Book: Царь Иисус



Царь Иисус

СОДЕРЖАНИЕ

Часть первая

Глава 1. ПРОСТОДУШНЫЕ ЛЮДИ

Глава 2. ДЕТИ РААВ

Глава 3. РОЖДЕНИЕ МАРИИ

Глава 4. ОН

Глава 5. НАСЛЕДНИЦА МЕЛХОЛЫ

Глава 6. ВИДЕНИЕ

Глава 7. МАРИЯ В АИН-РИММОНЕ

Глава 8. СУД НАД АНТИПАТРОМ

Глава 9. КРОВЬ ЗАХАРИИ

Глава 10. РОЖДЕСТВО

Глава 11. БЕГСТВО В ЕГИПЕТ

Часть вторая

Глава 12. В ЛЕОНТОПОЛЕ

Глава 13. ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ЕГИПТА

Глава 14. КНИЖНИКИ

Глава 15. ПЯТНО

Глава 16. СТРЕЛА И КИРПИЧ

Глава 17. ЧЕТЫРЕ ЗВЕРЯ ХОРИВ

Глава 18. ТЕРПЕНТИННАЯ ЯРМАРКА

Глава 19. ЦАРЬ АДАМ

Часть третья

Глава 20. ЦЕЛИТЕЛЬ

Глава 21. ПОЭТ И МУДРЕЦ

Глава 22. ЖЕНИХ

Глава 23. ЦАРСТВО БОЖИЕ

Глава 24. ДОЛГ

Глава 25. КРЮК МЯСНИКА

Глава 26. МЕЧ

Глава 27. ТРИДЦАТЬ СЕРЕБРЯНЫХ ШЕКЕЛЕЙ

Глава 28. ТРИДЦАТЬ ЗОЛОТЫХ ТАЛАНТОВ

Глава 29. ВЛАСТЬ СИРИУСА

Глава 30. ПРОЩАНИЕ

Исторический комментарий.

И. Свенцицкая. ЦАРЬ ИИСУС — РОМАН И ИСТОРИЯ


Когда в Евангелии от египтян Силом спросила Господа: «Долго ли будет смерть властвовать?» Он ответил: «Пока вы, женщины, носите детей…» А когда она опять спросила Его: «Значит, хорошо, что я не носила детей?» Он ответил: «Ешь всякую траву, кроме горькой…» Когда же она вновь стала пытать Его, Он ответил: «Когда вы, женщины, растопчете одеяние стыда и двое станут одно, и мужчина с женщиной не будут мужчиной и женщиной…» И в том же Евангелии Спаситель сказал: «Я пришел разрушить дела Женщины».

Климент Александрийский (Стромата, III) … Комментаторы отсылают к Ешу-ха-Ноцри (т. е. Иисусу), упоминая порочное царство Едом, поскольку он был едо-митянин… Его повесили накануне Пасхи… Он был близок к Царству (по праву наследования).

Валаам Хромой (т. е. Иисус) был тридцати трех лет, когда Пинтий Грабитель (т. е. Понтий Пилат) убил его… Говорят, его мать была из рода царей и правителей, но стала женой плотника.

Талмудический словарь, «Абанарбель». Вавилонский талмуд, Санхедрин 106Ь, 43а, 51а

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая ПРОСТОДУШНЫЕ ЛЮДИ

Я, Агав из Декаполиса, начал сей труд в Александрии на девятом году правления императора Домициана и завершил его в Риме на тринадцатом году его правления {1}. Сие есть история царя евреев и чудодея-теля Иисуса, законного наследника Ирода, который на пятнадцатом году правления императора Тиберия был приговорен к смерти Понтием Пилатом, прокуратором Иудеи. Самым замечательным из многих чудес Иисуса было последнее. Умерши на кресте, что было подтверждено его палачами, через два дня он явился в Иерусалиме к своим друзьям-галилеянам, убедил их в том, что он не призрак, а потом простился с ними и исчез так лее таинственно, как появился. Царь Иисус (ибо так он был титулован) почитаем теперь как Бог сектой, члены которой прозываются язычниками-хре-стианами.

«Хрестиане» — слово более распространенное, чем «христиане», то есть «последователи Помазанного Царя». Оно означает — «последователи Хреста, или Доброго Человека» (доброго в смысле простого, хорошего, добросердечного), и менее соотносится с властями, чем «христиане», ибо «Христос» предполагает неповиновение императору, который выказал намерение раз и навсегда искоренить еврейский дух. «Хрестос», несомненно, может также выражать презрение — «простой человек».

«Chrestos ei» — «До чего ты простодушен!» — с такими словами обратился Понтий Пилат к Иисусу, желая над ним поиздеваться, за несколько часов до казни. Так как слава христиан в их простодушии, которое у самых наивных не имеет предела, то, несмотря на насмешки мирян, они, подобно царю Иисусу, не отказываются от прозвища «простодушных».

Поначалу это была вера евреев, и в большинстве своем они совершенно иначе думали об Иисусе, нежели язычники-хрестиане. Потом от евреев Палестины она распространилась среди евреев, живших в Рассеянии — в Вавилонии, Сирии, Греции, Италии, Египте, в Малой Азии, в Ливии и Испании, то есть едва ли не во всех странах мира, а теперь и среди других народов, причем хрестиан не-евреев стало больше, нежели евреев. Духовидец Павел Тарсянин предводительствовал в инородческом расколе и сам был лишь наполовину евреем. Он приветствовал присоединение к своей Церкви множества инородцев — приверженцев иудаизма, известных своей богобоязненностью, но уклонявшихся от обрезания и строгого соблюдения других обрядов, отчего они не были в глазах прочих достойными сыновьями Авраама. Павел объявил, что обрезание необязательно для спасения души и что сам Иисус, проливая свет на законы евреев, провозглашал чистоту нравов более предпочтительной для еврейского бога Иеговы, чем дотошность в отправлении обрядов. Он также уверял их в том, что-де сам Иисус (которого он никогда не видел) после своей смерти повелел символическое вкушение его плоти и крови сделать непременным атрибутом Хрестианской Церкви. Этот обряд, известный, как Евхаристия, словно долгожданный мост, соединил иуда-иам с греческими и сирийскими мистериями, которые предполагали торжественное вкушение от священного тела Таммуза или от священной крови Диониса, и по этому мосту прошли тысячи обращенных.

Иудеохрестиане отвергали Евхаристию как идолопоклонство. Для них было богохульством сравнение Иисуса как сына Иеговы, например, с Дионисом, сыном Зевса от нимфы Семелы. Рожденный бог, говорят евреи, не может обойтись без матери, а они отрицают, что Иегова когда-либо имел связь с нимфой или богиней.

Евреи как народ убедили себя, будто отличаются от всех других народов Средиземноморья тем, что не имеют никакого отношения к Великой Тройственной Богине-Луне, которая считается матерью средиземноморцев, или какой-нибудь другой богине или нимфе. Однако это притязание несостоятельно, так как священные книги евреев содержат недвусмысленные намеки на их прежние привязанности, особенно когда они пишут о своих героях Адаме, Ное, Аврааме, Иакове и Моисее. Если евреи сегодня, возможно, самый несчастный из всех цивилизованных народов — рассеянный, бездомный и преследуемый, — то суеверные люди приписывают это неотвратимой мести Богини, ибо евреи первыми пошли войной против нее не только в своей собственной стране, но и во всех странах Рассеяния. Они объявили Иегову единственным Правителем Вселенной, а Богиню — простой демонессой, ведьмой, королевой распутниц, саккубой и главной злодейкой.

По-видимому, Иегова был когда-то преданным сыном Великой Богини, который во всем ее слушался и с ее помощью одолел многих по-разному называвшихся божков и богов-соперников — бога терпентинного дерева и гранатового дерева, бога-быка, бога-козла, антилопу, тельца, овена, осла, бога ячменного колоса, бога целительства, луну, Сириуса и солнце. Позднее (позволю себе сравнить) он сделал в точности то же, что его римский двойник Юпитер Капитолийский, сформировал божественную Троицу с двумя из трех ипостасей Богини, с Анатой-львицей и Ашимой-голубкой, напоминающими Юнону и Минерву. Третья была нечто вроде Гекаты по имени Шеол и властвовала над потусторонним миром. Многие евреи до сих пор считают, что она правит там, и потому говорят: «У Иеговы нет власти над Шеол», — приводя в доказательство 113-й псалом: «Не мертвые восхвалят Господа, ни все нисходящие в могилу». Юпитер, чья жена и первая мать Юнона все еще ведает женскими делами, а так называемая дочь Минерва — всей умственной деятельностью, будучи двуполым, не додумался до того, что сотворил Иегова незадолго до своего вавилонского пленения, когда отверг обеих соправительниц-богинь и один стал повелевать и мужчинами, и женщинами. Даже Зевс Олимпиец не решился на это. Он тоже, говорят, поначалу был послушным сыном Тройственной Богини, а потом, оскопив ее любовника Кроноса, отобрал у нее власть, но все же оставил женские дела своей жене Гере, своей сестре Деметре и дочерям Артемиде, Афродите и Афине. Иногда, правда, он сурово поступал с ними (если можно доверять мифографам), но сносно управляться без их помощи не мог. Бог без Богини — это духовная неполноценность, как считали римляне и греки, но не евреи.

В одном довольно-таки непристойном отрывке в книге пророка Иезекииля есть заявление Бога о разводе с Богинями, которые там именуются Оголой и Ого-ливой. Тем не менее пять столетий назад Троида все еще оставалась нетронутой в иудейском храме в Эле-фантине, что в Верхнем Египте.

Разве можно понять историю Иисуса, не зная еврейской идеи небесного патриархата? Нельзя забывать, что, несмотря на все речи Иисуса, несмотря на одобренную им Евхаристию, он с самого детства хранил верность Иегове и ни разу не предал его. Недаром он сказал повивальной бабке Силом, что пришел разрушить творение женщин. Он принял имя Сын Давида, того самого Давида, который упрочил еврейскую монархию, заставив служительниц Анаты, гордых во-дительниц из разных племен и родов, войти в его царский гарем. Как Второй Адам Иисус поставил перед собой цель уничтожить зло, причиненное человечеству (если верить древней легенде) Первым Адамом, который совершил грех, наслушавшись искусительных речей своей жены Евы.

Кто знает, что лучше — патриархальное ли решение вечной проблемы взаимоотношений мужчин и женщин, матриархальное или компромиссное, которое принимают цивилизованные народы? Здесь я хочу лишь отметить, что в критический момент своей истории евреи запретили женщинам-священнослужи-тельницам участвовать в религиозных обрядах.

Женщины, говорят они, нарушают покой религиозной жизни, привносят в нее сексуальность и разбавляют эротикой мистический экстаз. Многое можно сказать в защиту этой точки зрения. Сексуальная неразборчивость во время празднеств, несомненно, ослабляла узы брака и дезорганизовывала общественную жизнь. Кроме того, в этой теории евреев была и политическая подоплека. Единственная надежда выжить для народа, обитавшего на скрещении всех дорог, заключалась в том, насколько строго он мог держаться сам по себе и избегать вливаний чужой крови, а любвеобильные и не отказывавшиеся от роскоши царицы и священнослужительницы разрушали ее, втягивая подданных в свои игры. И все же евреи, лишь отчасти принадлежа Востоку, никогда не могли удержать своих женщин в полном подчинении, отчего и не преуспели в незапятнанном служении Иегове, какое они проповедуют. Великая Богиня, которой изначально принадлежала земля Палестины, вечно сбивает их с толку. В стародавние времена ее звали Белили, а они зовут ее Белиал, что означает «Окончательное Разрушение». Отступничество от Богини поначалу вселяло в евреев сомнения, и живший в то время поэт Иеремия приводит такие разговоры: «Будем кадить богине неба и возливать возлияния, как мы делали, мы и отцы наши, цари наши и князья наши, в городах Иудеи и на улицах Иерусалима, потому что тогда мы были сыты и счастливы и беды не видели. А с того времени, как перестали мы кадить богине неба и возливать ей возлияния, терпим во всем недостаток и гибнем от меча и голода». Однако не все поддались сомнениям.

Старинный храм Богини в Иераполе, что на сирийском берегу Верхнего Евфрата (это место известно по библейской легенде о патриархах Аврааме и Исааке), стоит того, чтобы на него поглядеть. Там Бог-Солнце, сидящий на быке, нечто вроде Диониса-Аполлона-Зевса, изображен мужем своей матери — Богини-Луны, которая сидит на льве и держит в руке змею. Троица, которой повелевает Мать, включает в себя еще одно непонятное двуполое божество. Его священный символ — голубь. Этот храм, в котором служили прорицающие женщины и евнухи, смотрит на восток, и его портал поддерживают две колонны в виде гигантских фаллосов, подобные тем, что были возведены у наружной стены Соломонова храма, а внутри все в золоте, драгоценных камнях и мраморе. Обрядовая церемония была сложной и включала добрачную проституцию для молодых женщин и самокастрацию для молодых мужчин, а для всех остальных — моления, пение хвалебных гимнов, возлияния, очищение, воскурение фимиама, принесение в жертву овец, коз и детей, сожжение живых животных, подвешенных на терпентинном дереве, и пророчествования на священной рыбе и покрывающихся потом статуях. Говорят, храм был поставлен в честь Луны Девкалионом (которого евреи зовут Ноем), когда потоп наконец отступил от Азии. А в его честь выставляют священный ковчег из акации и сливают воду через ущелье, через которое, вероятно, схлынули воды потопа.

Ханаанеяне, которых израильтяне завоевали и обратили в рабство, тоже поклонялись этой Богине. Их потомки все еще привержены культу терпентинного дерева, голубя и змеи, все еще пекут ячменные пироги в честь Богини и блюдут право незамужней женщины собрать себе приданое проституцией.

С политической точки зрения мне кажется целесообразным сохранение в тайне ото всех, кроме узкого круга хрестиан, некоторых фактов, связанных с рождением Иисуса. Я нашел их благодаря долгим и кропотливым поискам, и мне ясно, что, будь они изложены императору, того вряд ли можно было бы осудить за предположение, что мистический коммунизм хрестианства был взят Иисусом для маскировки еврейского военного монархизма. Я также согласен с разумным решением Павла отделить, насколько возможно, новую веру от той, от которой она отпочковалась, и, хотя несправедливо утверждать, будто евреи — народ, отвергший Иисуса, все же это правда, что после падения Иерусалима несчастные потомки еврейских националистов возненавидели не только язычников-хрестиан, но и евреев тоже. Они оскорблены их предательским отказом защищать Священный город, их уходом из Иудеи и поселением в Пелле, на другом берегу Иордана.

Руководимые Иаковом (я имею в виду епископа Иерусалимского, который был единокровным братом Иисуса), иудео-хрестиане строго придерживались буквы закона. Они не были предателями. Просто они считали грехом участвовать в войне. А так как Иисус провидел судьбу Иерусалима и оплакал ее, от них едва ли стоило ожидать, что они рискнут вечным спасением, встав на защиту его стен. После взятия Титом Иерусалима многих из них уговаривали вернуться в иудаизм из-за их вдвойне невыгодного положения: римляне плохо обращались с ними, потому что они были евреями, а евреи презирали их как предателей. Но они не отреклись от Иисуса. Так должны ли они были потом отказаться от своих принципов, чтобы присоединиться к языческой хрестианской церкви, управлявшейся апостолом Филиппом, а после его смерти реорганизованной их врагом и преследователем Павлом, тем самым Павлом, который когда-то столкнул Иакова с лестницы Храма?

Перед ними был трудный выбор, и лишь немногие выбрали героическую верность Закону. Язычники-хрестйане примирились с теми, кто встал на путь приспособления, потому что Иаков уже умер, и Павел умер, и Петр умер, а у них был завет самого Иисуса прощать своих врагов. Важно было уберечь религию братской любви от губительных разногласий. Не заговаривая больше об обрезании, они заделали брешь теоретическим компромиссом и, более того, посыпали пеплом головы иудеев, облегчив их финансовые трудности. Спор Павла с исконной Церковью был, в сущности, спором из-за денег. Он рассчитывал получить большую часть суммы, собранной среди обращенных в Малой Азии, к тому же во время приступа эпилепсии у него было экстатическое видение, будто он удостоен апостольского чина, однако церковные власти холодно уведомили его, что дары духа купить нельзя, а видение неприлично честолюбиво.

Компромисс, как все компромиссы, имел свои дурные стороны, и самое главное то, что в результате смешения соперничавших учений появилось множество мелких противоречий в официальной версии жизни и учения Иисуса. Посредниками между двумя сообществами стали последователи галилейского апостола Петра, непонятно как обращенного фанатика, воинствующего националиста, который был отвергнут последователями Иакова за принадлежность к последователям Павла, и последователями Павла за принадлежность к последователям Иакова. Как провидел Иисус, Церковь в конце концов была заложена на Петровом камне, и имя Петра теперь стоит на диптихах перед именем Павла.

Пусть никого не введет в заблуждение клевета на евреев вообще и фарисеев в частности, которая, несмотря на как бы воссоединение Церквей, все еще имеет хождение среди хрестиан в Риме. Клеветники-язычники обвиняют евреев в том, что они отвергли Иисуса. Позволю себе повторить, что ничего подобного не было, ибо все ученики Иисуса были евреями, и иудео-хрестиане весьма почитались в Иудее и в Галилее вплоть до так называемого «ухода в Пеллу». А до этого они, не мучаясь сомнениями, принимали участие и в храмовых службах, и в синагогальных, что неудивительно, так как Иисус делал то же самое, и он же недвусмысленно сказал самарянке: «Спасение — от Иудеев».

Евреев еще обвиняют в том, что они приговорили Иисуса к распятию, и сделал это Бет-Дин, или Великий Синедрион, но на самом деле все было не так. Ни один человек, имеющий даже самое приблизительное представление о еврейской законности, никогда не поверит в то, что Синедрион приговорил Иисуса к смерти, и не усомнится в том, что распяли его по приказу Пилата римские воины.



Что до фарисеев, то клеветники объявляют их самыми главными врагами Иисуса, а он, ни разу не осудив всю просвещенную секту, о нет, бранил лишь тех, кто не оправдывал своих моральных притязаний, или тех, кто, пользуясь диалектическим методом его учения, пытался его же поймать в ловушку революционных заявлений. Именно фарисеи, известные своим замечательным человеколюбием и строгим следованием древнему Закону, проповедовали и сами практиковали те добродетели, которые язычники-хрестиане выдают за исключительно хрестианские. Их моральный кодекс был сформулирован сразу же после исхода потомками первосвященников — сыновей Аарона, которые были свергнуты саддукеями во время правления царя Соломона. Именно фа Рисеине состоявшие на жалованье и на церковной службе, оказались в силах обновить духовные ценности, не пятная их политикой. Иисус осудил фарисеев! Похоже на то, как если бы Сократ осудил всех философов за ошибки вполне определенных софистов.

Саддукеи же, которые по необходимости были политиками, мало думали о той особой духовной миссии, которую возложил на себя еврейский народ, и всегда были готовы пойти навстречу чужеземцам, начисто забывая о национальной гордости евреев. Когда фарисеи, что означает «отделившиеся», или отошедшие от всякой скверны, подняли под предводительством Маккавеев религиозное восстание против эллинистически настроенных Селевкидов, наследников Александра Великого, именно саддукеи свели на нет их усилия, когда позднее уговорили Маккавеев вновь открыть ворота эллинизму. Главный закон фарисеев — брать в руки оружие только для защиты религиозной свободы — не был принят саддукеями, и последовательное увеличение маленькой бедной страны за счет завоевательных войн против Едома и Самарии в конце концов доказало свою несостоятельность.

Язычники-хрестиане, которые цитируют Иисуса как поносящего Моисеев Закон, просто не знают, что он постоянно и с одобрением цитировал рабби Гилле-ля, самого почтенного из философов-фарисеев. К тому же, должен сказать, в некоторых сирийских деревнях, где иудеи-хрестиане и иудеи все еще умудряются жить рядом в дружбе и согласии, хрестиане молятся в синагогах и считаются младшими братьями фарисеев.

Не буду отрицать, что и фарисеи тоже были разные во времена Иисуса, недаром он говорил о том, что материальное благополучие ослабляет дух и многие так называемые фарисеи забыли о духе закона и помнили только о его букве. Однако в целом дух торжествовал над буквой, и даже в монашеском ордене ессеев, самых консервативных фарисеев, духовность и милосердие исповедовались в более упорядоченном и гуманном виде, чем в любом из современных хрестианских сообществ, которое построено не по его образу и подобию.

Правомерно спросить: зачем клеветникам распространять свои измышления, если в них ни на гран правды? Ответ прост. И в наши дни иудео-хрестиане, ибо у евреев есть только один Бог, отказываются обожествлять Иисуса, а так как язычники-хрестиане не знают древнееврейского, то иудаисты, естественно, пользуются огромным преимуществом в толковании мессианских пророчеств об Иисусе и всего свода его заветов и рассуждений, в частности о морали. Это порождает ревность и обиды. Заповеди, которые инородцу, воспитанному в божественном почитании, кажутся совершенно оригинальными откровениями, иудаисту являются как логическое развитие фарисейства.

Как-то раз один римский хрестианин воскликнул на вечере братства, куда меня пригласили в качестве гостя: «Послушайте, братья и сестры во Христе, у меня хорошая весть! В Десяти заповедях, данных Моисею, две принадлежат Иисусу: «Возлюби Господа Бога всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею». И: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

Все ему захлопали.

Сидевший же рядом со мной недавний иудаист, поморгав немного в изумлении, сухо сказал:

— Да, брат мой, хорошо молвил Иисус! Теперь все понятно! Бесчестные евреи-переписчики украли его мудрость и вставили первую заповедь в шестую главу Второзакония, а вторую — в девятнадцатую главу Левита.

— Неужели Господь простил им их воровство?! — завопила благочестивая матрона с другого конца стола. — Это все фарисеи виноваты, я-то уж знаю!

Мне не хотелось затевать спор и напоминать ей, что Иисус хвалил фарисеев как «праведников, не нуждающихся в покаянии» и как «здоровых, не имеющих нужду во враче», и в своей притче о блудном сыне он вывел их в честном сыне, оставшемся дома: «Сын мой! ты всегда со мной, и все мое твое…»

Хрестиане, подобно орфикам и другим религиозным сообществам, тайной доктрине учат часто с помощью драматических представлений. К сожалению, этот старый и приятный способ нести истинную веру все же имеет и свои недостатки, если персонажи более исторического, нежели мифологического толка, и если верующие принимают художественный вымысел за незыблемую истину. Вот передо мной список Рождественской драмы, принятой египетской Церковью. Главные роли в ней принадлежат ангелу Гавриилу, Марии, матери Иисуса, ее двоюродной сестре Елисавете, мужу Елисаветы, священнослужителю Захарии, мужу Марии — Иосифу, трем пастухам, трем астрологам, повивальной бабке Силом, Ироду, Анне-пророчице и священнослужителю Симону. Пьеса написана просто, но с настоящим искусством, и я не нахожу в ней ничего неправильного с точки зрения религии, ибо она должна показать, что Иисус — долгожданный мессия евреев и, более того, Божественное Дитя, явление которого было предречено всеми древними мистериями — греческими, египетскими, кельтскими, армянскими и даже индийскими. В третьей сцене, например, действие происходит в плохо освещенном хлеву в Вифлееме.

Петух (кричит): Христос родился!

Вол (мычит): Где?

Осел (кричит): В Вифлееме!

Кстати, эти существа — не хитрые персонажи из басен Эзопа, о нет, это священные животные. Петух, принадлежа Гермесу, сопроводителю душ в Аид, и Аскле-пию-врачевателю, разгоняет ночную тьму и предвещает восход солнца. Помните, что говорил Сократ прежде, чем испил цикуты? Он просил друга пожертвовать Ас-клепию петуха. Мне кажется, что таким образом он выражал надежду на воскресение. Петух фигурирует и в рассказах о последних страданиях Иисуса. Он же воспринимается как предвестник его воскресения, хотя я нахожу это несколько надуманным. Бык и осел — символические, животные двух обещанных Мессий: Мессии — сына Иосифа и Мессии — сына Давида, с которыми хрестиане отождествляют Иисуса. Об убежище «диких ослов и пасущихся стад», о блаженных, посылающих «туда вола и осла», говорится в тридцать второй Книге пророка Исайи, и иудейские комментаторы неизменно интерпретируют это как имеющее непосредственное отношение к обоим Мессиям.

После того как петух, осел и вол сказали свое слово, наступает день, и мы видим Святое семейство, как издавна принято, Деву-Мать — в синих одеждах с короной из серебряных звезд на голове, а Иисуса — в яслях, которые точно для той же цели использовались в дельфийских и элевсинских мистериях. Бородатый Иосиф стоит немного поодаль. Он не увенчан короной и даже не в пурпурных одеждах, подобно праведникам, заслужившим божественного света. Постепенно приближаются отдаленные звуки барабана и трубы. Входят три радостных пастуха, похожие на тех, что на горе Иде поклонялись маленькому Зевсу… Или (позволю себе раскрыть секрет) на мистов, одетых, как пастухи, которые во время церемонии Пришествия, давшего название элевсинским мистериям, показывают новорожденное дитя, освещая его факелами, и кричат: «Ликуйте, ликуйте, вот наш Царь, сын Дочери Моря, лежит в корзине среди речных тростников!»

Нет, я не ставлю под сомнение то, что Иисус лежал в яслях, или то, что пастухи пришли поклониться ему, но все остальное, по-моему, должно восприниматься не буквально, а скорее, как философская правда в терминологии аристотелевской «Поэтики». Кстати, не убежден, хотя доверяю своим источникам, что мой собственный Рождественский рассказ точен во всех деталях. Однако я знаю то, что знаю. Знаток в греческой скульптуре или керамике обычно с легкостью восстанавливает утерянные детали пострадавшего произведения искусства. Возьмем, к примеру, вазу с. черной росписью: Орфей, сходящий в Аид. Если данаиды держат в руках корзины, а над исчезнувшим куском можно разглядеть виноградную гроздь и два пальца, судорожно вцепившиеся в булыжник, то знатоку этого достаточно: он тотчас представит изнывающего от жажды Тантала и Сизифа, его собрата по несчастью, толкающего огромный камень на вершину скалы. Мне, конечно же, гораздо труднее, потому что я имею дело с историей, а не с мифом. И все же история Иисуса, начиная с самого рождения, так близка к мифологическому сюжету, что я во многих случаях предполагал вещи, которые потом, в результате исторических поисков, находили подтверждение, и это вселяло в меня уверенность, что там, где я ничего не могу доказать, я тоже не иду против правды'. Например, у Иисуса очень много общего с героем Персеем, так что даже попытка царя Акрисия убить младенца Персея вполне соответствует нашей истории, тем более что Акрисий — дед Персея.

Я видел представление еще одной религиозной пьесы о последних мучениях Иисуса. Хрестиане, верно, боялись обидеть римлян, и она получилась у них не очень правдивой. На сцене было разыграно только то, что говорилось и делалось публично, и получилось, будто бесчестный Пилат вел себя правильно и даже великодушно, отчего вся вина за убийство легла на евреев, от имени которых выступал первосвященник.

Однако не могу не предостеречь вас. Не стоит принимать Священное Писание на веру. Лишь сочинения древнееврейских поэтов, так называемые «пророческие книги», можно читать, не думая постоянно о редакторах-священниках, но и они в большинстве случаев неправильно датированы и не принадлежат людям, которым приписываются. Подобную антинаучную практику евреи оправдывают следующим образом: «Тот, кто говорит благо именем того, кто уже говорил его, несет спасение в мир». С течением времени исторические и юридические книги случайно или не случайно, но оказались испорченными, так что даже самые дотошные исследователи не могут надеяться распутать все узлы и восстановить первоначальный текст. Все же, сравнивая еврейские мифы с мифами ханаанеян и еврейскую историю с историей соседних народов, можно вывести рабочую гипотезу тайной истории Иисуса, что, собственно, для нас главное.

А история эта великолепна! Хоть я книжный червь, все же мне ни разу не попалось ничего подобного. Да и кроме всего прочего, если язычники-хре-стиане, несмотря на то, что древнееврейский закон недвусмысленно запрещает идолопоклонство, вкушают тело Христово во время Евхаристии и прославляют Иисуса как Бога, объявляя: «Не было никого, подобного ему, и не будет, пока он не вернется на землю!» — то кто, кроме благочестивых евреев, может упрекнуть их в этом? Родиться в яслях, быть провозглашенным царем, добровольно пострадать на кресте, победить смерть, обрести бессмертие — вот судьба последнего и благороднейшего наследника одного из самых древних царских родов на земле.


Глава вторая ДЕТИ РААВ


Анна, дочь Фануилова, от колена Асирова, вдовствовала шестьдесят пять лет и в память пожертвований ее мужа, а также благодаря собственному замечательному благочестию, которое побуждало ее день и ночь не сходить с Женского двора Храма, была в конце концов вознаграждена почетной должностью и стала воспитательницей девственниц, отданных под опеку Храму. Она учила их послушанию и смирению, музыке и танцам, прядению, вышиванию и домоводству. Все девственницы были дочерьми Аароновыми, принадлежали к знати от колена Левитова и в большинстве были отданы родителями в Храм во избежание неравного брака, ибо для Храмовых девственниц всегда находились набожные, богатые и знатные женихи. Их воспитание и обучение полностью были в руках воспитательницы, которую первосвященники экзаменовали на знание Храмовых церемоний и умение прилично держать себя, хотя большой учености от нее как от женщины не требовали. После возвращения под водительством Ездры из вавилонского пленения левиты изгнали священнослужительниц — дочерей Аарона, запретив им, подобно всем прочим женщинам, приближаться к Святыне. Их уделом стал Женский двор, отделенный от, Святая Святых массивной стеной и просторным Мужским двором, или двором Израиля.

Анна робко поскуливала, изображая благочестивое песнопение, когда находилась среди священнослужителей и Храмовых слуг, но, оставаясь наедине со своими подопечными, держалась со спокойным достоинством.

Самой старшей из них была Мариам, которую хрестиане называют Марией, единственная дочь Иоакима из колена Левитова, одного из так называемых наследников Давидовых, или Царских наследников. Лет с пяти она жила не дома, а родилась в тот самый день, когда царь Ирод начал строительство Храма. Год за годом величественное здание поглощало руины старого Храма. Дом Господень поднялся на руинах Храма царя Соломона, который не раз был захвачен врагами, а потом и вовсе осквернен сирийским царем Антиохом Эпифа-ном. Минуло тринадцать лет, и главная Святыня — Дом Иеговы и Двор священнослужителей — были возведены так же, как большая часть всех внутренних помещений, но прошло еще семьдесят лет, прежде чем достроили Двор язычников и внешние стены. Новый Храм оказался вдвое больше прежнего, поэтому пришлось расширить фундамент на южной стороне горы. Анне вручили цветную пряжу, полученную из Пе-лусия в Египте, и теперь она торопилась поскорее раздать ее своим подопечным, чтобы они спряли из нее нитки для ежегодно обновляемой завесы в Святая святых, ибо делать это могли только девственницы. Особенно почетно было прясть пурпуровые, багряные, фиолетовые и белые нитки. Когда пурпуровая пряжа попала к Мариам, другие девушки из зависти стали называть ее «маленькой царицей», ибо пурпуровый — царский цвет.

— Дочери. мои, — сказала Анна, — напрасно вы обсуждаете то, что предопределено Небесами. Посмотрите, разве есть среди вас еще одна Мариам? И разве не Мариам, царственная сестра Моисея, плясала с подругами на берегу пурпурового моря?

Когда она вновь взялась за пряжу, то и царский багрянец выпал Мариам, и Анна проговорила, предвосхищая ревность остальных:

— Нужно ли удивляться этому? Кто еще среди вас родом из Кохбы?

Деревня Кохба названа в честь звезды Давида, и наследники Давида владели ею.

— Но, матушка, разве багрянец не знак распутницы? — спросила девственница Фамарь.

— И это Фамарь задает мне подобный вопрос? Разве не Фамарь, жена Ира, старшего сына Иуды, распутничала со своим свекром? Разве не другая Фамарь распутничала со своим братом Амноном, старшим сыном Давида? Так неужели третьей Фамарь нужны багряные нитки, потому что она желает стать им подобной?

— Матушка, разве эти Фамари стали в наказание бесплодны или были побиты камнями? — ответила вопросом на вопрос Фамарь.

— Времена меняются, дитя мое. Не думай, что, следуя за первой Фамарью, ты станешь великой прародительницей еще одного Давида. Мариам сказала:

— Разрешите, матушка, Фамари вместе со мной прясть багряные нитки в память о тех багряных нитках, что Фамарь, жена Ира, намотала на запястье За-ры, близнеца нашего общего предка Фареса, с которым он еще в утробе матери спорил о первенстве.

Фиолетовые и белые нитки получили две другие девицы, и, чтобы шум от их работы не мешал никому в Храме, все четыре отправились трудиться к родственникам. Мариам была поручена заботам своей двоюродной сестры Лисий, дочери Иосифа из Еммауса, чья покойная жена была старшей сестрой матери Мариам. Она родила ему четырех сыновей и двух дочерей, из которых Лисия, старшая, вышла замуж за торговца пурпуром из Иерусалима, тоже наследника известного рода, и жила недалеко от Храма, так что Мариам надо было лишь перейти мост. Каждое утро Мариам и Фамарь отправлялись к ней и каждый вечер шли от нее через мост и прекрасные ворота к школе девственниц в женской части Храма.

Вот история рождения Мариам. Десять лет ее мать Анна была замужем, но, к своему горю и стыду, оставалась бесплодной, находя мало утешения в богатстве своего мужа Иоакима. Каждый год в один и тот же день Иоаким шел из Кохбы в Иерусалим, неся дары Храму. Там, потому что он был знатен и богат, он всегда становился среди первых дарителей, старейшин Израиля, одетых в длинные одежды из вавилонских тканей, затканных цветами. Опуская золотые монеты в прорезь на крышке сундука, он обыкновенно приговаривал:

— Сколько бы я ни отдавал из своих прибылей, они принадлежат народу, и я отдаю их народу. А это другие монеты, с ними уменьшается мое богатство, и они предназначены Господу нашему, которого я прошу простить меня, если я сделал что-нибудь неправильное или неприятное Ему.



Иоаким был членом Высшего суда и фарисеем, но не был «плечевым» фарисеем из тех, что носят на плече список своих благодеяний; и не был «считающим» фарисеем из тех, что говорят: «Мои грехи уравновешены моими благими делами»; и не был «скупым» фарисеем из тех, что говорят: «Утаю-ка немного из моих богатств и сотворю благое дело». Его вполне можно было бы назвать богобоязненным фарисеем из тех, что, несмотря на насмешки хрестиан, не желавших чувствовать себя в духовном долгу у них, составляли большую часть.

В том году, семнадцатом году правления Ирода, когда старейшины Израиля ожидали часа, назначенного дарителям, саддукей старой школы Рувим, сын Авдиила, стоял следующим за Иоакимом. Рувим только что судился с ним из-за колодца возле Хеврона и проиграл дело, поэтому его раздражало, что Иоаким благочестиво жертвует в казну часть прибыли от колодца, далее в разгар лета поившего тысячу овец.

И Рувим громко крикнул:

— Сосед Иоаким, почему ты стал первым? Почему ты решил, будто ты лучше всех? Все мы, старейшины Израиля, благословенны в детях — в сыновьях, похожих на крепкие саженцы, и в дочерях, похожих на обточенные камни, что кладут в основу колодца, и только у тебя нет детей. Божий гнев пал на твою голову, ведь всем известно, что за последние три года у тебя были три наложницы, и все равно ты остался сухим сучком без зеленых побегов. Усмири свое сердце, фарисей, и займи подобающее тебе место.

— Прости меня, сосед Рувим, — ответил ему Иоаким, — если я обидел тебя в нашем споре из-за колодца, потому что, сдается мне, из-за этого, а не из-за какой-то другой моей провинности ты поносишь меня. Но не будешь же ты оспаривать решение суда?

