил он профессора.

– Именно те. Группу создавали из специально отобранных и подготовленных головорезов.

– Черт возьми, этих ребят трудно будет взять.

Мизин самодовольно улыбнулся:

– Если Куданова действовала по моей методике, это практически невозможно.

– Исчезновение «экземпляров» обнаружилось бы при первой же проверке. Что Куданова предпринимала против этого?

– Я так же, как и вы, первым делом запросил компьютер, и когда он выдал мне, что данных нет, я просмотрел приходный и расходный ордера. Оказалось, что за день до своей болезни Куданова отправила в могильник семь подопытных – пять мужчин и двух женщин. Пакеты с покойниками никто, естественно, не проверял, а когда их распылили, то и подавно что-либо искать бесполезно. Из семи покойников в действительности отправилась на тот свет только одна женщина, которую Куданова бросила в кислоту вместо себя. Конечно, она рисковала, ведь могильщики могли проверить пакеты. Но на данном этапе операции ей повезло, и если б не случайная встреча в коридоре с офицерами охраны – все было бы шито-крыто.

– Вы думаете, встреча была случайной?

Мизин улыбнулся:

– В таком случае это делает вам честь.

– Еще один вопрос. Вы просмотрели, какую программу вложил Черков в Елену Николаевну?

– Конечно, полчаса назад, как вы приказали. Это было детище профессора. Он решил не стирать у Лены память, а проверить свою новую разработку. Чтобы там ни говорили, но Черков прежде всего ученый. Лена же идеально подходила для решающего опыта. Профессор рискнул и проиграл. Кроме того, частичная потеря памяти вызвала бы большее подозрение, нежели полное «одурачивание». Вы, как ни кто другой, в курсе, что в Зоне нечто подобное иногда происходит с научным персоналом. Пока все изменения носили временный характер, но где гарантия, что в один прекрасный день мы тут все не сойдем с ума окончательно?.. Программа же Черкова состояла из двух частей продолжительностью по пять минут каждая. Но эти минуты должны были показаться Бережной вечностью. Лена успела принять только первую часть, поэтому и осталась в здравом уме. К тому же профессор допустил ошибку. Чтобы Лена не умерла во время сеанса, он ввел ей дозу «ягуара». Благодаря наркотику не только тело, но и мозг оказались более стойкими. Я думаю, мы сможем вытащить Лену из этого состояния. Хотя еще неизвестно, чем все это для нее обернется.

– Вы меня пугаете.

– Нет, предупреждаю, чтобы вы были готовы ко всему. – Мизин печально вздохнул и, помедлив, добавил: – Ведь вы ее любите.

– Лену можно вылечить с помощью нашей аппаратуры?

– Только на нашей и можно. Мы постараемся заблокировать в ее сознании программу Черкова.

– Вы думаете, это поможет? – с надеждой спросил Дмитрий.

– Надеюсь. Чем меньше знаешь – тем легче жить. Но вас она помнить будет. – Мизин истолковал вопросы Зотова по-своему.

– Тем не менее я прошу вас заблокировать только программу Черкова.

– Я понял, но ничего гарантировать не могу.

– А можно отложить операцию до того момента, когда Елена придет в себя?

– Очень рискованно для ее психики. Может не выдержать.

Майор задумчиво покачал головой:

– Хорошо, профессор, делайте, как считаете нужным.

20

«Итак, прокрутим все с самого начала, – рассуждал Зотов, усевшись за стол в своем кабинете. – Куданова, засланная в Зону с помощью Саблина, готовила зомби для собственных целей, точнее, для своих хозяев. В день убийства Макарина она должна была работать с мизинскими „экземплярами“, но Черков затащил ее к себе домой. Эта сучка усыпила профессора, пробралась в лабораторию через шахту, и тут-то ее застукал лейтенант. Действовать нужно было как можно быстрее и на месте, не дав возможности Макарину покинуть отсек и подняться в „центральную“. Поэтому она решилась на убийство. Но как? Оглушить крепкого офицера КГБ – сил не хватит, да и Макарин, скорее всего, держался настороженно. План созрел сам собой, когда Куданова узнала причину появления лейтенанта. Как все это случилось, мы уже знаем. В ту ночь работа сорвалась, но, видимо, в зомби уже было вложено достаточно материала, если Вера Александровна и Саблин так испугались зондирования.

Итак, Куданова вернулась к Черкову, разбудила его, предварительно под гипнозом дав установку забыть о сне, и как ни в чем не бывало продолжила пудрить ему мозги. Поэтому при первом допросе профессор даже не упомянул о своей дремоте. Второй допрос был внезапным, и он вспомнил пару мельчайших подробностей. Куданова же с самого начала поняла, а Саблин затем подтвердил, что я не поверил в «несчастный случай».

Тогда они решили подкинуть мне змею, и, не перехвати я взгляд полковника, им бы удалось избавиться от меня. Затем Куданова или Саблин из своего номера попытались воздействовать на мой мозг психотропной хренью, но и тут у них ничего не вышло.

В общем-то, они бы выкрутились, не появись Лена. Тогда эти мерзавцы пошли ва-банк. Им это удалось, и даже Черков невольно оказал им услугу. Но опять вышла промашка: Лена осталась жива, а я, хоть и с опозданием, но все-таки разгадал их планы. Пока Куданова была «покойницей», она, наверное, успела доделать свою работу, иначе не смоталась бы так быстро. Но и она, и Саблин теперь засвечены, и им некуда будет деться. Правда, они еще этого не знают. Руководство оставит их на время в покое, в качестве живцов на более крупную дичь, но это уже не мое дело. Мне остается мылить задницу, ибо теперь начнется грандиозная чистка по всей Зоне, не говоря уже о Москве».

Дмитрий ошибся только в одном – для него дело Кудановой – Саблина только начиналось.

Обыск в лаборатории Кудановой и на квартире Саблина не дал ничего нового. Покончив с этим муторным делом, Зотов еще раз спустился в операционную, чтобы узнать о состоянии Лены. Она все еще находилась без сознания.

Через пять минут майор уже был в «центральной». Поступило сообщение, что группа захвата под командованием Саблина идет по пятам «экземпляров», пытающихся прорваться к Горькому.

«Что-то полковник проявляет удивительное рвение, – подумал Зотов, нервно постукивая пальцами по столу. – Скорее всего, группа Кудановой разделилась на основную и прикрывающую. Саблин знает об этом и, естественно, идет за второй. Раз они прорываются к Горькому, значит, сама Куданова с сообщниками направилась в противоположную сторону. Ее цель – Москва. Черт возьми, прямо классический вариант получается! Надо сообщить о нем поисковым подразделениям».

Еще через полчаса Зотову позвонил Сеня, который принес очередную неприятную весть. Пытаясь влезть в систему с проверкой, он уничтожил более половины информационного массива. Вирус Кудановой дал о себе знать, и хотя меры предосторожности были приняты, урон оказался значительным.

– Как ты думаешь, зачем она это сделала? – спросил Дмитрий. – Месть или ликвидация всех следов?

– Все может быть. Хотя не исключено, что уничтожение информационной базы служит своеобразным контрольным сигналом, показывающим убийце, насколько далеко мы продвинулись в расследовании.

– Если так, это еще ничего. Будет хуже, если мы поймем Куданову неправильно. 


* * *

К восьми вечера группу «экземпляров» полностью блокировали в районе ядерных катакомб. Беглецы засели в заброшенном бункере и заняли круговую оборону.

Из-за тяжелых грозовых туч стемнело рано. Это явно осложнило бы захват, но теперь, когда зомби оказались в плотном кольце подразделений КГБ и армейских частей – темнота была на руку преследователям.

Над бункером зависла пара вертолетов, ослепляя находившихся в развалинах светом мощных прожекторов. Устроившись на краю песчаного карьера, Набелин неотрывно смотрел в прибор ночного видения.

– Давайте, ребята, потихонечку… Не спеша, со всех сторон… – шептал полковник. – Вот молодцы…

Саблин лежал рядом, приготовив ракетницу. Его не интересовало, что творится внизу: он знал, чем все это должно закончиться. Полковник думал о своем. Операция, которую он придумал и рассчитал вплоть до минут, почти сорвалась. И снова помешал Зотов. Для Саблина теперь было важнее всего не засветиться самому, и он еще раз прокручивал в уме последние эпизоды в Зоне…

…Распрощавшись в коридоре с Бережной, он незаметно последовал за ней, чтобы убедиться, что она оказалась в руках Черкова и операция проходит по заранее намеченному плану. После этого Саблин проверил готовность Кудановой и затем вернулся в лабораторию Черкова контролировать действия профессора. И вовремя. Спрятавшись за стендами с аппаратурой, он смотрел, как Черков душит свою жертву, и терпеливо ждал, когда у той остекленеет взгляд. В тот момент, когда Бережная начала медленно сползать к ногам маньяка, полковник выстрелил профессору в затылок.

В это время Куданова с пятью «экземплярами» должна была тайно покинуть лабораторию и Зону. Она заблокировала сигнализацию шахты и видео-контроль, но камеры почему-то сработали и засекли беглецов. Ни Саблин, ни Куданова не знали, что Зотов кое-где поставил дублирующие устройства. После тревоги пришлось действовать по запасному варианту.

«Итак, – подытожил полковник, – официально Куданова мертва, а у Зотова нет никаких доказательств, что она входит в группу „экземпляров“. Подготовку этих ребят и убийство Кудановой мы спишем на Черкова. Кроме того, я ловко убрал Бережную, и теперь она никогда не вспомнит, где мы встречались с ней раньше. Сам я, вроде бы, нигде не наследил, а потому бояться нечего».

И все-таки Саблин тяжело вздохнул и посмотрел по сторонам. Несколько армейских офицеров расположились чуть поодаль и отдавали распоряжения по рации.

– Вы сделали запрос в Зону? – не отрываясь от окуляров, спросил Набелин у Петра Александровича.

– Да, но Мизин не смог сказать ничего определенного, так как партия была забракована.

– Ни хрена себе брак! – усмехнулся Набелин. – Побольше бы таких в Советскую Армию.

– Если судить по старой программе, «экземпляры» могут выдержать слезоточивый газ и дымовые шашки в течение пятнадцати-двадцати минут. Насчет паралитического я не знаю, все зависит от состава.

– Ничего, в нашей могучей стране хватит химии на весь мир, не то что на этих заморышей! Надеюсь, противогазов у них нет?

– Не должно быть. Они захватили боекомплект только седьмого поста, а это два автомата и по одному запасному рожку.

Полковник вздохнул:

– Этого достаточно, чтобы уложить целую роту.

Оторвавшись от рации, один из офицеров доложил:

– Товарищ полковник, химики сообщают, что мониторы дезактивации подготовлены.

– Пусть ждут своей очереди.

Неожиданно в одном из многочисленных проломов бункера раздались короткие автоматные очереди. Прожектора погасли, и вертолеты дернулись в сторону.

– Сволочи! – выругался Набелин. – Зенитчики подъехали?

– Никак нет, – доложил офицер связи. – На подходе.

– На подходе, – передразнил полковник. – Пока они подходят, эти козлы еще что-нибудь выкинут. Есть у нас запасные прожектора?

Не успел он закончить фразу, как от одного из вертолетов снова ушел к бункеру мощный луч света.

– А-а! – загремел Набелин. – Молодцы, винтокрылые! Стреляй, полковник, больше ждать не будем.

Саблин поднял вверх ракетницу и нажал на курок. Яркая красная точка с шипением прорезала воздух, и тут же в реве пропеллеров и шуме машин раздались взрывы шашек, слезоточивых гранат и паралитического газа.

Через пятнадцать минут беспрерывного грохота и шипения все стихло, и только вертолеты продолжали кружить над местом недавнего побоища.

Ворвавшись в бункер, группа захвата увидала двух мужчин, неподвижно лежавших среди развалин. Они были мертвы.

– Почему здесь только двое?! – выкрикнул Набелин, когда трупы вынесли из зоны поражения. – А остальные где?

– Может быть, они разделились еще раньше? – предположил Саблин.

– А ты куда смотрел?! Эх, Зотова надо было послать. И эти гады самоликвидировались…

Набелин был в бешенстве. Он планировал быстро уничтожить беглецов и таким образом частично оправдаться перед начальством. Если бы операция по захвату удалась, то вину за все остальное полковник свалил бы на Зотова и Саблина. Мол, начальник Особого отдела и замкуратора – простофили, упускают подопытных, а он, Набелин, – молодец какой! – ловит беглецов. Но судьба опять сыграла с полковником злую шутку, и теперь он был в дерьме со всех сторон. Ну почему ему всю жизнь приходится страдать из-за халатности подчиненных?

Поиски второй группы результатов пока не дали, хотя следы обнаружились под Дзержинском. Были подняты все окружные спецподразделения КГБ, но Куданова как в воду канула.

За все время боевых действий погибли пять военнослужащих, включая офицеров охраны.

21

После оздоровительного сеанса профессора Мизина Лена перестала быть основной и единственной свидетельницей против полковника Саблина. Все происшедшее опять укладывалось в рамки случайного стечения обстоятельств, но теперь Зотов знал наверняка, кто за всем этим стоял. Все было подготовлено заранее. Куданова и Саблин знали, что Черков маньяк, и в определенное время вызвали у него приступ бешенства, воздействуя на больное сознание психотропными препаратами и излучением.

Теперь Зотову придется поломать голову, где и как достать новые улики против Саблина. Сначала он решить проконсультироваться с Можейко.

Доктора он нашел в приемной.

– Чем вы меня обрадуете по Черкову, профессор?

– Налицо все признаки сексуальной мании, причем в очень тяжелой форме садизма. По всей видимости, болезнь зародилась давно, а Зона лишь усугубила ее. У Черкова она проявлялась припадками.

– Он мог быть зомби?

– Вы хотите сказать, что программа могла стимулировать его болезнь?

– Не исключено, что его подставили.

Можейко пожал плечами:

– Все может быть, но я склонен думать, что он действительно был маньяком. Если его подставили, то очень умело играя на болезни и в определенное время подсыпав, допустим, в кофе возбуждающее средство.

– Поясните.

– Это элементарно. Если бы Черкова запрограммировали на симуляцию поведения маньяка и дали приказ убить Бережную, то профессор сделал бы это сразу, как только увидел ее. Физические характеристики у него были бы стабильными вплоть до завершения программы, то есть пока Елена Николаевна не отправилась бы на тот свет. Он же не хотел убивать ее, а значит, он не зомби. Да и графики показывают, что у Черкова было два всплеска агрессивности.

Можейко понимал, что майору было бы выгоднее, если б Черкова запрограммировали. Иначе получалось, что особист за столько лет не разглядел маньяка. Но факты – упрямая вещь.

– Да, действительно, элементарно, – покачал головой Зотов и, пожав руку доктору, вышел из кабинета.

У себя он в третий раз пробежал глазами рапорт Саблина. В нем полковник сообщал, что 15 июня 1983 года в 14 часов 20 минут по московскому времени, находясь на посту в третьем блоке, он переключил телекамеру на лабораторию Черкова. Увидев, как профессор пытается задушить доктора Бережную, он тут же бросился на помощь. Когда полковник вбежал в лабораторию, женщина уже находилась на краю гибели. Была дорога каждая секунда, поэтому Саблин решился на крайние меры: выстрелом в затылок убил Черкова.

Дальше шел отчет о действиях поисковой группы, возглавляемой полковником.

– Ну что ж, – криво усмехнулся Зотов, – о твоих подвигах судить не мне, а твоему начальству. Может, еще орден получишь.

Зотов снял телефонную трубку и набрал номер больничного отделения:

– Как дела, профессор?

– Все хорошо, Дмитрий Николаевич. Елена Николаевна в сознании и чувствует себя нормально.

– К ней можно?

– Вам даже нужно.

– Спасибо, иду.

Лена полулежала в кровати, подложив под спину две подушки. Она побледнела и осунулась, но старалась держаться молодцом. Увидев Дмитрия, она улыбнулась, и в ее глазах засветилась радость.

– Как себя чувствуешь? – спросил он, присаживаясь на край кровати.

– Лучше не спрашивай. – Она устало посмотрела на него. – Во мне что-то произошло, что-то очень плохое, от чего я, наверное, не смогу избавиться до конца своих дней.

– Ты только не волнуйся, малыш, тебе сейчас нельзя. Врачи говорят, что у тебя все отлично, скоро поправишься…

– Я не о физическом состоянии говорю, а о душевном, – перебила она. – Я боюсь.

– Чего?

– Всего! Я даже заснуть боюсь. Мне все время снятся какие-то чудовища, жуткие лаборатории, полные мертвецов. Они гонятся за мной, протягивают окровавленные руки, но не могут схватить, а я не могу от них убежать. И эта бесконечная гонка длится всю ночь. Во мне живут две я». Одна прежняя – спокойная, рассудительная, а вторая всего боится и никому не верит. Я устала, Дима. Господи, за что мне все это?!