Тут вступил в спор брат Рувима, который был его свидетелем и теперь стоял еще дальше него:

— Сосед Иоаким, невеликодушно с твоей стороны торжествовать над моим братом из-за колодца и не отвечать ему, когда он обвиняет тебя в бездетности.

Смиренно ответил Иоаким:

— Господь запрещает мне вступать в спор и лелеять злые мысли на этой священной горе. — Он повернулся к Рувиму: — Скажи, сын Авдиила, разве не живут в Израиле достойные люди, у которых нет детей?

— Найди мне то место в Писании, которое отменяет Божий завет плодиться и размножаться, и тогда оставайся там, где стоишь. Но, думаю, даже многоумный Гиллель не поможет тебе одолеть это препятствие.

Теперь все, кто был рядом, прислушивались к спору. Одни незаметно посмеивались, другие тихо увещевали обидчиков. Иоаким же — о позор! — поднял с земли две сумки с золотом и пошел в самый хвост очереди.

Весть об этом быстро облетела Иерусалим. Но ученые книжники, к которым обратились за советом, сказали все как один:

— Он правильно сделал, потому что нет такого места в Писании, да будет благословен Господь!

Когда Иоаким, произнеся положенные слова, отдал деньги и казначей благословил его, ему не перестало казаться, что старейшины сторонятся его, словно зачумленного. С печалью в сердце он собрался идти домой, как невесть откуда взялся Храмовый служитель и ласково сказал:

— Жертвователь, послала меня к тебе пророчица. Не ходи сегодня домой, оставайся здесь и молись всю ночь. Утром же отправляйся в Едом. Возьми с собой одного слугу и по дороге не пропускай святых мест, молись Господу, ешь рожки, пей чистую воду, воздерживайся от притираний и умащений и от близости с женщинами. Иди и иди на юг, пока Господь не подаст тебе знак. В последний день праздника кущей, который придется на сороковой день твоего пути, будь обратно в Иерусалиме. Господь услышит твои молитвы, и ты узнаешь Его милость.

— Кто эта пророчица? Я думал, их уже не осталось в Иерусалиме.

— Это дочь Асира, пожилая и благочестивая вдова, которая в посте и молитве ждет утешения Израиля.

Иоаким отослал домой всех слуг, кроме одного, и целую ночь простоял на коленях в Храме. На рассвете он отправился в путь, посадив слугу позади себя на коня и не взяв с собой никакой еды, кроме рожков, и никакого питья, кроме чистой воды в бурдюке из козлиной шкуры. На пятый день утром, перейдя границу Едома, он повстречал кочевников-раавитов, или кенитов, племя ханаанеян, с которым евреи жили в дружбе еще с Моисеевых времен. Он учтиво поздоровался с ними и хотел было ехать дальше, но вождь племени задержал его.

— До самого вечера тебе не найти воды, мой господин, — сказал он, — если, конечно, ты не презришь полдневную жару, что будет губительно для твоего коня. К тому лее сегодня вечером начинается суббота, и ты нарушишь закон, если не прервешь свой путь. Будь же до конца субботы гостем детей Раав.

Иоаким повернул коня, а раавиты-кузнецы уже натягивали в долине шатры под журчание маленькой речки. Вождь увидел лицо своего гостя, которое он закрывал от солнца и пыли, и воскликнул:

— Вот встреча! Ты ведь Иоаким из Кохбы? Это в твои владения мы каждую зиму приходим играть на лирах и петь хвалы Господу. Наши юноши и девушки возлежат вместе на твоих богатых полях и молятся, чтобы густо росла кукуруза и тяжелели початки.

— Ты Кенах, вождь детей Раав? — вопросом ответил ему Иоаким. — Добрая встреча. Твои мастера чинят и точат у меня мотыги, серпы, косы, люди нахвалиться не могут их работой. Но это не я, а мой управляющий каждый год приглашает вас, чтобы вы совершили свои странные обряды. Это он ханаанеянин, а я нет.

Кенах рассмеялся.

— Ханаанеяне гораздо раньше пришли на землю, так что вполне разумно предположить, что мы лучше знаем, какие обряды угодны властителю земли. Ты ведь не жалуешься на урожаи?

— Господь щедр ко мне, — сказал Иоаким, — и если это хотя бы отчасти благодаря твоему заступничеству, спасибо. Но как мне узнать, должен я тебе что-нибудь или нет?

— Твой управляющий щедро вознаграждает нас кукурузой из твоих закромов, и хотя ты не ведаешь о наших молениях, это не имеет значения. Мне был знак, великодушный Иоаким. Три дня назад я видел сон и из него узнал о нашей с тобой встрече. Во сне ты по доброй воле подарил моим соплеменникам колодец в горах за Хевроном, тот самый колодец, из-за которого Рувим завидует тебе. И он стал нашим навечно. В моем сне ты говорил, что от души даришь его нам, потому что твое сердце переполнено счастьем. Ты говорил, что отдал бы нам семь таких колодцев, будь они у тебя, и в придачу всех овец, которые пьют из них.

Иоакиму не понравились слова Кенаха, и он сказал:

— Одни сны, добрый Кенах, дарует нам Господь, а другие — Его враг. Откуда мне знать, верить твоему сну или нет?

— Надо терпеливо ждать.

— Сколько дней я должен быть терпелив?

— Тридцать пять из назначенных тебе сорока. По крайней мере, так я узнал из моего сна.

«Вот, — подумал Иоаким, — обещанный мне знак.

Только из своего сна Кенах мог узнать о сорока днях пути, назначенных мне пророчицей».

В тот вечер, когда Иоаким сидел в шатре из черной козлиной шерсти, ему не было нужды отказываться от вина, потому что раавитам самим нельзя ни владеть виноградниками, ни даже прикасаться к винограду, будь то сок, семя или кожица, за исключением одного раза в году в пятидневный праздник, когда они стригут себе волосы. Однако стоило Иоакиму отказаться от приготовленной специально для него нежной баранины, от маленьких медовых лепешек с фисташками и от сладких творожников, как Кенах спросил его:

— Увы, великодушный Иоаким, уж не заболел ли ты? Или тебе нужна более изысканная пища? Или мы чем-то, не желая того, обидели тебя, что ты отказываешься есть с нами?

— Нет, нет, просто я дал зарок. Вот рожков я бы поел с удовольствием.

Слуга принес ему рожки. После еды все остались сидеть в шатре, а племянник Кенаха, сын его сестры, взял в руки лиру и запел громким голосом. Он пел о том, что Анна, жена потомка Давидова, скоро утешится, потому что понесет ребенка, который прославится в веках. С Анной случится то же, что с среброликой Саррой, которая долго была бесплодной и рассмеялась, услыхав слова ангела, обращенные к ее мужу Аврааму, будто родит она ему в том же году сына. С Анной случится то же, что с кудрявой Рахилью, которая была бесплодной, а потом стала матерью Иосифа и Вениамина, а через них прародительницей многих тысяч детей Израиля.

Звуки лиры вдохновляли певца, и он даже как будто рос на глазах, пока совсем другим голосом не запел о могучем охотнике, рыжеволосом царе, за которым шли в битву триста шестьдесят пять храбрых воинов; как он на запряженной ослами колеснице изгнал в давно минувшие дни исполинов из прекрасной долины Хеврон и из любимой Раав дубравы Мамре. На его одеждах краснели пятна от пролитого вина, у его ног вились пантеры, и дыхание у него было чистое, как у ребенка. Он был обут в сандалии из дельфиньей кожи, а в руке держал пихтовый жезл, и плечи его покрывал плащ из оленьей шкуры. Нимрод звали его. И еще звали его Иерахмиил, возлюбленный Луны.

Кенит все повторял и повторял:

— Слава, слава, слава стране Едом! Волосатый бог придет вновь, он разобьет ярмо, надетое на него братом с гладкой кожей, занявшим его место!

Потом он умолк, продолжая, однако, перебирать струны.

— Нимрод, которого вы почитаете, — спросил Иоаким, — наверное, не тот Нимрод, о котором сказано в Писании?

— Я пою только то, что подсказывает мне лира, — ответил кенит и запел опять: — Нимрод еще придет. Он будет парить высоко в небе на восьми Трифоновых крыльях, и горы задымятся от его ярости — о, Нимрод, любимый тремя царицами. Слава Нимроду, которого зовут Иерахмиил! Слава трем царицам и три раза трижды сорока девственницам! Первая царица носила и растила его, вторая любила его и убила, третья умастила его тело и уложила отдыхать в доме из спиральных туманностей {2}. Его душа в ковчеге пересекла море и вернулась к первой царице. Пять дней она плыла в ковчеге из дерева акации. Пять дней плыла из Страны Нерожденных. Пять дней до города Новорождения. Пять морских тварей несли ковчег туда, где звучала музыка. Там родила его царица и назвала его Иерах-миилом, возлюбленным Луны.

Кенит пел о Солнце и о священном годе из трех египетских времен, в каждом из которых тысяча двадцать дней. Летом он сгорает от разрушительной страсти, а зимой, ослабевший, подходит к пяти лишним дням, одолевает их и опять начинает свой путь по кругу, вновь становясь ребенком, своим собственным сыном Иерахмиилом. И Иерахмиил, и Нимрод — имена Кози, рыжеволосого Бога-Солнца едомитян. Владыка израильтян, гладколицый Бог Луны, присвоил себе его славу. Об этом сказано в мифе об Иакове'и Исаве и запечатлено в календаре евреев, который был солнечным, и стал лунным.

Спросил Иоаким:

— Скажи, дитя Анны будет мальчиком или девочкой?

Кенит, еще возбужденный духом своей лиры, ответил:

— Кто тебе скажет, кого сотворили раньше: Солнце или Луну? Но если будет Солнце, назови его именем Солнца — Иерахмиилом, а если Луна, именем Луны — Мариам.

— Вы зовете Луну Мариам?

— Наши поэты называют ее по-разному. И Лилит, и Евой, и Астартой, и. Раав, и Фамарью, и Рахилью, и Анатой, но когда по вечерам она поднимается из соленого моря, упоенная любовью, ее зовут Мариам.

Иоакима взяло сомнение.

— Лира, которую ты держишь в руках, сделана из ветвистых рогов антилопы, а из чего сделаны струны и колышки? Можно ли тебе верить?

— Моя лира из рога антилопы, и сделана она хромым мастером. Струны натянуты на трехгранные зубы горного барсука, а сами они — из кишок дикой кошки. И того, и другую вы считаете нечистыми тварями, но эта лира была сделана для Мариам еще до того, как появились законы Левитовы. Чистой она была тогда, чистая она и теперь в руках детей Раав.

Не стал больше расспрашивать его Иоаким, но, когда юноша отложил лиру, воскликнул:

— Будь свидетелем, поэт! Если Господь благословит чрево моей жены, ибо я потомок Давидов, а ее зовут Анной, и родит она ребенка, то я по доброй воле отдам вам тот самый колодец, который Кенах видел во сне, и столько же овец, сколько лет я и моя жена прожили на свете, всего девяносто. Ребенка же я посвящу Господу, и пусть он растет в Храме, будь то Иерахмиил или Мариам. Запомни мою клятву.

Тут все закричали, выражая удивление и радость, и Кенах подарил юноше драгоценный колчан.

— Своим сладостным пением ты подарил нам великую радость, — сказал он.

Потом сам Кенах взял в руки лиру и запел печальную песню о Тувалкаине.

— Мы дети Фовела, увы нам, детям Фовела-Тувал-каина! Был он и резчик, и плотник, был он золотых дел мастер и гранильщик, и серебряных дел мастер и жестянщик. Он создал календарь и законы. Увы нам, могучий Тувалкаин, немного детей твоих живет на земле! Тяжело пришлось нам, когда рыжеволосый Бог-Солнце ушел за горы и нежноликий Бог Луны встал на его путь. Но все же чтим мы матерь Раав алым цветом и пурпуровым и белым. Не все еще кончено. Еще не обречены мы. Разве Халев — не сын Тувалкаина? Он стерег овец дяди своего Иавала в обличье пса и отыскал багрянку для дяди своего Иувала. Халев был лучше Тувалкаина. Он правил нами, потом уходил, потом опять правил и еще будет править. Когда настанет час и дева Луны зачнет дитя, и Солнце вновь народится в Халеве, и Иерахмиил облачится в пурпуровые одежды из Восора, и храбрые мужчины Едома закричат от радости, тогда мы вновь станем великим народом.

Страстное пение Кенаха по смыслу противоречило Писанию, и Иоаким благочестиво закрыл уши, но кивал головой из уважения к хозяину. С кенитами он отправился дальше на север, а когда подошли к концу сорок дней, дружески распрощался с ними и поехал, подстегиваемый надеждой, в Иерусалим.


Глава третья РОЖДЕНИЕ МАРИИ

Тем временем слуги вернулись в Кохбу, не принеся Анне никакой весточки от Иоакима.

— Наш хозяин, — сказали они, — велел всем, кроме конюха, идти домой, а сам он вроде отправился путешествовать.

Когда же она стала расспрашивать настойчивее, то узнала о слухах, облетевших Иерусалим, о том, как опозорили Иоакима, пока он ждал казначея. Анна огорчилась и приказала своей служаночке Юдифи:

— Пойди принеси мне траурные одежды.

— Ой, госпожа, кто-нибудь умер?

— Нет, я оплачу моего неродившегося ребенка. Это из-за него мой муж оставил меня, не сказав мне ни слова. Наверно, он пошел искать себе наложницу или жену.

Юдифь стала успокаивать ее:

— Твой муж стар, а ты еще молодая и красивая. Если он вдруг заболеет и умрет, его младший брат, чтя его память, возьмет тебя в жены и будет растить твоих детей. Брат твоего мужа младше его на двадцать лет, и он здоров, у него семеро детей.

— Господь запрещает мне, — ответила ей Анна, — думать о смерти моего справедливого и благочестивого мужа, который ни разу ничем не попрекнул меня.

Коротко обрезав на голове волосы, она проплакала четыре субботы.

А потом наступило утро, к ней пришла Юдифь.

— Госпожа, слышишь, как смеются на улице? Музыка играет! Ты, небось, и думать забыла про праздник кущей? Снимай траурные одежды. Поедем вместе со всеми в Иерусалим. Проведем у твоей сестры праздник любви.

— Уйди. У меня горе, — сердито отмахнулась от нее Анна.

Но Юдифь не ушла.

— Госпожа! — воскликнула она. — К твоей сестре приедут родичи отовсюду, и, если тебя не будет, они потом замучают тебя сплетнями и пересудами! Зачем же тебе множить свои несчастья?

— У меня горе, — повторила Анна, но уже не так решительно.

Уперев руки в бока, Юдифь храбро стояла на своем.

— Во времена Судей жила-была одна женщина, которая не могла родить ребенка, и ее тоже звали Анной, — сказала она. — И что она сделала? Нет, она не стала сидеть дома и плакать в одиночестве, как старая сова в кустах, а пошла в дом Господень в Силоме праздновать Новый год и там ела и пила, но никому не открывала свое горе. А потом возле одной из колонн Святыни она молча воззвала к Господу, прося дать ей сына, как стригали овец молят о награде. Первосвященник Илий, он тоже родич моего хозяина, увидел, что она шевелит губами и словно корчится от боли, и принял ее за пьяную, но она все рассказала ему и про свое бесплодие, и про насмешки соседей. Тогда Илий утешил ее и обещал, что Господь исполнит ее просьбу, если она рано утром придет в Храм и помолится Ему. Через девять месяцев Анна родила чудесного сына, который стал Самуилом-пророком.

— Неси мне чистые одежды, — решительно проговорила Анна. — Готовь все, что следует. Я еду в Иерусалим, и моя рабыня Юдифь едет со мной.

С улицы до них-донесся громкий крик священника:

— Выходите все и идите на гору Сион в дом Господа!

Анна и Юдифь выехали в Иерусалим, приказав заложить в упряжку белых ослов. Всего у Иоакима было шесть пар белых ослов, но эта была лучшей. Очень скоро они догнали других благочестивых жителей Кохбы, которые отправились в путь на несколько часов раньше, — мужчин, женщин, детей в праздничных одеждах, с корзинами, полными винограда и фиг, и голубей на плечах. Впереди себя они гнали тучного жертвенного вола с позолоченными рогами и в венке из масличных веток. Возглавляли процессию флейтисты.

Во всех деревнях евреи одинаково славят Иегову, поэтому над всеми дорогами клубились облака пыли. Перед Иерусалимскими воротами путники выстраивались в очередь, громко перекрикиваясь друг с другом.

На улицах словно выросли масличные рощи. Зеленые ветки украшали дома, и возле каждых ворот зеленел шалаш. Шалаши были на всех площадях. и на всех крышах. На рынках торговали скотом и птицей для жертвоприношений, а также свежими и засахаренными фруктами и вином. Повсюду сновали мальчишки, предлагая тирсы и айву. Идя к жертвеннику, на котором сжигались подношения, жезлы нужно было нести в правой руке, а в левой — ветки айвы.

Юдифь спросила Анну:

— Госпожа, правда ли, что этот праздник напоминает израильтянам о том, как Моисей водил их по пустыне и как они спали в шалашах, а не в каменных домах? Трудно поверить, что в пустыне было столько зеленых веток.

— Ты права, дочь моя. Этот день евреи отмечали задолго до рождения Моисея, только никому об этом не говори и обо мне тоже, потому что я откажусь от своих слов.

— Госпожа, да ты знаешь больше священников! Расскажи, почему ветки в тирсах связаны по три, и в них ива, пальма и мирт, причем пальмовая ветка обязательно посередине, миртовая справа, а ивовая слева.

— Вряд ли мне известно больше, чем священникам, но я отвечу тебе. Этот праздник'- праздник Плодов и Канун Полнолуния. Когда-то, когда над Эдемом светила полная луна, наша праматерь, Вторая Ева, сломала ветку мирта, понюхала ее и сказала: «Это дерево просто создано, чтобы плести из него шалаш, приют любви», — потому что она жаждала поцелуев Адама. Потом она отломила пальмовый лист, соорудила из него опахало и сказала: «Этим опахалом хорошо раздувать огонь», — потому что тогда Адам любил ее еще как сестру. Этот пальмовый лист она спрятала и, сорвав другой, еще не распустившийся, сказала: «А вот это скипетр. Я дам его Адаму и скажу ему: «Повелевай мной, если желаешь, этим нераспустившимся скипетром». Последней она отломила ветку ивы с красной корой и «колкой листвой и сказала: «А эти ветки подходят для колыбели». Народившаяся луна напоминала колыбель, и ей очень захотелось иметь ребенка.

— Госпожа, а почему ветки айвы несут в правой руке?

— Говорят, наша праматерь Ева дала Адаму вкусить айвы и тем самым заставила его полюбить себя, как ей этого хотелось.

— Значит, звезда из айвы, которую бездетные женщины съедают, чтобы забеременеть…

— Чепуха, — перебила ее Анна. — Я семь лет ела ее с молитвами в каждый праздник кущей.

— Говорят, айва с Корфу помогает.

— Нет. Я два раза посылала за айвой с Корфу, а один раз даже с островка Макрис. Только деньги выбросила.

Юдифь сочувственно поцокала языком.

— Я все испробовала, — вздохнула Анна. Несколько минут они ехали молча.


Кровь бросилась Анне в лицо.

— Твоя старуха, должно быть, болтала спьяну, а ты злоупотребляешь моим доверием. Никогда не повторяй ничего подобного в моем присутствии.

Юдифь молча улыбнулась. Она сама была из иеву-сеян, потомков ханаанеян, которые считались хорошими рабами и слугами, за что евреи прощали им многие предрассудки. В праздник кущей они тайно поклонялись богине Анате (в ее честь названа деревня Вифания), чья священная львица была родоначальницей колена Иудова, а во время Пасхи, или праздника опресноков, все еще оплакивали ее погибшего сына Таммуза, бога ячменного снопа.

Анна пригласила сестру в дом, и до полуночи они распевали гимны, рассказывали сказки и сплетничали в беседке на крыше. На другой день начался праздник. В жертву принесли козла отпущения, двух баранов, тринадцать волов с позолоченными рогами и четырнадцать овец. Козел был как бы за прошедший год, бараны — за лето и зиму, тринадцать волов — за тринадцать новых лун, а овцы — за первые четырнадцать дней каждого месяца молодой луны. К каждому животному полагалось немного муки и масла, и еще соли, чтобы пламя было голубым. Потом наступила Ночь Женщин. На Женском дворе в Храме установили и зажгли высокие золотые четырехсвечники, вокруг которых священнослужители и левиты стали под аккомпанемент трубы плясать с факелами, ритмично помахивая тирсом по очереди на каждую из четырех сторон света, а потом на небо. Когда-то таким образом вели счет пяти ступеням пирамиды власти Анаты, а теперь те же почести воздавали Иегове.

Ближе к вечеру Юдифь сказала Анне:

— Госпожа, пойдем в Храм, а потом посмотрим, как будут веселиться на улицах.

— Нет, потом мы вернемся домой. Мой муж уехал неведомо куда, и мне не годится одной расхаживать по улицам с радостным видом.

— Луна Евы светит лишь раз в году, и я привезла праздничную одежду, которую ты велела достать из кедрового сундука.

Анна узнала свое свадебное платье, которое она надевала десять лет назад. Пристально посмотрев в глаза Юдифь, она спросила:

— Ты сошла с ума, дочь моя? Юдифь покраснела.

— Сегодня все должны надевать самые богатые одежды и веселиться. Это твое лучшее платье, госпожа, а кто веселится и радуется больше женщины, одетой в свадебное платье?

Анна нежно коснулась многоцветного шитья, потом, помолчав, проговорила, словно не хотела, чтобы Юдифь оставила свои увещевания:

— Как же я могу расхаживать в свадебном платье, дочь моя, когда я уже десять лет замужем?

— Надень его, и никто не узнает в тебе жены моего хозяина Иоакима, а ты от души повеселишься.

— Но у меня нет головной повязки. Ее поела моль, и я отложила ее, чтобы заштопать.

— У меня есть для тебя другая повязка, еще лучше, моя госпожа. Пусть она будет тебе подарком от любящей тебя рабыни Юдифи.

Анна поглядела на расшитую золотыми и алыми нитками и украшенную жемчугом пурпуровую повязку и сурово спросила:

— Ты ее украла?

— О, нет, — ответила Юдифь. — Раньше я прислуживала Иемине, родственнице моего хозяина, а она много всякого добра унаследовала от своей мачехи. Когда я уходила, она пожелала вознаградить меня и подарила вот эту повязку. Она сказала: «Теперь ты будешь служить в доме Иоакима из Кохбы, потомка Давидова, и эта повязка должна помочь тебе заслужить любовь твоей новой хозяйки или смягчить ее сердце, если ты рассердишь ее. Во мне нет царской крови и в тебе тоже, поэтому ни ты, ни я не можем ее носить».

Анна расплакалась. Ей очень хотелось надеть платье и повязку, но она никак не могла решиться.

Юдифь спросила:

— Долго ты еще, госпожа, будешь терзать себе сердце?

— Пока не покинет меня мое двойное горе. Разве легко быть бесплодной? Разве легко быть брошенной мужем?

Юдифь весело рассмеялась.

— Умойся, подрисуй глаза зеленой медью с Синая, натри нардом между грудями, надень царскую повязку и свадебное платье и пойдем со мной, пока все твои родичи в шалаше на крыше.

— Прочь с моих глаз! — сердито крикнула Анна. — Я ни разу за все десять лет не согрешила против моего мужа и не собираюсь начинать сейчас. Кто-то одолжил тебе эту повязку, надеясь, что из-за нее я потеряю стыд и отправлюсь веселиться. Наверно, это какой-нибудь из твоих бессовестных любовников хочет, чтобы я стала потакать тебе в твоем распутстве.

— Повязку подарила мне благочестивая женщина, Господь свидетель. Неужели ты хочешь, чтоб я прокляла тебя в ответ на твои злые слова? Я бы так и сделала, если б от моих проклятий ты могла хоть немного поумнеть. Да ведь Сам Господь проклял тебя. Это Он затворил тебе чрево, чтобы твои плодовитые сестры смеялись над тобой.

С этими словами она выбежала вон из комнаты.

Анна взяла в руки пурпуровую повязку, на которой вокруг шестиконечной звезды Давидовой, вышитой золотыми и алыми нитками, было много серебряных лун. Она разглядела золотую пирамиду Анаты в одном треугольнике, а в остальных — миртовые ветки, колокольчики, кедры, раковины гребешка и гранаты, знаки царского величия. Анна подумала-подумала и надела повязку, но она совсем не смотрелась на коротко остриженных волосах. Возле кровати Юдифь оставила большую круглую корзину с египетским париком из завитых золотистых волос, и, когда Анна примерила его, он пришелся ей как раз впору. Она вновь надела повязку и поднесла к лицу медное зеркало.

«Юдифь права, — подумала Анна. — Я еще молодая и красивая».

Отражение в зеркале ответило ей улыбкой. Анна умылась, подвела глаза, натерла нардом между грудями, надушила свадебное платье миртом и надела его. Потом она хлопнула в ладоши, зовя Юдифь, и та примчалась, уже одетая по-праздничному. Вдвоем, завернувшись в темные плащи, они потихоньку вышли из дому, и никто ничего не заметил.

Уже в конце улицы Анна сказала:

— Я слышу трубы, но мое сердце не повинуется мне. Мне стыдно идти на Женский двор, потому что там меня обязательно кто-нибудь да узнает.

— Куда же мы пойдем?

— Куда Господь направит наши стопы.

И Юдифь повела ее по узким улочкам в направлении Рыбных ворот, где был иевусейский квартал.

Анна шла как во сне. Ей казалось, она едва касается ногами земли или даже летит, как ласточка. Ни один мужчина не пристал к ним по дороге, хотя на улице было полным-полно пьяных и дважды им пришлось обойти сцепившихся драчунов, колотивших друг друга вместо дубинок праздничными тирсами. В конце концов Юдифь привела Анну на какую-то узкую улицу и, пройдя ее до конца, с решительным видом толкнула большие ворота, которые бесшумно отворились перед ними. Налево во дворе стояли конюшни, а направо была старинная стена с приоткрытой резной дверью.

Войдя в дверь, они оказались в саду, где росло много деревьев. Сюда почти не доносились с улицы праздничные крики, а когда Анна остановилась на минутку успокоить забившееся сердце, она услышала плеск воды в дальнем конце сада, освещенном разноцветными фонариками. Чуть не бегом бросилась она туда, забыв про Юдифь. Разноцветные фонари висели на стенах довольно большой беседки, и ярко горели восемь восковых свечей. Внутри в беседке росло лавровое деревце, и Анна увидела серебряное, тонкой работы гнездышко, в нем золотых птенчиков с широко раскрытыми клювиками, а на краю гнездышка — ласточку с драгоценной бабочкой в клюве.

— Юдифь, поди сюда! — крикнула Анна. — Поди быстрее, дитя мое, посмотри, какое прелестное гнездышко!

Ей никто не ответил. Анна подошла к двери, но она оказалась закрытой. Юдифь ушла. Правда, все запоры располагались на внутренней стороне двери, поэтому Анна не испугалась, хотя ничего не поняла, и вернулась в беседку. В темном углу она разглядела кушетку под пурпуровым покрывалом. Анна легла на нее, положила голову на мягкую подушку и, радостно вздохнув, улыбнулась ласточкам.

Она смежила веки и принялась молча молиться, как когда-то молилась ее тезка в Силоме. Когда она открыла глаза, то увидала склонившегося над ней сурового бородатого мужчину, одетого с таким великолепием, словно он был посланцем Бога. На голубом шнурке у него висел яйцевидный алмаз, окруженный двенадцатью самоцветами и сверкавший всеми цветами радуги. Он взял ее за правую руку и сказал низким голосом:

— Анна, твоя молитва услышана. Возьми чашу и выпей из нее в честь праздника Господня.

— Кто ты, господин? — спросила Анна.

— Я слуга Того, о ком написано: «Презрен им народ Израиля».

— А что значит камень, который ты носишь на груди? — спросила его Анна.

— Когда бесплодная Суламита задала такой же вопрос пророку Елисею, он ей ответил: «Возлюбленная Господом, взгляни на серебряную луну на твоей головной повязке». А теперь пей, как пила Суламита.

Он дал ей чашу. Анна поднесла ее к губам и послушно выпила сладкое вино с приятным запахом и горьким привкусом. Ей показалось, что она слышит музыку, хотя никаких музыкантов не было, а потом погасли свечи и вспыхнули восемь соединенных вместе факелов. Мужчина всыпал ей в рот семена лотоса.

— Проглоти эти семена, дочь Мелхолы, но не раскусывай их, потому что в них душа человека.

Анна сделала глоток. У нее тотчас онемели руки и ноги, и она впала в забытье. В ушах у нее шумело, как будто вовсю бушевало море, и ей показалось, будто круглая земля сорвалась с места и вместе со звездами закружилась в неистовой пляске, а Луна и Солнце, прокричав что-то, умчались вдаль. Вихрь подхватил ее, увлекая ввысь, и больше она ничего не запомнила.

Когда Анна проснулась, то увидела, что лежит в постели в доме сестры. Уже подходил к вечеру второй день праздника кущей. Она хлопнула в ладоши, и Юдифь примчалась к ней, плача от радости.

— Ах, моя госпожа, — сказала она, — я так боялась, что ты умрешь, ведь ты проспала всю ночь и весь день.

Еще не совсем придя в себя, Анна спросила:

— Кто меня принес сюда, доченька? Юдифь широко раскрыла глаза.

— Принес сюда?! Я не понимаю, что госпожа хочет сказать.

— Как? Неужели я сама нашла дорогу из сада, где растет лавровое дерево?

— Госпожа, ты пролежала здесь всю ночь и весь день и ни разу не шевельнулась после того, как взглянула на себя вот в это зеркало.

Анна увидела, что на ней в самом деле свадебное платье, только другое, то, в котором она приехала в Иерусалим, а на голове нет ни парика, ни повязки. Она вздохнула и сказала:

— Что ж, Господь знает, что делает. Я чуть не совершила великий грех и тебя могла ввести в грех, если б ты пошла со мной.

— Господь сохрани! О чем ты говоришь, госпожа. — Знаешь, — продолжала Анна. — Господь вознаградил меня чудесным сном. Будто я вышла из дому в свадебном платье, в царской повязке, которую ты мне подарила, и в парике из золотистых волос и оказалась в беседке из лавровых веток, где горели свечи на золотом подсвечнике. Там было серебряное гнездышко и в нем золотые ласточки. Я лежала на кушетке и горячо молилась, а потом ко мне снизошел ангел Господень. Он назвал меня по имени и сказал, что моя молитва услышана. Дал мне сладкого вина и положил на язык семена лотоса, чтоб я их проглотила, а потом вихрь подхватил мою душу и унес на третье небо.

Ой, госпожа, вот это сон так сон! Наверно, он сулит тебе удачу!

Они возблагодарили Бога, и Анна сказала: Я запрещаю тебе об этом рассказывать.

— Не бойся, я не болтлива.

— Ты была мне доброй и преданной служанкой, Юдифь, и я щедро отплачу тебе за это. Куплю тебе три локтя хорошей материи и новый плащ, прежде чем мы вернемся в Кохбу.

— Спасибо, госпожа, но я уже за все вознаграждена.

— Ты очень скромна, и я куплю тебе шесть локтей материи и пару сандалий к плащу.

Тем не менее Юдифь говорила правду. Она уже отнесла главной наставнице Храмовых девственниц Анне царскую повязку и парик.

— Вот священные предметы, которые ты доверила мне! Похвали же меня, если ты мной довольна, и скажи, что я все сделала правильно.

— За то, что ты сделала, дочь моя, — ответила ей Анны, — я сегодня же отдам твоей матери двадцать золотых монет, чтоб она купила тебе достойного мужа. Но если ты хотя бы заикнешься о том, что было, ты умрешь жилкой смертью и вся твоя семья умрет вместе с тобой.

— Я не болтлива.

Ни кончился праздник кущей. Как-то утром Анна шепнула Иоакиму на ухо:

Муж мой, мне кажется, чрево мое не бесплодно.

Он недоверчиво посмотрел на нее и помолчал немного.

— Скажи мне, — попросил он, — когда будешь знать точно. «Мне кажется» еще ничего не значит.

Минул месяц, когда он возвращался из Иерихона и Анна вышла его встретить!..

Муж мой, сказала она, — я знаю, что ношу ребенка.

Она бросилась ему на шею и заплакала от радости.

Иоаким удивился и все же не очень удивился. Он призвал к себе управляющего и приказал отобрать двенадцать чистых овец и десять телят, и еще двадцать козлят в придачу для жертвоприношения, потом повез их в Иерусалим и отдал в Храм для благодарственной жертвы, однако никому не сказал ни слова о том, что случилось.

В душе он сомневался даже тогда, когда подходил к лестнице, что вела во Двор Священников, хотя, как полагается по обычаю, взбежал по ней с живостью, словно брал приступом город. Он подумал: «Если Господь внял моим молитвам, мне об этом скажет золотая пластинка на голове первосвященника».

В день новолуния жертвоприношения совершал сам первосвященник. Иоаким подошел к алтарю и испросил разрешения принести дары, а сам впился главами в пластинку, ожидая, что она затуманится от дыма, но она сверкала огнем, и у него не осталось никаких сомнений: «Теперь я знаю, что Господь простил мне мои грехи. Он услышал мои молитвы и молитвы моей жены Анны».

Первосвященник разрешил принести жертвы, назвал его по имени и спросил, живет ли он в Мире и Покое.

Помогавший ему священник тем временем осмотрел животных, бившихся в руках Храмовых служителей, одобрительно отозвался о них, а потом стал поворачивать им головы на север и с короткой молитвой перерезать одному за другим горло. Он собрал кровь в серебряный сосуд, окропил вокруг алтаря землю и вручил туши мясникам-левитам. Ловко орудуя на своих мраморных плитах, они вытащили внутренности и тотчас промыли их в фонтане во дворе, потом отрезали ногу, часть грудинки и правую лопатку. Это они взяли себе за работу. Остальное обмотали кишками и обложили двойным слоем жира. Священник аккуратно уложил жертвенное мясо на блюдо, посыпал ладаном и солью и, наконец, ступив босыми ногами на ступеньку алтаря, с молитвой поставил блюдо на полыхавший огонь. Дым поднялся столбом, хотя зимой он обычно стлался по земле, и Иоаким принял это как еще один добрый знак.

Священник напомнил ему, чтоб он не забыл прислать слуг за мясом, но Иоаким отказался со словами:

— Нет-нет, пусть все останется здесь, потому что это в самом деле благодарственная жертва.

Когда, успокоенный, он вышел из Храма, то повстречал своего соседа Рувима и поздоровался с ним с необыкновенной учтивостью, но ничего ему не сказал из боязни навлечь на жену или на ребенка несчастье.

Миновало положенное число месяцев, и в середине лета Анна разрешилась от бремени девочкой. Когда она взяла ее на руки и убедилась, что все у нее на месте, она вскричала:

— Вдова больше не вдова, и бесплодная жена стала матерью. Кто сбегает к противной жене Рувима и расскажет ей, что я родила красивое дитя?

На это Иоаким сказал:

— Никто никуда не побежит. Девочка еще маленькая, и мало ли что может случиться.

Однако он всегда в точности выполнял свои обещания, поэтому немедленно послал двух слуг за Кенахом-раавитом, чтобы он приехал и принял в дар своему племени колодец и девяносто две овцы.

Кенах спустился с горы Кармил и через неделю мнился в сопровождении свидетелей. Он принял дар Иоакима, о чем была сделана соответствующая запись, а юноша, его племянник, играл на лире и пел нежным голосом. Потом Кенах поклялся Иоакиму в ночной дружбе:

— Если тебе или твоей жене, или твоему ребенку потребуется помощь, наши шатры — ваши шатры. Приходи к нам и живи среди нас.

Когда же он вернулся на свои пастбища, то тайно послал одну из раавитянок в Храм к наставнице девственниц Анне, чтобы она отдала ей за удачное прорицание драгоценные египетские украшения и еще чашу из Едомского сардиса и белую полотняную салфетку.

Все были довольны. И те, кто жил в домах, и те кто жил в шатрах.


Глава четвертая ОН

В Кохбе Иоаким и его словоохотливый брат Клеопа тихо разговаривали возле источника в тени шелковицы. Они называли царя Ирода не по имени, а «он» или «этот человек», да еще пару раз Иоаким сказал «едо-митянин». Давно привыкнув к осторожности, они примяли все меры, чтобы их не подслушали бесчисленные шпионы Ирода. Кому не известно, что Ирод любил чернить углем волосы, гримировать лицо, надевать одежду простолюдинов и бродить среди подданных кик. свой собственный главный шпион?

— При его необузданной натуре, — сказал Клеопа, — он на диво терпелив. Сколько лет он уже правит ними?

— Больше двадцати пяти.

Больше. Я бы даже склонил голову перед его политическим искусством и царской твердостью за то, что он дает Израилю мир и кое-какое благополучие, если бы от души не ненавидел его как тайного врага нашего Бога.

— Благополучие?! — воскликнул Иоаким. — Какое же это благополучие? Одна видимость! Дворец обогащается за счет хижин! На одеждах Государства кровь селян. Мир? Это римский мир, дарованный тем, кто сумел выжить в резне.

— Конечно, — согласился Клеопа, — уж мы-то никогда не забудем о нечестивом нападении на Священный Город, когда под его предводительством (хотя он делал вид, будто пытается сдержать их) ворвавшиеся к нам дикари обагрили мечи кровью стариков, детей и даже женщин. Мы никогда не забудем наших мудрейших, которых он казнил за преданность царю Антигону Маккавею, чьи сокровища теперь наполняют его сундуки. Сорок пять человек были казнены, и среди них мой дядя Финей. Время не смоет с его рук эту кровь. Но не кажется ли тебе странным, что все мы знаем о враждебном отношении «едомитянина» к Господу и ничего не можем с ним поделать, потому что почти невозможно поймать его на открытом нарушении Закона? Александрийские книжники, которых он нанимает, хитры, как лисы или как змеи.

— Я слышал, он выиграл дело о взломщиках.

— Так и есть.

Дорогой Клеопа, расскажи мне об этом, а то до меня дошли лишь слухи, да и то от слуг.

В праздник Пурим, то есть неделю назад, в Иерусалиме появилась банда. Воры знали время, когда хозяева и слуги уходили в Храм и в доме оставались только немощные старики, которые не могли помешать им. Сам знаешь, во время праздника на улицах столько приехавших издалека людей, что определить, кто несет свое, а кто тащит награбленное, почти невозможно. Жертвами шайки стали преданные «ему» едо-митяне, греческие и египетские евреи. Он, конечно, рассердился и издал указ, предписывающий забирать у взломщика все имущество, а его самого выселять из страны, но тут возмутились первосвященники и заявили, что указ противоречит Закону Моисея.

— Они правы. Вор, если он найден, за редким исключением, должен все возвратить, а если он этого сделать не в состоянии, то его можно продать в рабство, но не больше, чем на шесть лет, и только еврею, чтоб он мог остаться в общине.

— Первосвященники, — продолжал Клеопа, — напомнили «ему», что выселенный вор навечно отлучается от общины и не может возвращаться даже на праздники, чтобы исполнить свой долг и принять участие в совместных молитвах.

— Правильно.

— «Он» тоже сказал «правильно». «Правильно, — скн: шл он, — все грабежи совершены в праздничные дни, поэтому именно в эти дни ворам должен быть запрещен въезд в Иерусалим. Мой указ направлен про-тип сынов Велиала, которые, вместо того чтобы молиться со всеми, грабят дома молящихся». — «Нет, — продолжали настаивать первосвященники, — нельзя выселять людей, лишая их всего, потому что это все риино, что продать их в иноземное рабство и нарушить Никон Моисея». — «Во времена Моисея, — сказал он, — еврейские общины были только в пустыне. А теперь благочестивых евреев в других странах не меньше, чем и моем царстве, а то и больше, и, если они не смогут молиться, следуя заветам предков, это не моя вина, ведь к так часто вступался за них. Пусть воры отправляются к вашим сородичам в Александрию или Дамаск, Ва-нилон или Понт, или еще куда-нибудь, но в моем царстве им больше не место». Тогда первосвященники воскликнули: «Верно сказал Давид, что лучше быть сторожем в доме Господа, чем благоденствовать в шатре язычника!» А Ирод ответил: «Так то честный чело-пек! Разве не гласит восьмая заповедь: «Не укради»? А они мало того что крали, так еще нарушали субботу, прелюбодействовали, убивали, идолопоклонничали, богохульствовали, занимались колдовством, лжесвидетельствовали, а эти грехи караются смертью. Просвещенные мужи, неужели вам не кажется странным, что только восьмую заповедь можно нарушить, не боясь ни смерти, ни бесчестия?» Тут первосвященники низко поклонились, так что чуть не стукнулись лбами об пол, и смиренно вопросили: «Кто мы такие, чтобы подвергать сомнению мудрость Закона?» Тогда Ирод сказал: «Менелай, принеси мне древний список Закона! И найди в нем заповедь о воровстве».

— Ты говоришь совсем, как он.

— Так вот, эта грязная кладбищенская свинья Менелай идет вперевалочку к сундуку, роется в свитках и своим противным голосом читает из двадцать второй главы Исхода то место, о котором никто из нас слыхом не слыхивал и в котором говорится, что человек, посягнувший на дом соседа в день праздника, должен быть наказан смертью, потому что он посягнул не только на дом соседа, но и на самого Господа. С тем Ирод отпустил первосвященников, но сказал им напоследок: «Вы слышали Закон. Мой свиток надежнее вашего, просвещенные мужи. Читайте вот тут. Смотрите. Он датирован временем царствования Езекия. Наверно, его привез в Египет первосвященник Ония, а от потомка Онии он перешел ко мне как драгоценный дар. Боюсь, ваши свитки попорчены неумелым обращением и безграмотным переписыванием с рваных манускриптов». Вот так было с его указом. Никто не осмелился обвинить царя в подделывании рукописи или открыто заступиться за взломщиков, потому что грабеж египтян вроде и не преступление вовсе, а на Едом сам Господь простер сапог Свой и отдал его в рабство. На это Иоаким мягко заметил:

— Брат мой, хорошо, что никто не пошел против «него». Это было бы ребячеством. Наш высокоумный учитель Гиллель предупреждает нас, что надо различать частные и общие заветы Господа. Частные заветы были даны нашим предкам, чтоб они не боялись грабить тех, кто ограбил и обратил в рабство их самих. И разве сегодня толковать их как общий завет преследовать и грабить египтян не кажется тебе чудовищным? Да и слова о Едоме постыдно вырваны из текста. То, что Господь много столетий назад воспылал гневом на Едом, сегодня не дает права грабить дома едомитян. Ладно. А насчет указа мы еще посмотрим, возымеет ли он то действие, на которое «он» рассчитывает. Мне тоже не нравятся подобные нововведения. Пусть уж лучше побили бы мошенников за нарушение субботы камнями, потому что вламываться в запертый дом, несомненно, все равно, что драться, а драться запрещено в святой день. Выселять же их из страны за воровство недопустимо.

— Однако, брат Иоаким, почему ты называешь его едомитянином? Ведь ты знаешь не хуже меня, что, хотя он родился в Едоме, он не более потомок Исава, чем я.

— Я назвал его едомитянином, чтобы не произносить всуе более достойное имя. Да, я знаю, его деда ребенком увезли разбойники-едомитяне, грабившие филистимлян в Аскалоне. Он был сыном священнослужителя какого-то местного Бога-Солнца, а так как его отец не мог заплатить огромный выкуп, то ребенок вырос у едомитян. Будь он простым филистимлянином, разве едомитяне запросили бы за него большой выкуп? Почему он был обласкан царем Александром Яннаем из рода Маккавеев? Отец мальчика был Рабом Бога, что у филистимлян обыкновенно значило — захваченный в плен или бежавший священнослужитель. Ты точно знаешь, что он был филистимлянином? Николай Дамасский пишет, что «его» предки возвратились из Нави лона с Езрой и они были халевитами из Вифлеема.

— Николай Дамасский — лжец!

— Николай известен как его советник и заступник и, конечно, бессовестно лжет в толкованиях, но я что-то не помню, чтобы он искажал факты. Да и почему бы ому не быть халевитом из Вифлеема, а его предкам — служителями Ненавистного во времена нашего позора? Когда началось восстание Маккавеев, священнослужители убежали, унося с собой своих идолов, к филистимлянам, и там их с радостью встретили братья но вере.

Клеопа недоверчиво хмыкнул.

— Если все так, царь Александр Яннай в недобрый час завел дружбу с дедом того, кто одного за другим уничтожил всех мужчин из рода Маккавеев.

Они помолчали, размышляя о делах минувших, а немного погодя Клеопа сказал, вспоминая казнь Мари-амны, жены Ирода, из рода Маккавеев:

— Я видел, как казнили его любимую жену. Красоту ее не описать словами. Это был последний прекрасный цветок героического рода. Роза Сарона — вдовица по сравнению с ней. И все же какой-то червь точил ее красоту. Даже ее собственная мать, осужденная с нею вместе, осыпала ее упреками за своенравие, навлекшее на них беду. Многие думали, что Александра желает всего-навсего спасти свою жизнь за счет бесчестия дочери, но, увы, ее слова показались мне правдивыми! Слишком смело глядела Мариамна, чтобы быть невинной. Ах, Иоаким, измена — это грех, который нельзя ни простить, ни забыть. Конечно, муж Мариам-ны виновен в смерти ее отца, брата, дяди и почтенного хворого деда. «Он» дважды отдавал приказание, когда отправлялся в опасные странствия, убить ее, если не вернется, и все-таки будем к нему справедливы. Он ни разу не повысил на нее голос, ни разу не ударил ее, и она должна была исполнить свой долг по отношению к нему как к своему мужу и отцу своих детей. Жена должна быть послушна мужу и верна его постели, как бы он себя ни вел. Потому что она всего лишь женщина, хотя и лучшая из женщин, а он мужчина, хотя и худший из мужчин.

— Закон жесток и налагает страшную ответственность на отца, выбирающего мужа для своей дочери, поэтому я рад, что избавлен от такой ответственности в отношении Мариам, Первосвященник Симон сам изберет для нее мужа.

— Несмотря на все его грехи, Симон честен с Господом и людьми, и ты можешь спать спокойно. Выбранный им жених тебя не опозорит. Но мы говорили о неверности Мариамны.

— Некоторые уверены, что едомитянин так сильно ее любил, что не мог представить ее в объятиях другого даже после своей смерти, потому-де он приказывал убить ее. Они вспоминают, как он буйствовал от горя после ее смерти, даже рассказывают, будто он сам умащал ее тело мирром для своих некрофильских желаний. Однако они забывают, что он точно так же буйствовал, когда ее брат будто случайно утонул в Иерихоне, но нам-то известно, что он утонул по «его» приказанию. «Ему» надо было умиротворить дух мертвой и избежать всеобщего осуждения. Он никогда не любил ее и женился по расчету, зная, как почитаемы Маккавеи среди народа Израиля. А потом он одного за другим убил их всех и последней ее. Убил без всякой жалости, как, попомни мои слова, он убьет прекрасных сыновей, которых она родила ему и которых он вроде бы очень любит.

— Я запомню твои слова, — сказал Клеопа, — но не могу поверить, что даже такой зверь может убить собственных сыновей только потому, что их мать из рода Маккавеев. И потом, если он ее не любил, зачем ему нужно было приказывать убить ее после своей смерти?

— Наверно, он боялся, что она может выйти замуж за его врага и основать новую династию. Ему было невыносимо думать, что не его наследники будут царить в Израиле, по крайней мере, не будут царить столько же, сколько царили наследники Давидовы.

— А почему ты считаешь, будто он убьет сыновей Мариамны? Разве у него есть основания сомневаться в своем отцовстве? Ведь они на него похожи.

— Они «ему» не нужны. «Ему» ненавистно представлять, как мы между собой говорим: «По крайней мере, с одной стороны у этих детей добрые предки». К тому же у «него» есть еще сыновья. Вспомни хотя бы старшего, Антипатра, которого все считают будущим царем. Это ради него Мариамна должна была умереть и умерла, и ради него умрут в свой черед ее сыновья. 11» стоит забывать о его правах. Ирод может даже последовать египетскому обычаю и в один прекрасный день сделать его соправителем.

— Совсем о нем забыл. А что он собой представляет?

— Я многих расспрашивал, и никто не сказал о нем пи одного дурного слова. Его считают усердным в учении и великодушным, не властолюбивым и добрым, он иовремя платит долги, законопослушен и к тому же отличный охотник на страусов, антилоп и диких быков. Тем не менее, пусть это даже правда, он все равно сын своего отца, и, что бы мне ни говорили, он может стать таким же лживым, как любой другой, носящий сандалии. Однако я умолчу о самых страшных моих предположениях, пока планы его отца окончательно не созрели. Но если ты услышишь о смерти сыновей Мариамны, приходи, и я еще что-нибудь предскажу. 11ет, все-таки я дам тебе ключ к моим страхам. Ты помнишь историю золотого идола Доры?

Клеопа улыбнулся. Этот трофей царь Александр Яннай захватил у едомитян. Маску онагра — дикого осла — из чистого золота, с красными каменьями на месте глаз и зубами из слоновой кости. Считалось, что маску отлили египетские мастера. Александр Яннай отобрал ее у едомитян в Доре, или Адораиме, что недалеко от Хеврона, потому что едомитяне опять завоевали древнюю землю Южной Иудеи, пока иудеи были в рабстве. Они очень дорожили этой маской, которую называли Маской Нимрода, и, когда ее с триумфом доставили в Иерусалим, едомитянин по имени Забид, сделав вид, что изменяет своей родине, сказал Александру Яннаю:

— Ты знаешь, как тебе повезло? С помощью этой маски ты можешь одолеть Кози, прозванного Нимро-дом, ненавистного бога Доры, и изгнать его с наших земель.

Александр, который был первосвященником, а не только царем, спросил его:

— О чем ты говоришь? И Забид ответил ему:

— Золотого бога можно с помощью колдовства заманить на гору.

— Это запрещено Законом.

— Я сделаю это, не нарушив Закон. Александр согласился на то, чтобы Забид, покинув пределы Храма, в Долине Иевуситов, или так называемой Долине Торговцев Сыром, сотворил заклинания. Забид снял маску с Золотых Ворот, к которым она была прибита, завернул ее в темную материю и положил на верх стены, предупредив всех, кто наблюдал за ним:

— Если вам дорога жизнь, держитесь подальше от проклятого трофея.

Потом он оделся во все белое и сошел совсем один в долину. На голову он водрузил круглую деревянную подставку, на которой укрепил пятнадцать зажженных свечей, укрыв их под разноцветными стеклянными колпаками, и еще пять по кругу внутри. Потом он начал медленный танец и как бы чертил на земле разные геометрические фигуры. Он славил имя Иеговы и призывал бога Доры как можно скорее явиться в Иерусалим, чтобы отдать себя во власть Богу Израиля. С городской стены и со склона горы за ним наблюдало множество евреев, но им было запрещено подходить к нему и поднимать шум, который мешал бы творить заклятия. Ночь стояла безлунная, и мерцавшие огни, то спиралью взмывавшие вверх, то чертившие овал или восьмерку, завораживали зрителей. Неожиданно Забид завопил в ужасе, потом погасли свечи и леденящий душу вой огласил окрестности.

Никто не понял, что случилось. Одни говорили, будто Забид не сумел исполнить задуманное и был поражен Иеговой за свою самонадеянность. Другие — будто он одержал победу и то, что они слышали, было предсмертным криком ненавистного бога Доры. Однако ни один человек не осмелился сойти до утра в долину. А утром там нашли подставку со свечами, аккуратно сложенные белые одежды Забида — и все. Когда же слуга царя развернул материю на стене, чтобы взять маску и прибить ее на прежнее место, то увидел ком красной глины, так сказать, знак едомитянина. Маска исчезла навсегда.

— Бессовестный мошенник, — возмутился Клео-па. — Однако почему это я должен горевать об исчезновении золотого осла?

— Не сомневаюсь, — медленно проговорил Иоаким, — что едомитянин заполучил реликвию дома Забида, взяв в жены Дориду из Доры, и теперь пытается творить зло именем Нимрода. Ты ошибаешься, называя маску головой осла. На осла навьючивай сколько хочешь и бей его, пока сам не свалишься, но будешь дураком из дураков или Самсоном, если посмеешь поступить так с онагром. Онагры убивают людей, что давно известно из цирковых представлений, когда пленников, взятых в бою, принуждают там якобы охотиться на диких зверей. Они быстры, как ласточки, хитры, как мангусты, и безжалостны, как арабские головорезы.

— Кто такой Нимрод? Тот Нимрод, о котором я читал, был сыном Хуса, и он умер две тысячи лет назад.

— Не хочу пачкать свой язык, рассказывая тебе, кем его считают едомитяне. Однако будь уверен, у него есть власть и с ним приходится считаться. Ты, по крайней мере, помнишь, что это Нимрод, владыка трехсот шестидесяти пяти воинов, преследовал Авраама за то, что тот не простерся ниц и не воздал почести лживым богам? Боюсь, «он» будет преследовать Израиль по той же самой причине и именем Нимрода.

— Господи, сохрани! — вскричал в страхе Клеопа.

Привезя своих сыновей от Мариамны в Рим, где их поселили во дворце императора Августа, Ирод необыкновенно щедро снабдил их деньгами и подобрал им прямодушных и благочестивых, но немужественных и нестрогих наставников из евреев. Вероятно, втайне ему действительно хотелось, чтобы мальчики научились у римлян распутству и расточительности и погубили себя, презрев закон Израиля, поэтому, когда через несколько лет ему донесли о том, что они стали образцовыми римлянами, он призвал их в Иерусалим и заставил неукоснительно соблюдать все обычаи. Одного из них он женил на дочери своей сестры Саломеи, а другого на дочери Архелая, царька Каппадокии. Оба царевича не любили своих жен и откровенно смеялись над дотошным изучением Священных Книг, над мрачными и скучными обрядами, докучливыми обязанностями, ограничениями в еде, питье и любви, а также над субботним ничегонеделанием. Хитрый Ирод подстроил так, что им стали известны дворцовые сплетни, которые до тех пор держались от них втайне, и они возненавидели его как убийцу своей матери и других своих родичей. Старшему сказали, что жены отца носят красивые платья и украшения, принадлежавшие раньше его матери, а теперь, значит, принадлежащие ему. Младшему, Аристобулу, внушили, что для него оскорбителен брак с дочерью Саломеи, ибо по навету Саломеи казнили его мать. А Ирод продолжал играть роль снисходительного отца, делая вид, что ничего не видит и не слышит, пока они совсем не осмелели и не стали время от времени намекать на мщение.

Примерно в это время Ирод уехал из Иерусалима в Малую Азию, потому что его старый друг Агриппа, победитель при Акции и самый могущественный человек в Римской империи после Августа, собирался отказаться от командования восточными армиями. Ирод попросил Агриппу восстановить в ионийских городах привилегии еврейских торговцев, которых они были лишены греческими властями, и в первую очередь — право поклоняться богам, как повелевают древние обычаи, право посылать подарки Храму и право не нести воинскую повинность. Агриппа искренне поблагодарил Ирода за то, что он откровенно выложил ему свои обиды, утвердил привилегии торговцев и отправил в Рим неодобрительный отчет о нетерпимости и жестокости греков. Ирод возвратился в Иерусалим с добрыми вестями и отменил четвертую часть годовых податей, после чего все уважаемые в городе евреи пожелали ему всевозможных радостей и единственный раз не кривили душой.

Зато Аристобул и Александр за это время накопили еще больше обид. Они уже открыто говорили о поездке в Рим и о своем желании предстать перед императором и обвинить Ирода в лжесвидетельстве с целью погубить их невинную мать, громко называя человека, который-де поможет им добиться справедливости, Архелая Каппадокийского. А так как постепенно они перестали вообще чего-либо стесняться, то вряд ли можно строго судить Ирода за благорасположение к старшему сыну Антипатру. Младших же он предупредил, что, если они не опомнятся, он лишит их наследства. До этого Антипатру разрешалось быть в Иерусалиме только во время праздников, что полагалось делать каждому еврею, живущему в пределах недели езды до Иерусалима, и его переезд во дворец только еще больше озлобил обоих братьев, привыкших безнаказанно его обижать. Терпение, с каким Ан-типатр сносил обиды, заслужило одобрение Ирода, которое он высказал публично. Антипатр был уже взрослым человеком с добрым нравом и устоявшимися привычками, но так как он вырос в александрийской колонии евреев, то не блистал ни в греческом, ни в латыни. Как-то раз за обедом Александр посмеялся над ио провинциальным невежеством, и Ирод благородно иаялся сие исправить, тотчас отправив Антипатра в I им для завершения образования, чтобы, вернувшись он мог заслужить уважение Александра.

Антипатр поехал в Рим под покровительство Аг-риппы и произвел столь же благоприятное впечатление на императорскую семью, сколь его братья — неблагоприятное. Когда-то отцу Ирода было жаловано римское гражданство, и Антипатр, следовательно, был гражданином Рима в третьем поколении, поэтому Август назначил его командовать союзным кавалерийским полком. Это не было синекурой, и Антипатру удалось вскоре зарекомендовать себя энергичным и способным офицером. Когда весть о его успехе достигла Иерусалима, Александр вышел из себя от ревности и не смог скрыть ярость в присутствии Саломеи, которая не замедлила донести его слова до ушей Ирода И он сурово выговорил за это Александру. Сказал, что недоволен им и Аристобулом, что уже проявил по отношению к ним достаточную терпимость, помня об их родственниках с материнской стороны, что, если они немедля не изменят своего образа жизни, он будет вынужден переписать завещание в пользу старшего сына.

Александр купил яд, намереваясь, насколько известно, отравить Ирода прежде, чем тот успеет исполнить свою угрозу. Может, и так. Однако бдительные шпионы выкрали у него яд, и Ирод повез обоих сыновей, а также свидетелей их заговора в Рим.

Дело братьев было яснее ясного, и Август, обязанный Ироду миром на Ближнем Востоке, наверняка приговорил бы обоих к смертной казни, если бы не его сестра Октавия, вдова Марка Антония, подружившаяся с братьями во время их первого пребывания в Риме и умолявшая императора сохранить им жизнь и 1'сли бы не поддержавшие ее некоторые влиятельные сенаторы, получившие от Архелая Каппадокийского письма с просьбой принять ее сторону.

Август решил, что доказательств недостаточно и так ответил Ироду:

— Отравители действуют втайне. Они, мой милый И род, не сообщают о своих намерениях, подобно твоим сыновьям. Мне кажется, Александр и Аристобул вели себя как шкодливые мальчишки, а не матерые пре ступники. Они ревнуют к тем почестям, которые их старший брат заслужил своим благоразумием. Кстати, неплохо, если б они узнали, что он, вместе с моей милой Октавией, тоже просил меня о снисхождении. Ан-типатр им верный друг, каким и должен быть старший брат, и я надеюсь, что благодарность и любовь возобладают над недостойной ревностью. Как мне найти в моем сердце решимость осудить их, если я сам знаю, что такое домашние неурядицы и к тому же немало повидал в своей жизни порочных юношей, со временем раскаявшихся и исправившихся.

Когда братья перестали бояться за свою жизнь, они вдруг ощутили себя оскорбленными пережитым унижением и только раздражались, выслушивая поздравления Антипатра. Воистину, у него было слишком доброе сердце, чтобы ценою смерти родных братьев желать себе трона, а они судили его по своей мерке и считали лицемером, который молил о снисхождении к ним, только чтобы никто не подумал, будто он заинтересован в их смерти.

Все вместе они отплыли в Иудею, и там Ирод пригласил во дворец всех известных евреев, дабы сообщить им о том, что произошло. Смутив присутствовавшего при этом Антипатра, он сказал:

— Император милостиво разрешил мне назвать преемника, и я был бы счастлив назвать рожденных несчастной Мариамной сыновей Александра и Ари-стобула, ибо в их жилах течет царская кровь Маккавеев, завоевавших свободу для Израиля, которую я с Божьей помощью сохранил для вас и ваших детей, несмотря на все опасности. Увы, они недостойны стать правителями Израиля, и, если говорить по совести, я умер бы в печали, оставь я в силе прежнее завещание, потому что все мои усилия очень скоро пошли бы насмарку. Царевичи не понимают, что следует беспрекословно подчиняться Закону. То, что непростительно для обыкновенного человека, в пятьдесят раз непростительнее для царя, ибо он должен вести за собой народ. Я решил назначить наследником благородного и благочестивого Антипатра, а его наследниками, в случае его смерти, даже если у него будут дети, Александра и Аристобула, коли вы сочтете их достойными трона. Любой из вас, кто не согласен с моим решением, пусть сейчас открыто объявит об этом, прежде чем будет подписано и запечатано новое завещание.

Никто не осмелился возразить царю. К тому же Ан-типатр в любом случае имел больше прав стать наследником престола как старший сын царя.

Антипатр встал со своего места и коротко поблагодарил отца за доброту. Он сказал, что постарается не обмануть его надежд, но верит, так он сказал, что еще много лет в Иерусалиме не будет другого царя. И закончил свою речь:

— Отец, если мои братья послушанием завоюют твое благорасположение, а я знаю, что в душе они гораздо лучше, чем ты думаешь, и если ты сочтешь их достойными трона предков, я не буду обижен. Наоборот, я буду счастлив их счастьем, потому что мы сыновья одного отца и крепко связаны друг с другом обязательствами любви. У меня есть к тебе только одна просьба, за которую меня никто не осудит, ибо Господь повелевает чтить мать так же, как отца. Я прошу тебя, верни свою милость моей матери Дориде, ибо ты отослал ее от себя безвинную, когда взял в жены Мариам-ну. Долгие годы, лишенная твоей защиты и заботы, она безропотно хранила верность тебе.

Ирод с радостью исполнил его просьбу и тотчас, подписав без промедления соответствующий указ, восстановил Дориду в прежних правах.

Неожиданно для себя Александр и Аристобул обрели в качестве союзницы Саломею, которая влюбилась в аравийского царька Силлея. Однако Ирод запретил ей даже думать о замужестве, пока Силлей не сделает обрезание, а тот отговаривался тем, что его подданные побьют его камнями, и просил об исключении, не понимая, что Ирод не мог позволить себе, не ослабив своего положения среди евреев, отдать сестру в жены необрезанному язычнику и предпочел выбрать вражду с Саломеей и Силлеем. Саломея пришла в ярость. Не стоит рассказывать теперь обо всех перипетиях последовавших затем заговоров и контрзаговоров. В большинство из них были втянуты жены Ирода, однако в конце концов Саломее все же удалось, воспользовавшись помощью своего возлюбленного Силлея и влиятельных ионийских греков, которых Ирод обидел в споре с еврейскими торговцами, доставить брату кое-какие неприятности в Риме.

Ирод в гневе послал карательную экспедицию в Аравию, где Силлей, задолжавший ему много денег, приютил разбойничьи банды и снабжал их оружием и лошадьми для набегов на пограничные деревни. Поход оказался удачным, разбойники были пойманы, и долг Ироду возвращен. Двадцать пять аравийцев расстались с жизнью, а Силлей помчался в Рим жаловаться Августу, будто Ирод желает захватить всю Аравию.

— От его руки уже пали две с половиной тысячи наших уважаемых подданных, — плакался Силлей. — И мы лишились неисчислимых богатств.

Каким-то образом ему удалось уговорить Августа, и тот отправил Ироду гневное послание: «Отныне мне не друг, а подданный». Без императорского позволения ни один царек не осмелился бы вести завоевательную войну против кого бы то ни было, но содержание письма стало известно, и все решили, что трон под Иродом зашатался. С помощью Саломеи Александр и Аристобул подкупили двух охранников Ирода и приказали им убить его, когда он будет охотиться в пустыне, подстроив все так, будто это несчастный случай. Они же заручились устным согласием саддукеев поддержать их претензии на трон, если вдруг произойдет несчастье, и договорились с начальником Александрийской крепости, что он предоставит им временное убежище, как только будет объявлено о смерти Ирода. Однако раскаявшаяся Саломея, осознавшая вдруг, как необдуманно она себя ведет и как мало истинной любви питает к ней Силлей, донесла Ироду о готовящемся покушении, уверив его, будто она все время действовала исключительно в его интересах, желая показать ему настоящее лицо его врагов, и если он поедет в Рим, ему не составит труда вновь добиться расположения императора. Она знала, что делала, ибо Ирод уже заручился благоволением близких к императору людей, намереваясь послать к Августу своих послов с обвинением против Силлея.

Ирод тотчас отплыл в Рим и без труда доказал Августу свою правоту, после чего Август щедро вознаградил его за свои сомнения и приказал судить Силлея за нарушение мира, заговор против Ирода и клятвопреступление. Законники Ирода попросили отложить суд, чтобы под стражей отвезти Силлея в Антиохию, резиденцию прокуратора Сирии Сатурнина, чтоб он решил, сполна ли возвращен Ироду аравийский долг. Август не возражал, и Силлея тотчас повезли в Антиохию.

Потом Ирод объявил о новом заговоре, на сей раз Александра и Аристобула, обвинив их в том, что это они придумали аравийскую интригу, и Август с готовностью дал Ироду разрешение казнить обоих как отцеубийц.

Тем временем Клеопа опять приехал в Кохбу и нашел Иоакима в поле за перевозкой снопов.

— Брат Иоаким, ты пригласил меня, и я приехал, — сказал Клеопа.

— Добро пожаловать, только я не приглашал тебя.

— Ты пригласил меня посетить твой дом, когда умрут «его» сыновья. Три дня назад их удавили в Самарии. Игра сыграна. Обвинителем был Николай Дамасский, Антипатра вызвали, чтобы свидетельствовать по делу убийц-охранников, от которых добился признаний. Что ты еще напророчишь?!

— Плохие новости.

— Они были плохими людьми, значит, новости хорошие.

— Нет, это плохие новости, потому что во сне я опять видел зажженные свечи Забида и слышал языческие песни в Храме. Я видел Святотатство. Колдовство и Идолопоклонство, трех отвратительных ведьм, веселящихся в Святилище и оскверняющих народ Израиля… Неужели Господь не защитит от врагов верный ему Израиль?

— Ты предвидел смерть Александра и Аристобула и возвышение Антипатра. Что теперь скажешь?

— Ответь мне только на один вопрос, и ты получишь ответ. Нет, я не буду загадывать загадку, подобно тем, которыми обменивались Соломон и Хирам Тирский в давние времена. Это очень простой вопрос. Почему Ирод был непомерно добр с жителями Родоса, когда они перестраивали храм Аполлона, их поганого Бога-Солнца, и с жителями Коса, где тоже служат Аполлону, и с финикиянами в Бейруте и в Тире, и в Сидоне, и со спартанцами, и с ликийцами, и с самосца-ми, и с мизийцами, словом, со всеми, кто поклоняется поганому, как бы его ни называли? Почему он щедрыми подарками вынудил эллинов сделать его постоянным Председателем Олимпийских игр?

— Я не знаю, почему, — ответил Клеопа. — И могу только осуждать его. Сказано: «Нет Бога, кроме Меня».

Глава пятая НАСЛЕДНИЦА МЕЛХОЛЫ

Поразив своего предшественника царя Антигона Маккавея, царь Р1род первым первосвященником избрал безвестного вавилонского еврея из дома Садока по имени Ананель, но вскоре сместил его ради брата Ма-риамны, семнадцатилетнего наследника Маккавеев. Однако неуместное ликование толпы, когда мальчик совершал богослужение во время праздника, послужило причиной его смерти. Как-то вечером его утопили в общественной бане в Иерихоне во время веселого соревнования в воде двух команд придворных Ирода, к которым он так неосторожно присоединился. Ананель опять стал первосвященником, но ненадолго. Еще несколько первосвященников сменилось, прежде чем был назначен Симон, сын Боефа, и Ирод наконец решил, что должность попала в надежные руки.

Симон родился в Александрии в семье левитов, но не первосвященников. Маленький, умный, скромный, он был самым способным из учеников Александрии, к тому же в некотором роде идеалистом, однако без религиозных предрассудков. Ирод сначала поручил ему проверить родословную одного из кандидатов, чья семья давно обосновалась в Армении, и Симон в своем нелицеприятном отчете честно рассказал о темных пятнах в происхождении нескольких членов Синедриона, родственников этого человека. Из них один или двое активно исследовали родословную Ирода, которую Симон услужливо взялся сделать куда более достойной, чем сам полагал. И Ирод, решив, что Симону не место в Александрии, прикинулся безумно влюбленным в его дочь.

— Но как мне взять ее в жены, — спросил он своего брата Ферору, — и не дать ее отцу приличное положение? Ведь другие жены сживут ее со света!

Итак, он назначил первосвященником Симона. Кстати, дочь Симона была достаточно красивой, чтобы весь мир поверил, будто отец обязан своим назначением ее замужеству, а не чему-то другому.

Симон стал преданным слугой Ирода, привязавшего его к себе крепкими узами благодарности, ибо всегда был с ним уважителен и щедр. Прозвище Канфаров его семья получила в честь жука-скарабея, который у египтян — символ бессмертия. Все его родичи, хоть и считались фарисеями, но столь пропитались греческой философией, что в Священном Писании евреев пидели лишь чудесную реликвию варварской эпохи. Правда, они безукоризненно блюли закон, но только дли того, чтобы напоминать непросвещенным: «Страх Божий есть начало мудрости», ибо считали, что даже пера варваров предпочтительнее атеистической анархии или борьбы соперничающих религий. Между собой они сожалели об устаревшем взгляде евреев на Иегову как на одинокое божество, не имеющее ничего общего с другими богами, требующее единства от своего народа и пробуждающее в чужеземцах зависть или презрение в зависимости от того, насколько хорошо или плохо у евреев шли дела.

Для Канфаров Иегова был всего-навсего одним из местных вариантов Зевса-Олимпийца, и они от всей души мечтали о том, чтобы черты, отличающие его от Зевса и от подобных ему богов Рима, Египта, Сирии, Персии и Индии, как-нибудь сгладились ради всеобщего мира. Их собственное представление о боге было столь грандиозным и абстрактным, что Иегова в сравнении с ним казался обыкновенным демоном. Евреи, считали они, должны найти общий язык со своими соседями-греками. Если бы греки не были столь ребячливы, смешливы и беспечны даже в солидном возрасте, а евреи столь серьезны, старообразны и благочестивы даже в ребяческом, как бы все могли быть счастливы! Молодежь должна наслаждаться жизнью и представлять своих богов и богинь высокими светлоликими мужчинами и женщинами, которые мучают людей и друг друга своими прихотями, потому что наделены сверхъестественной властью и простыми человеческими страстями. Однако, становясь старше и постепенно знакомясь с нравственным и историческим значением древних мифов, они должны в конце концов попять, что боги и богини — это всего лишь словесные образы, тогда как Бог — это то, что превосходит физическую природу, это вечная мудрость и ответ на все но. чникающие вопросы.

Они шли следом за Гиллелем, одним из двух сопредседателей Высшего суда и самым почитаемым теологом, рассматривая Священное Писание как двусмысленное, по их собственным словам, в котором ни один текст не имеет в виду то, что он, на первый взгляд, имеет в виду. Например, Гиллель широко утверждал, что старое правило «око за око, зуб за зуб» означает совсем не то, что означает с точки зрения варваров, то есть если человек выбил глаз своему соседу, даже случайно, он должен выбить глаз и себе, а если он выбил ему зубы, то он должен и себе сделать то же самое. Гиллель говорил: «Если человек теряет глаз и зуб, то он не восстановит их, хотя бы кто-нибудь другой потерял глаз или зуб. Бог в своей мудрости, скорее, предписывает возместить ему ущерб деньгами, вещами или землей».