Она зарыдала, уткнувшись лицом в его плечо. Зотов нежно обнял любимую.

– У тебя все плечо мокрое, – виновато улыбнулась Лена, вытирая платком покрасневшие от слез глаза.

– Воды хочешь?

– Нет, спасибо.

Дмитрий поцеловал ее:

– Я люблю тебя. Знаешь, когда я подумал, что ты умерла, в душе сразу стало пусто и темно. И тут же пустоту заполнили ненависть и жажда мести. Я проклинал себя, что не смог сберечь свою любовь, что позволил рисковать тобой ради пусть и благих, но все-таки второстепенных целей, ибо все на свете ничто по сравнению с любовью. Я не умею говорить, но знай, что ты нигде не найдешь более преданного друга, чем я. Прости меня.

Лена ласково провела рукой по его волосам и положила его голову себе на плечо.

– Хороший ты мой, я тебя тоже очень люблю.

Какое-то время они сидели обнявшись, ни о чем не думая и лишь чувствуя, что безмерно счастливы.

– Дима, я ведь так и не знаю, что со мной произошло, – наконец сказала Лена, печально улыбнувшись. – Последнее, что я помню, – это мощный выброс энергии у моего подопытного. Он прыгнул на меня, стекло треснуло… И все.

Зотов вздохнул:

– Не вспоминай об этом больше. Колпак все-таки не выдержал. Осколки повредили тебе руку, и ты потеряла сознание. Офицеры охраны, появившиеся по тревоге, обезвредили подопытного.

– Почему же тогда ты говорил, что рисковал мной? Ведь это обычный несчастный случай. Он мог бы произойти с любым из нас в любое время.

Дмитрий крякнул и еле сдержался, чтобы не отвести глаза в сторону.

– Ну, я же вовлек тебя в свои интриги…

– Но они не имеют отношения к несчастному случаю. Кроме того, ты бы не допустил, чтобы со мной что-нибудь случилось. Так ведь?

– Конечно.

Он густо покраснел. Чтобы она не заметила его смущения, он снова обнял ее, чувствуя себя вдвойне виноватым: в том, что произошло, и в том, что ему приходилось ее обманывать.

– Ничего, малыш, все будет хорошо. Я связался с управлением. Тебе дают путевку в санаторий на Карельском перешейке – это где-то под Ленинградом. Ты должна знать, ведь коренная, питерская.

– Я только родилась там и прожила несколько лет, пока не умерла мама. Потом я была в Ленинграде еще два раза: на экскурсии и с Садальским.

– А это еще что за гусь?

Лена улыбнулась:

– Потом как-нибудь расскажу.

– Ну нет. – Дмитрий притворно погрозил пальцем и скорчил физиономию ревнивца. – Выкладывай.

– Ладно. Я познакомилась с этим типом совершенно случайно, на юбилее одного очень уважаемого академика, и Сан Саныч сразу покорил меня. Бывают такие типы, от которых женщины теряют рассудок. Жил Садальский чрезвычайно роскошно, деньгами сорил направо и налево, прислуга чуть ли не на коленях ползала перед ним. Я тогда жила по советским меркам довольно хорошо, но меня поразил размах этого человека. Он окружил меня такой заботой и вниманием, мгновенно исполняя любую просьбу, что я на какое-то время почувствовала себя королевой… Через две недели после знакомства Садальский сообщил, что должен немедленно вьшететь в Ленинград по очень важным делам и с удовольствием возьмет меня с собой. Я, конечно же, согласилась. Поселились мы в «Астории». По просьбе Садальского я говорила с ним исключительно по-английски. Меня это несколько удивило, но не составило большого труда, так как я хорошо владею языком. Потом я поняла, что он вел свою игру и выдавал меня за иностранку специально. Несколько раз мы были на великосветских приемах, на роскошных дачах, в особняках. Но райская жизнь продолжалась недолго. Через несколько дней Сан Саныч сказал, что должен срочно вернуться в Москву. Это произошло на приеме английской торговой делегации. Мы тогда…

Тут Лена замялась, и глаза ее заблестели. Зотов удивленно посмотрел на любимую, но не стал торопить. Наконец она взяла себя в руки.

– Извини, я отвлеклась.

– Ничего-ничего, продолжай.

Лена еще несколько мгновений помолчала и, собравшись с мыслями, продолжила:

– В общем, к нему подошел какой-то тип, они уединились в соседних апартаментах, и после их разговора Сан Саныч сразу как-то изменился. И я, кажется, знаю, кто был этим неизвестным.

Зотов вопросительно посмотрел на Лену.

– Саблин.

Дмитрий закашлялся. «Черт возьми! – подумал он. – Не много ли для одного полковника?»

– Да, это был он, – уверенно сказала Лена. – Еще при первой встрече в Москве мы поняли, что знаем друг друга, но не могли вспомнить, где именно встречались. Теперь я вспомнила.

– А ты уверена, что он не вспомнил об этом первым?

Лена пожала плечами:

– На торжественном вечере в день нашего приезда он как-то странно смотрел на меня. Он наверняка вспомнил меня.

– Так ты думаешь, что этот твой Сан Саныч играл в темные игры и Саблин помогал ему в этом?

– Теперь я почти уверена. Но в то время, сам понимаешь, я не обратила на него никакого внимания. Вокруг Садальского постоянно крутились различные типы и на приемах, и на светских обедах, презентациях. Всех не упомнишь, а уж тем более не узнаешь, кто из окружения Садальского был причастен к его махинациям. В то время мне было не до этого.

Зотов внимательно посмотрел на Лену. «Так вот почему полковник подставил ее, хотя она со своим зондированием к тому времени уже не представляла опасности. Боялся, что она вспомнит его».

– Что было дальше?

– Мы улетели в Москву. После этого Сан Саныч окончательно исчез из моей жизни. Сначала я пробовала ему дозвониться, но меня каждый раз вежливо отфутболивали его секретарши. А примерно через неделю после возвращения в Москву ко мне домой пришел товарищ в штатском. Он расспрашивал о Сан Саныче, о его знакомых, но я ровным счетом ничего не знала. Я ему так и сказала.

– А он?

– Он вошел в мое положение и обещал не заносить мою фамилию в протокол. Со своей стороны, товарищ просил также помалкивать обо всем случившемся и вообще забыть о существовании Сан Саныча. Я была рада, что так легко отделалась. Сам понимаешь, при моей работе вляпаться во что-то непонятное и, судя по реакции органов безопасности, противозаконное…

Зотов снова задумался. Не нравились ему все эти случайности и добрые комитетчики. Он твердо верил, что в этой жизни все закономерно, все подчинено чьей-то невидимой твердой воле.

– А ты уверена, что к тебе приходили из нашего ведомства? – спросил он после некоторого молчания.

– Он показал удостоверение.

– Ты запомнила фамилию?

– Бог с тобой! Конечно, нет, я так перепугалась!

Дмитрий улыбнулся, как улыбаются несмышленым детям:

– Я думаю, ты ошиблась. Ни один сотрудник не возьмет на себя ответственность умалчивать твою фамилию, зная, что ты работаешь в Системе. Если, конечно, он не имеет собственного интереса или приказа начальства. Не исключено также, что он был связан с Садальским. Прости, но твое святое неведение оказалось решающим, и они оставили тебе жизнь. Хотя такая доброта не в правилах этих ребят. В твою пользу сыграло и то, что лишний труп, да еще человека из системы КГБ – это лишняя головная боль для банды. Ты действительно легко отделалась!

22

Новые сведения несколько поколебали уверенность Зотова в связях Кудановой и Саблина. Получалось, что у полковника были свои причины убрать Елену.

«Нет, – рассуждал майор, – я слишком хорошо знаю Саблина. Без связи с Кудановой он ни за что не возглавил бы группу захвата. Чтобы подставлять свою голову под пули, нужно иметь очень вескую причину, и таковой была их совместная деятельность. Саблин понимает, что если накроется Куданова, то и ему придет конец. Что же касается Лены и Черкова – это действительно стало для полковника удачным стечением обстоятельств».

Из санчасти Зотов прошел к Мизину. Профессор полулежал в кресле, о чем-то задумавшись.

– Здравствуйте, Сергей Иванович. Меня очень волнует состояние Бережной.

Профессор покачал головой и вздохнул:

– Меня тоже. Я попытался частично блокировать ее память, но, видимо, на каком-то уровне сознания, вернее, подсознания что-то осталось, какие-то следы программы или ее интерпретация, образовавшаяся в мозгу.

– И что же, ничего нельзя сделать? Неужели эти сны так и будут преследовать ее всю жизнь?

Мизин пожал плечами:

– Надеюсь, что нет. Я сейчас изучаю разработку Черкова и выяснил, что профессор использовал свое образный гибрид, состоящий из «фильмов ужасов» и нашей методики «одурачивания». В итоге получилась очень компактная и быстродействующая программа – в отличие от предыдущей, рассчитанной на несколько дней. Я думаю, мне удастся найти противоядие, не смотря на то что Черков использовал особый метод проникновения в клетки мозга.

– Значит, Лена видела все как в кино?

– Почти. – Мизин покачал головой. – На самом деле все это намного сложнее, так как «ужасы» воспринимались не зрением, слухом или осязанием, хотя чисто внешне это выглядело именно так, а зарождались в ее голове. Попросту говоря, определенные сигналы воздействовали на соответствующие отделы мозга и вызывали галлюцинации. В том и заключается вся хитрость, что зараза сидит в самом человеке. Как таковой информации, что именно должен видеть пациент, сигналы в себе не несут. Они лишь возбуждают определенные клетки мозга, и тот начинает усиленно действовать. Страх живет в каждом из нас с самого рождения. И горе тому, чей страх вырвется наружу. Даже обычного человека иногда посещают кошмары, а если этот человек еще и видит все это в жизни, то можете себе представить, какие ужасы могли проснуться в Елене Николаевне, учитывая специфику ее работы.

– Это повлияет на ее психику в будущем?

– Кто знает. Если бы ей удалось выйти из Системы или хотя бы сменить темы научных разработок…

Майор криво усмехнулся. Бережную могли оставить в покое только в том случае, если все медицинские светила дали бы однозначное и категорическое заключение: «К работе непригодна». Но никто такого заключения не даст, ведь Елена с виду практически здорова.

– Я попробую полечить Лену нетрадиционными методами, – продолжал Мизин. – Я же колдун.

– А хуже не станет?

– Нет, конечно. Это я вам обещаю, – заверил профессор и, слегка замявшись, добавил: – Если вы переговорите с руководством, чтобы мою командировку в «Колумбию» перенесли на пару недель.

– Ах ты, черт! – в сердцах воскликнул майор. – Совсем забыл, что вы послезавтра улетаете.

«Колумбией» на языке Зоны назывался спецполигон, расположенный в Средней Азии. Там проходили обучение бригады и группы террористов, тщательно отобранные на роли убийц. После подготовки их засылали в различные интересующие нас страны, где они выполняли задания, начиная от обычных покушений на лидеров и кончая созданием беспорядков и кризисов, вызывая тем самым справедливое негодование пролетариата и поднятие у него революционного духа.

В последние годы в программу обучения входило и тайное кодирование курсантов, скрытое под различные медосмотры, тестирования и т. д. Сами бойцы об этом не догадывались. Именно с целью кодирования и выезжал периодически в свои командировки профессор Мизин.

– Насчет вашего отъезда я попробую договориться, – после минутного раздумья произнес Зотов. – Сейчас главное – вылечить Лену.

23

На следующий день прикатила долгожданная комиссия из Москвы, возглавляемая генералом Быковым.

Набелин, Зотов и оба их заместителя, вызванные из отпуска, носились по Зоне, сдирая шкуры с подчиненных, зная, что их собственным шкурам грозит опасность.

Комиссия работала почти неделю, и все это время Зону лихорадило. Но, как это обычно бывает, ураган прошелся по верхам. Быков и его люди улетели, прихватив с собой полковников Набелина и Саблина.

Все убийства свалили на Черкова. То, что в минуты припадка профессор зверски мучил своих подопытных, особо никого не волновало, но покушения на офицера КГБ и двух докторов наук – это было уже слишком. Кроме того, необходимо было выяснить, зачем и для кого готовил профессор «левых» зомби. Из-за Саблина следствие пошло по ложному пути, пытаясь раскрутить возможные связи Черкова. Зотов не мешал этому, по возможности оставаясь сторонним наблюдателем. Он знал, что рано или поздно Быков найдет козла отпущения, а точнее, создаст его сам. Но это уже было головной болью генерала Орлова.

Все это время Елену тщательно скрывали от посторонних глаз. Она лежала в запасном изоляторе под постоянным наблюдением доверенных врачей и Мизина. Зотов с огромной радостью и облегчением видел, как состояние его любимой с каждым днем улучшается. Он бы сутками сидел у ее постели, но служба позволяла это делать только утром и вечером.

Не успел закончиться ужин, как Дмитрий уже был в медчасти.

– Ты сегодня прекрасно выглядишь, – сказал он, присаживаясь на кровать. – Еще пару дней, и прощай, больничная палата.

Она улыбнулась:

– Я устала бездельничать.

– Ну, до работы тебе еще далеко. Сначала санаторий.

Елена вздохнула и хотела что-то сказать, но передумала. Зотов заметил это и вопросительно посмотрел на нее. Она отвернулась, встала с кровати и заходила по комнате, делая на ходу гимнастические упражнения. Дмитрий хотел уже прервать затянувшуюся паузу, но Лена опередила его.

– Ты знаешь, Дима, мне кажется, да нет, я увере на, что не смогу больше работать в Зоне и вообще в Системе.

– Почему? – спросил он, подумав при этом: «Наконец-то началось». В глубине души он уже давно знал, что так все и должно закончиться, и тяжело вздохнул.

– Тебе будет трудно понять.

– Ты попробуй, а там решим.

Зотов знал, что все, кто попадал в Систему, независимо от своего положения становились ее узниками до самой смерти. Все это рано или поздно понимали и смирялись с участью пожизненных заключенных.

– Понимаешь, – продолжала Лена, – я и раньше часто задумывалась о своей работе. То, что мы делаем, ужасно, это противоречит Божьим законам, законам жизни. Меня поддерживало лишь одно – вера, что мои знания помогают тысячам людей. Но жить за счет страданий и мучений других, пусть даже преступников – это грех. Я так больше не могу. Я уверена, что происшедшее со мной – кара за грехи, сотворенные в дьявольском омуте, из которого у меня не было сил выбраться. Но теперь я выберусь, я дала клятву, что отныне не нарушу ни одной заповеди гуманизма.

Дмитрий пожал плечами:

– Гуманизм гуманизму рознь.

– В устах словоблудов, может быть. Истинный же – всегда один.

– Не всегда, вернее, он бывает и ложным. Взять хотя бы практику спасать жизнь новорожденным, за ранее зная, что они будут дебилами, инвалидами без рук, ног или безобразными калеками. Врачам лишь бы уменьшить процент смертности, но хоть раз они задумывались над тем, каково потом жить их пациентам и родителям. Доктора уверяют их в том, что жизнь – самое прекрасное, данное нам Богом, но без их вмешательства Господь давно бы забрал этих детей к себе. Кроме того, жизнь калеки не может быть счастливой. Новорожденный обречен всю жизнь страдать от своего уродства, своей неполноценности, видеть другую жизнь и не иметь возможности жить этой жизнью, постоянно мучиться от вопроса: почему я не такой, как все, за что я лишен обыкновенного счастья быть здоровым? Хоть один из врачей, кричащих о гуманизме, ставил себя на место спасенного им ребенка? В конце концов калека проклянет тех, кто оставил ему жизнь, и будет прав. Эти дети одиноки, и хотя у нас говорят о прекрасных условиях их содержания. Это все ерунда, эти разговоры лишь скрывают проблему. А родители? До самой смерти ухаживать за больным, не имея возможности жить нормальной человеческой жизнью и рожать нормальных детей. Но родители не вечны, и тогда калека останется один на один с нашей ублюдочной жизнью, беспомощный, несчастный, никому не нужный. Зачем все это, скажи мне? Зачем нужен такой гуманизм и кому он нужен? Детям, родителям, врачам, а может, нашим политиканам или этим фанатикам-пацифистам, мать их за ногу!

Зотов зло сплюнул. Он не на шутку разошелся, подсознательно пытаясь отойти от основного вопроса: как быть с Леной?

– Не волнуйся, Дима. Чтобы решить этот вопрос, надо узнать мнение самих инвалидов.

– Я спрашивал и знаю их ответ. На предыдущей работе в «почтовом ящике» у меня был цех, где работали дебилы из дома инвалидов. На них больно было смотреть, и больно не только от вида их душевных и физических страданий, но и от сознания того, что сами-то они не виноваты в своем уродстве, не виноваты в своей жизни, сохраненной благодаря нашим врачам.