Симон не во всем был согласен со своими родичами. Теоретически он допускал, что произведения Гомера или Гесиода, если рассматривать их как вдохновенные религиозные тексты, могут служить не хуже Моисеевых Заветов, потому что истинному философу все равно, на какой крюк вешать свой серый плащ. Однако он был убежден, что Священное Писание евреев, особенно в его пророческой части, имеет одно совершенное преимущество: оно живет верой в будущее, упорной верой в совершенствование человечества. Ни о какой другой национальной литературе нельзя сказать того же самого. Тут даже одиночество Иеговы ему в похвалу, потому что Его можно рассматривать как тип неповторимой Единственной Истины, тогда как все другие затемнены мелкими противоречиями. А евреи, что ж, они единственны в одном смысле: только этот народ во всем мире всегда живет с мыслью о Боге.

Ирод не был ни философом, ни поэтом. Он смеялся над поклонением Симона одновременно и Платону, и пророку Иезекиилю, потому что сам полагался только на грубую силу — силу, полученную благодаря захвату национальной святыни и возросшую, когда он заставил соседние народы служить богу, которого он, царь, сделал орудием своего величия. И еще в потаенном уголке его сердца жила вера в то, что, принося богатые дары Иегове, в один прекрасный день он вновь станет молодым и обретет таким образом бессмертие. Ирод был не из тех людей, которые отступают от дела, каким бы оно ни казалось невозможным или противоестественным, если оно могло прославить его имя так же, как имена Геракла, Озириса, Александра и других смертных правителей, ставших богами благодаря своим великим деяниям.

Симон даже представления не имел о том, как дал око простираются честолюбивые замыслы Ирода, но время от времени ощущал, как неукротимый дух, чуть отпущенный на свободу, смущает царя великим безбожием, однако ни разу не смутил настолько, чтобы побудить его удалиться на. покой. Чего же Ирод хочет? Неужели он воображает себя обещанным Мессией? К счастью, есть военная мощь Римской империи, которая надежно защищает его от опрометчивых военных действий и религиозных бунтов. Ирод спорит с книжниками во многих случаях, когда Закон можно толковать по-разному, но он даже речи не заводит о том, чтобы игнорировать Закон в целом. И как бы ни распирал его царский дух, он навсегда останется покорным слугой множество раз покоренного Иеговы, всегда будет знать свое место обыкновенного царька и подданного Римской империи, а потом, когда наступит час, он умрет, как умирает любой человек. Вряд ли Ирод считает, что благодаря своим добродетелям живым вознесется на небо, подобно Еноху и Илии. Увы, между мощью Римской империи и влиянием Моисеева Закона слишком мало места для воплощения в жизнь честолюбивых мечтаний.

После того как Антипатру было оказано предпочтение перед сыновьями Мариамны, Симон крепко с ним сдружился. В Александрии Антипатр учился у родственника Симона, но понимал Закон более прямолинейно, чем Канфары, и, хотя готов был воспринять даже самые вольные толкования Гиллеля, к греческой философии питал отвращение, видя в ней угрозу Святому Писанию. Волею отца он взял в жены дочь царя Антигона, которая скоро умерла, оставив ему двоих детей, мальчика и девочку. Мальчик, Антипатр-Млад-ший, учился в Египте, где жили Канфары, отличался тихим нравом и прилежанием. Девочка, Кипра, обрученная с сыном Аристобула, который потом прославился как Ирод Агриппа, была еще совсем крохой. Сам Антипатр, обрученный с юной дочерью Аристобула, жены не имел и чувствовал себя поэтому очень одиноким. Отец, правда, намекнул ему, что приглядел для него другую жену, а пока он-де может завести для развлечения любовницу, но совесть не позволяла Антипатру поступить таким образом. Он придерживался точки зрения фарисеев, что ложиться с женщиной не ради будущих детей противно Богу и история Онана тому подтверждение. К тому же он не желал иметь от еврейки или едомитянки незаконных детей, которые не будут допущены в общину Израилеву, но тот же Закон запрещал ему иметь любовные сношения с гречанками, финикиянками и прочими чужестранками.

Как-то весенним утром за несколько месяцев до казни братьев Антипатр посетил Симона в его роскошных Храмовых комнатах, выходящих окнами на царский двор.

— Ты расстроен, царевич, — сказал Симон, как только они остались вдвоем. — В последнее время ты постоянно расстроен. И это печалит меня.

Антипатр смочил губы предложенным ему вином, взял горсть миндаля и стал машинально разламывать орешки, выкладывая из них геометрические узоры на свободной части золотого подноса.

— Ты прав, Симон, я расстроен, — сказал он и вздохнул. — В Израиле быть царем, сыном царя или наследником царя нестерпимо, если подданные презирают тебя как выскочку. Нет, они исполняют приказания, которые я отдаю именем отца, но без всякой охоты, за исключением разве лишь совсем простых людей, а все остальные держатся со мной угрюмо. Вот и сейчас я шел по двору, а они словно хлестали меня по лицу своими глумливыми приветствиями. Знаю, они думают: «Какое право его отец имеет на престол, кроме того, что ему даровано нашими врагами, безбожными римлянами? Ни его отец, ни его мать не принадлежат к роду Маккавеев. Он сын безбожной едомитянки, внучатой племянницы проклятого Забида». Если я буду строг с ними, они возненавидят меня как тирана, если терпим — решат, что я слабоволен, и будут презирать меня. Я знаю, что плотью и кровью принадлежу к их племени, что Иерусалим — мой дом и самый прекрасный город на свете, поэтому я хочу спросить тебя: есть ли у меня надежда добиться любви и доверия моего народа?

Симон, вероятно, ждал этого вопроса, потому что не замедлил с ответом:

— Я скажу тебе, царевич. Царственность — в осознании своей царственности так же, как свобода — в осознании своей свободы. Осознай себя царем, и твое чело засияет царственным блеском. Уверь себя в том, что ты выскочка, и ты погубишь себя.

— Не очень-то утешительно, — заметил Антипатр. — Я не могу измениться от одного желания, чтоб моя мать принадлежала к дому Маккавеев.

Симон сухо рассмеялся:

— Царевич, да кто такие эти царственные Маккавеи? Их предки не более полутораста лет назад были деревенскими плотниками в Модине. Маккавеи, если тебе известно, означает «колотушка». Так прозвали Иуду, сына Матафия, который возглавил восстание. У его братьев тоже были прозвища, которые отец дал им в честь инструментов, лежавших в его сундуке. Например, Елеазара звали Аваран — «шило». Родословная Маккавеев, если заглянуть на два-три поколения дальше Матафия-плотника, дырява, как решето. Неизвестно даже, был ли он левитом. И уж точно, что он не из дома Аарона.

— Тем не менее, — сказал Антипатр, — своей смелостью и добродетелями Маккавеи добились царского титула.

— Твой отец тоже.

— И все же Храмовые сановники презрительно кличут его «Ирод Аскалонский» или «Раб Едомский» и отвергают как чужака и незаконного властителя. «Маккавеи, — говорят они, — освободили нас от чужеземного царя, а этот из Аскалона опять надел на нас ярмо».

— Разве твой отец, царевич, никогда не говорил тебе, что по рождению он в тысячу раз выше Маккавеев? Что ты прямой потомок Халева, сына Иефонии, который покорил Хеврон в дни Иисуса?

— Он говорил мне, что мы халевиты, но я принял это за его фантазию. Когда он плотно пообедает, у него появляются странные мысли.

— Это правда. И он узнал ее от меня. Дед твоего прадеда — халевит из Вифлеема, бежавший в Декадой, а твой прадед был увезен из Аскалона едомитяна-ми, которые почитали его как своего царя.

— Ты сказал это отцу, чтобы сделать ему приятное?

— Царевич, я лучше огорчу царя, чем поставлю под угрозу свою репутацию книжника.

— Я не обвиняю тебя во лжи. Просто я подумал, не пересказал ли ты старую легенду, не сверив ее с источниками.

— Это не в моих правилах.

— Прости меня!

— Прощаю. Однако прежде, чем ты последуешь моему совету, выкинь из головы то, что твой предок Халев был потомком Иуды, правнуком Иуды от незаконнорожденного Фареса. Халев был кенито. м из Хеврона, а в Хевроне в стародавние времена располагался центр Едома. Прочитай вторую главу Второй Книги царств. А самый достоверный миф, известный в Египте, говорит, что Хур, сын Халева, сына Хедрона Кене-зита, взял в жены Мириам, сестру Аарона, хотя не была она «ни красива, ни здорова» и вскоре умерла в пустыне, и он вместе с Моисеем воевал против Рефидима. Халев был одним из десяти избранников, посланных соглядатаями в Ханаан перед приходом Иисуса. Он прошел через Хеврон, тогда покорный Анакину, и посетил Махпел, где похоронен его предок Авраам. Там одна из служительниц вдохнула в него силы, разъяснив ему пророчество вещей челюсти Ав-раамовой. Когда же начался поход, он покорил Хеврон, изгнал оттуда великанов и взял в жены Азуву Иери-оф, «одинокую женщину, живущую в шатре». А потом взял в жены еще Ефрафу из Вифлеема.

— Что ты об этом скажешь? — спросил его Анти-патр.

— Скажу, что халевиты — это кениты из Едома, а кенизиты — ветвь дома кенитов, которая в самом начале владела Хевроном, а потом, изгнанная оттуда племенем рослых северян, нашла убежище у мидиа-нитов, на границе Синайской пустыни. Они тоже поклонялись богине Мириам, известной еще как Раав, Богиня Моря. Ее знак — алое платье. Когда же из Египта пришли сыны Израилевы, ведомые Моисеем, халевиты, вступили с ними в союз и потом вместе с ними покорили Ханаан, а мидианиты не пошли в поход, и союз с ними был расторгнут. Произведя необходимую разведку, халевиты вновь завоевали Хеврон и вновь взяли в жены служительниц святыни Авраамовой, которую великаны разорили во время поспешного бегства. Постепенно они расширили границы своего влияния на несколько миль к северу до Ефрафы, что недалеко от Вифлеема. Вряд ли ты будешь оспаривать мою правоту. — Но на этом Симон не остановился. — Халевиты из Ефрафы позднее были поглощены своими союзниками вениамитами, халевиты из Хеврона — иудеями, а через пару столетий Хеврон был присоединен к Иудейскому царству Давидом Халевитом, который вел свой род от Хура. Родословную подправили так, чтобы Халев стал потомком Иуды, а благодаря позднейшим вставкам Кеназ, давший свое имя кенезитам, стал зачем-то считаться сыном Халева. Однако халевиты все еще упорно числят себя кенезитами, то есть детьми Едома. Неприязненное отношение иудеев к истории этого рода выражено историографом в именах детей Халева от Азувы Иериоф: Выскочка, Падение и Разрушение. Ясно, что они противостояли всем попыткам вынудить у них согласие на изменения в Иудейской Вере, а так как они жили в шатрах, то сумели ускользнуть от вавилонян, сбежав в Едом, откуда вскоре возвратились в сопровождении вооруженных едомитян. Более того, мужчины одного из их кланов, салманиты, отправились дальше — освобождать Ефрафу. Вождь салманитов взял в жены священнос-лужительницу из Вифлеема, и ты, царевич, ведешь свой род от старшей ветви дома этого вождя.

Антипатр взял еще горсть миндаля и принялся раскладывать его в виде пятиконечных звезд.

— Я не могу опровергнуть твои слова, — медленно, как бы с трудом, проговорил он. — Но мне неприятно думать, будто в Святое Писание были внесены поправки.

— Разве не лучше поверить в это, чем покориться исторической несправедливости? Ладно. Я все рассказал царю и доказал каждое слово разысканиями в Ас-калоне, Доре, Хевроне, Вифлееме и генеалогическими документами, предоставленными мне книжниками из Вавилона, Петры и Дамаска, однако мне не удается убедить в своей правоте фарисеев. Слишком они настроены против Ирода. Есть еще один очень важный исторический момент, о котором я ни разу не говорил с твоим отцом, но, может, соберусь…

— Ты хочешь сказать, что расскажешь мне?

— Только если ты сохранишь наш разговор в тайне. Ни одна душа не должна ничего знать, пока твой отец жив.

— Ты разжигаешь мое любопытство. Но почему ты хочешь рассказать мне то, что скрываешь от отца?

— Потому что твой отец, кажется, совершенно удовлетворен своим правом на царство, а если он узнает то, что ведомо мне, он может забеспокоиться и совершить что-нибудь очень опасное.

— Тогда надо ли мне слушать тебя? Или я меньше способен погубить себя, чем он?

— Как хочешь. Но ты ведь не успокоишься, пока не узнаешь все о своих правах?

Антипатр вспыхнул.

— Симон, — сказал он, — как друг моего отца ты не должен ставить передо мной столь неприятную задачу. Я не желаю знать государственных секретов, о которых не могу рассказать отцу.

И он ушел.

Симон вернулся к столу из лимонного, дерева и вгляделся в переплетенные треугольники и звезды, выложенные Антипатром из миндальных орешков. Потом он торопливо разворошил узор, чтобы слуги не приняли его за магические знаки.

— Неужели он доложит царю о нашем разговоре? — еле слышно пробормотал он. — Нет, Господи, не дай ему. Он заглотнул крючок. Я уверен. Пожалуйста, Господи, помоги мне!

Через два дня осунувшийся и злой Антипатр вновь пришел к Симону.

— Симон, я дам клятву, что буду хранить твою тайну, потому что не могу забыть ни одного твоего слова. Я не сплю ночами.

На это Симон ответил ему:

— Царевич, это моя ошибка. Надо было мне сдержаться. К тому же мне не нужна твоя клятва, достаточно твоего слова.

И он поведал Антипатру самую невероятную историю. В стародавние времена-де израильский вождь или царь получали власть из рук женщины, то есть беря в жены наследную владетельницу земли: Адам — Еву, Авраам — Сарру, Агарь и Кетуру, Исаак — Ревекку, Иаков — Асенаф, Халев — Ефрафу и Азуву, Хур — Мириам, Давид — Авихаиль из Сармела и Мелхолу из Хеврона. Все прочие цари из рода Давидова брали в жены наследниц Мелхолы. Еще он сказал Антипатру, что, перестав царствовать, дочери Мелхолы вошли в дом Илии, старшей ветви священнослужителей, что ведут род от Аарона и называют себя наследниками Давида, или царскими наследниками.

Свою речь он заключил торжественно:

— Царевич, я скрыл от твоего отца Ирода, что ни один царь не имеет права на престол Израиля, если он не халевит и не женат на наследнице Мелхолы, к тому же она должна быть младшей дочерью, обязательно младшей, а не старшей.

Сначала Антипатр недоверчиво отнесся к словам Симона.

— Ни в Святом Писании, ни в комментариях нет ни слова об этом, — возразил он.

— Но не для тех, кто умеет читать между строк.

— Все это мне кажется странным и неправдоподобным.

— Разве тебе не известно, что в Египте, например, фараон всегда берет в жены сестру.

— Я как-то никогда не интересовался этим.

— Там право на владение землей передается от матери к дочери. То же самое на Крите и на Кипре, и в Греции. Да и в Риме было так при царях.

— Мне ничего неизвестно о Крите, Кипре и Древней Греции, но в Риме точно ничего подобного не было, если верить школьной истории.

— Школьная история существует для прославления современных институтов власти и уничтожения памяти о прежних. Ладно, я дам тебе доказательства. Помнишь, как изгнали Тарквиния и Луций Брут установил Римскую республику? Наверно, твой учитель, когда ты изучал латинскую риторику, давал тебе задание составить на этот случай речь?

— Да, как всем ученикам. Постой! Тарквинию Первому наследовал, насколько я помню, некий Туллий, который женился на одной из его дочерей, хотя у Тарквиния был взрослый сын Тарквиний Гордый…

— Почему же Тарквиний Гордый не наследовал своему отцу Тарквинию Первому? Почему ни один царь в Риме не наследовал своему отцу? Да потому, что титул наследовали по материнской, а не по отцовской линии. Царем становился тот, кто женился на младшей дочери царствующего монарха, так как женитьба на сестре, разрешенная в Египте, считалась противозаконной в Риме. Царский сын. обычно брал в жены чужеземную царевну и покидал родную страну. То, что случилось с Тарквинием Гордым, редкость. Он честно унаследовал престол, взяв в жены Туллию, дочь Туллия.

— Историки говорят, что Тарквиний Гордый считал Туллия узурпатором.

— Естественно. И в том, что Тарквиний Гордый убил Туллия с помощью Туллии, тоже нет ничего необыкновенного. Наоборот, все тогдашние цари, состарившись, ждали смерти от руки зятя. Только по несчастливой случайности Туллия запачкалась кровью отца и была вынуждена покинуть царский двор. Таким образом, Тарквиний тоже потерял право на престол, ради которого на сей раз должен был взять в жены другую дочь — наследницу Лукрецию, жену его двоюродного брата Коллатина, племянника царя Нумы по женской линии. Вовсе не красота Лукреции, а ее право на престол привлекло Тарквиния, потому что, не считая его сестры Тарквинии, которая была матерью Лу-ция Брута и уже вышла из возраста деторождения, и лишенной прав Туллии, Лукреция была единственной наследницей старинного царского дома Карменты. Тарквинии притащил Лукрецию к себе и вынудил стать его женой, но она покончила с собой, чтобы досадить ему. Таким образом, и Тарквинии, и Коллатин лишились права на престол, и монархия перестала существовать, потому что у Тарквиния не было дочерей, а у Брута и Коллатина — сестер. Разъяренный народ изгнал Тарквиния, и Брут с Коллатином стали соправителями в Риме, Брут — как сын Тарквинии, а Коллатин — как сын Эгерии, ведущей род от сестры царя Нумы, тоже Эгерии. Однако они не могли назвать себя царями, потому что не имели женского права на престол, вот они и назвали себя Консулами, то есть советниками. Лукреция убила не только себя. Покончив самоубийством, она убила Карменту.

— Карменту?

— Богиню Аркадии, которую царь Эвандр привез в Италию еще до Троянской войны. В Аркадию она пришла из Библа, что в Финикии. Под «богиней» я, конечно же, разумею священнослужительницу, которая воплощает в себе божество точно так же, как Мириам (или Раав) воплощалась в женской линии Мелхолы.

— Я понял тебя, — сказал Антипатр. — Но прежде чем я проверю твою теорию еврейской историей, должен тебе сказать, что, согласно Книге царств, дом Илии никогда не претендовал на старшинство среди наследников Аарона. К тому же разве не лежит на нем проклятие Господа со дней самого Илии?

— Это проклятие — вставка того времени, когда шесть веков назад правил царь Иосия. Авиафар, сын Илии и первосвященник царя Давида, остался после смерти царя верным его наследнику Адонии, которого Соломон сместил с помощью первосвященника Садо-ка. И точно так же с помощью Соломона Садок сместил Авиафара, которого вынудили оставить первосвященство. С тех пор садокиты считают себя законными первосвященниками.

— Но не будешь же ты отрицать, что именно Садок недет род от Елеазара, старшего сына Аарона, а Авиафар — от младшего брата Елеазара, Ифамара? Я только вчера перечитал Книгу царств.

— Буду, потому что это еще одна вставка и того же времени. В Первой Книге царств говорится, что Илия, отец Авиафара, происходит из первого дома первосвященников, а во Второй Книге царств сказано, что Садок к этому дому не принадлежит. Другими словами, Садок, как и Соломон, был узурпатором, и его потомки подделали родословную. Нужно было найти весомую причину для того, чтобы отнять у Авиафара первосвященство, и ее нашли в виде притчи о некоем Божьем человеке, который предсказал, что дом Илии перестанет быть домом первосвященников в наказание за снисходительность Илии к его порочным сыновьям, и все они будут нищими. Но садокиты сглупили, ибо подошли к делу только с одной стороны: или Садок старше Авиафара, или Авиафар старше, но тогда он теряет все из-за давнего проклятья. Они не могут себе представить, что Авиафар младше и теряет свои права, потому что владеет ими как старший. Я утверждаю, что царь Иосия потрудился над древними текстами через четыреста лет после смерти царя Соломона, когда с помощью садокитов вычеркнул потомков Авиафара из списка священнослужителей. Мне жаль, что в Писании есть неточности, но мне еще больше жаль, что там можно найти прямую ложь. Разве не разумнее поверить в это, чем оглуплять себя логическими нелепостями?

Но Антипатра не так легко было убедить.

— Может быть, ты и прав насчет Рима, а также всех прочих западных городов, но ты еще не доказал на Писании, что материнское право существовало во времена Авраама, не говоря уж о временах Саула и Давида.

— Нет ничего проще, — сказал Симон. — Найди соответствующий текст в двенадцатой главе Книги Бытия. Авраам, когда был в Египте, отдал свою жену Сарру в жены фараону, который, как я понимаю, на самом деле был пеласгийским царем Фароса, называемый греками Протеем. Однако Сарра, хотя и была дочерью Теры, отца Авраама, не считалась его сестрой, потому что была дочерью другой матери. Иначе говоря, в Авраамовы времена наследников считали на манер эгейцев по материнской линии, а не по отцовской. Кстати, у женщины могло быть много мужей. Жена Исаака Ревекка была также женой царя Герары. А если ты сомневаешься в том, что Иуда поглотил Халева, ты найдешь рассказ об этом там, где говорится о насилии Иуды над Фамарью после смерти его порочного сына Ера (значит, халевитов), ибо Фамарь, пальма, — еще одно имя давней богини Хеврона. То, что Фамарь и Раав — одна и та же богиня, сказано в тридцать четвертой главе Книги Бытия, где она под видом наложницы рожает Иуде близнецов и повязывает алую нить Раав на запястье Зары, выжитого его братом и незаконным сыном Фаресом, которого потомки Иуды несправедливо возвели в прадеды Халева, чтобы подтвердить его недостойное происхождение. Но Зара — едомитянин, основатель клана, известного своими мудрецами, поэтому его брат-близнец Фарес — тоже едомитянин. Более того, о том, что Давид царствовал над Израилем по праву женитьбы на наследнице двенадцати колен (кроме колена Левиина), ясно сказано в истории о Верзеллии. Северные племена жалели о том, что он не осенял своим царским величием все племена одно за другим, а поставил над ними Иуду и зажился в Иерусалиме, решительно отказав десяти северным наследницам и предпочтя им наследницу Иуды, скорее всего Эглу, младшую дочь Мелхолы. Антипатр вздохнул.

— Ладно, — сказал он, — надеюсь, я правильно тебя понял. Мой отец, как ты говоришь, ведет свой род от Халева-кенита, в каком-то смысле едомитянина, чьи сыновья были преданы Иуде, а один из них — Салман — стал владельцем Вифлеема. Спустя несколько столетий главу этого дома Маккавеи изгнали из Вифлеема, по-видимому за его идолопоклонство, и он бежал в Аскалон, где стал священнослужителем Герак-ла-Мелкарта. Едомитяне во время набега на Аскалон захватили его внука, моего прадеда, потому что он был халевитом, и сделали его царем. Дому Салмана, поскольку царствующий дом Давида иссяк, принадлежит право на престол Израиля. Об этом ты рассказал моему отцу, но не рассказал, что его право может быть укреплено, если он возьмет в жены наследницу не иссякшего рода Мелхолы, которая есть дочь левита из дома Илии.

Симон молча кивнул.

— Почему ты не рассказал отцу о наследнице Мелхолы?

— По нескольким причинам. Во-первых, потому что дом Илии ненавидит твоего отца и никогда не согласится на родство с ним. Во-вторых, потому что для них он чужеземец. Если, не дай Бог, Ирод узнает об этом, отрубленные головы во множестве покатятся по узким улочкам Иерусалима. В-третьих, если он все же, несмотря ни на что, женится на ней, твоя мать и моя дочь, которые сейчас считаются старшими женами царя, потеряют влияние. В-четвертых, царь наверняка будет настаивать на том, чтобы сделать отца девушки первосвященником, и мне придется уступить ему свое место, что мне совсем не нравится. В-пятых, если родится наследник, ему будет отдано предпочтение перед тобой и перед моим внуком, который когда-нибудь тоже будет царить. В-шестых, потому что царь счастлив в своем неведении. В-седьмых, потому что девушка отдана отцом на мое попечение, и сделать ее женой царя, зная, как много горя принесет этот союз, мне не позволяет совесть.

— Я понимаю, почему ты не хочешь, чтобы мой отец взял ее в жены, но я не понимаю, зачем ты обо всем рассказал мне. Ты хочешь, чтобы я женился на ней? Но ведь если дом Илии не желает родства с отцом, он не пожелает и родства со мной.

— Правильно. Но мы будем хранить в тайне твою женитьбу, пока твой отец…

— Это было бы несправедливо, потому что дает мне преимущество перед моим отцом в праве на престол.

— Только на духовный престол, потому что политическая власть, врученная ему римлянами, останется у него, а ты как был, так и будешь его младшим соправителем. Кроме того, он ничего не узнает о твоем праве. Никто ничего не будет знать, кроме нас с тобой и еще одного-двух людей, заслуживающих доверия.

— Как глупо! Но скажи, что даст мне это право?

— Оно даст тебе уверенность в твоей царственности, укрепит тебя и смутит врагов. Они поймут, что перед ними царь по праву. Может быть, они даже научатся почитать и любить твоего отца ради тебя.

— Кто эта девушка?

— Она живет в Храме, значит, под моей опекой. Ее мать — Анна, жена Иоакима-левита.

— Странно, как ты говоришь об ее отце.

— Он ее отец по закону, однако девочка родилась благодаря Божьему промыслу, как бывало в древности. Если ты не понимаешь, то перечитай историю богатой Суламиты, или скорее Сунемиты, и Анны, матери Самуила. В каком-то смысле она дщерь Господа. Но в любом случае ее родичи по материнской линии дают ей право на царство, так что замужество Анны с точки зрения генеалогии не имеет никакого значения.

— Расскажи мне побольше о дочери Анны, — попросил Антипатр.

— Она молода, красива, добронравна, весела и правдива. Ведет себя с царским достоинством.

— Как ее зовут?

— Мариам.

— Симон, чего ты хочешь? Как я могу тайно жениться на этой девушке? Да через два дня весь мир будет знать об этом.

— Я все продумал. Пусть она считается женой другого, пока ты не сможешь признать ее своей царицей. Эта хитрость никому не причинит вреда. Предоставь все мне!

— Жениться на женщине, которую я не имею возможности признать открыто! Мне это не нравится.

— Тебе не придется долго ждать.

— Почему ты так думаешь?

— Боюсь, твой отец долго не проживет. Эту печальную новость сообщил мне его лекарь Махаон из Коса.

— Мой отец болен? — растерялся Антипатр. — Не может быть! Свои семьдесят лет он носит гораздо легче, чем другие пятьдесят. О, несчастный! Неужели Господь не продлит его лета? Махаон сказал ему?

— Махаон мудр и ничего ему не сказал. Однако он нашел у него в кишках раковые опухоли, как он считает, смертельные, и дает ему от силы два года жизни. Его конец будет мучительным. Поэтому-то я и решился поговорить с тобой о женитьбе.

. — Если мой отец так скоро умрет, не лучше ли отложить женитьбу?

— Девушка уже взрослая, и я не могу долго тянуть с ее замужеством.

— Ты меня торопишь.

— Не я, а Время. Тем не менее сейчас она прядет нитки для Священной Завесы, и я могу еще несколько месяцев продержать ее за этим занятием.

Помолчав немного, Антипатр спросил:

…… Ты уверен, что я не погрешу против Господа и могго отца и с чистой совестью вступлю в этот брак?

— Уверен. Ты волен жениться без согласия отца. Вспомни классический пример Исава. Хотя он огорчил своих родителей женитьбой на чужеземке, они не могли ему запретить брать в жены понравившихся ему женщин и не могли заставить его отсылать их от себя. Никакой закон не может принудить тебя подробно докладывать отцу о своих семейных делах.

— Но она-то будет невестой одного и женой другого.

— Авраам, если ты внимательно перечитаешь историю его жизни, не только скрывал свою женитьбу на Сарре, но и разрешил ей стать женой фараона, и Исаак тоже скрывал свою женитьбу на Ревекке и тоже отдал ее в жены Авимелеху из Герары. Я не советую тебе поступать, как они, тем более что предполагаемому мужу Мариам будет запрещено вступать с ней в любовные отношения, чего не было запрещено ни фараону, ни Авимелеху.

— Ненавижу всякие хитрости и интриги. И интриганов тоже.

— Царевич, ты слишком прямолинеен, ибо подвергаешь осуждению не только Авраама и Исаака, но и Иакова, вся жизнь которого состояла из сплошных хитросплетений. Вспомни. Он, не задумываясь, обманул своего старого слепого отца, чтобы получить предназначенное Исаву благословение. И все-таки Иаков стал Израилем, а ты — смелый человек, если не боишься ругать Израиля. Ладно, ты как-никак старший сын царя и должен стать его наследником по праву рождения, не нарушая ни иудейский, ни римский закон, тем более что отец уже благословил тебя и назначил младшим соправителем. К чему же так привередничать? Исав рассердил своего отца женитьбой на чужестранке, а девушка, которую я предлагаю тебе в жены, принадлежит твоему собственному племени, к тому же, только женившись на ней, ты сможешь стать настоящим царем Израиля.

— Симон, ты рассуждаешь довольно здраво, однако от меня не укрылась излишняя горячность, которую ты старательно подавляешь в себе. Признайся, у тебя есть еще причина убеждать меня в необходимости этой женитьбы, кроме желания видеть меня счастливым?

Ничего не отвечая, Симон отпил вина из чаши, пригладил бородку.

— Симон, никогда раньше я не видел, чтоб у тебя так сияли глаза. И пальцы у тебя дрожат. Скажи честно, что у тебя на уме? Ты же философ. Ты строишь свою жизнь в строгом соответствии с философскими принципами. И хоть пытаешься держать надежду и радость, словно резвых скакунов, в узде, они грызут удила и встают на дыбы, и пена слетает с их губ.

— Царевич, — дрожащим голосом произнес Симон, — я скажу тебе. Все континенты сходятся в Иерусалиме. Это крепость на перекрестке дорог, по которым идут все известные в истории народы. Иерусалим находится на полпути между Индией и Испанией, холодным Белым морем на севере, где живут оборотни финны, и нестерпимо жаркими пустынями за Понтом на юге, где обезьяноподобные люди противно бьют себя в волосатую грудь. Запад и Восток сходятся здесь. Иерусалим — это центр известного нам мира. Центр пространства. Ты хочешь спросить меня о времени? Египтяне считают, что люди живут восемь тысяч лет, а у них два года — это один наш, значит, Адам родился четыре тысячи лет назад.

— А я слышал, что четвертое тысячелетие закончилось полтора века назад, во времена Иуды Маккавея.

— Иуда ошибся. Сейчас полдень, зенит Адамовой жизни. Заканчивается четвертое тысячелетие, а конец тысячелетия всегда отмечен каким-нибудь великим событием. В конце первого тысячелетия хранитель Книг Енох Совершенный был живым взят Богом на небо. В конце второго Господь заключил завет с Авраамом. В конце третьего царь Соломон с величайшей пышностью праздновал окончание строительства Первого Храма, и в то время Господь одаривал его явными знаками своей благосклонности. Ах, царевич, неужели твое сердце не бьется сильнее в ожидании того, что Господь в своей щедрости приготовил для конца нашего четвертого тысячелетия в нашем доме на полдороге судьбы? Адам рожден без греха. Хранитель Книг Енох прожил жизнь без греха. Авраам покорялся Богу, ни разу не подвергнув сомнению свою веру в Него. Соломон, когда Господь спросил его во сне, чего бы ему больше всего хотелось, выбрал мудрость. Все эти люди считаются патриархами нашего народа, и все пни принадлежат одному роду. А что, если четвертое тысячелетие закончится появлением царя, который сочетает в себе все добрые качества своих предшест-шмшиков: будет рожден без греха, как Адам, прожи-Ж'т жизнь без греха, как Енох, будет верить, как Авра-и м, и будет мудрым, как Соломон?

Лнтипатр недоверчиво усмехнулся:

— Я никогда не слышал, сын Боефа, чтобы ты так унлекательно рассказывал о тысячелетиях. И я не мпаю, что ответить тебе, разве что спрошу: «А где Моисей?» Ведь Моисей не принадлежит к роду остальных патриархов, и все-таки никто не станет отрицать, что он равен им, а ведь ни его рождение, ни смерть, ни какое другое событие в его жизни не приходятся на конец тысячелетия. И где патриарх Ной, с которого на самом деле началась новая эпоха?

— Ты мудро сказал! — со всей серьезностью произнес Симон. — Действительно, и Ной, и Моисей могли бы опровергнуть мое рассуждение, но не сделают этого. Известно, что конец четвертого тысячелетия совпадает с годом Феникса. Как ты знаешь, лишние часы за год добавляют к тысяче четыремстам шестидесяти годам еще один год, который в Египте называется годом Феникса, или Великим годом Сириуса, потому что именно в этот год небесная птица оказы-нается на пальме в Баальбеке и возрождается из пепла. Моисей поклонялся Всемогущему в Баальбеке, и, когда он со своими священнослужителями ушел из города, закончилась эпоха Феникса, начавшаяся при Ное, при том самом Ное, который, как Енох, не усомнился в Господе. Новая эпоха Феникса началась на Синае с установлением Закона Моисее-па, и теперь она заканчивается. Старый Феникс должен умереть и новый родиться. Вот почему мы находимся не только в конце Пространства, но и в центре времени тоже, не только на вершине Адамовых дней, но и на пересечении эпохи Феникса с Тысячелетней эпохой. Стоит ли удивляться тому, что я желаю старшему сыну моего царя достойную женитьбу, которая может принести Израилю и всему человечеству неисчислимые блага?

— Все-таки я едомитянин, а Исав продал свое пер-иородство Иакову за миску чечевицы. И свое благословение тоже.

— Исав умирал от голода и умер бы, не будь той чечевицы. Иаков поступил нечестно, позволив Исаву расплатиться таким образом за гостеприимство, которое он в любом случае должен был оказать ему. И благословение Иаков тоже украл, а сказано: вор должен отдать наворованное. А о том, что ни благословение, ни первородство не были проданы навсегда, ясно говорится в двадцать седьмой главе Книги Бытия словами Исаака:

«Брат твой пришел с хитростью и взял благословение твое… и ты будешь жить мечом твоим и будешь служить брату твоему, будет же время, когда воспротивишься и свергнешь иго с выи твоей».

И Исайя в своей Книге, опираясь на это пророчество, говорит в шестьдесят третьей главе о приходе Мессии: «Кто это идет от Едома, в червленых ризах от Вос-ора, столь величественный в Своей одежде, выступающий в полноте силы Своей?» И ему отвечают: «Я — изрекающий правду, сильный, чтобы спасать». Потом Исайя опять спрашивает: «Отчего же одеяние Твое красно, и ризы у Тебя, как у топтавшего в точиле?» Ему же отвечают: «Я топтал точило один… — Это значит, без брата Иакова.-… год моих искуплений настал».

— Кто же эти искупленные?

— Едомитяне, конечно же. Смысл в том, что едоми-тяне, а не израильтяне, истинный народ Иеговы. Когда Иаков заменил Исава, Иегова принял израильтян за детей своих и выказал им необыкновенную доброту, а они восстали против него. Вот, теперь едомитяне взывают к нему словами Исайи: «Мы твои. Ты никогда не был их Богом. Поначалу они не назывались Твоим именем. Они попрали святилище Твое».

— Значит, обещанный Мессия должен быть едоми-тянином? — изумился Антипатр.

— А как иначе он может стать вторым Адамом? Едом и Адам — один человек. Красный Человек из Хеврона. Как еще он может быть вторым Давидом? Только если его мать будет из племени левитов и дочерью Аарона. Таким образом, поскольку Халев, царственная часть Едома, считается Иудиной, то предсказано в Священном Писании: «Мессия придет из дома Левия-первосвященника и из дома Иуды-царя, и он будет особой священной».

Тут загорелось у него в груди, и он стал декламировать из завета Левия:

Бог нового священника воздвигнет, В его уста Свое Он вложит слово, И правые законы утвердятся По всей земле на многи-многи лета.

Его звезда взойдет подобьем царской, Как солнцем полдень, озарив познанье, Его прославится повсюду имя, Тьму расточа, как яркий луч светила.

Всеобщий мир во дни его настанет, И небо возликует, и земля Возрадуется, Бог на нем почиет, И мудр, и свят он будет меж людьми.

Господне покровительство почиет.

На всех его сынах, и на земле.

Никто в премудрости с ним не сравнится.

И станет в мире он народам пастырь.

Чрез благодатьначнется просвещенье -

И кончится победой над грехом. {3}


Глава шестая ВИДЕНИЕ

Антипатр молился во дворе Израиля. У него сложилась привычка каждое утро на рассвете приходить в Храм и молиться, по иудейскому обычаю, на коленях. Неожиданно он услыхал за спиной непонятный шум, словно случилось что-то ужасное, а когда он повернулся, то увидел бегущих куда-то суровых стариков в дорюгах, которые что-то громко кричали и посыпали себе головы пеплом. Всем, кто встречался им по дороге, они шепотом говорили несколько слов, после чего те тоже широко разевали от ужаса рты и принимались рвать на себе дорогие одежды. Вскоре рыдали все.

Антипатр бросился к своему ближайшему другу Рувиму, сопернику Иоакима, которого нашел за беседой с Захарией Садокитом.

— Сын Авдиила, что случилось? — спросил он его. — Какое несчастье обрушилось на нас?

Рувим не ответил. Он отвернулся от Антипатра и зарыдал подобно остальным, громко прося Иегову отомстить святотатцам. Захария последовал его примеру.

Антипатр отправился на Женский двор, где тоже все, кого бы он ни встретил, отводили глаза, отчего у него возникло неприятное ощущение, будто и плач, и проклятия каким-то образом связаны с ним.

«Наверное, мне тоже нужно рыдать? — подумал Антипатр. — Но сначала неплохо бы узнать, что случилось».

Во Дворе язычников он встретил начальника Храмовой стражи Сарми, который пришел с левитами, чтобы поддержать порядок в Храме, и прямо спросил его:

— Отчего все рыдают, Сарми? Что случилось? Я слышал, кричат «осквернение» и «мерзость», но ничего не понял. Кажется, меня за что-то осуждают? Будто я участвовал в каком-то святотатстве? Но мне об этом ничего не известно. Моя совесть чиста перед Богом и перед людьми. Если же я кого-то ненароком обидел, пусть Господь меня простит!

Сарми приветствовал Антипатра по всем правилам придворной учтивости. Этот высокий, тощий священнослужитель, имевший дурную славу, как все ставленники Ирода, редко смущался, но сейчас ему явно было не по себе.

— Царевич, по городу ходят слухи, будто воры залезли в гробницы царя Давида и царя Соломона. Эти потерявшие стыд собаки смеют обвинять твоего царственного отца, будто бы он был у них за главного.

Он нарочно говорил громко, чтобы все его слышали. Антипатр был потрясен.

— Господь запрещает прикасаться к могилам! Сморщенная старуха ухватила его за рукав.

— Эй, — проскрипела она, — ты тоже ни в чем не виноват? Ты тоже ничего не знал? Очень хорошо. Так я расскажу тебе, что ночью один раб-едомитянин, подписавший безбожный указ против взломщиков домов, привел в царские гробницы банду необрезанных греческих псов. Мулы ждали их у входа. Тысячу талантов серебра они погрузили на них и отправили во дворец. О других сокровищах мы не знаем, потому что все было в мешках. Говорят, еще вроде не хватает шестидесяти золотых щитов и семи бронзовых чаш, но серебряных слитков было семь, это точно. Признайся, какая твоя доля. А, сын раба?

Уходя под охраной левитов, она смеялась и крича-чм:

— Старый козел сначала ограбил живых, а теперь грабит мертвых. Господь накажет его по его собственному нечестивому указу, и он полетит вверх тормашки ми в бездонную пропасть!

Антипатр прибежал во дворец и с удивлением обнаружил, что никто не собирается ничего опровергать, что всем все известно, и царь не срывал печать с дверей усыпальницы, а просто взял кое-какие ценности и. ч сокровищниц. Ирод ничего не скрывал. Когда же к нему явились возмущенные саддукеи, он сказал им:

— Ах вы лицемеры! Разве япервый позаимствовал серебро из сокровищницы Давида и Соломона? Отвечайте!

— Нет, царь, — честно отвечал ему Захария. — То же самое было сделано, когда городу грозил Антиох Сирийский. Царь Гиркан Маккавей откупился от него #9632; громя тысячами талантами серебра, взяв их из сокро-нигцницы царя Давида. Однако тогда народу грозила Сюда, и он сделал это открыто.

— Удивляюсь твоей наглости, священнослужитель. Гиркан взял три тысячи талантов серебра из усыпальницы, чтобы откупиться от захватчика, не пожелав I щерить себя и своих неустрашимых воинов Всемогущему Господу, а ты еще славишь его! Я же взял всего греть этой суммы, чтобы заплатить рабочим, которые перестраивают Храм Господа, а ты кричишь на меня, словно я карманник. С каких это пор ты, Захария, заделался фарисеем?

— Господь запрещает мне быть им.

— Значит, ты не веришь в воскресение?

— Я саддукей и сын саддукея.

— Но если Давид и Соломон не воскреснут, какая им польза от серебряных слитков, бронзовых чаш и полотых щитов? Все, что я взял из усыпальницы, пойдет на прославление Вечного Бога. Разве сам Давид не признавался в псалме, что нагим он вышел из материнского чрева и нагим вернется в землю? Богатое убранство его усыпальницы противоречит Святому Писанию. Я взял сокровища ночью, чтобы не нанести никому обиды. Если бы я сделал это днем, наверно, вы бы еще громче кричали о моем бесстыдстве.

Видя, что фарисеи смеются над его замешательст-мом, Захария спросил:

— Царь, а если бы я был фарисеем и верил в воскресение, что бы ты сказал тогда?

Ирод побагровел от злости, но ему на помощь подоспел жирный Менелай-библиотекарь, принявшийся срамить Захарию:

— Как смеешь ты, подданный, так разговаривать со своим царем? Я отвечу тебе, как ответил бы фарисею. В тот день, когда царь Давид и его сын Соломон восстанут в славе, они, указуя перстом на Храм, потребуют отчета от Еноха: «Массивные стены, просторные дворы… Ты знаешь, какими деньгами это оплачено? Не теми ли деньгами, что мы одолжили царю, который правил после нас и с честью завершил работу, начатую нами?»

— Неужели мертвые могут одалживать деньги? — спросил Захария.

— Если у человека есть деньги, он может их одолжить, — ответил Менелай. — А если мертвые не могут иметь деньги, значит, взяв сокровища, царь Ирод не причинил вреда ни Давиду, ни Соломону.

Фарисеи не удержались и принялись выражать одобрение Менелаю. Едва религиозная проблема была сведена до диспута между фарисеями и саддукеями, Ирод мог не бояться народного бунта.

Вскоре стало известно, что не вернулись два человека, сопровождавшие Ирода в усыпальницу. Одни говорили, будто бы, пытаясь отодвинуть камень с могилы Соломона, они сгорели в огненном столбе. Другие говорили, будто их убил Ирод, потому что они видели то, что не должны были видеть. Как бы то ни было, этс были кельты, а смерть кельтов не очень опечалила евреев. Зато евреи очень возмутились, когда Ирод водрузил у входа в усыпальницу, не сделав на нем никакой надписи, белый камень в виде конуса, похожий на алтарь Великой Богини. Только греки и сирийцы перешептывались друг с другом: «Какой он мудрый! Поставил алтарь Великой Богини, нашей Гекаты, чтобы души мертвых могли вернуться. Сокровище, погребенное вместе с мертвыми царями, — это жертва ей, и тот, кто ограбил Гекату на тысячу талантов серебра, должен не быть дураком и щедро заплатить ей за это. Наверняка царь убил кельтских солдат, чтобы умиротворить Собакоголового. Мудро, мудро!»

Возле Рыбных ворот в квартале иевусеев было неспокойно. Неужели Ирод ограбил усыпальницу только потому, что ему нужны деньги? Ходили слухи, что слитков не нашли — их взял Гиркан, а щиты были не щиты, а булыжники, погруженные в повозки, чтобы исох обмануть. Не задумал ли Ирод добраться до золотого скипетра Давида и золотой собаки Соломона? Неужели ему это удалось? Иевусеи ничего не сказали споим соседям-евреям, и прошли годы, прежде чем на улицах Иерусалима стали происходить чудеса, которые они связали с ограблением в царской усыпальнице.

Как правило, чудеса происходили ночью. Двое мужчин в белых доспехах и на белых конях стремительно проносились по улицам города и исчезали так же неожиданно, как появлялись. Из-под пола Храма стали доноситься крики и стуки. На крыше царского дворца вдруг появлялся огонь. То же самое происходило в Вифлееме, Хевроне, Самарии, в общем, всюду. На небе по ночам люди видели сверкающие мечи среди мападных звезд. Камни в пустыне покрывались кровью, а недалеко от Мертвого моря на берегу Иордана поймали крокодильчика с драгоценным ожерельем, хотя всегда считалось, что крокодилы живут только в I (иле.

Люди стали бояться. Им снились странные сны. Чаще всего — битвы среди облаков между многочисленными армиями теней. Появилось ощущение предстоящего чуда, с которым связывали имя Мессии, хотя в стране был мир, урожай собирали богатый, времена года сменяли друг друга, как прежде, и никакие пугающие вести не доходили ни из Италии, ни из Египта, пи откуда бы то ни было еще.

Объявили, что царевич Антипатр вскоре отплывает в Рим, чтобы представить на императорский суд за-иещание царя. Кроме того, ему предстояло выступить обвинителем против Силлея, которого опять привезли и Рим из Антиохии. Возобновились чудеса, которые стали еще более непонятными, чем раньше: безголо-мые привидения, неожиданные фанфары среди ночи, нысокая женщина с закрытым лицом на Иерихонской дороге и рядом с ней обезьяна.

Но самое невероятное случилось в Храме.

Захария из дома Садока приходился родственником Иоакиму через свою сестру Елисавету, старшую им четырех сестер Анны, две из которых вышли замуж за юношей не из царского рода, потому что им таких не досталось. Самый консервативный из старших священнослужителей Храма, он был одним из немногих, кто отказывался даже слушать о непонятных явлениях.

— Или это галлюцинации, — говорил он, — или какой-нибудь злодей играет с нами непозволительные шутки. Это не Божеское дело, потому что Бог выказывает свою волю открыто, без обиняков, и истинно верующий должен закрыть для этих видений свои глаза и уши.

Настал день Захарии священнодействовать у алтаря в числе других священников восьмой череды, или череды Авии, которая служила в Храме через каждые два года в восьмом месяце, когда собирают урожай пшеницы. После поста, тщательно, как полагается, вымывшись и чисто одевшись, он один вошел в сумерки в Святилище, чтобы зажечь свечи на золотом семи-свечнике и положить на алтарь благовония, пока все остальные молились снаружи. Мягкими заученными движениями он подрезал фитили, заполнил чаши священным маслом, взял с полки воскурения и, смешав их в золотой чаше, простерся на полу для молитвы. Потом он поднялся, с помощью щипцов высыпал содержимое чаши на горящие угли, посыпал солью и, опять простершись на полу, молился, пока благоухание заполняло Святилище.

Запах дошел до тех, кто оставался снаружи, и За-хария услышал, как хор Асафа поет хвалу Господу:

Воистину ты Господин наш Бог и Бог наших отцов; ты наш Царь и Царь наших отцов; наш Искупитель и Искупитель наших отцов; наги Создатель и Создатель наших отцов, наш Спаситель и наш Освободитель. Твое имя вечно и нет Бога, кроме тебя, Господи. Спасенные запели новую песню тебе на берегу. Все вместе они славили тебя как Царя над собой и говорили: «Господь будет править над нами, Спаситель своего народа Израиля»…

Пение смолкло. Захария понял, что вечерний ягненок уже зарезан и сожжен на алтаре во внешнем дворе. Теперь наступила его очередь идти к людям, произносить благословения и принимать подношения — мясо и вино.

И вот, пока он, отдыхая душой, медлил, тишину в Синтилище нарушил тихий голос, похожий то ли на инмют, то ли на пение свирели, то ли на голос совести грешного человека.

#9632;- Захария! — позвал он.

Захария не сомневался, что голос исходит из Святим Святых, где обретается сам Бог Израиля и куда не омоет войти ни один человек, кроме первосвященника, дц и то раз в году.

Сердце у него чуть не выскочило из груди, но он нашел в себе силы ответить:

— Вот я, Господи! Говори, Господи, ибо слышит раб 'Гной!

Помимо своей воли он заговорил старыми словами, которыми еще в Силоме много столетий назад отвечал Господу отрок Самуил.

Тихий голос спросил:

— Захария, что горит на Моем алтаре? И Захария еле слышно ответил:

— Благовония, Господи, как заповедал Ты Твоему слуге Моисею.

Тогда голос строго спросил:

— Разве Солнце Святости — продажная женщина или мальчик для утех? Мои ноздри чуют запах стиракса, раковин гребешка, ладана и нартекса, сжигаемых на кедровых поленьях. Ты что, творишь благовонное омовение для Солнца Святости?

Надо сказать, что состав благовоний был в точном соответствии с древним рецептом. Еще служительни-I |, ы Раав в канун майского любовного празднества сжигали такие же благовония в углублении, сделанном в полу святилища Богини Любви. Женщины по очереди ложились сверху, укрывались тюленьей шкурой и лежали, пока не пропотевали и не впитывали в себя аромат благовоний, после чего они становились неотразимыми для мужчин. Каждая часть в этой смеси была рассчитана на возбуждающее действие. Стиракс — смола дерева с белыми цветами, наподобие платана, священного дерева богини Исиды. Название ему дали греки, и оно переводится как «подстегивающий наслаждение». Гребешок посвящен кипрской и финикийской богине любви Афродите, которая в мифах плывет I ю морю во влекомой дельфинами раковине гребешка. На ее праздниках любви в Аскалоне и Фаросе гребешки поедались в огромных количествах. Створки же раковины были символом любовной связи. Привозимый из южной части Аравии и с африканского побережья ладан — молочная смола ливанского куста, или белые слезы, смешанные с красной кровью, — своим ароматом, считается, усиливает власть любовных слов; более того, феникс, как говорят, сгорает в Баальбеке на костре из ладановых веток. Нартекс — это гигантский фенхель и жезл Силена, козлоподобного предводителя Ди-онисовых бражников. Еще говорят, будто в стволе на-ртекса Прометей прятал украденный огонь. У него очень слабый запах, но в священной смеси стиракс и ладан этот его недостаток компенсировали, и они же поглощали неприятный запах раковин гребешка.

Захария словно онемел и семь раз стукнулся лбом об пол, не смея поднять глаз. Он слышал шелест Завесы и звон царственных шагов по мраморному полу. Потом наступила тишина. Зашипел огонь на алтаре, и шаги удалились. Захария свалился замертво.

Через несколько минут он пришел в себя, но не сразу вспомнил, где он и что с ним случилось. Ровно горели свечи, но погас алтарь и одежда на Захарии намокла от стекавшей на него с алтаря воды. Страх вновь овладел им. Захария застонал и медленно поднял глаза на Святую Завесу, словно желая увериться, что его Бог не возненавидел его.

Однако худшее было впереди. Между Завесой и стеной он увидел огромное существо в трепещущих, словно лунный свет на неспокойной воде, одеяниях и — о ужас! — с головой, как у дикого осла, с горящими красными глазами и белыми зубами. Золотыми копытами оно прижимало к груди скипетр и пса царской власти.

Ото рта зверя донеслись до него тихие слова:

— Не бойся, Захария! Иди и скажи моему народу, что ты видел и слышал!

Оглушенный страхом, Захария закрыл лицо рукавом. Еще семь раз он стукнулся лбом об пол, а потом, шатаясь, вышел во двор, где уже начали волноваться из-за его отсутствия.

Он притворил дверь и, тяжело дыша, долго стоял, не в силах сдвинуться с места, однако холодный воздух понемногу вернул его к жизни, и, дикими глазами оглядев безмятежные лица своих сограждан и музыкантов Асафа, он громко вздохнул и произнес ужасные слова, поднимавшиеся из его сердца:

— О, народ Израиля, слушай меня! Много веков мы молились не нашему Господу, а золотому ослу!

Губы у него шевелились, но изо рта не вылетел ни один звук. Захарию поразило немотой.

Родственники позаботились отвести его домой, только Рувим, сын Авдиила, чьей обязанностью было наменять Захарию в случае болезни или непредвиденных обстоятельств, остался благословить пришедших и принять принесенное мясо и вино, а также подать: шак сынам Асафа для вечернего псалмопения.

Потом, когда все разошлись, Рувим открыл дверь в Святилище посмотреть, все ли там в порядке, и, увидав погашенный огонь и грязную воду вокруг алтаря, совсем растерялся. Неужели Захария сошел с ума? Сначала он решил сохранить все в тайне, чтобы ни малейшее пятнышко не пало на его родственников-священнослужителей. Никто не должен знать о потухшем алтарном огне. Рувим, молча моля Бога помочь ему, поскорее вытащил мокрые поленья, завернул их в свой плащ, вновь разжег огонь и положил обычные благовония.

Он принялся вытирать пол в Святилище, но тут на него напал такой же страх, какой незадолго до этого напал на Захарию, и даже волосы зашевелились у него на голове. Он глядел на следы копыт, ведущие в Святая Святых, и не мог отвести от них глаз. Ошибки нет. Только копыта мула или осла оставляют такие следы. В голове у Рувима помутилось. Как он ни напрягал свою фантазию, не смог пойти дальше того, что Захария занимался в Святилище черной магией и ему удалось вызвать одного из детей Лилит, демона в обличье осла, который погасил огонь в алтаре. Он не сомневался, что без демона не обошлось, иначе куда подевался кувшин с водой, предназначенной для тушения огня? У Захарии его не было, когда он вышел из Святилища.

— Горе нам! Горе нам! — воскликнул Рувим и простерся на полу. — Господь Вседержитель, защити раба Своего! Запечатай уста тех, кто будет спрашивать его, а он никогда не разгласит тайну своего дома, если только этого не потребует от него Высший суд.

Утром Захарию участливо допросил первосвященник при полном собрании Высшего суда. Перед ним разложили таблички для письма, но Захария, покачав головой, отодвинул их в сторону. Первосвященник спросил, было ли ему видение, и Захария кивнул, но при этом такой ужас отразился на его лице, что перво-пшщенник сжалился над ним. Суд вынес решение отпустить его в родные места, то есть в богатую деревню Аин-Риммон, что в девяти милях к северу от Беер-Шевы. К великому облегчению Рувима, разбирательство было отложено sine die {4}.

По всей стране с невероятной быстротой распространились самые фантастические слухи о том, что случилось с Захарией, и священнослужителям дома Авии пришлось хорошенько подумать, как отвечать на бесчисленные вопросы. Рувим не присутствовал на совещании родственников, и это без него сыны Авии постановили, будто Захария видел ангела, сообщившего ему нечто невероятное о его доме, так как, когда Захария вернулся в Аин-Риммон, его жена Елисавета, более двадцати лет остававшаяся бездетной, оказалась в тягости. Это было тем более удивительно, что Захария покинул Аин-Риммон шесть недель назад, а до этого в течение тридцати дней они с Елисаветой были связаны запретом и обменивались лишь случайными поцелуями. Однако верность Елисаветы ни у кого не вызывала сомнений, и Захария, только воспользовавшись своей немотой, смог скрыть изумление. Вот так родственники решили, что ангел, которого Захария будто бы видел в Храме, сообщил ему о понесенном Елисаветой в старости ребенке и о том, что он будет святым. В Иерусалиме ни о чем другом не говорили.

Елисавету смутил интерес, проявленный всеми к ее положению, и она удалялась в дальнюю комнату, когда в доме бывали гости. Семейное гнездо в Аин-Риммоне было большим и богатым, окруженным садами и виноградниками, которые орошала река Риммон, когда-то названная в честь Риммона, Бога Гранатового Дерева. Риммону перестали поклоняться после того, как появился Иегова и вознесся надо всеми остальными богами. В подтверждение этого, вероятно, маленькие колокольчики, похожие на раскрытые цветки граната, украшают одеяние первосвященника, а большие, изваянные из мрамора, водружены на колонны храма. Однако сельские жители не забыли бога Риммона и весной, когда распускаются прелестные алые цветы, устраивают праздники любви в его честь. В это время Гранатовый царь, умыв лицо алым соком, и Цветочная царица веселятся вместе со своими подданными. В дальних уголках Галилеи до сих пор можно побывать на точно таком же празднике, когда все надевают маски и разыгрывают друг друга. Праздничные же песни были собраны в Песни песней, приписываемой Соломону. Вот одна из них:

Поутру пойдем в виноградники, посмотрим, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, расцвели ли гранатовые яблоки; там я окажу ласки мои тебе.

Греческие мифографы считают, что первое гранатовое дерево выросло из крови Диониса и по этой причине женщины Афин не едят гранаты во время праздника Фесмосфоры {5}. Дионис — это кипрский Адонис и сирийский Таммуз. Каким образом царь Саул обращался к Богу Гранатового Дерева в Вениаминовой Гиве, неизвестно, но, скорее всего, звал его Риммоном, ибо Риммон, по сути, ханаанейский бог здоровья и вожделения Дионис, каждый год находивший свое воплощение в избранном царе праздника.

Он восстает вславе, когда расцветают алые цветы, и погибает, когда наливаются темно-красным соком плоды граната. Потом его имя было намеренно подменено священнослужителями Иерусалима именем Рамман, то есть именем Бога Грома, принадлежавшим Иегове, не очёнь-то ловко объясняя это тем, что гранаты, вышитые на кайме одеяния первосвященника, символизируют молнию, а колокольчики — гром, хотя и те, и другие — символы бога Риммона, охранявшие от злых духов.

Служанки Елисаветы шептались о том, что тайна хозяйкиной беременности прячется в празднике Риммона, и ожидали многих чудес от будущего ребенка.

Глава седьмая МАРИЯ В АИН-РИММОНЕ

Как-то вечером в комнату Елисаветы, где она сидела за вышиванием, тихо постучавшись, вошла служанка:

— Молодая женщина не из наших мест просит впустить ее.

— Я сегодня не принимаю гостей.

— Она знает, и все равно просит.

— Кто же эта докучливая особа?

— Она не говорит ни своего имени, ни имени своего отца.

— А кто ее привез?

— Раавиты. Но они уже умчались прочь, подняв своими ослами жуткую пыль.

— Ты говоришь, раавиты? Что лее она сказала, переступив порог?

— «Именем Матери». Елисавета рассердилась:

— Внучка верблюда, почему же ты мне сразу не сказала? Она поела? Ей омыли ноги? Ах вы, несчастные! Немедленно неси воду, таз и не забудь про мыло и полотенце. И еще еду, да самую лучшую, что есть в доме. И вино. Поторапливайся.

Елисавета отложила пяльцы и поспешила навстречу гостье.

Почти тотчас она вернулась обратно, ведя за руку молодую женщину, и, закрыв дверь, торжественно сказала:

— Именем Матери, мой дом — твой дом, и мои слуги — твои слуги, кто бы ты ни была и какое бы дело ни привело тебя в наши края.

Вместо ответа женщина быстрым движением отбросила покрывало, расцеловала Елисавету в обе щеки и расплакалась. Елисавета изумленно воскликнула:

— Неужели?! Неужели это правда? Я вижу лицо моей сестры Анны, когда она была ребенком. Такие же зеленые, как морская вода, глаза, прямой нос, смелый подбородок. Девочка, ты не дочь ли Анны?

Мария кивнула и вытерла рукой слезы.

— Почему ты плачешь?

— Я рада, что добралась живая до твоего дома. Елисавета хлопнула в ладоши.

— Быстрее, лентяйки, быстрее. Представьте, что за вами гонятся волки.

И они прибежали. Одна принесла теплой воды в серебряном кувшине, другая — резной серебряный таз, украшенный рыбами, пахучее мыло и вышитое полотенце, третья — огромный бронзовый поднос, уставленный всякими вкусностями — сладкими пикулями, шишками, травами и огурцами вокруг связки холод-пых жареных голубей, начиненных чабером и укра-лнчшых косским салатом. Елисавета нарезала отличный белый хлеб и дала Марии кусок с засахаренной ийвой. При этом, не поворачивая головы, она спросила служанок:

— А где иерихонские финики? Где медвяные фиги, иымоченные в кипрском вине?

— Сейчас будут, госпожа! Вот! И сладкое вино из Ливана!

— Ладно, идите, дети мои. Я сама омою ноги нашей гостье.

Изумленные служанки удалились. Елисавета ласково взяла Марию за подбородок и всмотрелась в ее лицо.

— Ты умираешь от голода, дитя мое, — сказала она. — Вот, вымой руки. Ешь и пей! Чего ты медлишь? А я пока вымою тебе ноги.

Мария улыбнулась в ответ:

— В черных шатрах раавитов не знают мыла. Они очень добрые люди, но ужасные грязнули. Позволь мне, прежде чем я сяду за стол, насладиться чистой теплой водой.

— Ты точно, как твоя милая матушка. Она тоже не любит торопиться.

Мария ела и пила от души. Когда же она насытилась, то опять вымыла руки, вытерла рот, поблагодарила Господа, но долго ничего не говорила.

Елисавета не торопила ее.

В конце концов Мария вежливо молвила, взглянув на живот Елисаветы:

— Пусть Господь благословит ребенка в твоем чреве.

— Когда ты меня поцеловала, — ответила ей Елисавета, — малыш повернулся от радости.

— Как дядя Захария? Он здоров?

— Все хорошо, только он теперь молчит. Ты, наверное, знаешь. Впрочем, немота мужа — не самое большое несчастье. Теперь он не может бесконечно обсуждать с друзьями спорные места в Законе. Никак не могу к этому привыкнуть. Захария знает Закон вдоль и поперек и каждый раз побеждал в споре, но вот убеждать ему не всегда удавалось. А как твоя милая мама и просвещенный отец?

— В последний раз, когда мы виделись, все было в порядке. Три раза в год они приезжали в город на большие праздники и обязательно навещали меня.

— Я тоже каждый год собираюсь в Иерусалим, и все никак не получается. Не выношу, когда много народу. Но скажи мне, они собираются забрать тебя из Храма и выдать замуж? Пора уже, да и плата в Храм, пока тебе не исполнилось двадцати, наверно, не меньше десяти шекелей?

— Они подарили меня Господу, а не отдали на время, поэтому первосвященник обручил меня своей волей. Я уже замужем.

— Замужем? За кем? Давно? А почему меня не пригласили?

Мария смутилась.

— Первосвященник решил обручить меня с мужем твоей сестры Авихаиль, Иосифом из Еммауса. — И она торопливо прибавила: — Я жила в доме Лисий. Твоей племянницы. Она была очень добра ко мне. Очень добра.

— Иосиф из Еммауса! Что за странный выбор! Ведь ему уже почти семьдесят, и у него шестеро взрослых детей. Надо же! Иосиф! Он не богат. Не учен. Не влиятелен. Помню, мы, девчонки, скривились, когда его выбрали для Авихаиль, но, правда, кроме косолапости, она ничем не выделялась.

— Говорят, он хороший человек!

— О да, даже слишком в некотором роде. Добрый и набожный до глупости. Он хорошо к тебе относится?

— Я никогда его не видела.

— Но ты же сказала, что стала его женой.

— Нет, я сказала: обручена.

— Все равно. Почему он не взял тебя в свой дом? Почему ты прибежала сюда?

Мария прошептала:

— Извини меня, тетя, но я не могу сказать тебе.

— «Не могу» — значит, что тебе запретили или ты сама не знаешь?

Мария опять расплакалась.

— Не заставляй меня отвечать, тетя. Пожалуйста, приюти меня, но ни о чем не спрашивай. И пусть никто не знает, что я живу у тебя. Совсем никто.

Елисавета изумилась:

— Кто прислал тебя ко мне под присмотром сынов Раав?

— Анна, дочь Фануила, наша воспитательница.

— Умная старуха. Скажи мне, а Иосиф знает, что ты здесь?

— Не уверена. Да даже если бы узнал, ему было бы псе равно.

— Все равно, где его жена? — возмущенно переспросила Елисавета.

— Умоляю, не спрашивай ни о чем! — в смятении воскликнула Мария. — Я буду тебе самой покорной рабыней. Буду спать на соломе и есть одну кукурузу, делать все, что ты скажешь, только умоляю тебя, ни о чем меня не спрашивай. Я и так сказала слишком много.

Елисавета рассмеялась.

— Что ж, я умерю мое любопытство, детка, только согласись, твой приезд очень уж необычен. Однако кое-что я все-таки хочу знать. Ты не попала в беду? Ты не бежала из Иерусалима, потому что совершила преступление? Ответь мне, по крайней мере, на этот вопрос.

— Господь свидетель, я ни в чем не виновата!

— Хорошо. Я спросила затем, чтобы знать, как мне поступать. Мне бы не хотелось бросать тень на бедного Захарию, приютив без его ведома преступницу, хотя гость несмотря ни на что гость. К тому же не всякое преступление — преступление. Все девушки лгут, особенно когда имеют дело с мужчинами, и я бы не очень рассердилась на тебя за это. Ладно, я знаю все, что мне надо знать. Как же я рада, что ты побудешь со мной, пока я в таком положении! Надеюсь, в твоем присутствии я стану посдержаннее с рабынями. К тому же я люблю твою мать. Я любила ее больше всех сестер с того дня, как она родилась, и до того, как мое замужество разлучило нас. Ради нее я буду баловать тебя, как бездетные римские матроны балуют своих индийских обезьянок.

Мария слабо улыбнулась.

— А что ты скажешь дяде Захарии?

— Ничего. Не его дело, кто живет со мной на женской половине. К тому же я спасла его землю от долгов, когда выходила за него замуж. У него бы ничего не осталось, если бы не я с моими деньгами. Ты играешь в шашки? А вышивать ты умеешь? На лире играешь?

— В Храме нас многому учили, — скромно ответила Мария.

— Замечательно! Расскажи мне, девочка, что нового в Иерусалиме? Что происходит во дворце? Царица Дорида все еще в почете? Я хорошо знаю Дориду. Она жила в Доре, а это недалеко отсюда, и долго жила, пока была в немилости. Царевич Антипатр еще не отплыл в Рим?

Мария начала было отвечать и неожиданно замолчала.

— Говори же, говори, это ведь не секрет.

Мария старалась казаться как можно равнодушнее.

— О царице Дориде я ничего не знаю, а ее сын отплыл еще месяц назад, — торопливо проговорила она. — Только теперь он царь Антипатр, соправитель своего отца, а не царевич.

Елисавета недоверчиво посмотрела на нее.

— Неужели? Ты уверена?

— В чем уверена? Что он отплыл в Рим?

— Что он стал соправителем своего отца.

— Да, конечно. Я сама слышала, как об этом объявляли во Дворе язычников. Левиты трубили во все трубы и кричали: «Боже, спаси царя!»

Елисавета поднялась с ковра, на котором сидела, скрестив ноги, и принялась беспокойно ходить по комнате.

— Тогда я не понимаю, зачем надо было опять отправлять его в Рим? А что в Иерусалиме? Удивлены или испуганы?

— Испуганы? А чего им пугаться?

— Ты знаешь, что говорят о царе Ироде?

— Я много слышала и хорошего, и плохого о нем.

— Больше хорошего или плохого?

— Плохого.

— Неужели никого не удивило, что Ирод так возвысил своего сына? Или он перестал быть ревнивцем и тираном?

— Нет, вроде никто не удивился. Царь Антипатр всегда во всем послушен отцу. Даже те, кто считает, что по справедливости ненавидит дом Ирода, признают благородство и набожность Антипатра. К тому же царь Ирод стареет. Я мало обо всем этом знаю, но разве не естественно, что после разочарования в царевичах Александре и Аристобуле он решил опереться на Антипатра, который никогда не предаст его.

— Что-то ты очень разгорячилась. Хорошо, что дядя Захария тебя не слышит. Он ненавидит всех ироди-тов.

— Почему в Иерусалиме должны были испугаться, когда Антипатра увенчали царской короной?

— Потому что добрый Ирод — опасный Ирод. Твой просвещенный отец Иоаким несколько лет назад сказал это нам с мужем, и с тех пор его слова слишком часто подтверждались. Да, кстати, случилось еще что-нибудь необыкновенное в Иерусалиме?

— Люди рассказывали всякие истории о том, кто что видел или слышал во сне или наяву, но я не придавала этому значения.

— А я придаю. Необыкновенное, реальное оно или придуманное, всегда предшествует кровавым злодеяниям.

— Господь милостив!

Елисавета еще долго не могла успокоиться. Лежа без сна в постели, она вновь и вновь перебирала в памяти разговор с племянницей. Мария сказала, что обручена с Иосифом, и сказала, что, возможно, он не знает и, возможно, ему даже безразлично, где она. Солгала или не солгала? Ее мать Анна никогда не лгала. Она могла не ответить на вопрос, это да, но солгать — никогда. Конечно же, этот выскочка Иосиф не посмел бы плохо обращаться с дочерью Иоакима. Да и щедр он просто до безобразия. Рассказывают, один раз он послал раба следом за гостем, который украл у него серебряную бутыль, чтобы тот дал ему пробку и сказал: «Господин, мой хозяин собирался подарить тебе еще и это». И все же странный выбор. Старый Иоаким очень богат, а Мария его единственная дочь и наследница…

Елисавета размышляла. Неужели Марию кто-то соблазнил, а потом бросил, и первосвященнику пришлось пристраивать ее к старому Иосифу? А Иосиф узнал об обмане после уплаты денег и, не желая воспитывать чужого ребенка, по-тихому вернул ее в Храм? Значит, Анна отправила ее сюда с согласия первосвященника и под охраной раавитов, чтобы избежать скандала? Мария, однако, поклялась, что на ней нет греха. Неужели ее взяли силой?

Тут Елисавета вспомнила, как Мария поначалу сказала, что она замужем. Не только обручена, но и замужем! Это потом она отделила замужество от обручения. Но если женщина замужем, то она не может быть обручена, пока ее замужество не расторгнуто. Что бы это значило? Одно с другим не сходится. Что она говорила о своем обручении с Иосифом? Ничего, кроме того, что первосвященник решил ее с ним обручить.

Елиеавета совсем запуталась и, решив, что утро вечера мудренее, заснула. Авось Мария сама как-нибудь проговорится.

Один за другим пролетели два приятных месяца, а на третий в Аин-Риммон из Иерусалима возвратилась бывшая служанка Елисаветы со своим мужем — Силом из Реховота, которой она очень доверяла. Елиеавета тотчас послала за ней, потому что Силом была еще и умелой повитухой, а женщина, в первый раз рожающая в тридцать шесть лет, должна быть ко всему готова.

Силом вышла замуж за бывшего управляющего имением и привезла из Иерусалима ворох новостей об Иродовом дворце.

— Да, да, моя госпожа, весь город волнуется, и я тоже в отчаянии. Никто не знает, с чего это началось и чем кончится. В последний день, когда мы уезжали, невестка мне сказала: «Плохо все. Мы словно живем среди язычников-парфян, а не в богобоязненном Иерусалиме». Ее легко взволновать, я говорю о моей невестке, но в Иерусалиме почти все так думают. Евнухи еще хуже женщин. Я имею в виду, как они кричат под пыткой. Все-таки у них нет гордости, на то они не мужчины и не женщины.