– А как же насчет подопытных в лабораториях Зоны?

– Это другое дело. Не путай заслуженную кару с человеческой тупостью. У нас в тяжелых муках дохнут маньяки, убийцы, отъявленные негодяи. Может, где-то в душе по-человечески мне их и жаль, хотя, честно говоря, нет, я не испытываю к ним никаких чувств. Они получили то, что заслужили. Но я-то тебе начал говорить о невинных душах – о детях. Чем они провинились перед человечеством? Почему люди обрекают их на муки продолжительностью в жизнь? Почему врачи берут на себя ответственность решать их судьбы, а у гуманистов нигде не екает?

– В этом я с тобой согласна, но не нам решать подобные проблемы.

– А почему, черт возьми?! Или мы с другой плане ты? До чего у нас любят кивать друг на друга.

– Дима… – Лена обняла его, нежно поглаживая по голове, как обиженного ребенка. – Я с тобой полностью согласна.

Он вздохнул и улыбнулся:

– Извини. Ты права. Не нам решать такие проблемы. – Дмитрий успокоился и взял ее руки в свои. – Так что же мне с тобой делать?

Он не отрываясь смотрел на Лену, любуясь ее глазами, глубокими, как два родниковых озера.

– Не знаю. Я согласна на все, лишь бы не видеть больше этого ада.

– Надеюсь, ты понимаешь, что из Системы просто так не выходят? Тебе придется исчезнуть самой, если не хочешь, чтобы тебе помогли товарищи из управления.

– Не понимаю…

– Если ты откажешься работать, то в скором времени можешь погибнуть в автомобильной катастрофе или еще как-нибудь. Ты слишком много знаешь, чтобы рисковать. У тебя два варианта: уйти за бугор или скрыться в Союзе. Я думаю, что пока лучше последнее. Тебе нужно будет сменить имя и фамилию, место жительства, устроиться на работу в какую-нибудь маленькую конторку, а лучше всего дворником.

– Почему дворником?

– Да потому, что в ином месте ты можешь нечаянно проявить свой интеллект, вызвав нежелательное любопытство сотрудников. Дворник же в основном общается с ведрами да тряпками, а они не любопытны и не болтливы.

Лена рассмеялась, но смех получился невеселым. Над всем, что сказал Дмитрий, она уже думала, но надеялась, что он развеет ее опасения. Этого не случилось, но она уже твердо приняла решение и менять его не собиралась.

– Значит, мне придется исчезнуть.

Зотов не стал запугивать ее окончательно. Не стал объяснять ей, что только дилетанты могут верить в то, будто бы на одной шестой части суши можно спрятаться, затеряться, исчезнуть навсегда. Исчезнуть можно, но лишь в могиле. Если понадобится – живого человека всегда рано или поздно найдут, где бы он ни скрывался – будь то в центре пустыни или на бескрайнем севере.

– Почему ты согласилась работать в Системе?

Елена усмехнулась:

– Ты думаешь, я сознательно оказалась в этом аду? Нет. Я была наивной дурочкой. Мне льстило, что молодого специалиста пригласили работать в лучшем институте с выдающимися профессорами. Я гордилась, что могу принести огромную пользу своему народу и стране. Да и с материальной стороны это было выгодно. Почти сразу я получила все: квартиру, машину, положение в обществе. Система затягивала меня постепенно, незаметно, до тех пор, пока обратного пути уже не было. Разве у нас есть выбор? Кто не с нами – тот против нас. Это извечный принцип нашего существования. Но ты поможешь мне?

– Да. Я сделаю для тебя все.

– Поцелуй меня…

Дмитрий понимал, что решение Лены порвать с Системой – не просто женский каприз. Такими вещами не шутят и, прежде чем решиться, все хорошо обдумывают. Обычно людей толкает на это несколько причин: глубокий душевный кризис, чрезвычайное событие, выбившее из-под ног почву и перевернувшее прежние идеалы, и т. д. Елена с самого начала приняла Систему в штыки, но та приручила ее, хотя и не подавила. Огромное нервное потрясение послужило толчком к ее нынешнему решению, и обратный путь отрезан навсегда.

24

– Разрешите войти?

– Входи.

– Сержант Машков по вашему…

Зотов жестом прервал сержанта и предложил ему сесть.

– Как дела? – спросил он, протягивая Машкову сигареты, но вспомнил, что тот не курит, и убрал их в стол.

– Нормально, товарищ майор. Как говорится: «Служу Советскому Союзу!».

– Молодец, сержант. Завтра на батальонном разводе зачитают приказ о твоем награждении: отпуск на родину. Готовься.

Сержант засиял, как начищенная бляха на его ремне:

– Спасибо, товарищ майор!

– Да мне-то за что? Ты заслужил. Вернешься из отпуска – «старшего» получишь. Но это – между нами.

– Могила, – протянул сержант, вспотев от удовольствия.

– И еще. К твоему отпуску я прибавлю три дня командировки. Ты же питерский?

– Так точно!

– Во-от. По этому адресу, – майор протянул Машкову лист бумаги, – отвезешь моему другу посылочку.

Зотов достал из сейфа две литровые банки с вареньем. Оно было густое, темное, и сержанту даже в голову не пришло, что в банке лежало еще и небольшое письмо-инструкция зотовскому приятелю.

– Насколько я знаю, – продолжал майор, – Павловск находится рядом с Ленинградом.

– Так точно. Полчаса на электричке.

– Сначала отвезешь варенье, иначе можешь опоздать: мой друг вот-вот должен уехать. И не дай Бог с банками что-то случится! Понял?

– Так точно! Все будет в лучшем виде!

Машков готов был не то что две банки – цистерну толкать впереди себя до самого Ленинграда, лишь бы оказаться дома.

– Ты был в группе захвата вместе с полковником Саблиным. Как он вел себя? – без всяких предисловий спросил Зотов, глядя в упор на сержанта.

– Да нормально вел, – пожал плечами Машков. – Пер, как танк, я даже удивился.

– Чему?

– Ну, штабист все-таки, московский, – как бы оправдываясь, пояснил сержант. – Рыскать по лесу навыков мало.

– Значит, он хорошо рыскал?

– Честно говоря, в данном случае и дурак бы не заблудился. Следы были очень четкие, и собаки шли уверенно.

Зотов задумался, снова вытаскивая сигареты.

– Значит, Саблин шел уверенно, – как бы спрашивая и одновременно утверждая, произнес он. – Ну что ж, и москвичи что-то умеют. Да?

Машков еле сдержал улыбку, когда Зотов то ли специально, то ли непроизвольно сравнил Саблина с собаками.

– Так точно! – ничего не понимая, но решив благоразумно согласиться, выпалил сержант. Сам же подумал: «Видать, вдуют полковнику по самые уши. Не зря Зотов землю роет.

– Вот тебе и «так точно», – нахмурился майор. – А вторую-то группу проворонили!

Сержант виновато отвел взгляд.

– Ладно, вроде все, – подвел черту Зотов. – О нашем разговоре помалкивай. Если вопросов больше нет – свободен.

– Когда выезжаю?

– Завтра вечером.

– Разрешите идти?

Зотов кивнул.


* * *

Прошло три дня. После завтрака Дмитрий заглянул к Лене.

– Запомни сегодняшнее число. С седьмого июля у тебя начинается новая жизнь, – сказал он и поцеловал любимую. – Вечером, если мне удастся переправить тебя в Ленинград, я отправлю генералу шифровку, что после внезапного осложнения ты скончалась, как говорится, в одночасье.

– А как же врачи? Не заложат?

– Не думаю. Они знают, что если откроют рты, то придется тоже самое сделать и мне, сообщив об их нелегальной торговле человеческими органами.

– Да у тебя тут бардак, товарищ майор.

– Нужно везде иметь своих людей.

– А как Мизин? Хотя он не выдаст, я с ним поговорю.

– Да уж, пожалуйста. Правда, на крайний случай и на него у меня найдется компромат.

– Ты опасный человек.

– Работа такая… В Ленинграде тебя встретит мой человек и предоставит жилье. Он же поможет с документами, работой, деньгами. А теперь пошли, времени мало.

Они спустились в отсек для контейнеров. Елена удивленно окинула взглядом холодное неуютное помещение, свинцовые и стальные ящики и черное отверстие шахты для спецотходов.

– Ты что, решил меня пустить в расход, как использованный материал? – попробовала она пошутить, но получилось мрачновато.

– Наоборот…

Дмитрий подвел ее к одному из контейнеров и открыл крышку. Внутренние стенки были выложены поролоном, и из него же сделано что-то наподобие кресла.

– Тебе придется провести в этом ящике около четырех часов. Отверстия для воздуха есть – сам проделывал. Под креслом термос с кофе. Отдыхай, набирайся сил. Думаю, тебе будет удобно. И постарайся не чихать и не кашлять.

– Зря сказал. Теперь обязательно обчихаюсь.

Лена решительно полезла в контейнер. Зотов, улыбнувшись ей на прощание, быстро закрыл крышку, поставил пломбу, осмотрел еще раз со всех сторон стальной ящик и вышел из отсека.

Поднявшись наверх, он сообщил дежурному, что контейнеры готовы к отправке.

Через четыре часа в аэропорту, когда контейнеры уже были перевезены от вертолета к грузовому самолету ВВС и ждали погрузки, Зотов, отпустив солдат в местный буфет, подошел к одному из стальных ящиков и тихо постучал по крышке:

– Как ты там, жива еще?

– Долго мне сидеть в этом гробу? – послышался в ответ приглушенный голос.

– Все, приехали. – Он быстро сорвал пломбу и вскрыл контейнер. – Иди в аэровокзал и жди меня у касс, – велел Дмитрий, помогая Елене вылезти.

Он проводил ее взглядом до дверей здания и посмотрел на часы.

– Опять опаздывает, – покачал он головой, но не успел закончить фразу, как на поле выскочил грузовик и на полной скорости помчался к Зотову.

Громыхая и скрипя тормозами, машина остановилась рядом с контейнерами, и из кабины вышел улыбающийся шофер-кавказец.

– Здорово, начальник. Ну спасибо, мне как раз такой ящичек и нужен. – Он радостно обнял майора, хлопая его по спине огромными ручищами. – Ашотик и раньше был твоим должником, а теперь слуга навек.

– Забирай быстрее и сваливай!

– Понял! Ребята, за дело!

Из крытого кузова выскочили три человека и, поднатужившись, закинули контейнер в машину.

– Ну, бывай, начальник!

Машина исчезла так же быстро, как и появилась. Дмитрий, проследив за погрузкой в самолет оставшихся контейнеров и передав сопроводительные документы подъехавшему лейтенанту, наконец-то свободно вздохнул и направился в здание аэровокзала.

Через пару часов Лена уже подлетала к Ленинграду.

«В Питере, как всегда, дождь, – подумала она, тоскливо смотря в иллюминатор. – И темнота. Я почему-то всегда приезжаю на родину вечером».

Ее мысли были невеселыми. Неизвестность пугала, но прошлое было еще страшнее. Единственное, что успокаивало, – это Зотов. И хотя его не было рядом, каждую минуту она чувствовала незримую поддержку этого человека. Его сила, уверенность, выдержка передавались и ей.

Встреча с другом Дмитрия прошла как по сценарию. Отличительные знаки, обмен паролями, и вот они уже мчались в машине по Московскому проспекту к центру города.

– Куда вы меня привезли? – спросила Елена, выходя из машины.

Они стояли в темном дворе-колодце старого многоэтажного дома. Мрачные, заплесневелые, мокрые стены, грязные окошки, мусор под ногами…

– Это, конечно, не интеротель, но внутри, я думаю, будет получше, – ответил друг, предлагая ей войти в один из подъездов.

– Надеюсь.

Лена брезгливо съежилась, боком вошла в двери и, стараясь не прикоснуться к обшарпанным загаженным стенам, стала подниматься по крутым ступенькам.

– Это что, черный ход?

– Был до революции. Теперь парадный.

Поднявшись на третий этаж, друг подошел к массивной окованной железом двери и, достав связку ключей, стал по очереди открывать многочисленные замки.

Квартира оказалась небольшой, но очень милой, со вкусом обставленной в восточном стиле.

– Здесь что, какой-нибудь шах скрывается? – спросила Елена, с интересом осматривая весьма дорогое убранство.

– В данном случае – шахиня.

– Я здесь надолго?

– Пока не знаю. Могу с уверенностью сказать лишь одно: пока вам не следует выходить из квартиры. Все необходимое для жизни – в шкафах и в холодильнике.

– Значит, я пленница?

Друг улыбнулся:

– Скорее, разведчица, ушедшая на дно.

– Про дно это вы правильно сказали, но мне от этого не легче, – вздохнула она, подумав: «А что я, собственно говоря, ною? В моем положении надо помалкивать и радоваться, что так все удачно складывается. Тьфу, тьфу, тьфу…».

Она незаметно постучала по столу и взглянула на друга. Тот улыбнулся, будто прочел ее мысли.

– Что со мной будет дальше?

– Простите, но это не входит в мою компетенцию. Пока не входит. Я жду дальнейших указаний от Дмитрия Николаевича.

25

Вот уже несколько дней у Зотова было чемоданное настроение: он знал, что в Зоне ему осталось служить недолго.

Несмотря на свою непоседливость майор был консерватором и не любил крутых перемен. Он уважал стабильность, уверенность в завтрашнем дне. С самого начала зная, что служба чекиста – перекати-поле, он все же не мог свыкнуться с этим и очень негативно относился к подобным переменам. Он знал, что в глубине души будет тосковать по Зоне, как тосковал по всему, во что вкладывал душу.

Сидя в кресле у себя дома, он рассматривал комнату, словно видел ее впервые. Всю противоположную стену занимали застекленные полки, на которых стояли модели самолетов и вертолетов. Модели эти в основном были из Чехословакии, Польши, Германии, Италии. Зотов сам их склеивал, наносил боевую окраску, опознавательные знаки и бережно ставил на полочку. Мальчишки постоянно ходили к Дмитрию, чтобы посмотреть на мини-музей боевой авиатехники, а хозяин подробно рассказывал им о каждом самолете.

Почти все мужчины в Зоне что-нибудь коллекционировали: марки, значки, этикетки от спичечных коробков. Один собирал даже этикетки от советских и импортных спиртных напитков, хотя сам был трезвенником, и оклеивал ими стены.

Майор печально посмотрел на свою коллекцию: что будет с ней? И что, черт возьми, будет с ним самим?!

Через три дня, когда товарищи по работе попрощались с невинно убиенной Еленой Николаевной Бережной, майор повез капсулу с ее прахом в последний путь – в Ленинград, чтобы похоронить рядом с могилой матери.

Ленинградские товарищи из Большого дома на Литейном были предупреждены, поэтому похороны прошли быстро и по-деловому.

Зотову очень хотелось приехать к Лене на новую квартиру, но еще на кладбище он заметил за собой «топтуна». Кроме того, в Зоне он получил приказ срочно прибыть на Лубянку. Учитывая эти два обстоятельства, майор сразу же после похорон поехал в аэропорт. Встреча с любимой откладывалась на неопределенный срок.

В аэропорту, обманув соглядатая, Дмитрий улучил момент, чтобы бросить в почтовый ящик заранее приготовленное письмо с дальнейшими инструкциями своему другу. Майор полулежал в кресле самолета, уставившись на табличку «Не курить». Он знал, что начальство вряд ли помилует его: слишком много было допущено ошибок. Конечно, половину из них он собирался списать на Саблина, но вторая-то половина оставалась. В лучшем случае Зотова ждала «тьмутаракань», в худшем – несчастный случай. Начальник Зоны вылетел две недели назад, и до сих пор о нем ничего не известно. Теперь настала очередь начальника Особого отдела.

«А может, плюнуть на все и исчезнуть вместе с Леной? – думал Зотов, понимая, однако, всю безнадежность ситуации. – Хотя уже поздно. Вот он, мой родной, сидит, гад, глазки прикрыл, а сам так и зыркает, чтобы я случайно из самолета на ходу не выпрыгнул. Может, они вообще меня около трапа возьмут. Под белые рученьки и на персональной машине прямо к шефу».

Внизу замелькали посадочные огни. Толчок, шорох колес о бетонную полосу и, наконец, остановка. Наступил момент полного затишья, когда уставший самолет остановился как вкопанный, в последний раз взревев турбинами. Все облегченно вздохнули: «Прилетели».

Дмитрий тоже вздохнул, но тяжело и по другому поводу. Подойдя к выходу, он увидел черную «Волгу». Группа товарищей с рожами, как у Мюллера, стояла по обе стороны трапа.

Зотов усмехнулся:

– «Это конец», – подумал Штирлиц, сунув руку в карман брюк.

Услышав его слова, стюардесса улыбнулась и с интересом посмотрела на Дмитрия, но он уже спускался по трапу.

Молча и не дожидаясь приглашения, Зотов сел в машину. Товарищи мысленно поблагодарили его за понимание. Заполучив долгожданного пассажира, «Волга» взревела, резко рванулась с места, визжа колесами, и помчалась к шоссе.

Сотрудник, прикрывавший в самолете глаза, ничуть не удивился подобному исчезновению своего клиента. Но каково же было его удивление, когда в здании аэропорта к нему подошли другие товарищи в штатском и показали пароль для продолжения слежки.

– Так его же увезли, – выдохнул сотрудник, вступая в открытый разговор и нарушая инструкцию конспирации.

Товарищи переглянулись:

– Как это «увезли», когда нам было приказано принять его у тебя и вести до Управления?

– Да вот так! Подкатила наша машина к трапу – и «адью».

Ничего не понимая, но предвидя большие неприятности, чекисты помчались к своему авто.

А в машине майор уже через минуту понял, что его не повезут в Управление: «Волга» повернула в противоположную сторону. На арест это тоже мало походило, так как его не обыскивали и пистолет по-прежнему висел под мышкой.

– Куда едем? – спросил Зотов у молчаливых попутчиков.

– Прямо.

Дмитрий усмехнулся. С этими ребятами все было ясно, во всяком случае, желание задавать вопросы у него пропало. Он смиренно сложил руки на коленях и лишь посматривал по сторонам. Неожиданно его осенило: «А не люди ли это Кудановой Саблина?», и Зотов тут же начал прокручивать возможные варианты «заднего хода».

Примерно через полчаса машина остановилась у особняка. Ворота открылись сразу: видно, висевшие по бокам телекамеры были отнюдь не архитектурным украшением.

Двор оказался довольно большим: аккуратные газоны, клумбочки, серебристые ели. Здание было сталинской эпохи – величественное и холодное, с орнаментом из серпов, молотов и звезд по фронтону.

Навстречу машине вышел моложавый подтянутый офицер в штатском. Зотов облегченно вздохнул, узнав в нем адъютанта своего шефа. Капитан предложил Дмитрию следовать за ним.

Внутреннее убранство особняка было роскошным и казенным одновременно. Почему-то в смысле дизайна все генералы поразительно схожи во вкусах или в безвкусице.

Перед массивной дубовой дверью сопровождающий сделал Зотову знак остановиться, а сам прошел внутрь. Через минуту адъютант вернулся и, забрав у майора пистолет, предложил войти.

Комната, в которую попал Дмитрий, была рабочим кабинетом. В глубине стоял громоздкий письменный стол, за которым, чуть сгорбившись, сидел генерал Орлов. В свои сорок восемь он выглядел на десять лет моложе. Сильное волевое лицо, мощные скулы и довольно широкий лоб. Несмотря на легкую сутулость у него была фигура борца, и даже в штатском костюме в нем без труда угадывался генерал.

Зотов подтянулся и, сделав чеканный шаг вперед, отрапортовал:

– Товарищ генерал-майор Госбезопасности, майор Зотов по вашему приказанию прибыл.

– Ну, во-первых, не сам прибыл, а доставили. – Генерал оторвался от бумаг и посмотрел на Дмитрия. – А во-вторых, садись.

Зотов послушно сел, уставившись на шефа. Главное, выдержать его взгляд, быть спокойным и уверенным.

– Рассказывай. – Глаза генерала слегка потеплели. – С самого начала и поподробнее.

Зотов набрал полные легкие воздуха и начал повествование…

Генерал сделал вид, что задумался, хотя давно уже знал, и о чем спрашивать майора, и о его дальнейшей судьбе.

– Скажи, Зотов, – наконец сказал он, – по твоим прикидкам, сколько еще «экземпляров» могла подготовить Куданова нелегально и сколько из них гуляет сейчас на свободе?

Это был каверзный вопрос, но отступать было некуда. Майор пожал плечами:

– Трудно вычислить. По документам через руки только одной Веры Александровны прошло двадцать три «экземпляра». Все они были заказом Управления и ушли дальше по этапу. Что же касается бросового материала для серийных опытов, то за три года Куданова отправила в могильник более четырехсот подопытных.

– А как проверить, сколько человек в могильнике?

– Никак. Даже если его вскрыть, ни одна экспертиза не определит, сколько там человек и есть ли они вообще. Их распыляют особым способом прямо в лаборатории, а затем в контейнерах вместе с другими отходами переправляют в могильник через шахту для спецотходов.

– Значит, контроль смертности только на бумаге?

– В общем, да. Идет обычный производственный процесс, конвейер.

– Скажи, майор, тебя не шокирует то, что ты сейчас говоришь?

– Я уже привык.

– Но, надеюсь, ты понимаешь, под чем подписываешься? Это значит, что на свободе может гулять целая группа неучтенных зомби. Да если ты окажешься в следственном изоляторе, наши громилы из тебя все жилы повытаскивают.

Майор понял, что сейчас застенки КГБ его миновали. Иначе зачем бы тогда генерал заводил этот разговор? Подобная же неконтролируемость зомби тщательно скрывалась от руководства вообще и партийного тем более. В противном случае переполох в благородном семействе мог принять непредсказуемый оборот.

– Что ж, майор, ошибок ты, конечно, сделал предостаточно. Но, я думаю, мы спишем их на пословицу: «Не ошибается тот, кто ничего не делает». То, что ты несмотря на чувство самосохранения, несмотря на нажим Саблина все-таки не закрыл дело и довел его до конца, – это тебе плюс. Это, пожалуй, единственное, что перевесило чашу весов при решении твоей дальнейшей судьбы.

Майор не сдержал улыбки.

– Улыбайся, Зотов, пока улыбается. А теперь, слушай меня внимательно. – Генерал сделал паузу, впившись глазами в Дмитрия. – С сегодняшнего дня официально ты в отпуске, а затем будешь якобы переведен на Дальний Восток. В действительности войдешь в группу майора Корнеева. Знаешь такого?

– Вальку, что ли? Простите, Валентина Семеновича? Мы с ним друзья.

– Да, его. Жить будешь по этому адресу… – Генерал протянул листок. – Квартиросъемщики на два года завербовались в Алжир, так что хозяйничай спокойно. В Управление ни шагу. Остерегайся людей Быкова. Сейчас тебя отвезут на ближайшую станцию метро, а там дуй прямо на квартиру. Смотри, чтобы «топтун» не приклеился. Утром к тебе подъедет Корнеев, подробно проинструктирует и введет в курс дела.

Пока генерал давал ЦУ, Зотов думал: говорить ему о Сан Саныче или обождать. Теперь он решил сначала посоветоваться с Валентином, а там видно будет.

Генерал встал и протянул Зотову руку:

– Удачи тебе, майор. Она тебе теперь очень понадобится. Задание будет непростое, но ты парень бравый, я тебе верю. С Богом!

Они крепко пожали друг другу руки. Зотов на прощание вытянулся в струнку и, круто повернувшись, направился к двери. У самого выхода генерал остановил его:

– Запомни, Дмитрий Николаевич, майор Корнеев поручился за тебя своей головой. То, что ты жив, – и его заслуга тоже.

– Спасибо. Я запомню это.

В коридоре ждал адъютант. Он вернул табельное оружие и, как всегда, вежливо и холодно предложил Зотову следовать за ним.

«Ну, майор, – покачал головой Дмитрий, – кажется, мечты твоей далекой юности начинают сбываться. Но вот рад ли ты этому теперь? А впрочем, служба есть служба. Хорошо, что буду работать в одной упряжке с другом. Главное, что Ленка жива и что поверили, но вот какое задание меня ожидает?»

Когда Зотов вышел у метро, на улице окончательно стемнело. Людской поток подхватил его и стремительно понес вперед, кружа в водоворотах, выплескивая на берег и снова поглощая. Майор всегда любил людей, но понял это только в Зоне. Приезжая в командировки, он с удовольствием погружался в бешеный ритм столичных улиц, чувствуя себя как рыба в воде, получая не то разрядку, не то, наоборот – заряд бодрости. Он смотрел на прохожих, таких разных, веселых и грустных, озабоченных и бесшабашных. Он отдыхал душой, видя, что есть на земле и простая, обыденная жизнь, без всех этих Зон, лабораторий, «экземпляров», всего этого ужаса, присасывающегося, как пиявка, к живому телу Земли и сосущего из него кровь.

Но несмотря ни на что Зотов верил, что когда-нибудь люди забудут о животном страхе, отравляющем все вокруг, и смогут вздохнуть легко и свободно, не опасаясь за будущее свое и своих детей.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ВЕРШИТЕЛИ СУДЕБ

1

Федор Михайлович Акулов не торопясь вошел в лифт и нажал кнопку седьмого этажа. Он терпеть не мог здание Центрального Комитета и всякий раз, когда ему приходилось ехать на Старую площадь, сильно раздражался. Он не мог точно определить, что на него так давило: само здание или атмосфера лжи, бюрократии и карьеризма. Сколько лет он уже купался в этом дерьме, но никак не мог привыкнуть.

Несмотря на то что Акулов вплотную подошел к пятидесятилетнему рубежу, его привлекательная внешность до сих пор сводила с ума женщин, а в галантности ему вообще не было равных. Федор Михайлович обладал острым аналитическим умом разведчика, кем он, собственно, и был. Агент влияния Акулов-Харингтон был тонким психологом, знатоком человеческих душ, способным незаметно управлять как отдельными личностями, так и целыми группами.

В Союз его внедрили двадцать лет назад. Его карьера поднималась, как на дрожжах, естественно, не без помощи агентов поддержки. Ни в каких операциях он не участвовал, но собственную агентурную сеть подготовил отменно. Его главной задачей было дойти до верхних эшелонов власти, что он блестяще и выполнил.

Выходя из лифта, Федор Михайлович чуть не столкнулся с Михаилом Сергеевичем Прямочевым. Они слегка кивнули друг другу и разошлись каждый в свою сторону.

«Опять у моего шефа консультировался», – решил Акулов, подходя к кабинету Николая Александровича Мякишева.

Партийная дружба этих двух партократов была на руку Акулову, так как фамилия Михаила Сергеевича оказалась единственной на дисплее компьютера и в отчете аналитического отдела, когда в ЦРУ разрабатывалась программа «Преемник». И вот теперь Акулову-Харингтону предстояло обрабатывать «преемника» через своего московского шефа. ЦРУ постаралось окружить Прямочева несколькими агентами, действующими независимо друг от друга и связанными только с Базой. Акулову пока повезло больше всех.

По мнению ЦРУ, Михаил Сергеевич обладал многими качествами, позволяющими успешно сыграть роль реформатора по американскому сценарию. Законченный партийный бюрократ, умеренный, гибкий до беспринципности, он был хамелеоном, легко принимающим окраску сталинского, хрущевского, брежневского или андроповского времени.

То, что Андропов расправлялся с мафией внутри страны, обрубая тем самым ее щупальца, идущие на Запад, усмирял амбиции МВД – этого государства в государстве, которое в последние годы правления Брежнева также вышло на мировую арену, – пока мало беспокоило США. Но Андропов намеревался нанести удары по другим направлениям: внешнеполитическому, внешнеэкономическому и отдельно – по Афганистану. Для Соединенных Штатов, в том числе для очень многих крупных американских чиновников, это было крайне нежелательно, а в некоторых случаях – и катастрофически не выгодно финансово.

Как такового задания устранить Андропова Акулов не получал. Но в силу своих возможностей и занимаемого поста он оказался втянутым в водоворот событий и растущего недовольства андроповским правлением среди чиновников всех рангов. Несмотря на полицейский террор против Юрия Владимировича был развернут крупномасштабный заговор, и Федору Михайловичу поручили курировать одно из направлений.

Акулов вошел в кабинет шефа. Мякишев встал из-за стола и протянул руку. Их отношения давно уже вышли за рамки партийного этикета и стали, скорее, дружескими. Ко всему прочему Акулов был советником Николая Александровича по важным стратегическим вопросам. К тому же оба извлекали из этой дружбы выгоду: Мякишев получал необходимую в его политической карьере информацию и ценные советы, а сам передавал приятелю информацию «свыше», которую тот, в свою очередь, обрабатывал, и тем самым мог выполнять свою основную функцию – влиять.

На Мякишева Акулов получил наводку десять лет назад, когда Николай Александрович был Чрезвычайным и Полномочным послом в Канаде. Само же ЦРУ заинтересовалось Мякишевым еще раньше, и, будучи студентом Колумбийского университета, молодой партиец находился под постоянным контролем и нежной опекой американских спецслужб. Центр возлагал на Акулова большие надежды, резонно полагая, что через Мякишева агент Медведь выйдет в ближайшее время на Прямочева.

Акулов вспомнил недавний разговор с шефом. В теплой обстановке, как бы между прочим, он спросил Мякишева, почему тот выбрал сторону Прямочева, а не его друга Григория Романова. Шеф улыбнулся и ответил: «Нам не нужен второй Сталин. Нам нужен реформатор, ну а Великим мы его сделаем».

Это было весьма опасное заявление, так как само по себе уже сбрасывало со счетов еще вполне сильного Андропова. Акулов понял, что ненароком приоткрыл потайную дверь и, видя, как Николая Александровича смутили собственные неосторожные слова, не стал далее развивать эту тему. Пока не стал. Он понял также, кто это «мы», и обрадовался, что планы ЦРУ изящно вписались в планы советских Вершителей.

Николай Александрович внимательно посмотрел на Акулова и произнес:

– Есть вопросы, на которые в самое ближайшее время я должен получить подробные и точные ответы…

Федор Михайлович улыбнулся. Он знал, что сделает из Мякишева «главного советника» при «главном Вершителе» и тот станет претворять в жизнь новые идеи партии, подсказанные ему Акуловым-Харингтоном. Именно он будет и Вершителем и Советником. Ведь главный не тот, кто стоит на трибуне, а тот, кто за кулисами держит тоненькие невидимые и крепкие ниточки. И ниточки эти будут в руках Акулова…

2

Выйдя из управления, Саблин сел в ожидавшую его машину. Черная «Волга» вылетела на проспект и понеслась к Олимпийскому комплексу.

Бассейн был почти пуст, если не считать всего двух мужчин. Проплыв два километра, полковник понежился в сауне, помылся в душе и напоследок зашел в туалет. Оглядевшись, он закрылся в кабинке, встал на унитаз и, дотянувшись до сливного бачка, запустил туда руку. Саблин знал, что искать, так как почти сразу нащупал подвешенную на спусковой крючок капсулу. Положив ее в плавки, он как ни в чем не бывало направился в раздевалку.

Прошло две недели, как Павел Александрович вернулся из Зоны. Первое время он заметно нервничал, хотя и сумел объяснить происшедшее на объекте в свою пользу, уничтожив Зотова в глазах начальства морально, а может, уже и физически. Для полковника вся эта история закончилась благополучно, и он приступил к своим обязанностям, которые пришлось отложить из-за командировки.

В два часа дня Саблин решил пообедать в одном из уютных ресторанчиков на окраине Москвы.

Войдя в полутемный зал, он увидел нужного ему человека.

– Здравствуй, Ахмед, – сказал полковник, присаживаясь за столик.

– Здравствуй, дорогой Петр Александрович. Присоединяйся, пожалуйста, к моей скромной трапезе. Ахмед всегда рад хорошему гостю.

Они улыбнулись, сверля друг друга глазами.

– Как дела у твоего господина? – спросил Саблин без всяких предисловий.

– Жизнь, как тельняшка, а в этом году особенно. Но сначала выпей, закуси, а разговор никуда не убежит.

– Некогда, Ахмед, дела.

– У всех дела, но я же сижу, как видишь.

Таджик разлил по рюмкам коньяк и жестом предложил Петру Александровичу составить компанию:

– Пей, дорогой. Я тебе уже заказал свой любимый плов.

Он оскалился, опрокинул в рот рюмку, закусил луковицей, а затем перегнулся через стол и, рыгнув в лицо Петру Александровичу, сказал:

– Господин желает тебе здоровья и надеется, что твои пожелания будут такими же искренними. Он ознакомился с твоей просьбой.

– Что он хочет взамен?

– Совсем пустяк – дружбу.


* * *

В конце рабочего дня Саблин и его подчиненный капитан Рогозин вышли из Управления.

– Ты на машине? – спросил капитан, скидывая пиджак и ослабляя галстук.

– Сломалась. Так что придется париться в метро.

Капитан был здоровым детиной под два метра ростом. Квадратное лицо и выпуклые, как у жабы, глаза делали его похожим на дебила, но под этой внешностью скрывалась умная и хитрая бестия. Рогозин был темной лошадкой. Саблин его терпеть не мог и в душе желал ему всяческих напастей. Впрочем, это желание было взаимным. Петр Александрович знал, что капитан является глазами и ушами генерала Быкова.

– Хозяин велел передать, что с завтрашнего дня ты поступаешь в распоряжение Шаха, – спокойно сообщил Саблин, но в его глазах промелькнула усмешка.