— Ужасно, моя милая Силом. Но ты мне еще не рассказала, что же все-таки случилось.

— Я сама в точности не знаю и боюсь, как бы меня не наказали по-Соломонову за сплетни. Давай я тебе расскажу, что говорят все. Началось с жены царского брата Фероры, с Иохевед. Ты знаешь, она родом из Ви-фании, и ее отец был бродячим садовником. Сама ничего о ней сказать не могу, но родичи мужа считают ее наихитрющей интриганкой во всем Израиле. «Каким это образом царевич Ферора женился на женщине столь низкого происхождения? — говорит мой муж. — Не иначе, она его приворожила». Что бы там ни было, но она сколотила вокруг себя фарисеев-националистов. Помнишь, как царь Ирод ограбил тех из них, кто отказался поклясться в верности императору? Иохевед тогда аккуратно платила свою долю. Так вот, кое-кто из них, чтобы доставить ей удовольствие, принялел пророчествовать, будто скипетр перейдет от Ирода к Фероре и к ней. Шпионы Ирода тоже не дремали, и царь приказал Фероре развестись с женой, однако он отказался, заявив, что лучше ему умереть. Но хуже всего то, что царица Дорида и Иохевед близкие подруги, а царь Антипатр дружит с царевичем Феророй, который был ему добрым дядей, когда он был еще просто Антипатром. Не обошлось тут и без Саломеи, сестры Ирода, который опять с ней подружился и выдал ее за своего друга, богатого филистимлянина Алекса. (Говорят, он доверенное лицо госпожи Ливии.) Так вот, она доставила Ироду радость, доказав, что пророчества связаны с ожиданием Мессии и прикрывают заговор, в котором замешан царский управляющий Багоас. Ирод взял под стражу всех, кого она назвала.

— Значит, это Ферора должен был стать Мессией?

— Да нет же, моя госпожа, не царевич Ферора, а его сын, который родится у него и его жены, а сын Багоаса должен был стать его главным министром. Так что царь, который не признает никакого Мессию, кроме себя самого, немедленно опроверг пророчество…

Елиеавета не могла удержаться от смеха.

— Ужасно смешно, милая Силом! Или ты чего-то недослышала, или должен быть какой-то другой Багоас, потому что этот Багоас — с детства евнух.

— Смешно или грустно, моя госпожа, но тем не менее это так. В пророчестве говорилось, что юный Мессия чудесным образом вернет Багоасу мужскую силу и у него родятся дети. Поэтому, как я уже сказала моей госпоже, царь Ирод тотчас, чтобы опровергнуть пророчество, приказал задушить Багоаса. И знаешь, как он поступил с девятью самыми известными националистами? Это же были фарисеи, и они, как ты понимаешь, верили в свое телесное воскресение. Так вот. Он лишил их всякой надежды, приказав живыми сжечь на костре. Еще двадцать три мужчины были убиты и четыре женщины задушены. Да… Он посадил на кол своего очаровательного малыша Грата, который обычно подтыкал ему постель и целовал его на ночь. Однако тогда он еще не решил, как ему поступить с Феророй и Иохевед. Думаю, у него не хватало доказательств. Ферора же возмутился и поклялся, что не явится в Иерусалим, пока царь Ирод жив.

— Смело сказано. Наверное, Ирод уже расправился с беднягой?

— Да, моя госпожа. Он вскоре умер, и царь привез его тело в Иерусалим, чтобы показать всем, какой он был лжец. Однако похоронил он его со всеми почестями, приличествующими членам царской семьи, которых он одного за другим сживает со свету и по которым потом ручьями льет слезы.

— А как Иохевед? Если я хоть немного знаю Ирода, то он должен обвинить ее в отравлении Фероры.

— Ты хорошо знаешь царя, моя госпожа, однако его замысел был немного сложнее, чем ты думаешь. Он объявил, что она спутала любовное зелье с ядом, а яд был дан ей царицей Доридой, получившей его от Сил-лея Аравийского. Он отправил всех придворных дам и служанок Иохевед под пытки, во время которых их убеждали оговорить царицу. Сначала они ничего не понимали, но в конце концов одна догадалась и крикнула: «Неужели Всевидящий Господь не покарает царицу Дориду, виновницу моих несчастий?» Путы были немедленно ослаблены, и она рассказала, что от нее требовалось, а за ней остальные дамы по очереди разукрасили ее рассказ необходимыми подробностями. Так что царица Дорида лишилась всех своих богатых нарядов и драгоценностей и была отправлена собирать вещи.

— Бедняжка Дорида! Как ужасно! А против царя тоже что-нибудь было в этих признаниях?

— В официальных отчетах его имя не упоминалось.

— Ну, это и не нужно. Однако он в большой опасности.

— Ты, правда, так думаешь? Заговорщики, если заговор вообще существовал, хотели сместить Ирода и сделать царем Ферору, так что Антипатра никак нельзя обвинить в соучастии. Говорят, царь воспользовался удобным случаем для изгнания Дориды, будто бы огорчившей его слишком суровым обращением с младшими женами. Она старалась поддерживать старые дворцовые обычаи, наверно, потому что долго не жила во дворце. Ирод якобы вновь окажет ей должные почести, когда Антипатр вернется из Рима. Говорят, Анти-патр очень опечален дошедшими до него вестями, но за себя не боится. И если во всем этом есть хоть крупица правды, так это то, что он самый почтительный сын, который когда-либо был у отца-злодея.

— Правильно говорят. Царю Антипатру ничего не страшно. Он ослеп от своей дурацкой верности, и она доведет его до беды. Только беда будет настоящей. Он погибнет. Я уверена.

— Почему, госпожа, ты думаешь, что царь желает смерти Антипатра?

— Понятия не имею. Знаю только, что Ирод никогда не сделал бы его царем, если бы не замышлял его убить. Теперь еще Дорида навсегда покинула дворец, и у Антипатра не больше шансов выжить, чем у играющего со змеей ребенка.

Сидевшая за шитьем Мария вдруг вскрикнула и побелела.

— Дочка, что случилось? Ты похожа на смерть.

— Я уколола палец. Смотри, кровь!

— Ты такая замечательная умелица, а все еще не привыкла к уколам? Или ты боишься крови?

— Иголка острая. Чуть не дошла до сердца.

— Скорее, Силом, — крикнула Елисавета. — Принеси лекарство. Ты знаешь где. Честное слово, девочка без сознания! Ты что-нибудь понимаешь?

— Я видела, как она уколола себя, когда почувствовала, что теряет сознание. Нет, она потеряла сознание не оттого, что укололась. Однако, госпожа, тебе не удастся скрыть от меня правду. Когда я в первый раз вошла в дом твоего отца, твоей младшей сестре было столько же или почти столько же лет, сколько этой девушке, а она вылитая Анна. Господь милостив к ней. Она красива. Вот лекарство. Я дам ей. Ты помнишь, госпожа, как посылала меня к Анне, когда ей настал срок рожать? Не этому ли ребенку я помогла явиться в мир?

— Замолчи, Силом! У тебя, как всегда, ни стыда, ни совести!

— О да, госпожа, и ты, как всегда, простишь меня. Мария очнулась и, не говоря ни слова, взялась за работу, правда, вскоре она извинилась и попросила разрешения уйти в спальню.

Через несколько дней Силом опять сидела с Елиса-ветой в саду.

Между ними на плитах лежал мешок с розовыми цветами, с которых они срывали лепестки для благовоний. Силом спросила:

— Госпожа, ты ничего не заметила в своей юной приятельнице, о которой я ничего не должна знать?

— О чем ты?

— О том, что через несколько месяцев после того, как ты благополучно разрешишься от бремени, у меня будет еще работа. Обрати внимание на ее цвет лица.

— Ах, Силом, ты не шутишь? Ты ведь любишь пошутить. Это правда?

— Правда. Почему ты так смотришь на меня, госпожа? Я слышала о девочкином замужестве, хотя никто не знает, зачем ее отправили сюда.

— Силом, что тебе известно?

— Брат моего мужа служит писцом в Храме, и это он собственной рукой писал брачный контракт Марии и твоего зятя Иосифа Еммауса из дома Давидова. Вспомнив, что я служила у ее матери, он рассказал о нем моему мужу.

— Когда же отпраздновали свадьбу?

— Не знаю. По девочке видно, что скоро.

— Силом, честное слово, я попала в очень трудное положение, и самое ужасное, что мне известно не больше твоего.

— Ты думаешь, ребенок не Иосифа?

— Я запрещаю себе думать о чем-либо подобном и тебе тоже запрещаю.

— Как скажешь, госпожа.

— Силом, ты добрая. Помоги нам.

— Хорошо, госпожа. Ради моей госпожи Анны и ради тебя, да и ради девочки тоже. Но почему она тогда потеряла сознание? Разве мы говорили о чем-нибудь таком, что ее близко касается?

— Да нет, мы говорили о царевиче Фероре и о его жене, и еще о царе Антипатре. Может быть, она нас не слушала, а погрузилась в свои мысли и неожиданно разволновалась, представив, что ждет в будущем ее ребенка? Я сказала о ребенке, который играет со змеей. Наверно, она испугалась?

— Наверно, госпожа. Интересно, она знает о своем положении?

— Нет, не думаю. Но скоро узнает. И тогда ей придется что-нибудь мне рассказать. А пока я ни о чем не буду ее спрашивать, и ты тоже, пожалуйста.

В тот же вечер Мария пришла к Силом.

— Госпожа Елисавета сказала мне, что ты не болтлива.

— Госпожа Елисавета зря никого не хвалит, и я благодарю ее за доброе мнение обо мне.

— Силом, я пришла к тебе, потому что не обо всем могу просить мою госпожу. Может быть, ты мне поможешь? Это очень важно. В Италии есть один человек, которому я хотела бы кое-что сообщить. Ты говорила, твой муж ведет дела с купцами. Может быть, они возьмутся тайно переправить мое послание? У меня есть немножко золота, и ты его получишь, если исполнишь мою просьбу. Погляди, вот золотая булавка из Вавилонии. Я тебе ее отдам, хотя это подарок моей любимой матушки. Силом ответила, как могла, спокойно:

— Оставь булавку себе, девочка. Послание будет доставлено.

Мария в изумлении уставилась на нее.

— Я еще ничего тебе не сказала.

— Ты мне все сказала, когда уколола палец.

— Я тебя не понимаю.

— Послание отправили в тот день, когда я уезжала из Иерусалима.

— Ерунда какая-то. Кому?

— Тому человеку, о котором ты думаешь. В нем его предупреждают о намерениях его отца. Я не сказала госпоже Елисавете, что знаю о подстерегающей твоего друга опасности.

— Ты все знаешь?

— Нет, но я люблю тебя. И я отправила еще одно послание этому человеку, но уже отсюда. Мой муж уехал неделю назад, и он передаст его верному человеку в Фамне.

— О чем ты написала?

— О тебе.

— В каких же словах?

— В таких.

Силом наклонилась и начертила в пыли древнееврейские буквы:

ТЕФ-КАФ-ДАЛЕФ-ХЕ ХЕ-ЙОДХ-АЛЕФ-ЙОДХ

ЛАМЕДХ-БЕФ-ТЕФ-ВАВ

— Мне такое письмо неизвестно, — сказала Мария. — Буквы вместо цифр? Похоже на заклинание.

— Это заклинание его развеселит.

— Почему ты не говоришь мне всего?

— Я сказала тебе гораздо больше, чем ты мне.

Мария внимательно поглядела на Силом, и та ответила ей взглядом служанки, честно исполнившей свой долг.

— Ты странная женщина, — произнесла в конце концов Мария.

— Когда-нибудь ты поймешь меня. Все в свое время, дочь Лотоса.

Тем временем в Иерусалиме по дороге в Храм Кле-опа спросил Иоакима:

— Но это же неправда?

— Почему неправда? Первосвященник Симон имел право выдать ее замуж по своему усмотрению. Иосиф Еммаус из хорошей семьи.

— Но он не левит.

— Тем не менее он взял в жены сестру твоей жены и моей тоже.

— Он хромой. Когда он женился в первый раз, то уже был преуспевающим купцом средних лет. А теперь он лысый старик, да к тому же поделил большую часть того, что имел, между четырьмя сыновьями.

— У него кое-что осталось в Еммаусе.

— Тебе солгали, честный Иоаким! — в запальчивости воскликнул Клеопа. — Я поверил бы, что первосвященник обручил ее с Иосифом, если бы никто другой не желал взять ее в жены.

Иоаким замер на месте.

— Что ты сказал?

— Может, она как-нибудь не так вела себя? — предположил Клеопа, делая вид, что не говорит ничего особенного.

— Это ты о моей дочери? — тихо переспросил Иоаким и прищурился. — Брат, держи свой язык на привязи, а то еще невзначай обидишь меня.

Он крепко стиснул палку из миндального дерева, но Клеопу было уже не остановить.

— Я — что? Я ничего. Девушки часто ведут себя опрометчиво, особенно во время праздников, вот они случайно и попадаются… Сами того не желая… очень часто. Даже моя сестра…

— Твоя сестра, может быть, но не моя дочь! Иоаким повернулся спиной к Клеопе и медленно двинулся в обратный путь. Он не хотел входить в Храм со смятенным сердцем.

Клеопа был недоволен собой. Он всего-навсего намеревался разузнать насчет слухов, будто Иосиф согласился взять девушку в жены и с десятью шекелями явился к первосвященнику, но контракт почему-то не был подписан. Ну, что ему стоило удержаться от своих дурацких замечаний! Так нет, взял и смертельно обидел лучшего друга! Теперь жена будет ругаться, потому что жена Иоакима ее сестра. Он немного постоял в раздумье, повернулся и тоже пошел вниз.

Клеопа догнал Иоакима и ухватил его за рукав:

— Брат Иоаким, прости мне мою глупость! Сказано ведь: «Сдерживающий уста свои — разумен». Я же хуже, чем дурак, и потому мне нет оправдания.

— В той же книге сказано, — ответил ему Иоаким: — «Кроткий ответ отвращает гнев». И еще: «Радость человеку в ответе уст его». Ладно, пойдем обратно и вместе восславим Господа в Храме Его. — Однако, когда они уже подошли к Храму, он все же сказал: — Клеопа, напрасно я возгордился оттого, что избавил себя от тяжелой обязанности искать мужа для своей дочери. Ты доказал свою мудрость, признав свою глупость, и я тоже признаюсь тебе в печали, которая для меня одного слишком тяжела. Первосвященнику было во сне приказано обручить мою дочь с Иосифом из Ем-мауса, у замужней дочери которого, Лисий, она пряла тогда пряжу для Священной Завесы, и он послал к Иосифу узнать, согласен ли тот взять ее в жены, и если да, так пускай, мол, едет из Еммауса с деньгами и уплатит брачную подать. Иосиф же, конечно, согласился, однако опоздал на один день. Рано утром, когда моя бедная девочка шла с подругой из Храма к дому Лисий, их обеих схватили какие-то разбойники и увезли. Вторую девушку они не тронули и отпустили возле городских ворот, так что она осталась целой и невредимой и даже при всех своих украшениях. А моя девочка… Первосвященник не стал поднимать шума, не желая повредить ей еще больше. Он рассчитывал, что разбойники рано или поздно назначат выкуп, и он по-тихому с ними рассчитается. Однако с тех пор я ничего о ней не знаю и не нахожу себе места от отчаяния.

— Брат Иоаким, мне не хочется добавлять еще вязанку дров к твоей ноше, но не кажется ли тебе, что здесь не обошлось без «него»? Если разбойникам был нужен выкуп, то почему они отпустили вторую девушку? Почему не ограбили ее? Может быть, сейчас, когда так много слухов о Мессии, «ему» не понравилась женитьба старшего мужчины из дома Давидова на дочери царских наследников? Может быть, «он» приказал одному из своих левитов обесчестить ее? Ты знаешь Закон. Если контракт не подписали до похищения, пока она еще была девицей, то увезшему ее мужчине достаточно заплатить опекуну брачный выкуп, и он может жениться на ней в любое время.

— Если это «он», если проклятый содомит похитил мою овечку, ему от меня не уйти. Я старый человек, но у меня хватит сил его задушить.

Клеопа нахмурился и предостерегающе поднял руку.

— Молчи, глупец! Разве не сказано: «У меня отмщение и воздаяние».

Иоаким еще долго, не в силах успокоиться, кусал губы, но в конце концов ему удалось взять себя в руки.

— Также сказано: «Кто внимает обличению, приобретает разум». Спасибо тебе, брат Клеопа.

Они пошли дальше и с миром переступили порог Храма.

Глава восьмая СУД НАД АНТИПАТРОМ

Это случилось за несколько месяцев до того, как возглавлявший Иродово посольство в Рим царь Анти-патр убедил наконец председателя Сенатского суда объявить смертный приговор Силлею Аравийскому.

Ему пришлось заплатить двадцать талантов серебром, потому что подкупленный другой стороной председатель старательно тянул дело, ожидая, когда посольству придет срок вернуться в Иудею. Боялись, если в Риме не останется никого со стороны Ирода, то императора нетрудно будет уговорить отсрочить смертный приговор. Второе поручение Антипатр уже исполнил. Император одобрил завещание Ирода и отдал его на хранение весталкам. Однако Антипатр не мог ехать домой, не получив подтверждения от начальника преторианской стражи, что казнь Силлея состоится вовремя. Это тоже, вероятно, будет стоить ему таланта три-четыре.

Спустя десять дней он еще торговался с начальником стражи и скорее рассердился, чем испугался, прочитав поданное ему письмо без подписи, которое было написано месяца четыре назад в Иерусалиме. Из него Антипатр узнал о заговоре, о смерти Фероры, о том, как пытали придворных дам, и о том, какие обвинения предъявлены его матери, царице Дориде. Антипатр не поверил ни одному слову. В посланиях отца, которые он получал регулярно, не было даже намека ни на что подобное.

Он показал письмо двум надежным людям из своей свиты, ожидая, что они тоже возмутятся, но, к его удивлению, они не возмутились, а, наоборот, признались, что тоже получили сообщения со всякими слухами и намеками от достойных доверия людей в Иерусалиме, но не посмели тревожить царя. По их лицам Антипатр понял, что в письме нет ничего такого, о чем бы они уже не знали, и они принялись умолять его остаться под защитой императора, пока не выяснится, подозревает его Ирод в участии в заговоре и в убийстве Фероры или нет.

Антипатр выбранил их. Сказал, что чистая совесть — лучшее оружие против лжи и злобы. Привел в пример своего отца, который бесстрашно явился в Рим отвечать на бессмысленные обвинения Силлея. Заявил, что сразу же после казни Силлея вернется в Иерусалим. Он немедленно написал отцу о том, что собирается отплыть из Рима не позже чем через десять дней, и сделал подробный отчет о своих тратах в Риме, посетовав, что на дело Силлея ушло почти двести талантов серебром, шестьдесят из которых — на взятки судьям и прочим чиновникам.

Август искренне огорчился, когда Антипатр попросил у него разрешения вернуться в Иерусалим. Он щедро одарил его и вручил похвальное письмо для Ирода. В нем он обыграл имя Антипатра: «Сын, столь верный своему долгу, должен был бы называться не Антипатр, а Филопатр, то есть тот, кто чтит отца своего, а не тот, кто противостоит ему. Я завидую тебе, милый Ирод, ибо у тебя есть Филопатр-соправитель, которому ты с доверием можешь передать часть своих дел. Его усердие выше всяческих похвал». Август, конечно же, знал, что Антипатр вовсе не означает «тот, кто противостоит своему отцу», а имеет совсем другой смысл, потому что приставка «анти» не однозначна по своему толкованию. Антипатр — это «тот, кто представляет своего отца». Имя Антипатр передавалось из поколения в поколение в доме Ирода и первоначально, думаю, означало «служитель Геракла-Мелкарта».

Август выразил Антипатру сочувствие в связи со смертью его дяди Фероры, весть о которой официально прибыла из Антиохии с последней почтой.

— Значит, это правда! — воскликнул Антипатр, не в силах сдержать слезы.

— Разумный да услышит! — сказал Август. — Неофициально мне сообщили, что твоя мать, царица Дорида, впала в немилость. Советую тебе не бросаться слепо на ее защиту, как этого потребует от тебя твое великодушие. Твоего отца легко рассердить, поэтому не противоречь ему, пока не добудешь доказательств ее невиновности.

— Цезарь, в чем обвиняют мою мать? — спросил Антипатр.

Но Август не был расположен к большей откровенности.

— У меня неофициальные сведения, — ответил он, улыбкой давая понять, что отпускает царевича.

Силлей был казнен на сентябрьские иды, и Антипатр со своей свитой спешно отплыл домой на быстроходной галере «Удача». Сначала непогода настигла его в Ионическом море, потом возле острова Крит, но когда показался берег Киликии, наступило затишье, а тут галера Антипатра встретилась с шедшим из Кесарии пассажирским кораблем. Среди корабельной почты было послание Ирода к Антипатру с требованием немедленно возвратиться в Иерусалим, как бы ни закончилось дело Силлея, потому что отсутствие Антипатра в Иудее ощущается с каждым днем все острее. Письмо Ирода было ласковее, чем обычно, и в нем лить намеком говорилось о смерти Фероры, из чего Антипатр заключил, что было еще одно письмо, которое он не получил. Ирод также упомянул о «небольшой неприятности» с царицей Доридой, которая выказала «неродственную жестокость» по отношению к младшим женам царя, а к его упрекам отнеслась не так, как он имел право ожидать. «К тому времени, когда ты возвратишься, мой сын и живой залог нашей любви, все наверняка уладится. Поэтому, не считая всего остального, о чем я тебе уже сообщил, молю тебя, не медли, пошире распусти паруса и лови западный ветер».

Антипатр, с души которого свалилась великая тяжесть, показал письмо двум надежным придворным.

— Читайте, — сказал он лм. — То странное письмо, несомненно, сочинено врагами, пожелавшими посеять вражду между мной и моим любящим отцом. Неудивительно, что они его не подписали. Хорош бы я был, если б послушался ваших советов!

— Ты прав, царь! Забудь обо всем, что мы тебе говорили.

Антипатр с удивлением обратил внимание на странно расположенные еврейские буквы, по-видимому шифр, на обратной стороне письма Ирода, потому что точно такие же были на письме, полученном им несколько недель назад из Иерусалима. Он стал искать то пер-пое письмо, которое, как он точно помнил, было отчетом управляющего его фамнийскими владениями, а когда без особого труда нашел его, то сравнил буквы-цифры, которые прочитал по-восточному — справа налево:

1. 19. 17. 18. 18. 8.

12. 3. 27.

Во втором письме цифры были другие:

5. 24. 9. 10. 11. 5.

6. 15. 32.

Зато почерк один и тот же. Что это значит? Зашифрованное послание? Тогда оно вряд ли адресовано ему, потому что он ни с кем не договаривался о шифрованной переписке. Может быть, кому-то из его людей? Или это просто почтовые пометки?

Он переписал цифры на маленький обрывок пергамента и начал изучать их с той сосредоточенностью, с какой путешественники обычно изучают всякие пустяки во время спокойного плавания в хорошую погоду. Однако у него ничего не получалось. Больше всего его удивляло старинное письмо, как в текстах Писания.

Корабль плыл по Оронту в Антиохию, где Анти-питр сошел на берег, чтобы встретиться с новым прокуратором Сирии Квинтилием Варом, с которым давно дружил. Здороваясь с ним, Вар как-то странно на пего посмотрел и пригласил побеседовать наедине, но когда вместо слезливых признаний или страстной мольбы о помощи он услыхал от Антипатра шутливый рассказ о недавних событиях и общих знакомых, то потерял терпение и прямо спросил его, не осложнила ли его положение смерть Фероры.

— Нет, я к этому не имею никакого отношения. Хотя, конечно, не отрицаю, известие о его смерти было для меня неожиданным и тяжелым ударом. Я очень любил Фе-рору. Он был мне почти отцом, когда я жил в изгнании, и, признаюсь, я плакал, когда узнал, что он умер. В самом деле, я на целый день возложил на себя вретище и посыпал голову пеплом, как положено по обычаю.

— Царь, почему ты ничего не хочешь сказать мне? Ведь я твой друг!

— Что я должен сказать?

— Разве у тебя нет никаких опасений?

— Я тебя не понимаю.

— Я тебя тоже. Ладно, помолчим, если тебе так угодно, но кое-что я все-таки должен тебе сообщить. Твой отец по какому-то делу пригласил меня в Иерусалим, но по какому, не уточнил. Однако я догадываюсь. Через несколько дней я отправлюсь в путь, но поеду через Дамаск, потому что мне надо рассудить там очередную пограничную свару. Окажи мне честь, поедем со мной. Благоразумие подсказывает мне, что тебе будет оказан гораздо более уважительный прием, если ты явишься в качестве моего друга, а не в качестве сына своей матери или соправителя и наследника своего отца. Я ясно выразился?

— Ты очень добр, но если мой царственный отец сомневается в моей преданности, как ты намекаешь, неразумно с моей стороны усиливать его подозрения, став под твою защиту. К тому же я не могу его ослушаться. Через четыре дня я должен быть дома.

— У тебя благородная душа, царь, но в наше время благородство души редко вознаграждается должным образом. Оставайся со мной, и я возьму вину за твое промедление на себя, а там помогу, чем только смогу, если твой отец предъявит тебе какие-нибудь обвинения. Рука руку моет. Когда ты станешь единственным правителем, ты, несомненно, отплатишь мне за это. Если же ты откажешься от моего предложения, у тебя не останется ни единого друга на всем белом свете и тебе никто не поможет.

— Прости меня, но я ставлю выше всего свой долг по отношению к отцу. Вар вышел из себя.

— Говорят, царь, никому, не дано убедить глупца в том, что радуга и мост разные вещи. Предоставляю тебя самому себе. Но когда мост уйдет у тебя из-под ног и ты упадешь в реку, не проси, чтоб я протянул тебе ветку. У твоего отца есть еще сыновья, и, вероятно, им моя дружба больше придется по душе.

— Я не боюсь утонуть. Ваш знаменитый Пиндар пишет:

Когда тебя спасти решили Боги, Плыви хоть в решете, спасешься ты.

На этом они расстались, и «Удача», на которой плыл Антипатр, вновь вышла в море. Однако возле Си-дона она дала течь, и это задержало Антипатра на несколько дней, а потом его настиг жестокий северо-восточный ветер, снес с галеры все мачты и потащил ее к Александрии. Медленно и натужно продолжала она путь на веслах, потому что многие гребцы были ранены и все голодали.

Только в последний день октября галера подошла к Кесарии. Раньше берег не располагал удобными бухтами, но при Ироде, потратив очень много денег, соорудили двойной причал, над которым не хуже, чем в Пирее, возвышалась огромная статуя Августа. В море далеко выступал мол и разбивал волны. Внешний рейд занимал не меньше двух сотен футов. Для зашиты просторных внутренних причалов от нападений были построены надежные укрепления. Сам же город, с его башнями, банями, базарами, гимнастическим залом и амфитеатром в лучших греческих традициях, был просто великолепен.

«Удача» с севера подошла к порту, и капитан крикнул:

— Эй, там! Галера «Удача»! Капитан Фирмик Си-доний. Две сотни тонн. Возвращаюсь домой из Рима. На борту царь Антипатр. Груз меди из Силона. Лихорадки нет. Требуется хирург. Десять человек ранены во время шторма. Предполагаем стать на царский причал возле форта Друз.

Через несколько минут громкоголосый раб прокричал ответ начальника порта:

— Приказываю идти на западную сторону к медному причалу и разгружаться.

— Эй вы, там! — крикнул капитан. — Повторяю, на борту царь Антипатр! Хотим стать на царский причал!

Ответ не замедлил:

— Повторяю. Подойти к медному причалу и разгрузиться. Хирург будет.

Капитан извинился перед Антипатром.

— Царь, начальник порта — тиран и сумасброд, но я не имею права не подчиниться ему. Что мне делать?

— Может быть, царский причал разрушен бурей? Делай, как тебе приказано, а я с удовольствием пройдусь пешком до города. Мои ноги соскучились по земле.

«Удача» подошла к причалу, и тотчас появились рабы.

— Прочь с дороги, собаки! — завопил капитан, размахивая плеткой. — Сначала дайте царю сойти на берег, а потом уж несите грязь на мои палубы.

Был спущен трап, слуги Антипатра покрыли его алым ковром и криками приветствовали царя. Один из них шепнул другому:

— Странная встреча. Помнишь, как нас провожали в Рим?

— Интересно, почему нет командира форта Друз? Они что, с ума все посходили в Кесарии?

— Проследи, чтоб сначала снесли на берег раненых, — сказал Антипатр. — И найди кого-нибудь купить беднягам свежих фруктов.

Когда это было сделано и явился хирург, Антипатр сошел с галеры. Младший офицер личной охраны Ирода с солдатами вышел из-за дома. Он отдал честь Антипатру и сказал:

— Царь, царь Ирод требует, чтобы ты немедленно явился в Иерусалим. Тебя ждет почтовая перевозка.

Все были поражены. Младший офицер! Кто-то, не выдержав, спросил его:

— Где твой начальник? Почему он сам не пришел встретить царя?

— Согласно указаниям, — сказал сержант, — полученным мною от царя, я не должен отвечать ни на какие вопросы и не должен задерживаться в городе. Почтовая повозка ждет царя у весового отделения. Я буду сопровождать его в Иерусалим. Мне также дан приказ разоружить царя.

— У меня нет оружия, — возразил Антипатр.

— Все равно я должен тебя обыскать.

— Что будет с моими людьми?

— На этот счет у меня нет указаний. Они могут, если наймут лошадей, ехать с тобой или оставаться тут.

— Мой отец царь Ирод в добром здравии?

— Пусть царь извинит меня, мне приказано не отвечать ни на какие вопросы.

— Покажи предписание. Предписание было в полном порядке, и Антипатр позволил обыскать себя. Потом он сел в повозку, и невысокие коренастые лошадки затрусили по причалу.

Все стояли, раскрыв рты, и только самые преданные слуги Антипатра отправились пешком в город, наняли лошадей и помчались в Иерусалим, до которого было не больше двадцати пяти миль.

Антипатр вошел во дворец один, не считая младшего офицера, потому что стража Ирода задержала людей Антипатра у городских ворот. Младший офицер передал его с рук на руки главному привратнику, который с угрюмым видом небрежно приветствовал его, не сказав ни слова. Никто его не встречал, а один юный офицерик, которому он когда-то оказал милость, увидав его, торопливо шмыгнул за колонну.

В Мозаичный зал, где Ирод вершил суд, Антипатр вошел с гордо поднятой головой. Его ждали, потому что о его прибытии в Кесарию уже сообщили дымовые сигналы. Побледневший и осунувшийся Ирод восседал на троне, обложенный подушками со всех сторон. По правую руку от него в курульном кресле из слоновой кости сидел Вар. Они обсуждали права сирийских кочевников в Заиорданье.

Антипатр, строго следуя обычаю, приветствовал обоих. В наступившей тишине он пересек зал, поднялся по ступеням трона и сделал движение обнять Ирода.

Но Ирод с силой оттолкнул его и, отвернувшись, закричал:

— Подлый изменник, Господь разрушил твои планы! Не смей прикасаться ко мне! Нет, Вар, ты только посмотри на него! Ну, разве он не воплощенный отцеубийца? Сначала строит коварные планы, как бы меня извести, а потом приходит ко мне целоваться! Прочь с моих глаз, негодяй, и готовься к защите. У тебя еще есть несколько часов! Завтра тебя будут судить. Квинтилий Вар по счастливому совпадению приехал к нам сегодня, и он будет твоим судьей.

Антипатр ничего не понял. Он вопросительно посмотрел на Вара, но ничего не смог прочитать в его непроницаемом взгляде, тогда он опять посмотрел на отца, но тот, не желая встречаться с ним глазами, завопил:

— Прочь! Прочь отсюда! Что я сказал! Антипатр низко поклонился ему и спросил Вара:

— Я не знаю, в чем меня обвиняют. Как мне готовиться к защите?

— В течение часа обвинение, безусловно, будет написано и вручено тебе.

— Нет, — крикнул Ирод, — нет, Вар! Клянусь Гераклом, нет! Если он узнает, в чем его обвиняют, он сговорится с тюремщиками, и они помогут ему предъявить лживые доказательства его невиновности. У него будет достаточно времени, чтобы состряпать хитрые отговорки.

— В таких случаях, — мягко проговорил Вар, — принято вручать обвинение, чтобы у обвиняемого было время подготовиться к защите.

— Это не обычное дело. Это отцеубийство. — И Ирод заорал на Антипатра: — Почему ты вопреки моему приказанию задержался с возвращением? Где ты был после Антиохии? Ты отправился в путь за десять дней до Вара, а явился через четыре дня после него. Нанес визит такому же, как ты сам, злодею Антифилу в Египте? Нет, нет, пожалуйста, не отвечай! Сохрани свое вранье до завтра!

Антипатр провел ночь в дворцовой тюрьме под охраной стражников, которым был дан строгий приказ не вести с ним никаких разговоров. Он попросил Писание, надеясь успокоить чтением свои разгоряченные мысли, и ему принесли несколько рваных свитков. Книга Бытия оказалась развернутой на главе, в которой идет речь о разрушении Содома. Начав читать, он сразу же натолкнулся на такой текст:

… спасай душу свою; не оглядывайся назад и нигде не останавливайся в окрестности сей; спасайся на гору, чтобы тебе не погибнуть.

Антипатр вздохнул и перечитал еще раз: «Первая книга Моисея, глава девятнадцатая, стих семнадцатый: «Спасай душу свою; не оглядывайся назад… чтобы тебе не погибнуть!» Слишком поздно. И тут словно молния пронзила его. Он вспомнил цифры на обратной стороне писем. Они начинались именно так: 1.19.17. Он вспомнил их без труда, потому что много времени потратил на разгадывание их смысла. Дрожащими руками он развернул свиток. Восемнадцатая книга — Книга Иова. 18. 18. 8. Восемнадцатая глава Книги Иова, стих восьмой. Он нашел его:

… ибо он попадет в сеть своими ногами и по тенетам ходить будет.

12. 3. 27. Третья глава Второй книги Царств, двадцать седьмой стих. Он нашел и его.

Когда Авенир возвратился в Хеврон, то Иоав отвел его внутрь ворот, как будто для того, чтобы поговорить с ним тайно, и там поразил его в живот. И умер Авенир за кровь Асаила, брата Иоавова.

Все три текста предостерегали его, чтоб он не шел в тенета, которые его отец приготовил для него, чтоб он спасал свою жизнь, потому что его отец решил убить его с такой же жестокостью, с какой царь Моав убил своего старшего сына. Предупреждение пришло слишком поздно. Антипатр решил было, что второе послание должно повторять первое, но оно оказалось совсем другим. В нем было то, чего он еще не знал.

Второзаконие 24, 9:

… помни, что Господь Бог твой сделал Мариами на пути, когда вы шли из Египта.

Вторая книга Царств 11,5:

Женщина эта сделалась беременною и послала известить Давида, говоря: я беременна.

Книга Иисуса Навина 15, 32:

Леваоф, Шелихим, Айн и Риммой…

Антипатр прочитал и расплакался, радуясь и горюя одновременно. Мария беременна и живет в безопасности у своих родственников в Аин-Риммоне. В безопасности ли? Может быть. Ирод прогневался, узнав об их тайной свадьбе? Неужели Марию предали раавиты, которые увезли ее из Иерусалима, и Ирод бросил ее в темницу и пытал?