– Значит, он согласился с нашим предложением?

– Формально – да. Но этот узкоглазый способен выкинуть все, что угодно. Будь с ним осторожен, хотя не мне тебя учить.

Рогозин усмехнулся:

– Исламбек долго пробудет в Москве?

– Это его дело. Спроси сам.

Они вошли в метро и затерялись в людском потоке.


* * *

Шах в это время пил чай в своем загородном поместье и думал над предложением Саблина.

Он знал, что после крупных провалов быковская группировка очень нуждалась в деньгах. Выкачивать средства из совдеповских мафиозных структур было делом почти безнадежным, так как половина из них была разгромлена, часть находилась в ведении андроповцев, а оставшиеся слишком сильно наложили в штаны и легли так глубоко на дно, что лучше и не рыбачить. Западные филиалы также перешли к Андропову или находились под его контролем. Те, что еще уцелели, давали слишком мало прибыли и не могли покрыть всех расходов, связанных с заговором. Оппозиции не оставалось ничего другого, как искать новые каналы за рубежом, причем под драконовские проценты.

У Исламбека были свои связи с «Золотым полумесяцем», а после провала Мао Ли пять лет назад Шах практически стал основным звеном при проведении сделок между советской оппозицией и Востоком. Единственное, что его беспокоило все это время, – непонятная история с профессором Никифоровым, а если точнее, то как она закончилась для самого Исламбека. ЦРУ больше не тревожило, а КГБ относился с прежней «отеческой» заботой. Теперь же Шаху предстояло решить, на чьей стороне он будет продолжать свои игры. Естественно, что политика Андропова его не устраивала, и, по большому счету, мафиозо сам сидел на бочке с порохом и уже подумывал о перемене места жительства и гражданства. Если же к власти придет демократическая оппозиция, как они сами себя называют, то для Исламбека откроются невиданные перспективы. Причем на сей раз они будут закреплены законом. Он станет флагманом в отношениях с Востоком при новом начальстве, он будет держать в своих руках все связующие звенья золотой цепи. Над этим стоило подумать и ради этого стоило рискнуть.

Естественно, что Исламбек не собирался с бухты-барахты окунаться в рутинное дерьмо. Для начала он решил, по обычаю предков, надавать уйму обещаний, слегка подкрепить их кредитами, а затем выждать и посмотреть, чем все это кончится. Если в ближайшее время Андропов исчезнет со сцены и на его место сядет демократ, то Исламбек, пожалуй, начнет открывать свои тайные коридоры.

Была и еще одна веская причина согласиться на сотрудничество. Через верные каналы до Исламбека дошли слухи, что Запад ищет на Востоке выход к быковской оппозиции и готов оказать ей крупную финансовую помощь. Шах понимал, что если не он, то найдется другой, ибо свято место пусто не бывает.

3

Корнеев приехал на квартиру к Зотову в восемь утра. Оба майора были рады встрече и крепко обнялись, тиская друг друга и громко хлопая по плечам.

– Ты неплохо устроился, – произнес Валентин, пройдя в комнату хозяйским шагом и даже не осмотрев ее, из чего Дмитрий заключил, что его друг здесь не в первый раз.

– Что будем пить?

– Кофейный ликерчик вон из того барчика. Я тут два дня у тебя ошивался, – пояснил Валентин. – Устанавливал аппаратуру обнаружения, оперативной связи, глушилки и прочее.

– Я так и понял. За встречу!

– Вздрогнули!..

Друзья давно не виделись. В школе КГБ их называли Дон-Кихот и Санчо Панса. Но несмотря на эти прозвища оба они были людьми серьезными и обладали отменным здоровьем, выносливостью и силой.

– С утра тоже неплохо идет, – крякнул Зотов, разливая еще по одной. – Ну, обо мне ты, наверное, все знаешь, так что тебе и ответ держать.

Корнеев улыбнулся:

– Это я сделаю вечером, когда ты придешь к нам на пироги. А сейчас поговорим о делах насущных.

Дмитрий кивнул. Они допили ликер и удобно уселись в кресла.

– Ты уже в курсе, что будешь работать в моей группе. Кроме нас в нее входят еще три человека. Точно сказать не могу, но уверен, что каждый из них – независимый информатор Орлова, ведь недаром он набирал людей из разных подразделений. И ты, может быть, тоже…

– Пока мне генерал таких установок не давал.

– Я тебе верю, но ты мне можешь ничего не говорить. Не в детском саду работаем.

– Он настолько недоверчив?

– Старик, ты явно расслабился в своей Зоне. Это всегда было стилем нашей работы. Кроме того, в ходе расследования все мы неизбежно столкнемся с высшим партийно-государственным и военным руководством. Эти ребята весьма серьезны и размениваться на мелочи не будут. У них хватает сил, чтобы подкупить, запугать, убрать и т. д. Поэтому неудивительно, что каждый член группы обязан держать под контролем остальных. Подкупят одного, запугают второго, уберут третьего, но всегда найдется четвертый, который своевременно доложит кому следует.

Зотов усмехнулся:

– Вообще-то цифра «четыре» очень коварна и опасна. Все мы привыкли считать до трех, не обращая внимания на четверку, но именно она наносит предательский удар в спину, когда мы поворачиваемся лицом к единице, чтобы начать отсчет сначала.

– Ты всегда был философом. – Валентин хлопнул друга по плечу. – Но мы отвлеклись от главного. Так вот, наша группа входит в спецподразделение, подчиняющееся только Орлову и Андропову. Наша задача – раскрыть каналы связи советской партийно-государственной верхушки с правящими кругами и спецслужбами потенциального противника. Наш с тобой канал – афганский. Андропов решил перетрясти всех этих зажиревших на государственной службе баранов из ЦК, МИДа, МВД, МО, ВПК и даже нашего родного КГБ.

– Давно пора. Стой! – спохватился Дмитрий. – Надо включить аппаратуру.

– Не волнуйся, она работает в постоянном режиме. Чуть позже я покажу тебе, где стоит оборудование. Кстати, я принес небольшой подарочек. – Корнеев вытащил из дипломата прибор, похожий на маленький транзисторный приемник: – С помощью него можешь определить, в каком месте находится подслушивающая аппаратура. Тебе надо только нажать вот на эту кнопку, вытащить вот эту антенну и смотреть на вот этот индикатор, показывающий расстояние в метрах. Кроме того, если нажать вот на эту кнопку, то по мере приближения к жучкам звуковой сигнал усилится. Уверенно берет до ста метров.

Зотов взял прибор и начал рассматривать.

– Немецкая вещичка?

– Ага. Наши тоже делают, но раз в десять слабее и в пять больше по размерам и по весу. Да и зачем нам корячиться, когда удобнее купить у проклятых капиталистов.

– Тоже верно. Ну так что там насчет Афгана?

– Это один из каналов. Он возник вскоре после начала войны, когда через действующую армию, а также через советские учреждения и организации в Афганистане развернулась весьма активная торговля с душманами, а затем с Пакистаном и Ираном советским оружием, техникой, боеприпасами, продовольствием, медикаментами и другим товаром – кто чем мог. Рассчитывались с нами валютой, бытовой электроникой. В дальнейшем с нашей стороны по этому «южному коридору» стали уходить из страны драгоценные металлы: золото, платина, а также драгоценные и полудрагоценные камни. С той стороны к нам хлынули опий, гашиш и прочие слабые наркотики, в основном в сигаретах. Ты же знаешь, что наркота в нашей Средней Азии производилась всегда, но с 80-го года она пошла из стран «Золотого полумесяца» через Афган в таких количествах и по такой низкой цене, что сбыт ее резко расширился, а доходы наркомафии фантастически возросли. Потребление наркотиков в Союзе увеличилось не только из-за общего ухудшения социальной ситуации, но и, в частности, из-за того, что многие воины-афганцы за время службы пристрастились к наркоте[19]. Понимаешь, старик, в этой взаимовыгодной торговле с душманами и Пакистаном участвуют многие генералы и старшие офицеры из командования 40-й армии, руководство компартий Узбекистана, Таджикистана и отчасти Туркмении, многие советские учреждения в Афгане, Госкомитет по экономическим связям, а также КГБ и МИД.

– Так какого же черта мы ждем, если все знаем? – проворчал Зотов.

– Сейчас 83-й, а не 37-й. Нужны веские доказательства, а большинство из них пока только косвенные. И вот нашей-то группе и предстоит собрать прямые улики и соединить их в единую цепочку, чтобы наконец взяться за них всерьез. Истина, что война выгодна лишь генералам, справедлива не только у проклятых капиталистов. В результате темных игр в Афганистане фактически возник договор между враждующими сторонами «не убивать друг друга насмерть», поскольку бесконечное затягивание войны означает колоссальные доходы как для нашей верхушки, так и для пакистанских генералов и душманских лидеров. То, что такое соглашение есть, подтверждают многие факты. Смотри, что получается. За всю войну мы не провели ни одной крупной операции против баз противника на пакистанской или иранской территории. Ничем не помогли внутренней оппозиции в этих странах, в том числе пуштунским племенам, которые в 81-м начали свою войну против пакистанского правительства и особенно душманских лагерей на территории северо-западной пограничной провинции Пакистана. То же с повстанцам Белуджистана в 80-81-м. Наконец, сейчас, когда идут массовые выступления Движения за восстановление демократии в Пакистане и режим Зия-уль-Хака еле держится, малейшее вмешательство с нашей стороны могло бы переломить ситуацию. В Афганистане же фактически установлено перемирие, которое, безусловно, поможет властям Пакистана решить свои внутренние проблемы.

Валентин налил еще рюмку ликера и, смочив пересохшее горло, продолжил:

– Не оказано никакой помощи Индии, хотя крупные военные поставки ей могли бы привести в 81-м к войне с Пакистаном, что означало бы скорый разгром оппозиции в Афганистане. Кроме того, во многом благодаря позиции советского командования произошло разложение афганской армии и сорвалась ее военная реформа. А ведь радикально настроенная часть афганского офицерства и примыкающие к нему круги в НДПА смогли бы выиграть войну собственными силами вне зависимости от позиции нашей стороны.

Дмитрий внимательно слушал. То, что говорил Валентин, в корне отличалось от того, что ему доводилось слышать прежде на политзанятиях, не говоря уже о средствах массовой информации.

– Одно из направлений политики Андропова, – продолжал Корнеев, – это курс на решительное подавление советской наркомафии, а также вскрытие коррупции в наших учреждениях в Афганистане, быстрое завершение войны путем нескольких мощных ударов по душманам с последующим выводом войск и предоставление чести добить оппозицию самой афганской армии. Именно с расследованием «афганского канала» связаны были визит Андропова в Ташкент в конце прошлого года и последовавшая за ним «скоропостижная смерть» Первого секретаря ЦККП Узбекистана Рашидова, а также отправка этой весной в Узбекистан следственной группы Гдляна – Иванова. Сам понимаешь, что такое развитие событий не может устроить ни нашу партократию, ни пакистанскую верхушку, ни, наконец, внешнеполитические ведомства США, поскольку это лишило бы американцев множества политических, не говоря уже о чисто карьерных, выгод от продолжения войны. Поэтому нам нужно быть чрезвычайно осторожными. Не делать скоропалительных выводов, сотни раз все взвешивать, прежде чем докладывать начальству, ибо при неправильном раскладе сил наш удар может рикошетом вернуться к нам, не задев противника. Понимаешь, о чем я? Зотов кивнул.

– Как я уже сказал, – снова заговорил Валентин, – наше подразделение состоит из нескольких групп, ведущих параллельное расследование по нескольким направлениям, но, как мне кажется, да и не только мне, наши пути в скором времени пересекутся, сходясь на одних и тех же людях в верхних эшелонах власти. Ими могут оказаться кто угодно, даже те, кому ты раньше полностью доверял. Из этого, конечно, не следует, что мы должны подозревать всех и вся, но осторожность должна стать нормой. Извини, что я тебе тут все разжевываю, как ребенку, но это приказ Орлова.

– Ничего-ничего, – улыбнулся Дмитрий, – это полезно.

Он разлил по рюмкам остатки ликера и протянул одну Корнееву:

– Как Катюша?

– Нормально. Она у меня отличная бабенка. Я иногда спрашиваю себя: за какие такие заслуги Господь сделал мне удивительный подарок?

– И что отвечаешь?

– Что я, наверное, сам хороший.

Они рассмеялись.

– И вот еще что. – Валентин полез в дипломат. – Это удостоверение на твою фамилию, подписанное лично Андроповым и дающее тебе чрезвычайные права и широкие полномочия. Практически оно дает тебе право распоряжаться всеми, кроме твоих непосредственных начальников. Но пользоваться ты им должен в крайнем случае. Если станешь тыкать на каждом углу, то моментально засветишься и выйдешь из игры. Не исключено, что уже мертвым.

– Все ясно.

– Ну, тогда вперед!..

4

В небольшом холле тихо играла музыка. На столе стояли выпивка и обильная закуска. Две обнаженные девицы сидели на тахте, о чем-то переговаривались и посмеивались, глядя на дверь в сауну. Когда она с шумом раскрылась, девицы как по команде вспорхнули с тахты, уступив место вывалившемуся в холл потному, довольному, в меру упитанному и лысоватому мужчине.

Александр Федорович Подвольный за сорок пять лет прошел трудную дорогу от рядового райкомовского аппаратчика до члена ЦК. Еще в молодости он выбрал единственно правильный для себя путь к светлому будущему – вперед и без остановок, но не по прямой, а с черного хода и только вверх. «Светлый путь» не подвел. Покоряя одну вершину, Александр Федорович уже намечал следующую, лелея надежду в скором времени добраться и до «Пика коммунизма». Плох тот член партии, который не мечтает стать главным членом.

Появился прислужник:

– Александр Федорович, к вам женщина. Она отказалась назваться.

– Надеюсь, мою жену ты знаешь? – усмехнулся Подвольный.

– Так точно. Это не она.

Хозяин недовольно поморщился и приказал девицам исчезнуть в сауне. Когда же впустили незваную гостью, лицо его побледнело, и в глазах отразился испуг.

– Как ты здесь оказалась? – растерянно спросил он, накидывая на себя простыню. – «Хвоста» нет?

– Нервным ты стал в последнее время. У выхода мои люди.

– Те, что ушли вместе с тобой?

Женщина кивнула. Подвольный натянуто улыбнулся:

– Их необходимо уничтожить и передать следственной группе Быкова. Это слишком серьезное ЧП, чтобы его можно было замять.

– Я это поняла, как только нас засекли. Надеюсь, вы найдете, кого подставить вместо меня?

– Грешно разбрасываться верными людьми, но это проблема генерала. Я всегда был и буду на твоей стороне.

Неожиданно дверь в сауну открылась, и одуревшие от жары девицы вывалились в холл. Подвольный, только сейчас вспомнив о них, махнул им рукой, и они уползли, оставив хозяина наедине с незнакомкой.

– А ты неплохо выглядишь, – пробубнил Александр Федорович, разливая по рюмкам коньяк. – Из красно-фиолетовой мымры ты, Вера Александровна, превратилась в соблазнительную блондинку.

Куданова улыбнулась:

– Ты тоже без меня неплохо развлекаешься.

Подвальный пожал плечами:

– Это так – чтобы кровь не застаивалась.

Куданова притянула его к себе:

– Ну а со мной не хочешь развлечься?

– Только об этом и мечтаю…

…Вера Александровна встала с тахты и осушила рюмку коньяка.

– Рассказывай, что в столице нового, – потребовала она, подсаживаясь поближе к Подвольному.

– Если все рассказывать – ночи не хватит.

– Не отмазывайся, Шурик. Как дела у брата?

– Нормально. Во всяком случае, после твоих фокусов осложнений нет. Вы удачно все списали на этого… Профессора.

– Черкова.

– Ага.

Куданова криво усмехнулась:

– А как дела у моего друга Зотова?

– С Зоны убрали. Сейчас он в отпуске, а там, судя по слухам, отправится к чукчам в местное управление.

Вера Александровна расхохоталась, истерично мотая головой. Подвольный с тенью неприязни посмотрел на нее и, встав с тахты, начал уплетать шпроты. Он боялся ее и всеми силами пытался скрыть свой страх.

– Что мне делать дальше? – спросила Куданова, успокоившись.

– В Москве тебе оставаться нельзя. Поедешь в Крым. Там доделаешь то, что не успела в Зоне. Нам нужны люди в самое ближайшее время. Крымская лаборатория открылась на нашей секретной базе всего месяц назад, так что работы у тебя будет хоть отбавляй. Но до сентября надо успеть наладить конвейер. Этих двоих оставишь Быкову и не забудь про коды.

– Оставлю, – сказала Вера Александровна и, вздохнув, добавила: – Когда все это кончится?

– Скоро, очень скоро, но для этого нужно еще поработать. 

5

Давно Зотов не ел таких вкусных домашних пирогов. Катя умела их готовить просто великолепно, как, пожалуй, и все, за что бралась, вкладывая в свое творчество женское очарование, заботу и ласку. Дмитрий разомлел, находясь в атмосфере любви и взаимопонимания дружной семьи Корнеевых, и даже позавидовал другу. Он подумал о Лене: увидит ли он ее когда-нибудь?

После ужина Дмитрий и Валентин прошли в кабинет. Корнеев коллекционировал старинное холодное оружие и не мог удержаться, чтобы не похвастаться перед другом пополнением. После того как Зотов с видом знатока по достоинству оценил два кинжала, саблю и меч, которые он еще не видел, его внимание привлекла лежавшая на столе папка. Валентин перехватил взгляд друга и пояснил:

– Соседа моего стукнули. Следователь знакомым оказался и принес почитать заключение, перед тем как закрыть дело.

– Нашли убийцу?

– Да его и не искали. Прочти, если хочешь.

Дмитрий взял папку и уселся в кресло. Дело и равда оказалось простым. Каширин, сосед Корнеева, как обычно, ехал утром на работу в своем «Москвиче», и его сбил МАЗ, перевозивший минеральную воду из Ессентуков в Москву. Заключение ГАИ было однозначным: отказ тормозов, машину вынесло на перекресток, и многотонный рефрижератор раздавил «Москвич» Каширина. Шофер МАЗа, некий Сабиров, также скончался на месте происшествия, но от сердечного приступа – не выдержали нервы.

– Действительно банально, – согласился Зотов, кладя папку на место. – И печально. Лишний раз убеждаешься, что от случайностей никто не застрахован.

– Ты веришь в случайность?

Дмитрий поморщился и внимательно посмотрел на друга. Он вспомнил о недавней «головной боли» он понял, что Валентин неспроста начал этот разговор. И папочка на самом видном месте оказалась не случайно.

– Я тебя слушаю, – ответил Зотов.

Валентин некоторое время молчал, видимо, еще раз прокручивая вопросы и возможные ответы, а затем начал медленно излагать свое заключение:

– Шорин, это следователь РУВД по делу моего соседа, сказал мне, по дружбе, что начальство прямо намекнуло ему, что дело нужно закончить побыстрее и не раздувать его.

– Знакомо, – усмехнулся Дмитрий.

– Тем более. Ну а меня подобные дела вообще всегда настораживают. И я решил кое-что выяснить по своим каналам. Оказывается, Сабиров год назад вышел из мест заключения. Само по себе это ничего не значит, если б не одно обстоятельство. Он сидел пять лет в колонии строгого режима, но последний год пробыл в некоем отряде 545-С. Все мои попытки узнать, что это за отряд, закончились неудачей. Я натолкнулся на сверхсекретность, доступ к информации имеет крайне ограниченный круг людей из старших офицеров.

– А что говорит Орлов?

– Чтобы я не лез не в свое дело.

Зотов снисходительно ухмыльнулся, понимающе покачав головой:

– Пожалуй, я кое-чем смогу тебе помочь, но это между нами.

– Обижаешь. – Валентин встал и тщательно закрыл дверь в комнату. – Подслушивающих устройств здесь тоже нет.

Дмитрий продолжил:

– Короче, в 545-ю входят специально отобранные и подготовленные головорезы, прошедшие психотропную обработку и запрограммированные на «особые» задания. Твой Сабиров оказался одним из них, что, кстати, и объясняет его «сердечный приступ». Он самоликвидировался, добросовестно выполнив задание.

Корнеев задумчиво кивал, уставившись в одну точку. Потом спросил:

– Как ты думаешь, он был один?

Зотов пожал плечами:

– Обычно это одиночки, но не исключено, что егоь подстраховывали или наводили по времени. Ведь в деле сказано, что рефрижератор не петлял по городу и не шел за «Москвичом», а это значит, что за Кашириным ехал наводчик, связанный по рации с МАЗом. Неплохо бы снова допросить свидетелей.

Валентин одобрительно поцокал языком, а потом сказал:

– Меня насторожили не только торопливость следствия и странная лагерная команда, но и еще кое-что. Ты только не смейся и постарайся меня понять.

Он сделал паузу, а Зотов успокаивающе кивнул.

– Дело в том, – продолжал Валентин, – что за месяц до убийства Каширин заглянул ко мне и рассказал пространные вещи, которым я тогда не придал особого значения. У него была собака – натасканная овчарка, просто умница. Жену Наташку пес любил не меньше, чем хозяина. Вплоть до июня. В мае же Наташа съездила под Ялту в санаторий. Так вот, после ее возвращения собака словно взбесилась. Она стала рычать на хозяйку, не подпускать ее близко к Каширину, в общем, сам понимаешь… Семейная жизнь пошла наперекосяк. Славка даже версию выдвинул, что жена изменила ему на юге, а собаки очень хорошо чувствуют измену, и теперь верный пес мстит за него. По его просьбе я навел справки в санатории, но Наташа оказалась верной женой, хоть за ней и ухлестывали местные кавалеры. Усыпить овчарку у Каширина рука не поднималась, но в начале июня пес исчез. Жена ни при чем – я проверял. Ну а через две недели – этот «несчастный случай». Теперь с некоторой долей уверенности можно сказать, что его убили, я имею в виду хозяина. Но вот зачем? Он простой инженер, никакой секретной информацией не располагал. Может быть, случайно о чем-то узнал? Есть тут у меня кое-какие мысли, но пока слишком все туманно.

– Поделись. Может, вдвоем что-нибудь придумаем. – Дмитрий вспомнил свои сомнения и терзания месяц назад и понял, как необходимы сейчас его другу помощь и моральная поддержка.

Корнеев улыбнулся:

– Не сомневаюсь. В общем, ничего определенного сказать не могу, но чувствую всем своим нутром, что дело тут не в Славке, а в его жене. И смотри, что получается. Наташка – неплохая баба, и я всегда к ней очень хорошо относился. Разумом я понимаю, что она не способна на плохое, но вот что-то подсказывает, что здесь нечисто, что ее втянули в какие-то грязные игры и она сама об этом не догадывается. А тут еще покушение на Андропова…

Зотов удивленно уставился на друга, не понимая, какая тут может быть связь и о каком покушении тот говорит. Валентин пояснил:

– На последнем совещании Орлов дал понять, что до Комитета дошли слухи о готовящемся заговоре против Андропова. Может быть, это лишний повод для репрессий, но, с другой стороны, у генсека действительно очень много врагов из числа сильных мира сего. Наташа же работает в Кремле на телефонной станции. Соображаешь?

– Ты мне сейчас напоминаешь меня самого месяц назад, – улыбнулся Дмитрий. – Она отдыхала в комитетском санатории или в санатории ЦК?

– Ни то, ни другое – в санатории Министерства обороны. Она особо ничем не страдала, и путевка была общеоздоровительной.

– Понятно. Могу подкинуть версию. Например, в санатории Каширину запрограммировали. Это, хотя и косвенно, подтверждает поведение овчарки. Мы в свое время проводили опыты и выяснили, что некоторые животные, в том числе и собаки, в восьмидесяти процентах случаев очень хорошо чувствуют зомби и относятся к ним либо враждебно, либо настороженно и с опаской. Вполне естественно, что после Ялты за Кашириной установили наблюдение, ну а когда твои люди начали рыться в санатории, то опасной стала не только собака, почуявшая неладное, но и ее хозяин. Проверяя верность жены, Каширин, скорее всего, подписал себе смертный приговор, и ты, как ни печально, приложил к этому руку. Но ты не виноват.

Валентин какое-то время молча переваривал информацию, затем произнес:

– Ты должен был ехать в Среднюю Азию, но теперь полетишь в Ялту. Азия никуда не денется.

– Ты хочешь, чтобы я перевернул весь санаторий Минобороны в поисках спецаппаратуры для кодирования зомби?

– Попал в самую точку.

– Но учти, для некоторых видов кодирования аппаратура вообще не нужна: достаточно наркотика и гипнотизера.

– А это мы узнаем у Наташи, если, конечно, из ее памяти не стерли сам процесс.

– Это невозможно. По данным современной психологии, из человеческой памяти вообще ничего не стирается. То, что человек забывает, просто уходит в подсознание и хранится до самой смерти. «Стереть» можно только хирургической операцией типа лоботомии, но тогда радикально меняется психика. Кроме того, Наташа может и не знать сам процесс кодирования, а вот программу из нее извлечь можно. Что же касается используемой аппаратуры, то достаточно просмотреть ее медицинскую карту. Тогда будет примерно ясно, где и как нужно искать. Если, конечно, медкарту не подменили.

– Да-а, – протянул Корнеев. – Завтра же напишу рапорт генералу. Думаю, он разрешит нам инкогнито продолжить дело Каширина после его официального закрытия и провести тайное зондирование Наташи. Есть у меня один знакомый психотерапевт, или, как сейчас модно, гипнотизер-экстрасенс.

– Твой экстрасенс нам поможет только в том случае, если Каширину кодировали обычным способом. Если же применили метод профессора Мизина, то без Зоны не обойтись.

– Крутой профессор?

– В общем, да. Между прочим, перед моим отъездом он дал мне адрес одного московского медиума – некоего Аристарха Ивановича Суздальского. Слышал о таком?

Валентин покачал головой:

– Имя и фамилия запоминающиеся, но в таком сочетании я их слышу впервые. Адрес в центре?

– Да, но Мизин предупредил, что Суздальский чрезвычайно скрытен и принимает исключительно по рекомендациям.

– Не удивительно. Надеюсь, у тебя есть рекомендательное письмо?

– Устный пароль, – улыбнулся Дмитрий.

– И что ты хочешь узнать у него?

– Где Куданова.

– А-а, – протянул Корнеев. – Я читал твой рапорт. В общем, то, что она жива, – вопрос спорный, но я верю в твою интуицию.

– А как насчет Саблина?

– Пасут мои люди.

– Не переусердствуют?

Валентин пожал плечами:

– Все мы ошибаемся.

– Слушай, – сказал Дмитрий, – я так понимаю, что в Ялту я полечу как отдыхающий?

– Конечно, ты же в отпуске. Считай, что путевка в санаторий у тебя в кармане.

– Это лучше Средней Азии.

– Как знать, как знать… 

6

Собаки нервно порыкивали, тяжело дыша и высунув языки. Егеря еле их сдерживали, ожидая сообщений от загонщиков.

Чуть поодаль от своры стояли генерал Быков и секретарь ЦК Летянин. Они негромко переговаривались, держа наготове великолепные ружья ручной работы.

Генерал был среднего роста, розовощекий добродушный крепыш. Некоторые смельчаки из соседних управлений называли его «мартышкиной жопой». Несмотря на новые звезды на погонах его тайные пристрастия остались прежними: он терпеть не мог волосы в интимных местах и очень любил девочек.

В отличие от него Летянин был худ, бледен, с нездоровыми мешками под глазами и вечно искривленным недовольным ртом.

– Эх, помню год назад в это же время: – ностальгически протянул Быков, обведя окрестности пронзительным взглядом, явно не соответствующим его простодушной физиономии. – Мельчает Россия. Размах уж не тот…

– Размах-то как раз тот, только не в ту сторону, – перебил его Летянин. – Новый генсек предпочитает охоту на людей. Соратники по партии для него – самый изысканный деликатес.

– Ничего, скоро этот гурман подавится, и мы ему в этом поможем.

– Да, но пока давимся мы. – Летянин холодно посмотрел на генерала. – Грубо работаете, хуже дилетантов. Не успели оправиться от Белоруссии, как ты нам еще подарочек подготовил. Потеря «Ковчега-2» и «Ковчега-4» и так чуть не стоила нам всем голов, а тут вдобавок провал в лаборатории.

– Белоруссия меня не касается. Я еще год назад предупреждал Папу, что Киселев не справится. Это моя заслуга, что он вовремя решил отправиться к праотцам, а ваша вина в том, что мы потеряли в этом регионе почти всех своих людей.

– Не хами. Папа оценил твою правоту, но ему вряд ли понравится, если ты будешь напоминать об этом. Кроме того, Белоруссия касается нас всех, и если Хозяин решит разобраться до конца, то полетят все.

Генерал пожал плечами:

– Он же не идиот. Для начала надо разделаться с оппозицией, а затем уже начинать чистку среди своих.

– К сожалению, он делает это слишком быстро. С такими успехами мы все очень скоро окажемся на Колыме.

Генерал усмехнулся и как-то странно посмотрел на Летянина.

– А вы думаете, мы тут в игрушки играем? – спросил он, сверля взглядом единомышленника. – Эта партия стоит свеч.

– Вот именно. – Летянин не выдержал взгляда и повернулся боком. – Поэтому в деле с лабораторией надо обрубить все концы. Вы и так зашли слишком далеко: в ЦК уже появились слухи, что по Москве гуляют убийцы-зомби. В следственном отделе твоего департамента создана спецгруппа.

– Я знаю, и это моя головная боль.

– Как бы она не стала общей.

– Сейчас тем более нельзя никого трогать, чтобы не вызывать лишних вопросов.

– Тем не менее Папа требует, чтобы ты нейтрализовал своего зама. Он ведь метит на твое место…

Генерал понял намек:

– Даже если это не так – он будет на него метить. Если этого хочет Папа.

– Вот это уже мужской разговор, – скривился в улыбке Летянин. – Смотри не опоздай.

– Разве в Таджикистане или Белоруссии я опаздывал?

Летянин холодно посмотрел на генерала:

– За это тебя и ценят.

7

Получив разрешение на доследование каширинского дела, Корнеев и Зотов допросили свидетелей дорожно-транспортного происшествия, разъезжая по домам очевидцев. Двое из них показали, что сразу после столкновения машин какой-то парень залез в кабину МАЗа, но, увидев, что шофер мертвый, испугался, выскочил обратно и исчез на своих «Жигулях». Это никого не удивило. Номер машины и внешность парня никто не запомнил, кроме того, что он был одет в джинсовый костюм.

Офицеры решили, что это наводчик, который должен был убедиться в самоликвидации Сабирова и забрать рацию.

Во второй половине дня Корнеев получил добро на зондирование Кашириной.

Сеанс гипноза назначили на вечер следующего дня. Предварительно были приняты меры по секретности. Валентин оказался прав: Наташа находилась под наблюдением.

Хотя он и рисковал, но все-таки переговорил с Наташей, которая действительно ни о чем не подозревала. Они договорились, что она пойдет домой через проходную парадную, но с противоположной стороны дома уже выйдет ее двойник. Сама же Наташа должна была сесть через некоторое время в ожидавшую во дворе машину и спокойно проехать на квартиру экстрасенса.

Все прошло удачно: «топтун» не заметил подмены и довел объект наблюдения до дома. Каширйна же в это время уже подъезжала к месту встречи.

Кроме Наташи и экстрасенса на сеансе гипноза присутствовали Корнеев и Зотов. Встреча записывалась на видео. Сеанс длился около двух часов, но результаты оказались плачевными, хотя и подтверждали, что программа есть. Вконец измученный психотерапевт сказал, что один не справится: нужен помощник. Программа была слишком хитро запрятана, постоянно ускользала, переходя с одного уровня на другой, и, чтобы ее вытащить без ключа, нужна была жесткая блокировка.

Сеанс решили перенести на следующий вечер.

Как и в предыдущий день, перед тем как Каширйна поехала на зондирование, провернули туже операцию с «подставкой».

На этот раз экстрасенс был с помощником, и после часовой напряженной работы Наташа наконец-то заговорила.

– Вы все вспомнили?

– Да, – медленно, но четко ответила она.

– Какой условный сигнал вы должны получить, от кого, где и когда?

– От кого и когда – не знаю. Мне должны позвонить на станцию и спросить: «Как дела на любовном фронте?». Ответ: «Спасибо, как всегда». Затем должны сказать: «А мне не повезло – в Ялте пасмурная погода. Пришлось уехать двадцать пятого августа». После этого я должна соединить абонента с тем, с кем он захочет поговорить.

– Значит, это не ее знакомый, а кто-то из аппарата Кремля, – шепнул Дмитрий на ухо Валентину.

Тот молча кивнул.

– Что вы должны делать после получения сигнала? – задал вопрос экстрасенс.

– Я должна создать аварийную ситуацию на линии Андропова и вызвать механика.

– Кого именно?

– Не знаю. Того, кто будет на смене.

– Какой сигнал вы должны получить, чтобы «забыть» программу?

– Мне должны позвонить и сообщить, что свидание отменяется, так как милый друг занят на работе.

– Ну прямо по Мопассану, – прошептал Зотов.

– У вас есть любовник? – осведомился экстрасенс.

– Нет.

– Должны ли вы подать определенный сигнал механику?

– Да.

– Какой?

– Я должна сказать ему, что звонил Алексей Васильевич и просил передать, что будет ждать его вечером на старом месте с бутылкой пива и пакетом сушек.