Антипатр молча молил Бога, чтоб Он помог Марии спастись от злобных врагов и родить здорового ребен-1Сс1, КЭ. К бы ни сложилась его собственная жизнь. Он никогда никого так сильно не любил. Ему казалось, что он ей отец, сын, возлюбленный, и все сразу. Только когда он соединил с ней руки и взял от нее в губы кусочек айвы, он по-настоящему ощутил себя царем. Царем в том самом смысле, о котором говорил Симон. Словно он умер в своем прежнем мире и заново родился в ее великолепном мире. С той самой минуты, когда они увиделись в первый раз, он навсегда запомнил неподвижную и спокойную, как статуя богини, предназначенную ему женщину. На ней было свадебное платье из белого с голубыми полосами льна, накидка из золотой, алой по краям парчи, пояс из позолоченных раковин гребешков и туфельки наподобие полумесяца. В руке она сжимала драгоценную змейку, а на ее диадеме сверкали, отражаясь в спокойных зеленых глазах, двенадцать бриллиантовых россыпей. Лоб был повязан царской повязкой Мелхолы. Она была как святая, когда обратилась к нему со словами, дошедшими до них, из древности: «Я мать Адама, я мать Салмана, я избрала тебя, Халев, Халев из Мамре, своим возлюбленным». И он задрожал, как в лихорадке.

Теперь, вспоминая о ней, он тоже дрожал. Только одна встреча. Одна ночь. Первая и последняя. Перед самым рассветом она возвратилась в дом Лисий, а он отправился в Кесарию, чтобы плыть в Рим. Он бы отдал год жизни за один ее взгляд, за одно ее слово. Год жизни? Да разве у него есть этот год?

Ребенок?

Всю ночь, простершись на каменном полу в своих пурпуровых одеждах, он думал о ребенке. Будет ли это мальчик? Сердце подсказывало ему, что да, будет мальчик. В конце концов он заснул и видел прекрасные сны, еще освещавшие его конуру, когда через час после рассвета вошел тюремщик с завтраком — водой в глиняном кувшине и куском черствого ячменного хлеба.

— Что у тебя? — спросил сквозь сон Антипатр.

— Хлеб печали и вода печали.

— Хорошие слова! Первый узник, которому они были сказаны, вышел на волю.

— Да! Тогда, осмелюсь сказать, его преступления были не такие тяжкие, как твои.

И он запер за собой дверь.

Антипатр возблагодарил Господа за подаренный ему день, вымыл руки и принялся за еду. Он еще был во власти сна, и вода казалась ему ледяным лемнос-ским вином, а хлеб — медовым печеньем. Все утро он сосредоточенно читал Писание, особенно ту главу в Книге Бытия, в которой рассказывается о спасении Исаака от жертвенного ножа его отца Авраама, и это давало ему надежду и утешение.

Днем его вновь призвали в зал суда, известный евреям как Гаввафа, то есть зал с мозаичным полом, или Мозаичный зал.

Там уже Вар и отец сидели бок о бок, и он почтительно приветствовал обоих, после чего униженно простерся на полу, ожидая, когда ему предъявят обвинение.

Ирод вскочил с места и, швырнув ему бумагу, крикнул:

— Нелепо соблюдать все правила, когда у меня в руках неоспоримые доказательства — письмо, посланное тебе твоей проклятой матерью. Я дал ей развод и прогнал ее из дворца. Письмо было отправлено через месяц после того, как ты отплыл в Рим, но моим преданным слугам удалось перехватить его. Она пишет: «Дорогой сын, оставайся в Риме. Все раскрыто. Отдай себя под защиту цезаря».

Он вручил послание Вару, на что тот сухо заметил:

— Царица Дорида, когда писала письмо, верно, страдала от сильных ревматических болей. У нее дрожала рука, как бывает, когда человек пишет признание под пыткой.

Ирод уставился на Вара и проорал, борясь с приступом удушья:

— Это почерк преступной женщины, которая едва удерживает перо в дрожащих руках. Надеюсь, ты примешь это доказательство и немедленно объявишь приговор.

— Царь, твой сын — гражданин Рима, поэтому, боюсь, не в нашей власти менять установленную судебную процедуру, если, конечно, он сам не признает себя виновным по всем пунктам обвинения. Иначе мы нанесем тяжелую обиду императору.

Антипатр встал на колени.

— Отец, я не признаю себя виновным в преступлении, о котором мне ничего неизвестно. Прошу тебя, не обвиняй меня, не выслушав. То, что моя мать написала: «Все раскрыто», — еще не говорит о наших преступлениях. Возможно, она на какое-то время потеряла свойственное ей благоразумие. Вспомни, у нее всегда был твердый почерк. Или ее заставили написать это письмо, чтоб обесчестить нас обоих?

Ирод прервал его воплями, в которых смешались ярость и боль. Какой еще отец в мире так же несчастен в сыновьях, как он? И хуже всех его старший сын Антипатр! Сколько заботы и любви, сколько почестей и богатств он получил из его рук! А теперь этот самый Антипатр подло замыслил убить своего отца, потому что не в силах дождаться, когда Время жатвы срежет сухой колос жизни!

— Подумать только, как чудовищно он притворялся! Как искусно делал вид, что заботится обо мне, дает мудрые советы, разоблачает неверных слуг, облегчает ношу! И все это только для того, чтобы в конце концов забрать у меня трон!

Ирод не остановился перед тем, чтобы взвалить на Антипатра вину за смерть Александра и Аристобула. Он уличал его не только в лжесвидетельстве, но и в тайном вмешательстве в обвинение. Теперь он знает, говорил Ирод, утирая глаза и всхлипывая, что бедные мальчики ни в чем не виноваты, но их убийцей был не он, а Антипатр, его лживый сын Антипатр, вся жизнь которого — «тайное зло».

Ирод закрыл лило руками и сделал вид, что рыдает. В это время Николай Дамасский, маленький кривошеий человечек с глумливой улыбкой на губах, который участвовал в суде над Александром и Аристобу-лом, а также в суде над Силлеем, вышел вперед и зачитал:

— «Первое обвинение: в такие-то и такие-то дни Антипатр жаловался своей матери, царице Дориде, что его отец Ирод зажился на этом свете, да еще с каждым днем молодеет, и что он, Антипатр, поседеет прежде, чем дождется его смерти, и уже не сможет насладиться единовластным царствованием.

Второе: в разговоре со своим дядей Феророй (при этом точно указывался день) Антипатр назвал своего отца «диким зверем и убийцей», сказал, «что если бы мы были настоящими мужчинами, то не побоялись бы пойти против него».

Третье: Антипатр послал в Египет в Он-Гелиополь за надежным ядом, который привез оттуда некий Ан-тифил и тайно передал Фероре, чтобы Ферора отравил им Ирода в то время, когда сам Антипатр будет послан отцом в Рим по не терпящему отлагательства делу и таким образом окажется вне подозрений. Но царю Ироду удалось избежать смерти и уничтожить яд, за исключением одной малой дозы, которая будет предъявлена.

Четвертое: Бафил, свободный человек, которого Антипатр отправил с посланием в Иерусалим сразу после того, как прибыл в Рим, привез Фероре еще порцию яда от Антипатра на тот случай, если первый яд не подействует. Яд у него отобран и тоже будет предъявлен».

Николай предъявил письменные свидетельства преступления Антипатра в виде показаний под присягой, вырванных пыткой у царицы Дориды, у десяти ее придворных дам, у Иохевед, жены Фероры, и ее сестры На-оми, а также у Антифила, Бафила и многих других. Он торопливо зачитал показания и вручил их Вару.

С нескрываемым интересом Вар прочитал их и заметил, что почерк царицы Дориды после пытки ничем не отличается от того, каким она писала под давлением своей вины, и что использовала она один и тот же дешевый сорт бумаги и одинаковые грязноватые чернила, и это кажется ему странным.

— Почему странным? — спросил Николай.

— Мой добрый Николай, почему ты спрашиваешь «почему»? Почему? Да потому что на этой же бумаге написаны признания всех свидетелей. Это тюремная бумага и тюремные чернила. Конечно, я не очень разбираюсь в тонкостях, но, клянусь Вакхом, недаром я тридцать лет был судьей. Я научился прислушиваться к здравому смыслу. На какой бумаге пишут царицы? На самой лучшей, по тридцать драхм за небольшой свиток. И еще они обрызгивают ее духами. А эта какая? Оборванная, в пятнах, неровная. Немыслимо даже представить ее в покоях царицы, да еще царицы с таким изысканным вкусом. Если бы не уверения царя Ирода, я бы предположил, что письмо царицы Дориды написано там же, где и признание, и тоже вырвано у нее под пыткой.

Николая слова Вара захватили врасплох, а Вар продолжал:

— В десяти признаниях, сделанных придворными дамами Фероры, которые изъясняются совершенно одинаковыми словами, царь Антипатр, словно нарочно в их присутствии, говорит своей матери, что собирается плыть в Рим, «подальше от дикого зверя, моего отца». Однако это не вяжется с утверждением в третьем обвинении, что сам отец отправил царя Антипатра в Рим по срочному делу, а также с письмом, которое я получил от царя Ирода несколько месяцев назад. Царю Антипатру приписывается недовольство отцов ской «жестокостью, потому что он так составил завещание, что мой сын не сможет унаследовать престол после меня. Он обойден в этой милости моим братом, царевичем Иродом Филиппом». Но я не могу с этим согласиться. Царь Антипатр и царица Дорида знали завещание — то самое завещание, которое сейчас отменено, — поэтому он не мог сказать ничего подобного. Насколько мне известно, царевич Ирод Филипп становился наследником в случае смерти царя Антипатра, но даже в этом случае престол должен был быть возвращен детям Антипатра после смерти или отречения Ирода Филиппа. Однако, если царь Антипатр переживал своего отца и наследовал престол, притязания Ирода Филиппа не имели бы смысла, ибо царь Антипатр с согласия императора мог бы назначить своего сына единственным наследником, захоти он этого. Должен сказать, подобные неувязки подрывают во мне доверие к признаниям.

Воцарившаяся тишина приободрила Антипатра, и его защитная речь была простой и короткой:

— Отец, Квинтилий Вар ободрил меня, и я осмеливаюсь сказать тебе, что ни одному слову из этих признаний нельзя верить, ибо они все написаны под пыткой, все до одного. И письмо моей матери ко мне тоже, без твоего ведома, конечно, было вырвано у нее под пыткой. Я берусь доказать, что все письма моей матери написаны на лучшей александрийской бумаге, на едомитянском диалекте и еврейским письмом, а не греческим. Моя мать плохо говорит по-гречески и почти совсем не умеет писать на этом языке. Более того, как тебе самому известно, ты приказал мне плыть в Рим, хотя мне не очень этого хотелось и по своей воле я бы не поехал. Однако я благодарен тебе, отец, за признание, что я был тебе преданным и покорным сыном с тех пор, как ты возвысил меня и показал миру, какой может быть отцовская любовь. Но мне трудно вынести, если ты в самом деле поверил, будто я не только лжец, братоубийца и отцеубийца, но еще и сумасшедший. Сорок лет своей жизни я прожил, ни разу не обвиненный ни в одном преступлении, и, убив тебя, я не получил бы ничего, кроме душевных мук и вечного проклятья. Подумай, каждый год у меня было пятьдесят талантов, не считая твоих подарков и вознаграждений за выполненные поручения, и даже это было больше, чем я тратил. От тебя я получил титул и власть царя.

Ты вручил меня защите самых благородных людей в империи. Но еще важнее для меня то, что я ни разу за всю мою жизнь не слышал от тебя ни одного грубого слова и ни разу не имел повода мучиться из-за твоего отношения ко мне, которое было всегда добрым и справедливым. Никому в целом мире от самого ничтожного из твоих подданных до нашего великого благодетеля императора Августа Цезаря не удастся опровергнуть правоту моих слов. И если бы я бросился на тебя, как иногда случается с молосской собакой, это можно было бы объяснить только приступом безумия, но тогда и все остальные мои поступки тоже были бы безумными. Или ты думаешь, что меня обуял злой дух? Тогда изгони его, молю тебя, именем Святого Владыки Израиля, да будет благословенно имя Его.

Ирод заскрежетал зубами и принялся рвать свою клочкастую бороду.

— Я изгоню из тебя злой дух, но только не именем Господа, — прорычал он. — Я изгоню его именем императора и с помощью дыбы, жаровни и тисков.

— Отец, я готов к пыткам, ведь ты уже вынес мне приговор.

Но запротестовал Вар:

— Нет, нет, царь Антипатр, вспомни, ты гражданин Рима. Император никогда не одобрит пытку, прикрываемую Римским законом, над высшим офицером императорских войск. Кстати, Антипатр, почему ты не показываешь нам знаки любви и доверия, которые вручил тебе император?

— Вот два письма… Одно от самого императора, — другое — от его жены Ливии. Они адресованы моему отцу, но не запечатаны, чтобы все могли их прочитать.

— Мы прочитаем их потом, — сказал Ирод, выхватывая у него письма и пряча их в подушки на своем троне. — Николай, продолжай!

Николай уже понял, что дело принимает плохой оборот. Почти все присутствующие, кроме Ирода и его сыновей Архелая и Филиппа, которые сами имели виды на престол, с сочувствием смотрели на Антипатра. Свидетельства, раньше казавшиеся неоспоримыми, теперь не вызывали сомнений в своей лживости, по крайней мере, многие из них, а Антипатр производил впечатление невинного и глубоко оскорбленного человека. Поэтому Николай призвал на помощь все свое искусство, чтобы оговорить Антипатра. Он поносил его как василиска, поганого ибиса, черную псильскую змею и мерзкого отцеубийцу. Он обвинил его в предательстве и убийстве невиновных братьев, в совращении Иохевед и ее сестры Наоми, в изображении демона Азазела на ведьминских шабашах, когда в полнолуние он бегает и прыгает голым в кругу двенадцати обнаженных женщин.

— По твоему собственному признанию, нечестивый козел, у тебя не было никаких причин для отцеубийства, кроме одной только злобы. Ты пожелал, как я думаю, совершить преступление, какого еще не бывало в истории и в мифах. Ты пожелал отравить отца, от которого, по собственному признанию, никогда не слышал ни одного дурного слова, не видел ничего плохого. И еще ты пожелал замарать преступлением мать и дядю.

Потом он повернулся к Вару и потребовал от него «уничтожить сего прожорливого волка, сию гиену!».

— Неужели ты не понимаешь, — вопил он, — что не может быть никого хуже отцеубийцы?! Своим существованием он нарушает законы природы. Он распространяет заразу всюду, где ступает его нога. Судья же, не карающий подобное чудовище, познает недовольство Высшего Судьи!

Когда он кончил неистовствовать, Вар спокойно спросил, не хочет ли Антипатр ответить на предъявленное ему обвинение.

— Николай обвинил меня в колдовстве и черной магии, но у него нет и не может быть никаких доказательств, да и вначале об этом ничего не говорилось. Он злобно поносил меня, а я не торговец рыбой и не желаю опускаться до ругани. Нет, лучше мне призвать Бога моих предков в свидетели моей невиновности во всем, в чем меня обвиняют.

Николай принудил Вара взглянуть на яд, оставшийся в бутыли и якобы привезенный Антифилом из Египта. Он предложил, чтобы кто-нибудь из осужденных на смерть выпил его и тем подтвердил, смертелен ли яд.

Вар согласился.

Тотчас ввели разбойника из Галилеи, Антифила, и предложили ему принять смешанный с медом яд, обещая свободу и прощение, если он выживет. Антифил согласился и уже вскоре страшно кричал, извиваясь на полу в предсмертной агонии. Его вынесли из зала.

Вар рассмеялся.

— Не очень-то изысканный яд, — сказал он. — Мышьяк. Самый мучительный из всех ядов. Симптомы отравления мышьяком хорошо известны, и их не спутаешь ни с какими другими, поэтому Ферора вряд ли рискнул бы воспользоваться им, если только не стал жертвой необъяснимого безумия, в котором обвиняется Антипатр. Если бы разбойник, выпив яд, расхохотался и, возблагодарив Бога за спасение, преспокойно покинул дворец, я бы отложил суд, чтобы убедиться в действии яда. Я не верю свидетельству, вырванному у Иохевед под пыткой, а мое знакомство с египетскими отравителями научило меня относиться к ним с большим почтением. Царь Ирод, ты позволишь говорить с тобой без свидетелей?

Все вышли. Никто не знает, что Вар сказал царю, однако суд на этом закончился, и на следующий день, учтиво распрощавшись, Вар, не вынеся приговора, возвратился в Антиохию.

А еще через неделю Ирод возобновил суд на том основании, что у него появились новые доказательства. Его шпионы, как он сказал, завладели письмом, которое Антифил отправил с рабом Антипатру из Египта в Иерусалим. Вот оно: «Я посылаю тебе письмо Ак-мы, хотя рискую лишиться жизни по воле двух правящих домов. Удача да сопутствует тебе!»

Ирод якобы приказал своим шпионам во что бы то ни стало разыскать письмо и кстати спросил, обыскивали ли они раба, вот тогда-то в его одежде нашли письмо, по всей видимости, от служанки Ливии — еврейки Акмы. В нем говорилось: «Я написала твоему отцу, как ты велел, от имени твоей тетки Саломеи. Наверняка ее ждет заслуженная смерть, потому что царь Ирод не сможет не поверить в составленный против него заговор».

После этого Ирод предъявил еще одно письмо, якобы только что полученное из Рима, которое Акма будто бы писала ему под диктовку Антипатра: «Я блюду твои интересы в Риме как верная дочь Израиля. Только что мне удалось переписать послание Саломеи к моей госпоже Ливии. В нем она обвиняет тебя в предательстве и лжесвидетельстве. Несомненно, старая ведьма все выдумала, чтобы отомстить тебе за расстроенный брак с мошенником и язычником Силлеем. Будь добр, сожги письмо, когда прочитаешь, потому что от этого зависит моя жизнь». К письму прилагалась копия оскорбительного письма, подписанного «Саломея».

Антипатра посреди ночи вытащили из узилища. Он отрицал близкое знакомство с Акмой и предположил, что письма подделал Антифил.

— Это решать императору, — ответил Ирод. — Я посылаю тебя в Рим, там ты предстанешь перед его судом.

— Хорошо, отец. Император справедлив, да и его не так-то легко ввести в заблуждение. Он разберется, принадлежат ли послания с подписью «Акма» самой Акме или подделаны моими врагами.

Но Ирод побоялся выпустить Антипатра из своих рук. Он послал в Рим Николая и Архелая с выборочным описанием доказательств, представленных на первом суде, с копиями писем (но не самими письмами), представленными на втором суде, и с настойчивой просьбой разрешить ему немедленно казнить отцеубийцу. Ирод не. забыл о богатых подарках для Ливии и для официального императорского советника. Тогда же он отправил Вару в Антиохию блюдо ценой в двадцать талантов.

Глава девятая КРОВЬ ЗАХАРИИ

Елисавета благополучно разрешилась от бремени здоровым мальчиком. Хлопотавшие вокруг нее женщины любовались им и ласково называли «маленьким Захарией», но Елисавета сказала:

— Не захваливайте ребенка! Это не. к добру. И, пожалуйста, не называйте его маленьким Захарией. Его зовут Иоанн.

— Да нет же! — вскричали женщины. — Госпожа, ты ошибаешься! Твой муж никогда не назовет его Иоанном, потому что такого имени нет в его роду. Наверно, он не назовет его и своим именем, чтоб не было путаницы. А что ты думаешь о Шевании? Оно и похоже, и совсем другое, да и стоят они рядом. Может быть, Авия или Самуил, или, как знать, Езрон — эти имена были у него в роду. А Иоанн — никогда!

— Я сама дам имя ребенку. Мой муж немой, а мне нравится — Иоанн, ибо сказано в правилах обряда обрезания: «Отец скажет и назовет имя или ближайший родственник, если отец мертв». Мой муж жив, но говорить он не может.

Все запротестовали:

— Женщине нельзя давать имя сыну. Это не принято.

— Женщины, какого вы колена?

— Иудиного.

— А мой и ваш хозяин и я тоже — левиты. Почитайте Писание. Там вы найдете, как наша мать Лия дала имена Иуде и Левию, не удосужившись посоветоваться со своим мужем Иаковом.

На восьмой день, когда Елисавета вновь стала считаться чистой, из Беер-Шевы приехал раввин сделать мальчику обрезание. Он принял его из рук Силом и сказал:

— Имя ему Шевания.

— Нет, нет, — запротестовала Силом. — Его имя Иоанн. Так приказала госпожа Елисавета.

— Я не буду делать обрезание! — воскликнул раввин. — Пусть отец пишет подтверждение!

Захарию призвали из его покоев, где он уже несколько лет занимался алфавитным указателем и комментариями к пророчествам о Мессии. Раввин вручил ему табличку и спросил:

— Какое ты дал ему имя?

Тут из спальни выскочила Елисавета, встала между раввином и Захарией и возмущенно крикнула:

— Муж, я дала ребенку имя Иоанн, а они смеют со мной спорить! Скажи им, что у них нет такого права!

Захария написал: «Его зовут Иоанн».

— Иоанн? Что за Иоанн? — воскликнул дотошный старый раввин. — Мой господин, как же я буду обращаться к сыну Аарона, называя его по-новомодному Иоанном? До позавчерашнего дня в Израиле не было никаких Иоаннов!

Захария рассердился и вдруг закричал:

— Дурак, дурак, мул, упрямая скотина! Говорят тебе, его зовут Иоанн!

Услыхав крики Захарии, все растерялись. И сам он тоже растерялся, но ненадолго и простерся на полу, вознося хвалу Господу за то, что Он вернул ему дар речи.

Обряд обрезания продолжался, как следует по обычаю, и раввин произнес молитву:

— Господь наш и наших предков! Сохрани этого младенца для его отца и матери, и пусть все в Израиле зовут его Иоанн, сын Захарии. Пусть отец радуется тому, кто вышел из его чресел, и мать будет счастлива плодом своего чрева.

Только после ухода раввина, когда плакавшего малыша кое-как удалось успокоить, Захария в страхе задумался о том, что сулит ему избавление от немоты, и от всей души пожелал себе опять онеметь. Он вспомнил ужасное видение в Святилище и понял, что теперь ему не миновать Высшего суда. Печальными были его слова, обращенные к малышу:

— Ах, милый мой Иоанн, боюсь, не дожить мне до того дня, когда ты начнешь ходить и говорить!

Елисавета с тревогой спросила:

— Неужели, муж, у тебя нет ничего получше для моего сына, чем пророчество о близком сиротстве?

Захария знал, что она права.

— Позволь мне, жена, вернуться к себе, ибо я не одарен способностью говорить, не подготовившись, но до наступления ночи с Божьей помощью я сочиню благословение, которого ты ждешь от меня.

Пока он, внезапно оторванный от своих занятий, беседовал с- раввином и женой, сквозняк перемешал пергаменты с текстами на его столе, и он, взяв в руки первый попавшийся, что лежал возле пера и чернильницы, прочитал известные слова из сороковой главы Книги пророка Исайи:

Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему…

На другой полосе был не менее известный текст из Псалтири:

… клялся Давиду, рабу моему…

Потом его взгляд упал на такие стихи:

Там возвращу рог Давиду, поставлю светильник помазаннику {6} Моему.


В первый раз Захария понял, что поэты Негева называют «озарением», которое, как внезапное пламя, завладевает своей жертвой и пожирает ее.

— Говорят, — сказал он тихо, — каждый человек, любящий Бога и своего ближнего, если хорошенько поищет, найдет в своем сердце хотя бы один стих. Одари же меня искусством и терпением написать мой стих.

Руки у него дрожали, когда он писал, зачеркивал, писал вновь, пока его перо не затупилось и не стало пачкать пергамент, но Захария был слишком занят своими мыслями, чтобы тратить на него время, поэтому он бросил его на пол и взял другое перо. Получаса не прошло, как он выбежал из комнаты, встал над спящим младенцем и пропел ему:

О, будь благословен.

Боже Сил, Израильтян бо, крепкий, навестил.

И от египтян их освободил.

Не ты ль, Господь.

Давида лик суровый.

Украсил ветвью нежной, ветвью новой.

Былую славу восприять готовой?

И то же песнопевцы нам рекли.

Правдивые от первых дней земли.

Помимо Бога петь бо не могли.

И ныне клятва повторится нам.

Какой потомству клялся Авраам.

Ханаан давший нашим праотцам.

Тебе не удивится мир, вещая:

— Вот всадник скачет, путь наш расчищая.

Спасая и к бессмертью приобщая.

И, как заря приходит мрак изгнать.

Он снимет такоже грехов печать.

И снищем мы вовеки благодать! {7}

Когда маленькому Иоанну исполнился месяц, Елисавета дала обет посвятить его Иегове, чтоб он стал пожизненным назореем, описанным в шестой главе Книги Чисел: бритва никогда не должна касаться его головы и не должен он есть (и пить) ничего, что делается из винограда, от зерен до кожи. Соревнуясь с Захарией, она тоже сочинила колыбельную песню, которую до сих пор помнят в Аин-Риммоне, где, я сам слышал, ее пела деревенская женщина своему расшалившемуся малышу:

Однажды теплым вешним днем.

Пошла гулять я в сад.

Деревьев много в том саду.

Но краше всех гранат.

На солнце каждый лист его.

Сверкает, как берилл,

И много пурпурных цветов

Он меж листвы раскрыл.

Я руку протяну к цветку,

Сорву и сберегу —

Так, древо краше всех древес

Припомнить я смогу {8}

Слухи о внезапном исцелении Захарии вскоре достигли Иерусалима, и ему было приказано явиться к первосвященнику. Захария запер в кедровый ларец свою незаконченную работу, написал и запечатал завещание, поцеловал на прощание Елисавету и маленького Иоанна и один отправился в Иерусалим, не в силах отогнать от себя тяжелые предчувствия.

Когда на другой день он въехал в старую часть города и постучался в дом первосвященника Симона, ему велено было подождать в передней, куда для него принесли освежающие напитки. Симон созвал Великий Синедрион, или Совет, в своем доме, а не в Каменном доме, как обычно, «ибо поставил перед собой цель изучить все, что произошло с Захарией в Святилище, с точки зрения политической важности происшедшего». Он потребовал от членов Синедриона сохранить в тайне время, место и цель их собрания.

Великий Синедрион не надо путать с другим Синедрионом, который называется Бет-Дин, или Высший суд. Сначала Синедрион был один, но когда царице Александре, вдове царя Александра Янная из рода Маккавеев, более сильная партия фарисеев отказала в достойных похоронах ее мужа, она заставила их изменить свое решение, пообещав, что в Синедрион войдут одни фарисеи и из него будут исключены те саддукеи, которые были самыми близкими помощниками Александра и вместе с ним совершили избиение восьмисот фарисеев. Саддукеи же создали еще один Синедрион, официально утвержденный отцом Ирода, когда Юлий Цезарь сделал его наместником в Иудее. Первый Синедрион оставался почти исключительно фарисейским и занимался только делами религии. Политический же Синедрион, который стал называть себя Великим Синедрионом и взял на себя все остальные дела, был саддукейским, хотя в него входили и некоторые фарисеи. Теоретически для евреев не было разницы между религиозными и светскими делами, потому что и экономическая, и вся прочая жизнь подчинялась Закону Моисея, однако Великий Синедрион был в каком-то смысле выгоден, ибо подошел реально к иноземным институтам власти в Иудее, которые для фарисеев словно бы не существовали вовсе. По этой причине Высший суд настаивал, чтобы мезуза {9}, прикрепляемая к дверям обычных домов, прикреплялась и к Каменному дому, когда там держит совет Великий Синедрион. В присутствии же Высшего суда это здание становилось священным, и мезуза временно снималась.

Симон решил слушать дело Захарии в Великом Синедрионе, хотя вполне мог передать его в Высший суд. Если, не дай Бог, докажут, что Захария виновен в каком-нибудь нарушении, то глава дома Авии сможет уговорить своих широко мыслящих саддукеев покончить с этим делом, написав благоразумный отчет и отложив его згпе (Не, то есть на неопределенный срок. Но ему пришлось действовать тайно и быстро, чтобы опередить Высший суд. У всех членов Великого Синедриона был богатый юридический опыт, все знали иностранные языки и разбирались в гуманитарных науках, не говоря уж о доскональном знании Писания, так что если не они, то кто еще мог бы разрешить дело Захарии, не поднимая лишнего шума?

К тому времени, когда посланные обошли весь город и члены Синедриона собрались под председательством Симона, наступили сумерки, однако Захарию еще не вызвали. Симон предпочел сначала расспросить Рувима, сына Авдиила, почему в ту ночь, когда Захарию поразила немота, он тайно вынес из Святилища что-то мокрое, завернутое в плащ?

Рувим обвел взглядом суровых старцев, священников и книжников, сидевших полукругом по обе стороны от кресла председателя, и три ряда младших членов Синедриона, которые тем не менее все были опытными судьями, и двух писцов, державших наготове перья и бумагу, и его охватил страх. Он решил сказать правду и не покрывать больше Захарию.

Он поклялся, что когда вошел в Святилище, то священный огонь уже погас на алтаре, хотя все семь светильников полыхали ярким пламенем. Желая соблюсти честь дома Двии, он убрал мокрые поленья с алтаря, вновь развел огонь и, как положено, сжег жертвоприношения, а эти самые мокрые поленья вынес из Святилища, когда рассвело, надеясь, что смотритель Завесы, пришедший отпустить его домой, ничего не заметил.

Самон сказал:

— Думаю, ты поступил правильно, сын Авдиила, хотя, несомненно, было бы лучше, если б ты немедленно сообщил о случившемся мне или почтенному главе твоего дома. — После чего, поклонившись престарелому священнослужителю, он продолжал: — Братья и сыновья, желает кто-нибудь из вас задать вопрос просвещенному Рувиму?

Младший член суда с курчавой бородой вскочил с места и запальчиво крикнул:

— Святой отец, спроси его: «Чья злая рука, по его мнению, погасила огонь?»

Поднялся одобрительный гул, прерываемый время от времени возгласами негодования. Белобородые старцы в первом ряду повернули головы, чтобы выразить неодобрение столь непристойной торопливости молодого человека. К тому же все привыкли, что судей в задних рядах всегда видно, но никогда не слышно. Более того, правила запрещали им выступать с обвинением, да и никакого обвинения еще не было выдвинуто ни против Рувима, ни против Захарии, даже граница между обвинением и защитой еще не была обозначена, а молодой судья уже ясно дал понять, что Захарии не приходится ждать от него ничего хорошего.

Симон неохотно повторил вопрос.

Рувим ответил:

— Сын Боефа, если я скажу, что думаю об этом, почтенные судьи рассердятся на меня. Поэтому я промолчу. Мой долг рассказать обо всем, что я видел, но я не знаю такого закона, который обязывал бы меня говорить о том, что спрятано в глубине моего сердца.

— Я обещаю, — проговорил Симон, — что твое мнение не подвергнется осуждению, каким бы оно ни было.

— Почтенные судьи, — сказал Рувим тогда, — вы все стали членами Великого Синедриона, достаточно разбираясь в колдовстве, чтобы суметь распознать его и наказать врагов нашей веры. Вас семьдесят один. Вы все пришли сюда, и только одно кресло пустует, кресло великого пророка Илии. Я призываю Илию свидетельствовать, если он слышит меня, но предпочитает быть невидимым, что все, сказанное мною, — чистая правда и вся правда. Было так. Когда я после Захарии вошел в Святилище, то почувствовал странный запах и заметил мокрые пятна на чистом мраморном полу. Возможно, это был просто застоявшийся запах благовоний, но мне показалось, что там был слабый, но стойкий запах злой силы. Когда же я принялся было вытирать лужи вышитой салфеткой, то… О, просвещенные старцы Израиля, не гневайтесь на меня… Я в ужасе отскочил. Увы, Господь Бог свидетель, следы, которые я увидел, были следы, страшно сказать, копыт, да, да, узких копыт неподкованного осла! — Не останавливаясь и не обращая внимания на ошеломляющее впечатление, произведенное его словами, Рувим продолжал: — Вы меня спрашиваете, отчего погас огонь в алтаре? Я вам скажу. Я уверен, что в Святилище нашего Господа творилось непотребное колдовство. Что мой родственник Захария вызвал злого, с ослиными копытами сына Лилит и приказал ему служить себе. Зачем? Может быть, чтобы наполнить пустовавшее двадцать лет чрево его жены Елисаветы? Демоны это могут. Или чтобы отыскать спрятанные сокровища? Или чтобы навредить человеку, которого Захария ненавидит? Я не могу ответить на эти вопросы, но я уверен, демон был призван, и это он, подгоняемый дьявольской ненавистью, погасил огонь своей нечистой слюной. Почему я в это верю? Потому что я все внимательно осмотрел, но не нашел в Святилище никакого сосуда, из которого можно было бы залить огонь. А если меня спросят, что я думаю о немоте Захарии, то вот вам мой ответ. Я думаю, что Захария онемел по приказанию ангела Господня, чтоб он не смел больше творить непотребства. Симон еще раз обратился к судьям:

— Братья и сыновья, желает кто-нибудь задать вопрос просвещенному Рувиму?

Все были устрашены и растеряны и молча ждали, чтобы кто-нибудь другой заговорил первым. В конце концов вновь поднялся с места молодой судья с курчавой бородой, но на сей раз он держался гораздо скромнее и даже кашлянул несколько раз, словно испрашивал разрешения говорить.

Подбодренный тихим и вполне доброжелательным гулом в зале, он сказал:

— Святой отец, пожалуйста, спроси его, были ли следы, которые он видел, похожи на то, что оставляет осел, ходящий на четырех ногах, или осел, ходящий на задних ногах?

Симон повторил вопрос.

— На задних ногах, — задрожав, ответил Рувим.

В его словах не было неуверенности, хотя Симон постарался насмешливым тоном смутить его.

Потом Симон попросил младших членов Синедриона удалиться и стал держать совет со старшими членами Синедриона. Вопрос заключался в том, передавать или не передавать дело в Высший суд, поскольку оно приняло неожиданный оборот. Возобладала ревность. Все проголосовали за продолжение допроса.

Младших членов Синедриона позвали обратно, и когда секретари зачитали показания Рувима, приказано было явиться Захарии. Он вошел в хорошо освещенный зал, часто моргая, потому что ненароком заснул от усталости.

Симон без всякой суровости спросил его:

— Сын Варахии, Синедрион желает знать, что случилось с огнем? Почему он погас, когда наступила твоя очередь поддерживать его? И почему ты онемел? Позволь мне предупредить тебя прежде, чем ты начнешь отвечать. Ты обвиняешься в колдовстве.

Захария помолчал. Потом с горечью проговорил:

— Должен я сказать вам правду, которая возмутит вас, или ложь, которая будет вам приятна? — И со стоном добавил: — Лучше бы Господь опять лишил меня языка!

— Ты должен сказать нам правду, если хочешь, чтобы тебя судили по справедливости.

— Вы убьете меня, если я скажу вам правду, но если я солгу, моя душа никогда не обретет покоя. Не лучше ли вам проявить милосердие и дать мне уйти подобру-поздорову. Ты не распустишь Синедрион? — спросил он Симона.

— Я не могу это сделать, потому что мы ведем дознание. Я могу только перенести слушание на другое время. Ты этого хочешь?

Захария надолго задумался.

— Если ты перенесешь его на другое время, то только усилишь страдания моей души. Нет! Пусть будет, что будет! Я скажу вам правду, но поклянитесь Вечным Творцом, что не тронете мою семью и я умру достойно, что бы я ни сказал вам. Вы слышите меня? Поклянитесь именем Бога, что не повесите меня, не задушите и не сожжете, по крайней мере, достойно предадите мое тело земле. Умирать страшно, но умирать проклятым — значит бродить бесприютной тенью среди ящериц и шакалов.

Симон примирительно ответил:

— Нет нужды в клятвах. Расскажи всю правду и отдайся на милость Бога.

Он прочитал показания Рувима и спросил, подтверждает ли их Захария.