– Вы знаете, кто такой Алексей Васильевич?

– Нет.

Экстрасенс повернулся к офицерам, спрашивая, какие еще у них будут вопросы. Корнеев пожал плечами:

– Будите ее, – а затем, обращаясь к Зотову, сказал: – Надо срочно получить разрешение на просмотр записей телефонных звонков. Ближе к двадцать пятому августа придется каждый день наводить там шмон.

Можно спугнуть.

Валентин развел руками.

Тем временем экстрасенс наклонился к Кашириной:

– Слушайте меня внимательно. Эта программа у вас остается, и вы ее выполните. Но, вызвав механика, вы тут же сообщите об этом генералу Орлову, майору Корнееву или майору Зотову соответствующим паролем.

– Вот и отпали лишние проблемы, – шепнул Дмитрий. – Теперь не надо будет лишний раз светиться на телефонной станции.

Экстрасенс назвал пароль.

– Вы меня хорошо поняли?

– Да.

– Тогда на счет «три» вы проснетесь. Раз. Два. Три…

Она вздрогнула, и ее взгляд стал осмысленным.

– Ну как? – тихо спросила Наташа. – Вы узнали, что хотели?

– Все хорошо, – успокоил ее Валентин, ласково тронув за плечо. – Ты нам здорово помогла. Сейчас мы отвезем тебя на квартиру Зотова.

Утром Кашириной предстояло снова поменяться с двойником и вернуться к прежней жизни.


* * *

В двенадцать часов дня, после того как операция с подменой прошла успешно, друзья решили посидеть в небольшом кафе.

– Вчера прямо от тебя поехал к генералу, – сказал Валентин, присаживаясь за столик. – Старик доволен. Так что Родина тебя не забудет.

– Родина – может быть, но во всех остальных не уверен.

– Ты пессимист. Лучше скажи, что ты обо всем этом думаешь?

Дмитрий пожал плечами:

– Почти всю ночь не спал.

– Не ты единственный. И что?

– Да ничего. Во всяком случае, до двадцать пятого августа у нас еще есть время. – Он положил в кофе два кусочка сахара и окинул взглядом пустой кафетерий. Рабочий класс в это время уже готовился к обеду, а театральная интеллигенция еще только просыпалась. – Ты прав – мне надо ехать в Ялту.

– Но ты не только это хотел мне сказать. – Валентин хорошо знал своего друга.

– Конечно. Тебе надо ознакомиться с документом под грифом «Совершенно секретно. Допуск 001» за 1983 год под номером 4832-В. У Орлова должен быть допуск к информации. Я думаю, теперь он не откажет, сославшись на то, что ты лезешь не в свои дела.

– Надеюсь. Что там?

– Материалы об опытах с новым химическим соединением «Фантом», как его между собой называли создатели. Опыты прошли успешно, и соединение было предложено для использования в телефонных аппаратах, переговорных устройствах и спецаппаратуре как весьма эффективное и, главное, невидимое оружие для подавления живой силы противника, не оставляющее никаких следов.

– Расскажи вкратце.

– Из чисто технических вопросов я мало что знаю. Полтора года назад в первом блоке проходил испытание химический состав, который предполагалось напылять на пластину телефонного динамика особым способом. Обнаружить этот состав можно было только с помощью сложного химического анализа, и то – если знать механизм его действия. При телефонном разговоре, когда пластина возбуждается электрическим током, состав начинал действовать, медленно, но верно убивая человека. Чем больше телефонных звонков – тем быстрее отдашь концы.

– Железная логика! – усмехнулся Корнеев.

– Когда человек снимает трубку и слушает гудки или речь абонента, его мозг реагирует на специально подобранные частоты, не воспринимаемые ухом, но зато разрушительно действующие на нервную систему. А через неделю попробуй определи, почему вдруг здорового парня разбил паралич или прихватила еще какая зараза.

– Ну что же, я понял, зачем им нужно испортить телефонную линию и вызвать монтера. Скорее всего, монтер тоже запрограммирован, но мы его вычислим. Я думаю подобную операцию с «Фантомом» они постараются провернуть не только в Кремле.

– Если уже не провернули. Неплохо было бы проверить, кто и какие подарки дарил Хозяину за последний год. Ведь даже на «Звезду Героя» можно нанести особый «мертвый» слой, специально подобранный в соответствии с особенностями организма. Кто знает, может быть, на Андропова уже давно направлены невидимые лучи генераторов смерти? Может быть, уже давно во все его телефоны вставлены особые микрофоны? В наше время совсем не обязательно стрелять из-за угла или втыкать нож в спину. Человек умрет сам, в нужное время и в нужном месте. Надо лишь заранее побеспокоиться об этом, и тогда концов вообще не найдешь.

– Я думаю, Димка, что ты очень близок к истине. Орлов приказал нам временно оставить Афганистан и заняться расследованием заговора. Сейчас это важнее.

– Андропов знает?

– Надеюсь, Орлов доложил.

– В этом деле меня смущает один момент, – задумчиво произнес Дмитрий, допивая уже остывший кофе. – Ведь люди, занимающиеся технической стороной заговора, должны быть крупными специалистами, и Куданова тому подтверждение. Но несмотря на это с той же Кашириной допустили грубейшую ошибку, которую я – не специалист – и то обнаружил.

– Ты имеешь в виду собаку?

– И ее тоже. Смотри, что получается. Из всех работников телефонного узла выбирают Наташу, у которой прекрасно обученная овчарка да к тому же муж – сосед и приятель майора КГБ Корнеева, занимающийся спецзаданиями Андропова.

– То, чем я занимаюсь, они могли и не знать, пока я не полез в санаторий. А Каширину выбрали из-за ее чисто психологических способностей. Может быть, она слишком восприимчива к гипнозу?

– Соображаешь, – резонно заметил Зотов.

– Но если ты прав, получается, что Каширину и тебя как нелегального специалиста в психиатрии мне подставили. Но зачем? Подкинуть новое направление для расследования или, наоборот, отвлечь от основного?

– А может, скомпрометировать тебя. А пока разбираются, в чем суть, провернуть свои штучки. Видно, ты наступаешь им на пятки.

Валентин повел бровями и задумчиво произнес:

– И все-таки мне кажется, что они допустили промах, а затем попытались его исправить, убив овчарку и Каширина, хотя… Так ошибки не исправляют. Кто-то упорно пытается навести нас на определенный след, вполне вероятно, ложный.

– Во всех случаях в Ялту лететь надо.

– Это однозначно.

Так же, как и его друг, Корнеев не верил в случайности. Опыт оперативной работы неоднократно доказывал, что случайность есть проявление закономерности.

Валентин хорошо знал Дмитрия. Несмотря на все положительные качества тот не отличался быстротой мышления, абстрактным видением ситуации и возможностью предсказывать действия противника на несколько ходов вперед. Дмитрий был отличным работником, но только из-за этого не переводят с кабинетной работы в «почтовом ящике» на оперативную, да еще в спецподразделение. Похоже, его размышления о своем участии в расследовании не лишены здравого смысла. Но тогда какую роль ему отводят? Кто за этим стоит? Орлов? Или ему это навязали сверху, и генерал вынужден был кинуть Зотова в группу Валентина?

Корнеев был рад оказаться с другом в одной упряжке, верил ему и знал, что в критической ситуации тот не подведет. Другое дело, если его пытаются использовать в качестве «слепого агента».

Выйдя из кафе, они отправились на Садовое кольцо, где жил Аристарх Иванович Суздальский.

Поднявшись на третий этаж, они подошли к мощным деревянным дверям и позвонили. Открыли не сразу. Дверь, внутри оказавшаяся, как потом выяснилось, стальной, слегка приоткрылась, натянув металлическую цепочку. В проеме показалась женщина преклонного возраста. Она спросила:

– Вам кого, молодые люди?

– Мы к Аристарху Ивановичу, – мягко улыбаясь, ответил Дмитрий.

– А его нет дома. Он уехал на симпозиум.

– Куда, если не секрет?

– А вы, собственно говоря, кто будете?

Зотов слегка замялся, решая, доставать удостоверение или нет, а затем произнес:

– Мы от Сергея Ивановича Мизина. Мне срочно надо встретиться с вашим мужем.

– Ах, вы от Сереженьки. Сразу бы так и сказали. – Лицо женщины прояснилось, но тем не менее дверь она не открыла. – Как у него дела?

– Все хорошо, большой ученый.

– Да-да, Сереженька всегда был самым способным учеником Аристарха Ивановича.

«И вашим, кажется, тоже», – подумал Зотов.

– А профессор сейчас в Женеве. Но вы не расстраивайтесь, он должен вернуться в середине августа.

– Ну что ж, тогда, если вы не возражаете, мы к вам еще заглянем.

– Сережины друзья – наши друзья, – улыбнулась женщина и закрыла дверь.

– Что-то не везет мне на свидания последнее время, – проворчал Зотов. – Но мне кажется, что Кудановаот меня никуда не денется.

– У меня тоже такое предчувствие. 

8

Пересев в Ялте на «Икарус», Дмитрий через полчаса уже подъезжал к санаторию Министерства обороны.

На оперативной работе офицеры КГБ всегда имеют прикрытие в виде дополнительных удостоверений МВД или армейских. Поэтому, направляясь на юг, Зотов снова стал майором связи и опять сменил синие погоны на черные. Армейские офицеры не жаловали «полицию» и побаивались ее. А в планы Дмитрия не входило оставаться в одиночестве.

Главврач оказался человеком веселым и общительным. Он с удовольствием рассказал, где можно неплохо провести время в приятной компании, и, когда майор пожаловался на частые головные боли, обещал устроить специальные процедуры, используя для этого новейшую методику и аппаратуру.

«Случайно не ту, что я должен найти?» – подумал Дмитрий, мило улыбаясь доктору.

Процедуры решили начать с завтрашнего дня. Зотов не стал терять времени даром и пошел знакомиться с товарищами по палате. Новые приятели организовали праздничный стол в его честь, пригласили нескольких отдыхавших в санатории женщин, и к вечеру Дмитрий уже знал все местные сплетни о врачах и медсестрах.

«Интересно, – думал он, слушая болтовню собутыльников, – армейские офицеры и на службе такие разговорчивые, как на отдыхе, или это своеобразная реакция на долгое молчание от отпуска до отпуска? В таком состоянии они, пожалуй, и военные тайны начнут разбалтывать. Не зря наши агенты работают в местах отдыха».

На следующий день в десять часов Зотов уже принимал в процедурном кабинете первую порцию оздоровительного гипнотического сна. Ему нужно было ознакомиться с аппаратурой, а потому пожертвовать собой, хотя риск, пожалуй, был невелик: вряд ли его начали бы обрабатывать в первый же день. Обычно подобные сеансы проводят, лишь ознакомившись с психикой пациента и его индивидуальными особенностями.

До и после сеанса Дмитрий успел рассмотреть окружавшую его аппаратуру, но ничего заслуживающего внимания не обнаружил: вокруг стояли различные стимуляторы, массажеры и другое стандартное медицинское оборудование. И «гипнотизер», уложивший Зотова спать, похоже, был самым обычным.

«Но ведь кодирующую аппаратуру можно спрятать где угодно, – рассуждал майор по дороге на пляж. – В качестве передатчика, например, подойдет телевизор, и пациент вместе с потоком информации будет получать и порцию установок… Это уже просто паранойя какая-то. Я теперь что, до конца жизни должен всего бояться?!»

Ругая себя за чрезмерную подозрительность, он тем не менее знал, что его рассуждения – вовсе не бред психопата. Взять хотя бы 25-й кадр: На телевизионном экране кадры меняются с постоянной частотой 24 кадра в секунду, и человек воспринимает их осознанно. Если ввести еще один, он будет действовать прямо на подкорку, минуя сознательный уровень. Существовал даже специальный метод – «эффект 25-го кадра», который американцы успешно применяли, показывая рекламные ролики. С конца 50-х годов «25-й кадр» запретили на телевидении, но зато его вполне успешно использовали для подготовки спецагентов и дипломатов.


* * *

В палате было душно: запах табачного дыма смешался с устойчивым запахом перегара и пота. На столике стояли пустые и початые бутылки «андроповки» и закуска. Дмитрий и его новый знакомый, лейтенант спецназа Долгов, развалились в креслах и неторопливо беседовали о смысле жизни. Лейтенанту водка ударила в голову, но языком он ворочал исправно. И хотя мысли его постоянно путались и он часто повторялся, кое-что можно было понять.

Зотов же, как всегда, держался в форме: он умел пить не пьянея, а точнее, знал способ. Примерно за час до пьянки майор выпивал 50 граммов чистого спирта, и тогда во время застолья мог прикладываться наравне со всеми и в тоже время оставаться трезвым.

– Надоело, майор, все надоело! – хрипел лейтенант, опрокидывая очередной стакан и уже не закусывая. – Ненавижу и «духов», и своих тоже. Всех ненавижу!

– А своих-то почему? – удивился Дмитрий.

Лейтенант икнул и уставился на собеседника остекленевшими глазами.

– Ты знаешь, майор, что такое спецназ? – наконец спросил Долгов, опустив голову на руки, неподвижно лежавшие на столе.

– Знаю.

– А ты знаешь, зачем мы находимся в Афгане?

– Догадываюсь.

– Думаешь, для спецзаданий? Не-ет… – Он замотал головой и поднял мокрое от пота лицо. – Спецзадания тоже бывают разные. Например, увозить в горы оружие, оставлять его там, зная, что его заберут «духи» и будут потом им же убивать нас.

– Постой, – перебил его Дмитрий, – что значит «оставлять оружие»? Ты уверен, что потом его забирали душманы?

– Димон, да я сам со своим разведчиком проследил за одним таким грузом, а когда сообщил об этом комбату, он меня чуть под расстрел не отдал. И отдал бы, не накрой его этим же вечером нашей же ракетой. После той переделки из всей роты в живых остались я и пара бойцов. А разведчика моего ротный успел отправить на задание, из которого не возвращаются. Они всех «стариков», собирающихся на дембель, посылали на верную смерть, чтобы убрать свидетелей руками душманов. А то вдруг в Союзе кто-нибудь из парней разговорится. Я тоже случайно тут оказался. Был ранен, а в госпиталь неожиданно московская проверка нагрянула. Ну, меня как героя отправили долечиваться на родину, а затем по путевке сюда. Обратно в этот ад не хочу. Если снова направят в Афган, я лучше на первой же мине подорвусь.

Лейтенант замолчал. Дмитрий налил себе полный стакан водки, залпом выпил, а затем спросил:

– Ты точно уверен насчет «левого» оружия?

– Оставь, майор, я ничего больше не знаю и не хочу знать. – Долгов замотал головой, сжав кулаки. – Наши отцы хоть понимали, за что головы кладут, а мы за кого? За тех вонючих черножопых, что нас же и убивают?!

Он выпил еще стакан и откинулся на спинку кресла. На душе у Зотова было пакостно. Он открыл последнюю бутылку и пил до тех пор, пока не победил привычку не напиваться.

Наутро у обоих раскалывались головы. О вчерашнем разговоре Зотов не упоминал: кто знает, что придет на ум протрезвевшему лейтенанту. Сам же Долгов ходил хмурый, настороженный, словно хотел о чем-то спросить. Наконец он решился.

– Слушай, Дим, ты не помнишь, о чем я вчера трепался? – как бы между прочим спросил он, стараясь придать голосу шутливый тон.

– А ни о чем. Болтали просто так, пока ты не вырубился. Бормотал что-то во сне, но я сам был хорош, ничего не помню.

– А про Афган ничего не говорил?

– Нет, – категорически заявил майор. – Ты сказал, что ненавидишь эту тему, и мы вообще ее не касались.

– А говорил, почему ненавижу? – не унимался лейтенант.

Дмитрий покачал головой. Долгов испытующе посмотрел на него, но у Зотова были настолько честные и простодушные глаза, что он успокоился.

«Ну, слава Богу, – подумал Зотов. – Надо бы взять его на заметку для Корнеева. Хороший парень».

К десяти часам Дмитрий пошел на процедуры, решив еще раз пройти оздоровительный сеанс, чтобы хоть как-то успокоить десятибалльный шторм в голове. На первом сеансе он присмотрел несколько мест в кабинете, где можно установить подслушивающие устройства, которые получил у Валентина перед отъездом в Ялту. Сегодня он решил подсунуть «жучки».

Случай представился, когда врач вышел на несколько минут по своим делам. Когда Зотов уже погружался в сон, через щель в неплотно задернутых занавесках он увидел вошедшую в процедурную длинноногую блондинку, одетую весьма откровенно в обтягивающее «мини». Он вспомнил о Лене, ее стройных ножках.

9

Корнеев сидел в кабинете, уставившись в потолок, и прикидывал дальнейший план действий. На столе лежали два рапорта. В одном говорилось, что гражданин Садальский Александр Александрович в настоящее время находится на работе в Советском торгпредстве в Афганистане и входит в круг людей, интересующих группу Корнеева. Во втором рапорте сообщалось, что удалось установить связь между гражданином Сабли-ным и гражданкой Кудановой. С 1949 года у родного отца Саблина была секретарша – некая Шилова. В начале 1951-го она уволилась и переехала на прежнее место жительства. В конце этого же года она родила дочь Веру. По словам соседей, Шилова жила хоть и одиноко, но в достатке вплоть до 1956 года. В этом же году умер Саблин-старший. Вера Шилова после окончания мединститута вышла замуж за гражданина Ку-данова, но через год муж погиб в автомобильной катастрофе. Вера Александровна оставила фамилию мужа. Еще через два года ее завербовали для работы на секретном объекте в/ч 42127. Вербовал ее Саблин.

– Прямых свидетельств нет, а дети рождаются сами по себе, – пробурчал Валентин, подшивая рапорт к делу.

Зотов так и не смог предоставить конкретных улик против полковника, кроме слов Лены. Со слов друга Корнеев знал, что Лена жива, но для Системы – мертва. Не было и объективных свидетельств, что жива Куданова. Как следовало из рапорта Зотова, в камере, где Вера Александровна предположительно провела последние дни в Зоне, были ликвидированы все следы ее пребывания. Теперь на Куданову можно было выйти только через Саблина. Сам полковник уже находился под колпаком. Валентину было известно, что Петр Александрович встречался с Ахмедом – правой рукой Шаха. К сожалению, не удалось записать их беседу и вообще выяснить, о чем они говорили. В начале встречи Саблин положил на стол электронный прибор, фиксирующий подслушивающую аппаратуру, и официант не рискнул включить магнитофон. Правда, фотографии в ресторане получились отменные, но они могли сыграть свою роль только в совокупности с другими неоспоримыми доказательствами. А вот их-то пока и не было.


* * *

Петр Александрович полулежал в кресле и смотрел по видео крутую порнуху, присланную утром из отдела «Дикого Запада», но его мысли были далеки от этого зрелища. В последнее время Саблин чувствовал постороннее внимание. Он вроде бы не обнаружил ничего подозрительного, но чувство опасности не исчезало, наоборот, с каждым днем оно все сильнее давало о себе знать.

В комнату вошла жена:

– Не надоело на голых баб любоваться? Хорошо, хоть дети на даче и не видят этого безобразия.

– Успокойся, они там еще не то вытворяют. К тому же ты знаешь, что это входит в мои обязанности как идеолога и политолога.

– Не морочь мне голову. Смотри эту заразу в своем управлении, а не таскай ее домой.

– Да ладно тебе. Присоединяйся лучше…

Жена безнадежно махнула рукой и ушла на кухню.

«Дура, – вздохнул Петр Александрович. – Лучше бы смотрела и училась, а то думает, что ее за кухонную стряпню всю жизнь любить буду».

Затрещал телефон. Комитетчик поморщился и, нажав на кнопку дистанционного управления, остановил кассету.

– Саблин слушает.

– Привет, начальник, – послышался на другом конце провода приглушенный голос. – Твоя машина в полном порядке. Мотор работает как часы, диски в пути, а шины ждут на сортировочной твоего личного распоряжения.

– Ясно. – Полковник улыбнулся. – Считай, что ты его уже получил. Мне не звони. Остальные вопросы – через Пучеглазого.

Петр Александрович нажал кнопку на пульте и продолжил нелегкую работу главного идеолога и блюстителя нравственности.

Через полчаса копия телефонного разговора полковника Саблина лежала на столе Корнеева.

– Ну, наконец-то! – выдохнул майор, потирая руки. – Заработало!

На следующий день, вечером, когда Корнеев появился в своем кабинете, там его уже ждал капитан Соколов, входивший в группу Валентина.

– Привет, Валь, – поздоровался он. – С Саблиным опять промашка вышла.

Он положил на стол служебную записку: у полковника пять дней назад действительно сломалась машина, которую он отдал в ремонт своему знакомому слесарю. Тот решил сделать «Жигулям» полный профилактический осмотр с заменой чуть ли не половины деталей. Поставку запчастей и их маршрут следования до заказчика Соколов проверил лично. С виду все было чисто.

– Скажи, капитан, а ты свою машину ремонтируешь так же?

Соколов улыбнулся, но промолчал.

– Вот и я говорю, что не может быть, – продолжил Валентин. – Надо искать, Соколов, какие «диски» и куда направляются, с какой станции, в каком направлении по саблинскому приказу увезли «шины». А иначе не хрен нам тут делать.

– Будем искать.

Корнеев отложил рапорт Соколова и взял заключение экспертов. Но и оно ясности не внесло: проведя идентификацию голосов слесаря Бронько С. А. и неизвестного, говорившего по телефону, эксперты пришли к выводу, что это один и тот же голос.

– Надо бы получше присмотреться к этому Бронько, – как бы рассуждая вслух, сказал Корнеев. – Что у нас есть на него в ВЦ?

– Всю свою сознательную жизнь занимался ремонтом машин. С Саблиным познакомился случайно: гаражи рядом.

– В каком году это было?

– В 1976-м.

– Ага.

Майор задумался, покусывая колпачок от ручки, а затем заговорил:

– Два года спустя, в Ленинграде, Саблин передал Сан Санычу приказ свернуть операцию с Бережной, и с того же года резко пошел вверх по служебной лестнице. Значит, уже тогда группировка Шаха была связана с Системой, точнее, с полковником, а теперь уже генералом, Быковым.

– А кто такая Бережная?

– Одна научная сотрудница из Системы. Она погибла. Ты должен раздобыть мне фотографии этого Бронько – 78-го года и теперешнюю.

– Сделаем. А зачем они тебе?

– Хочу показать одной женщине. Не исключено, что слесарь тоже был тогда в Ленинграде и она могла его видеть.

По пути домой майор снова возвращался К телефонному разговору Саблина с Бронью. «Пучеглазый». Кто это? Кто-то посторонний или капитан Рогозин, у которого глаза навыкате? Для начала он решил выяснить, есть ли в окружении Саблина или Бронько люди с подобными кличками и где в данное время находится капитан Рогозин.

10

– Зотов?! – Вера Александровна Куданова резко отдернула занавеску и ошалело уставилась на врача. – Что он тут делает?

– Простите, не понял?

– Я спрашиваю, давно ли здесь лечится майор Зотов?

– Третий день. – Врач взял медкарту и прочитал: – Зотов Дмитрий Николаевич. Майор связи. Проходит оздоровительный курс лечения.

Куданова вплотную подошла к майору и долго изучающе смотрела на него. «Как он вышел на меня? Или это опять роковая случайность?»

– Какого черта офицер КГБ делает в санатории Министерства обороны?

Врач откровенно рассмеялся:

– Ну ты даешь! Да я ещеминимум двоих знаю, кто тут сидит на оперативной работе. Место-то халявное. К тому же в медкарте не сказано, что он чекист.

– Да у него на лбу написано. Надо его допросить. Сделаем это завтра же во время сеанса.

– А потом?

– Смотря что он расскажет. Но мне кажется, его лучше убрать. Хороший чекист – мертвый чекист.

– С ума сошла?! Тут такая заваруха начнется. Это ведь не простого офицера шлепнуть, тем более если он при исполнении.

– Это уже моя проблема, – перебила его Вера Александровна. – Будешь делать то, что я прикажу.

– Есть, – вяло ответил врач. – Но я должен сообщить о наших разногласиях руководству.

– Валяй… – бросила Куданова, не отрывая глаз от спящего Зотова.

У нее возникло жгучее желание придушить его прямо тут, на кровати, но она решила, что сможет это сделать в более подходящем месте, когда узнает все, что ей нужно.

«Что ж, майор, поживи пока, погрейся денек-другой на солнышке и помни мою доброту». – Она резко повернулась и вышла из процедурной.


* * *

Захватив из палаты дипломат с аппаратурой, Зотов подошел к трансформаторной подстанции, встроенной в корпус санатория. В ней он решил оборудовать подслушивающий пункт, благо что подходы к подстанции заросли кустами акации и не привлекали внимания. Дверной замок открывался обычной отмычкой. Войдя внутрь, Дмитрий плотно закрыл за собой дверь и, достав аппаратуру, подсоединил ее к низковольтной сборке. Надев наушники и вставив микрокассету, он приготовился слушать.

Ничего интересного. Дмитрий подумал, что так можно просидеть весь отпуск и ничего не узнать. Процедуры он решил не пропускать, но спать на них больше не собирался. Для этого достаточно было вытащить предохранитель на одном из каналов аппаратуры. Прибор не отключится, но эффекта не даст.

На следующее утро в процедурной, снимая рубашку, он незаметно вытащил предохранитель и сунул его в карман брюк. Притворившись спящим, он слышал, как открылась входная дверь и в кабинет, судя по запаху духов, вошла женщина. Через минуту раздался голос Кудановой, и Дмитрий чуть не вскочил с койки.

– Спит?

– Да, – подтвердил врач.

– Сейчас проверим, – уже громче сказала Вера Александровна, склонившись над Зотовым.

Он не стал ждать, когда она приподнимет ему веки. Резко выпрямившись, Дмитрий отбросил ее в сторону, стал разворачиваться к врачу, но ударить не успел…

– Сволочь, какая! – выругалась Вера Александровна, вставая с пола и поправляя халат. – Не спал, гад.

– Странно, – протянул врач, потирая ребро ладони, которой только что вырубил Зотова. – Я же его усыпил.

– Это не идиот из управления, а с профессионал.

– Профессионал так бы не попался, – усомнился врач.

– Я имею в виду нашу область. Он же всю подноготную как свои пять пальцев знает. Проверь предохранители в каналах.

– Одного нет, – выдохнул сообщник, осмотрев заднюю панель. – Значит, он и вчера нас слышал.

– Не исключено. Придется изменить наши планы. Готовь машину, надо вывезти его на базу.

– Ты все-таки решила его убрать? Может, лучше закодируем?

Куданова негодующе дернула плечами:

– Во-первых, он сразу все поймет, а во-вторых, он, как пить дать, договорился со своими, что по возвращении из Ялты ему проведут зондирование. Его подружка в Зоне умела это делать, а значит, и материалы оставила.

– Она что – умерла?

– Мы помогли. И этого нельзя оставлять в живых. Он очень опасен.

– Понял. Машину сейчас вызову.

Пока врач связывался по телефону с базой, Куданова сделала Дмитрию укол.

– Ну все, теперь ты будешь послушнее плюшевого мишки.

Когда майор пришел в себя, она приказала ему сесть. Тот сел. Подошла машина. Вера Александровна взяла Зотова за руку и повела к выходу. Майор послушно переставлял ноги, придурковато улыбаясь и не замечая ничего вокруг. Он сел в санитарную машину, которая тут же выехала с территории санатория и направилась к подножию горы Ай-Петри.

11

Саблин, по словам Бережной, был знаком с Сан Санычем, Сан Саныч – с Бронько, а тот, в свою очередь, с Саблиным. Таким образом, круг замкнулся. Поэтому таинственный груз решили искать на советско-афганской границе, которая ко всему прочему была зоной влияния Исламбека.

Конечно, в нескончаемом потоке грузов, что шел в Афганистан и обратно в Союз, отыскать нужный, да еще не имея точного представления, что именно искать, было нереально даже при слабой наводке на «шины», «кольца» и «моторы». Но им повезло. Ребята Корнеева обнаружили в перевозках Министерства обороны «второстепенный» груз, в сопроводительных документах которого значились запчасти для автобатов, то есть те же кольца, шины, моторы после капремонта и т. д. На одной из сортировочных станций почти у самой границы удалось проверить груз. То, что в контейнерах были не запчасти, определили на месте. Груз тщательно переписали и сфотографировали. Кроме того, на станции пришлось инсценировать небольшую аварию с таким расчетом, чтобы на несколько часов прервать движение поездов в обоих направлениях. За это время успешно подменили вагон, поэтому на машины, которые затем должны были через перевалы довезти груз до адресата, погрузили контейнеры уже с тем, что значилось в сопроводительных документах.

Необходимо было срочно «раскручивать» Саблина. Корнеев понимал, что у него слишком мало прямых фактов против полковника. Но он также знал, что Петр Александрович, во-первых, трус, а во-вторых, не идиот или фанатик, а потому, спасая свою шкуру, будет работать на Корнеева.

В пятницу Валентин пригласил Саблина на рыбалку. Тот был удивлен, но согласился, понимая, что все это не просто так. Недавние опасения, что он находится в разработке, наконец-то начали подтверждаться.

На рыбалку приехали поодиночке.

Офицеры решили не тратить времени на лишние разговоры и, убедившись, что ни у одного из них нет записывающего устройства, сразу приступили к делу.

– Петр Александрович, вы вляпались в очень не приятную историю, – доверительно говорил Корнеев, насаживая на крючок наживку. – Груз, к которому вы имеет отношение, оказался чрезвычайно интересным.

– Позвольте, о чем это вы?

– Да я насчет «колец», «шин» и т. д.

– Не понимаю, при чем тут моя машина. Если механик, ремонтирующий ее, достал все это с помощью каких-то махинаций, я в этом разве виноват?

– Машина ваша действительно ни при чем. А вот механик Бронько вас подвел. С теми запчастями, что должны были отправиться в Афганистан.

Щека Саблина чуть дернулась, но он выдержал паузу.

– Кроме того, – продолжил Валентин, – вам привет от Александра Александровича Садальского. А мы-то пять лет назад думали-гадали, кто же шепнул ему на ушко, что мы им интересуемся…

Корнеев блефовал. Он дернул удочку и ловко поймал окунька. Поплавок Саблина тоже прыгал, как бешеный, но полковник будто забыл о нем.

«Откуда Корнеев обо всем узнал? – лихорадочно думал он. – Бережная все-таки вспомнила меня и успела поделиться своими подозрениями с Зотовым? Значит, уже в Зоне я был под колпаком, и потому майор не посвящал меня в ход расследования?! Господи, какой же я идиот! И связал ли меня майор с Кудановой? Если бы Корнеев знал только то, что знала Бережная, он передал бы привет лишь от Садальского. Но он назвал его фамилию в совокупности с „грузом“. Значит, Сан Саныч раскрыт. А может, Корнеев блефует? Да нет, вряд ли. Шурик и Бронько – оба сволочи продажные и, как пить дать, заложили меня со всеми потрохами. Ну ничего, я тоже не лаптем щи хлебаю, сумею вывернуть все наизнанку».

– Как он поживает? – равнодушно осведомился Саблин. – Кстати, я ведь тогда разрабатывал Садальского для нашего управления, проверяя его связи с западными торговыми представителями. Поэтому нет ничего удивительного в том, что меня видели рядом с ним.

– У вас клюет, – мило улыбнулся Корнеев. – А живет Сан Саныч неплохо и вам того желает. Подружился с нами, а потому сидит сейчас как у Христа за пазухой.

Намек был ясен. Смотри, полковник, твой друг все хорошо обдумал, согласился с нами сотрудничать и своим чистосердечным раскаянием, ударным трудом на благо нашей Родины смоет с себя грязное пятно изменника. Но все это были байки для дураков или непосвященных. Саблин не был ни тем, ни другим. Он прекрасно понимал, что и Сан Саныч, и он сам будут живы только до тех пор, пока представляют интерес для Комитета. Система не прощала предателей. Она их использовала, а затем тихо убирала.

– Раз Сан Саныч неплохо устроился, то мне и подавно сам Бог велел, – как можно веселее отозвался Саблин.

Валентин кивнул:

– Я знал, что вы умный человек…

В этот же день Корнеев докладывал генералу Орлову о результатах встречи с Саблиным и свой дальнейший план действий. Майор предложил заменить саблинского связного своим человеком – капитаном Маховым, а также внедрить в охрану «груза» оперативника из своей группы. Орлов дал добро и приказал в течение трех дней подготовить подробный план всей операции. К этому времени в Кабул через перевалы должен был отправиться караван с запчастями для автобатов.

12

Уже четыре дня Зотов находился в секретной лаборатории. Четыре дня Кулакова колдовала над ним, но его мозг поддавался с большим трудом. Сначала Вера Александровна думала, что Дмитрию зашили под кожу капсулу с «антистэлом», в течение года предохраняющую от влияния основных психотропных веществ. Однако обнаружить капсулу не удалось. Аппаратура, находившаяся нынче в распоряжении Кудановой, была слабее, чем аппаратура в Зоне, и майора пичкали наркотиками, стараясь подавить ею волю. Зотов был послушной куклой, выполнявшей любые приказы, но по-прежнему молчал, словно у него не было языка. Время поджимало.


* * *

Персональная машина мчала генерала Быкова на дачу Летянина. Час назад генералу доложили, что в «Ковчеге-5» работает человек Орлова. Выяснит