— Рувим увидел то, что хотел увидеть, — сказал Захария. — Не сомневаюсь, в глубине своего жестокого сердца он убежден и всегда был убежден, что я способен на самые страшные преступления. Он никогда не переставал злиться на меня с тех пор, как шестнадцать лет назад я свидетельствовал против него в деле о колодце, считая этот колодец собственностью моего родственника Иоакима, которого я тоже вижу здесь. Сердце Рувима — гнездо зависти. Неужели Господь никогда не очистит его Своим пламенем?!

Захария замолчал, а потом то взрываясь словами, то затихая, и все время беспокойно теребя амулет, рассказал, как было дело.

— Я должен был положить благовония на алтарь, но перед этим очиститься телом, надеть чистое платье и поститься целый день. По обычаю, смотритель Завесы покинул Святилище, когда я пришел. Я уже почти все сделал и тут услышал тихий-тихий голос. Он доносился из-за Завесы и звал меня по имени: «Захария!» Я ответил: «Вот я, Господи! Говори, Господи, ибо слышит раб Твой». Тихий голос спросил: «Что горит на Моем алтаре?» И я ответил: «Благовония, Господи, как заповедал Ты Твоему слуге Моисею». Тогда голос опять спросил: «Разве Солнце Святости продажная женщина или мальчик для утех? Ноздри мои чуют запах стиракса, раковины гребешка, ладана и нартекса, сжигаемых на кедровых поленьях. Разве это благовонное омовение для Солнца Святости?» Я ничего не смог ответить. А потом, когда уже простерся на полу, услышал, как отодвигается Завеса и ко мне приближаются дарственные шаги. Я услышал шипение, как бывает, когда гасят огонь, и потерял сознание.

Синедрион в испуге внимал Захарии. Ни один человек не смел поднять глаза на соседа.

В конце концов Симон, едва дыша, проговорил:

— Однажды, когда первосвященник Иоанн Гир-кан положил благовония на алтарь, Всевышний подал голос и сообщил ему о победе его сыновей над злодеем царем Антиохом. Но он слышал только голос. Не было никаких других звуков. Не было и следов. Продолжай же!

— Разве я сказал недостаточно?

— Ты не все сказал. Продолжай!

— Ладно. Когда я пришел в себя, я увидел… я увидел… Когда я наконец пришел в себя, я поднял голову, чтобы посмотреть, и я увидел…

— Что ты увидел?

— Я увидел… О милостивый Боже, верни мне мою немоту!

— Что ты увидел?

— Сын Боефа, пожалей меня, потому что я расскажу тебе, что я увидел. Я увидел кого-то, одетого в одеяния того цвета, какой бывает на тебе по великим праздникам. Он прижимал к груди трехглавого пса и золотой скипетр в виде полураспустившегося пальмового листа, и — Господи, смилуйся! — он стоял между Завесой и стеной по правую руку и был выше человеческого роста, хотя говорил тихим голосом: «Не бойся, Захария! Иди и скажи моему народу правду о том, что ты слышал и видел!» Но я не смог, потому что внезапно онемел.

Крупные капли пота усыпали лоб Захарии, покатились по его лицу, по бороде и засверкали в ней, отражая свет полыхавших возле него факелов. Он открыл было рот, чтобы продолжить рассказ, но судорога не дала ему говорить.

Симон всей душой болел за Захарию.

— У меня больше нет вопросов, — сказал он. — Неужели нам еще надо спрашивать сына Варахии? Ведь он болен или повредился рассудком. Записывать его признания сейчас в высшей степени несправедливо.

Тут решительно поднялся с места преклонных лет книжник Матфий, сын Маргала.

— Сын Боефа, — возразил он, — если бы Захария один свидетельствовал о видении, я бы поддержал твое милосердное предложение закрыть наши уши для его бреда, но что нам делать с показаниями Рувима? Рувим видел следы. Могу я задать несколько вопросов сыну Варахии?

— Можешь, — ответил Симон. Матфий спросил:

— Захария, ответь мне, но сначала подумай. Тот, кто говорил с тобой от имени Вседержителя, открыл тебе свое лицо?

У Захарии задрожали губы.

— Сын Маргала, мне приказано говорить правду. Он открыл мне лицо.

— Вы только послушайте, как он богохульствует! Хватит с ним говорить! Разве мы не знаем, как Господь наставлял своего раба Моисея: «… лица Моего не можно тебе увидеть, потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых».

Захария был похож на антилопу, которая не знает, куда ей бежать.

— Господь дал мне уши, чтобы слышать, глаза, чтобы видеть, и рот, чтобы говорить! — крикнул он. — Почему я должен отказываться от Господних даров? Слушайте меня, старцы и юноши Израиля, слушайте меня внимательно! Что я видел? Я говорю, что я видел лицо Владыки, и это лицо сияло, хотя и не убийственным светом, и похоже это лицо было… — Он уже не кричал, а визжал. — Его лицо было похоже на морду дикого осла!

Тут все завздыхали и загудели, как бывает перед бурей. Приглушенный поначалу шум становился громче…

— Горе нам! Богохульство! Богохульство!

Все в зале повскакали со своих мест и принялись рвать на себе одежды. Это были люди бесстрастные, познавшие мир, далекие от диких выходок деревенских жителей при слове «колдовство» или «богохульство», но и они рвали швы на отворотах и кричали:

— Горе тому, кто говорит такие слова! Всех перекричал Рувим:

— Симон, сын Боефа, я называю этого человека, хотя он мой родственник, колдуном, нарушившим святость Святилища! Я требую, чтобы ты предъявил ему обвинение и чтобы Захария теперь же опроверг его, а если он не сможет, мы будем голосовать, даровать ему жизнь или предать его смерти!

Симон сурово возразил ему:

— Нет, нет, сын Авдиила! Тебя призвали сюда как свидетеля, а ты хочешь стать обвинителем? Неужели я должен напоминать тебе, что мы проводим дознание, а не судим и не выносим приговор? Но даже если мы будем судить, мы не можем сразу признать сына Ва-рахии виновным. Закон гласит: «Если решение оправдательное, оно может быть произнесено сегодня, но если обвинительное, его можно произнести только на другой день». Неужели ты забыл закон, который запрещает судить человека, как тебе этого хочется, без, по крайней мере, двух свидетелей, обвиняющих его?

Симон ощутил острую тоску. В душе он знал, что Захария невиновен в колдовстве, однако не мог он сказать, что видение было ангельским. Тем более не мог объявить о своих подозрениях, которые, подтвердись они, ввергли бы страну в гражданскую войну. И все-таки эти подозрения были так сильны, что он с трудом удерживался, чтобы не объявить о них как о реальном факте. Только одно объяснение было возможно. Особенно после того, как он соединил признание Захарии с рассказом стражника Храма на другой день после ужасного события. Обычно стража состояла из одного священнослужителя и семи левитов, которые всю ночь и весь день обходили Храм и проверяли посты. Первый пост был возле комнаты с очагом, другой — возле комнаты с огнем, третий — на чердаке. Стражник первой смены тогда же доложил начальнику Храмовой стражи: «Когда я пришел на чердак в четвертый раз, страж Зихри, сын Самея, спал как убитый. Как положено, я поднес к его рукаву факел, но он все равно не проснулся. Наверно, его усыпили или он напился, потому что я порядочно пожег ему руку, прежде чем он пришел в себя». Начальник стражи, хотя и принял его рапорт, но стал его молить: «Пожалуйста, святой отец, не доводи дело до Высшего суда, этот Зихри — брат моей жены, и один раз его уже наказывали. Да и, скажу тебе правду, пил он за моим столом».

Симон представлял все так ясно, словно сам стоял на ступенях алтаря. Ключ к видению заключался в тайном подземном переходе от башни Антония к внутреннему двору. Ирод объяснял его строительство тем, что если, не дай Бог, случится внезапный бунт и священные реликвии в Храме окажутся в опасности, то по переходу их легко будет перенести в башню Антония. Узкая лестница вела на чердак в комнату над Святилищем, а в ней была дверь в соседнюю пустую комнату прямо над Святая Святых, где обыкновенно стояла стража. Через люк в полу этой комнаты очень редко и после соответствующих церемоний с предупредительным звоном колокольчика, повторяемым семь раз, рабочие-телмениты спускались в Святая Святых, если требовался какой-нибудь ремонт. Только принятые меры предосторожности освобождали человека от проклятия за появление в Святая Святых. Более того, одежды, которые Захария видел на Владыке, хранились в башне Антония у начальника Храмовой стражи, назначенного самим Иродом. Золотой онагр Доры, золотой пес Соломона, золотой скипетр Давида Симон узнал по описанию Захарии.

Кто же это был? Симон знал. Он читал «Историю» египтянина Манефона. А Манефон сообщает, что город Иерусалим был изначально заложен царями-пастухами Египта, когда они вынужденно покинули великий город Пелусий, Город Солнца, изгнанные фараонами Восемнадцатой династии. Израильтяне были слугами пастухов. Через одно-два поколения они сами под предводительством Моисея бежали из Египта, после долгого пребывания в пустыне вернулись в Ханаан и вновь стали поклоняться Богу пастухов и его невесте — Богине Луны Анате. Поклоняясь им, они переняли у египтян обычай обрезать крайнюю плоть.

Бог пастухов был египетским Богом-Солнцем Суте-хом, или Сетом, который известен в Книге Бытия как Сиф, сын Адама, и, когда царь Давид отвоевал Иерусалим у иевусеян, потомков пастухов, Сет стал Богом всего Израиля под именем Иеговы. Менора, священный семисвечник, служит памятью как раз о тех временах. Он сделан таким образом, чтобы представлять Солнце, Луну и еще пять планет — Марс, Меркурий, Юпитер, Венеру и Сатурн. Как считают талмудисты, он имеет отношение к тому тексту Книги Бытия, где на четвертый день творения Иегова сказал: «Да будут светила на тверди небесной…» Менора должна быть развернута на запад-юго-запад, то есть на ту четверть неба, которая освещена солнцем, когда оно приближается к закату. Солнечную религию евреев реформировал царь Иосия, но древний обычай: «В этом направлении Господь Бог обитает», — не был ни изменен, ни подчинен новому. Если нарисовать карту Иудеи и Египта и в центре обозначить Иерусалим, а от него провести двенадцать лучей и проследовать глазом по лучу на запад-юго-запад, то, пройдя дикие горы и пустыни, взгляд упрется в самую дельту Нила, где на восточном берегу располагается Он-Гелиополь, где самый древний и священный город во всем Египте, город Бога-Солнца Ра, чьи титулы, когда он постарел и одряхлел, забрал себе Сет; Он-Гелиополь, где растет священное дерево, с ветвей которого, как говорят, поднимается каждое утро Бог-Солнце; Он-Гелиополь, священный бык Мневис пророчествует в стойле; Он-Гелиополь, где долгожитель Феникс умирает и в лада-новом гнезде возрождается вновь; Он-Гелиополь, где Моисей был священнослужителем; Он-Гелиополь, где в дни Птолемея Филометра беглый еврейский первосвященник Ония построил храм, не уступающий Храму в Иерусалиме, и оправдал свое деяние девятнадцатой главой Книги пророка Исайи:

В тот день пять городов в земле Египетской будут говорить языком Ханаанским и клясться Господом Саваофом; один назовется Городом Солнца.

В тот день жертвенник Господу будет посреди земли Египетской и памятник Господу — у пределов ее.

Он-Гелиополь стоит одновременно в середине Египта и у его границы.

Кто же был видением-Владыкой? Больше некому, кроме Ирода, решившегося изобразить себя Богом. Полжизни он мечтал — и вот, свершилось! Явление Бога Израиля в древнем обличье Сета, почитаемого египтянами в виде онагра, то есть дикого осла!

«Безумец и глупец!» — подумал Симон.

Это же надо только представить, что ты властен повернуть вспять тень на солнечных часах! Что народ Израиля, который уже много столетий поклоняется Богу совершенному и далекому, Богу милостивому, справедливому и любящему, вдруг возьмет и преклонит колена перед варварским божеством со звериной головой! Перед бесчестным Сетом, разорвавшим на куски своего брата Осириса и пославшим скорпионов извести дитя Гора! Перед Сетом, перед изрыгающим огонь сирокко-демоном, которого ненавидят боги, и греки называют Тифоном! Перед Сетом, жестоким мучителем людей, чьим именем их каждый год отдают в жертву жителю тростников, желтому крокодилу Пе-лусия!

Симон знал, что Захарии грозит смерть. Сами стены, казалось, кричали об этом. Захария не должен был поддаться обману. Он должен был отличить голос Бога, который говорит внутри человека, от голоса человека, который проникает через ухо, отличить великолепие Бога, сверкающее в сердце и в мыслях, от пышности человека, которая проникает через глаза, лесную музыку, как называют ее поэты, от той, что создал Мудрейший для Своего Священного Храма.

Симон призвал всех к молчанию и подвел итоги.

— Если сын Варахии колдовством заставил демона зла осквернить Святилище, в чем его обвиняет Рувим, сын Авдиила, не получив на то разрешение нашего суда, тогда гнев Господень всенепременно покарает его. Ибо сказано: «Да не будет у тебя других богов перед лицем Моим». А то, что не демон, а сам Господь Бог явился Захарии, совершенно невозможно, ибо все знают — увидевший Бога тотчас умрет. Моисей и то не видел Его лица. Увы, даже если Захария не вызывал демона, а случайно встретился с ним в Святилище, по собственному своему признанию, приветствовал его почтительно, как самого Бога, значит, он нарушил первый завет, который гласит: «Да не будет у тебя других богов перед лицем Моим». Что до меня, то я не могу считать Захарию невиновным в тяжком преступлении. И все же я сомневаюсь, имеет ли право почтенный Синедрион, даже если мы обяжем его отправлять правосудие, решать подобные дела…

Рувим нетерпеливо прервал его:

— Но мы собственными ушами слышали его богохульства! Только за это он заслуживает смерти!

— Сын Авдиила, не испытывай наше терпение своим якобы незнанием Закона. Побивание камнями возможно, если хулитель клянет имя Господа. Богохульство, относящееся к атрибутам Бога, заслуживает лишь сурового бичевания. К тому же я должен предупредить тебя, если установят, что твои показания, данные против родственника, ложные, то тебе самому будет грозить смерть.

На этом Симон распустил Синедрион, поблагодарив всех за выдержку в столь трудных обстоятельствах и попросив двенадцать старших членов Синедриона остаться и посоветовать ему, какое обвинение или какие обвинения, если такие вообще найдутся, следует предъявить Захарии и в каком суде.

Самому Захарии было разрешено вернуться домой, потому что, по еврейскому закону, человек, которому собираются предъявить обвинение, считается невиновным до тех пор, пока ему не вынесен приговор, и ему предоставлена полная свобода передвижения. Однако Захария до тех пор ерзал на своем стуле, пока Симон самолично не отпустил его. После довольно холодного прощания он медленно вышел в коридор, где толпились и возбужденно перешептывались друг с другом младшие члены Синедриона. Он бросал на них безумные взгляды, отчего многие, уверившись, будто в его одеждах и впрямь прячутся злые духи, стали торопливо отскакивать даже от его тени, словно она тоже была заразной.

Рувим ткнул в него пальцем и завопил:

— Этого нельзя терпеть! Он должен умереть сегодня, чтобы весь Израиль не устыдился себя! Колдун не должен увидеть утреннего солнца!

Иоаким, отец Марии, укорил его:

— Сын Авдиила, ты позоришь Синедрион и слишком много берешь на себя.

Однако его слова лишь подлили масла в огонь.

На улице собралась шумная толпа. Юное поколение Садока веселилось где-то неподалеку, и сотня разгоряченных вином юношей ринулась к дому первосвященника, услыхав, что там происходит что-то необычное. Некоторые сумели даже проникнуть в коридор, где Рувим, торопливо и не очень заботясь о достоверности, рассказывал о происшедшем и подначивал молодежь взять возмездие в свои руки.

— Сейчас ничего не делайте, дети мои… — говорил он. — Ничего не делайте, пока вас видят и слышат. Но и не увиливайте от выполнения долга. Задета честь нашего дома.

Захария вышел на улицу. Рувим и юноши последо-нали за ним. Он проходил'по двору, когда Рувим так, чтобы все видели, поднял камень и бросил ему в спину. Сыновья Садока не заставили себя ждать. Они-то думали, что Захария побежит через Южные ворота к утесу Бет-Хадудо, где будет искать защиты у демона Азазела, которому раз в год, в день искупления, приносят в жертву козла отпущения. Осмелевшие от выпитого вина, юноши не боялись хитростей злого духа. Но Захария побежал в Храм. Немногочисленные прохожие не заметили ничего необычного. Да и что необычного в том, что сыны Садока расходятся после вечеринки, а самые фанатичные из них идут помолиться в Храм?

Ярко светила полная луна. Разноцветные узоры на одежде Захарии были видны, как днем. Тени же в Долине Торговцев Сыром казались с моста чернее дегтя. Захария подошел к Храму и, как слепец, пересек двор. Юнцы не отставали от него, а следом за ними шли толпой члены Великого Синедриона, многие из которых хотели остановить насилие, и только двое-трое втайне надеялись на восстановление, по обычаю предков, справедливости.

Захария вошел в Святилище. В эту минуту молодой судья с курчавой бородой, которого Захария разозлил своим признанием, вытащил спрятанный в складках одежды булыжник и, бросив его на землю, громко крикнул:

— Остановитесь, братья, сын Варахии отдает себя на суд Господа! Разве не сказано: «У Меня отмщение и воздаяние»?

Он сдержал напор шедших позади него, а они, в свою очередь, остановили шедших за ними. Но человек двадцать все-таки вошли в Святилище.

Захария встал около алтаря и в отчаянии воздел руки к небу. Он воскликнул:

— Народ Израиля, в чем я виноват? Здесь, в этом священном месте, я призываю в свидетели Господа Бога, что не занимался никаким колдовством, что люблю одного Господа нашего и ненавижу царей зла! Я сказал правду!

На это Рувим запальчиво возразил:

— Разве ты не слышал первосвященника? Ты осквернил святое место, сын Варахии, и только твоя кровь может очистить его.

Он вытащил булыжник и бросил его в Захарию, попав в губы.

— Ха! Ха! — расхохотался Рувим. — Я выбил безбожнику зубы!

Захария запел дрожащим голосом:

О, будь благословенен, Боже Сил, Израильтян бо, крепкий, навестил И от египтян их освободил.

Человек десять из компании Рувима смутились и выскочили вон. Однако оставшиеся расхрабрились еще больше и били и пинали Захарию, пока он, призвав месть Господа на их головы, не свалился замертво. И алтарь и семисвечник были залиты его кровью.

Симон, спотыкаясь и падая чуть не на каждом шагу, прибежал в сопровождении стражников, когда все уже было кончено, и ужаснулся открывшейся его глазам кровавой картине.

— Беда нам, братья! — вскричал он. — Почему вы не подождали до утра?

Рувим торжествовал. По старому обычаю, колдовство может быть искуплено только кровью колдуна, и самое лучшее место казни — алтарь, который он осквернил.

Рувим не стал прятаться.

— Сын Боефа, не ругай нас за усердие! Бог рассердится на тебя! Лучше скажи, как нам изгнать демонов, которые еще могут здесь прятаться?

И вновь Симон оказался перед трудным выбором. То ли ему одобрить насилие как внушенное праведным рвением и давними юридическими нормами, то ли осудить как кощунственное и совершенное бандой юных патрициев? Одобрить? Это значит нанести обиду суду и ослабить власть Великого Синедриона, в котором он был председателем. И все-таки юнцы действовали не из злобы. Это все Рувим. Осудить их на смерть — значит причинить много горя. К тому же почти все они родственники членов Великого Синедриона. Да и их смерть не вернет к жизни Захарию!

Симон выбрал меньшее из зол. Он подписал одобрение, хотя сделал это весьма неохотно. Потом, чтобы доставить радость Рувиму, он приказал сжечь над алтарем сердце и печень рыбы, как когда-то советовал ангел Рафаил Товиту Вавилонянину, чтобы изгнать демона Асмодея. Говорят, злые духи не любят запаха жареной рыбы, а Асмодей не любит больше других, потому что делит с демонессой Лилит, первой Евой, власть над всеми детьми Лилит, которые, как считается, живут в пустыне Верхнего Египта.

Когда сердце и печень были должным образом сожжены, очищение продолжалось с помощью серы, потом наступил черед чистой воды — семь вод на каждый кусочек Святилища. И это не говоря о молитвах, литаниях, жертвоприношениях и посте.

Все, кто оказался вовлеченным в дело Захарии, дали клятву молчать, однако начальник Храмовой стражи донес Ироду о смерти Захарии. Ирод разгневался, но не испугался. Если Великий Синедрион единодушно отверг богоявление, хотя вроде бы никто не заподозрил обмана и не усомнился в неземной сути видения, что ж, значит, эти жестковыйные фанатики упустили возможность (а ведь он прямо подсовывал ее) помочь ему в его религиозной революции и сами обрекли себя на смерть. Какому же Иегове они теперь поклоняются?! Бессильному лунному существу из Вавилона?! Мерт-воживущему богу разума и законности, который изгнал бога жизни, любви и смерти? Маньяку-затворнику, которому на целый год верующие дают в Святилище три вещи: измерительную линейку, измеритель жидкости и несколько разновесов, — а ему, видите ли, мало этого математического совершенства, и он каждый день жадно пьет горячую кровь овец и козлят, требует музыки и одевается в ворованные одежды Великой Богини Анаты, к тому же зачем-то душится ее благовониями! Ладно, надо подождать несколько месяцев и попробовать еще раз, но это будет последний раз. Тогда уж священники не отвергнут своего прежнего бога, вечного бога, в чью честь менее властные боги Египта всегда имели при себе скипетр с головой осла. Он уничтожит их всех вместе с их лживым Писанием и навсегда покончит с ненавистной верой.

Есть еще израильтяне, верные Солнцу Святости, и он вознаградит их за преданность, назначит священнослужителями высшего божества на священной горе, откуда его так надолго изгнали. Ирод никому не сказал, что задумал, боясь, что квиетисты могут не захотеть участвовать в избиении, но когда дело будет сделано, им уж никуда не деться. У него есть четыре тысячи человек, ни один из которых не преклонил колена перед узурпатором Святилища. Все они служат истинному богу, живут в пустыне, поют ему на рассвете гимны и каждый первый день недели, день солнца, отмечают праздником любви.

Ирод хранил молчание, делая вид, что ничего не знает о происшедшем, однако гнев его поразил Симона. Он не простил ему ритуального сожжения сердца и печени рыбы, посвященной богу Осирису, который был убит своим братом Сетом. Совершая такой же в точности ритуал, египтяне спасаются от жаркого ветра пустыни, прозванного Дыханием Света. Он обвинил Симона и его дочь-царицу в том, что они знали о заговоре Антипатра. Он лишил Симона первосвященства, развелся с царицей и вычеркнул из завещания ее кроткого, погруженного в науки сына, царевича Ирода Филиппа, второго после Антипатра законного наследника.


Глава десятая РОЖДЕСТВО

В Аин-Риммоне Силом рано утром разбудила Марию:

— Госпожа, у меня есть для тебя новости от Анны, дочери Фануила. Это плохие новости. Приехали раа-виты. Они ждут ответа.

Мария опустила голову.

— Уже пять дней я знаю, что они едут ко мне. Моя душа следовала за ними от стоянки к стоянке, от колодца к колодцу. Я готова их слушать.

— Это будет как треххвостка, но в тебе бьется царское сердце, и ты не станешь от них прятаться.

— Я уже обнажила плечи.

— Первая новость. Первосвященник Симон по ложному обвинению в тайном сговоре лишен первосвященства. Больше тебе не приходится рассчитывать на его защиту, поэтому твоей жизни грозит большая опасность. Что, если царь Ирод узнает об одной царской свадьбе? Глупо тебе оставаться тут с теткой Ели-саветой, в то время как солдаты Ирода, может быть, уже напали на твой след. Тебе советуют немедленно уходить отсюда…

— Я жду второго удара. Советы оставим на потом. Первый удар был не из легких.

— Вторая новость. Мой хозяин Захария забит камнями до смерти. Его враг Рувим, сын Авдиила, обвинил его в чудовищном преступлении — в связи с демоном Асмодеем. Его кровь, пролитая в Храме, в самом Святилище, вопиет о возмездии.

Мария дрожащим голосом произнесла:

— Захария был богобоязненным человеком, и он был добр ко мне. Я научу моего ребенка почитать его имя, как бы ни порочили его враги. Ах, какое несчастье свалилось на этот милый дом! Теперь госпожу Елиса-вету станут оскорблять, потому что она вдова отступника, а маленького Иоанна избегать, потому что он сын уличенного колдуна! От этого удара в ране выступила кровь. Ладно, бей еще!

— Третья новость. Некий царь приехал наконец из Италии, едва избежав смерти во время кораблекрушения, но был судим Римским судом и приговорен к смерти по лживому обвинению в покушении на жизнь своего отца. Никогда, клянусь тебе, с тех пор, как первый царь взошел в нашей стране на престол, не было еще столь любящего и преданного сына! Хотя старый царь еще ждет письменного разрешения императора казнить его, считай, что он уже мертв.

Мария долго молчала. В конце концов она подняла голову:

— Этот удар разбил мне сердце. Если я еще жива, то только ради сына.

— Дочь моя! Моя царица!

Они проговорили еще около часа, и Мария изо всех сил старалась уцепиться хоть за какую-то соломинку, чтобы вновь обрести волю к жизни. Август может не согласиться на казнь. Ирод может умереть или раскаяться. Возмущенные жители Иерусалима могут открыть тюрьму и освободить невинно заключенного. Однако Силом отвечала ей на все:

— Считай его уже мертвым.

Ей удалось доказать Марии, сколь опасно ее собственное положение, и убедить ее немедленно бежать из Аин-Риммона.

— Куда же мне бежать? — устало спросила Мария. — В Храм мне возвращаться нельзя. К отцу в Кох-бу я тоже не посмею явиться.

— В Еммаус. И, что бы ни было, я буду с тобой.

— Что? К Иосифу из Еммауса, который хотел взять меня в жены?

— К Иосифу. Только вернувшись к сыну Илии, ты спасешь себя и своего сына.

— Но, Силом, я не могу стать его женой.

— Нет. Но ты можешь считаться его женой.

— Он знает?

— Он ничего не знает.

— Как я могу считаться его женой и как он может принять меня, если я хочу только называться его женой, тем более что у меня скоро родится ребенок?

— Отдайся на его милость, и он не отвергнет тебя. У этого человека самое нежное сердце во всей Иудее.

— Мне очень трудно.

— Ничего не поделаешь.

И вновь закричала Мария, не в силах сдержать боль своего сердца:

— Зачем понадобилось судить моего царя? Как могло такое случиться?

— Это случилось потому, скажу я тебе, что его отец обуян злым духом.

— Неужели никто не может его спасти? Ах, Силом, прошу тебя, не лишай меня последней надежды!

— Надейся на Господа, — сказала Силом.

— И он подаст ему сильную руку?

— Могучую руку!

— Оставь меня, милая Силом. Мне надо ответить Кенаху.

Иосиф долгие годы занимался торговлей лесом, но уже давно передал дело сыновьям, а начинал он с плотничества, потому что его семья совсем обеднела во время войн. Правда, он довольно быстро разбогател и поставил на ноги не одного сына. В деревне Еммаус, в двадцати милях к северо-западу от Иерусалима, ему принадлежали два-три акра виноградников и садов. Рядом был лесной склад, на котором работал его старший сын Иосий и младший Иаков и который был отписан им в завещании вместе с половиной еммаусского владения. Еще два сына — Симон и Иуда — занимались продажей леса в Галилее, и их частью отцовского наследства был лес на восточном берегу Галилейского онера вместе с другой половиной еммаусского владения. Иосий, Симон и Иуда, усердные и. скуповатые труженики, с такими же, как они сами, усердными и скуповатыми женами, объединились, чтобы не дать Иосифу разбазарить свое имущество на всякие неосуществимые проекты или на неуемную благотворительность. Однако им оказалось не под силу изменить характер отца. Младший, Иаков, тоже не походил на братьев. Иосию не было от него никакого проку, потому что всеми своими помыслами он был устремлен к святости и спасению и по полдня молился, стоя на коленях.

Как-то вечером, возвращаясь от соседа, Иосиф уже было взялся за калитку своего сада, как услышал, что его зовут по имени. Это был раавит Кенах.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, сын Илии. Иосиф поклонился ему.

— Нам будет удобнее под фиговым деревом. Добро пожаловать, Кенах, владыка пустыни. Сейчас мы съездим и выпьем все, что есть лучшего в моем доме.

Но, еще не доходя до фигового дерева, Кенах сказал:

— Прости меня, хозяин, если тебе кажется, что я слишком тороплюсь с порученным мне делом, но, даю слово, оно не терпит отлагательства.

— Говори!

— Значит, так. Я привез тебе ту, которую ты потерял, твою невесту Мириам. Она укрывалась в наших черных шатрах, зная, что мы любим ее отца Иоакима с тех пор, как он навсегда отдал нам колодец.

Иосифу удалось скрыть свое удивление.

— Как здоровье госпожи Мириам? — спросил он.

— Хорошо. Мы не обидели ее.

— Чем я могу отплатить вам за вашу доброту?

— Полюби ее во имя ее отца и нашего благодетеля.

— Это нетрудно, ибо я высоко чту Иоакима-на-следника, и я от всего сердца благодарен тебе. Пожалуйста, вези ее ко мне!

Кенах громко крикнул, и возле калитки появилась Мария на белом осле. Сойдя с осла, она простерлась ниц у ног Иосифа, словно моля его о прощении. Он поднял ее с земли, усадил на скамейку под фиговым деревом и побежал за слугами. Отыскав одного из них, он приказал быстрее нести воду, полотенце, соков по больше и вернулся к гостям, но Кенаха уже не было. Вдали затихал стук копыт. Иосиф и Мария остались одни.

Первой заговорила Мария:

— Иосиф, господин мой, говорят, ты справедлив и милосерд.

— Дочь моя, только один Господь справедлив и милосерд.

Она помолчала, не зная, что еще сказать, потом вздохнула и проговорила:

— Мой господин, ты видишь, что случилось с твоей служанкой.

Иосиф сочувственно ответил:

— Вижу, дочь моя.

— Договор о нашей свадьбе уже подписан?

— Да, подписан, только я не отдал деньги твоему опекуну-первосвященнику.

— Мой господин, будешь ли ты милостив ко мне? Спасешь ли меня и мое неродившееся дитя от смерти?

— От смерти? Почему от смерти? О чем ты говоришь, дочь моя? Что я должен сделать?

— Я хочу, чтобы ты отдал Симону-первосвященнику все деньги, кроме полшекеля. Он положит их в сокровищницу и запишет, что полшекеля ты остался ему должен.

— Кто придумал это и зачем?

— Анна, дочь Фануила, она была моей воспитательницей, решила так. Это необходимо, потому что… потому что необходимо.

— Но, дочь моя, ты была не такой, когда я собирался жениться на тебе. Ты носишь чужого ребенка.

— Я не прошу тебя жениться на мне. Я не хочу жить с тобой как жена, но я хочу, чтобы все думали, будто я твоя жена и этот ребенок — твой ребенок. Сокровищница станет богаче, но договор все же не будет выполнен полностью. Если ты мне откажешь, то обречешь две души на мучительную смерть.

— Кто отец твоего ребенка?

— Ты будешь его отцом в глазах людей.

— Кенах сказал, что ты потерялась. Кто вовлек тебя в грех, дочь моя?

— На мне нет греха. Я заблудилась, как невинная овечка.

— Не понимаю.

— Я расскажу тебе все, что можно. Богато одетый гонец пришел ко мне семь месяцев назад, когда я была и доме твоей дочери Лисий. Мы поздоровались, и я спросила, как его зовут, а он ответил: «Сегодня понедельник, поэтому зови меня Гавриил, ибо этот день — день Гавриила». Потом сказал: «Госпожа, я приветствую тебя, осененную высшей милостью, ибо мой господин придет к тебе, благословенная из женщин». Я очень смутилась и спросила, что он имеет в виду, а он ответил: «Не бойся, госпожа, ибо ты заслужила милость великого царя, и если господин захочет, ты понесешь от него сына, который будет великим и долгожданным сыном Величайшего, и Господь Бог ему отдаст престол Давидов». Я спросила его: «Как это может быть? Я не знаю великого царя и собираюсь стать женой Иосифа из Еммауса». Он же ответил: «Иосиф подписал договор, но он еще не выполнен. Ты — Мириам, младшая дочь по линии Мелхолы, и на тебе святая власть Мелхолы. Ты соединишься в любви с Великим. Я же его друг. Святой младенец, которого ты родишь, должен зваться Сыном Божьим». Тут из-за двери, где он прятался до тех пор, вышел первосвященник Симон и сказал: «Дитя, это посланец истины. Ты должна ему верить». Тогда я согласилась: «Я твоя служанка. Пусть будет все, как ты скажешь».

— А потом?

— Больше я ничего не могу тебе сказать, потому что и так, верно, рассказала тебе слишком много.

— На прошлой неделе царь сместил Симона и предал его позору. До конца месяца он должен вернуться в Египет.

— Мне очень жаль. Но Анна уверила меня, что до своего отъезда он все успеет сделать.

— Ты слишком многого от меня хочешь.

— Я хочу гораздо больше, чем ты думаешь. Я прошу тебя рискнуть ради нас твоей жизнью.

Иосиф задумался.

— Если я возьму тебя под свою защиту, что я скажу соседям?

— Давай спросим мою служанку Силом. Она все знает и гораздо умнее меня.

— Где же нам сейчас искать эту мудрую женщину?

— Она сидит под платаном возле калитки. Мария хлопнула в ладоши.

— Женщина, что я должен сказать соседям, когда они узнают о твоей госпоже?

— А зачем тебе вообще что-нибудь говорить? Когда меня станут расспрашивать твои слуги и служанки, я не буду им лгать, но намекну, что ты тайно женился на моей госпоже и отвез ее в Иерусалим, в маленький домик в стене, где ты справляешь праздники, а потом оставил ее под присмотром своей дочери Лисий, и в ее доме она пряла святую пряжу. Все это ты сделал, потому что, будучи старым человеком, боялся насмешек соседей из-за женитьбы на юной девушке, но как только ты узнал, что моя госпожа ждет ребенка, ты послал за нею, и ее тайно привезли сюда. Они добродушно посмеются над тобой, над твоей скромностью и осторожностью и поздравят тебя, а твой сын Иосий подтвердит, что в такой-то день ты ездил в Иерусалим отдать первосвященнику свадебные деньги.

— Хорошо бы они поверили, — сказал Иосиф и взял Марию за руку. — Я, правда, старый человек, но Господь послал мне великое благословение. Я читаю правду в твоих глазах. и поэтому ни в чем не могу тебе отказать. Зовись моей женой и хозяйкой моего дома. Ты будешь спать со мной в одной спальне, но не бойся меня. Когда же твой сын научится говорить, позволь ему звать меня отцом, а мне его — моим сыном.

Мария заплакала.

— Пусть Бог благословит тебя, Иосиф, за любовь, которую ты явил Ему сегодня!

Потом она сказала:

— Мой господин, у меня есть еще одна просьба к тебе. Посланец Гавриил сказал мне, что ребенок должен родиться в Вифлееме. Не соблаговолишь ли ты поехать со мной в Вифлеем, когда придет время якобы для того, чтобы посетить дом твоего предка Давида?

— Конечно, мы поедем в Вифлеем, как только ты сочтешь нужным. Но, дочь моя, у меня тоже есть просьба к тебе. Когда в твоих руках окажется власть над женами моих сыновей и над двумя моими вдовыми племянницами, окажи им уважение сообразно их возрасту. Командуй ими, но пусть они думают, что они командуют тобой. Вряд ли им понравится, что я потратил деньги на молодую жену, да к тому же беременную.

— Ради тебя они, мне кажется, меня полюбят.

В Риме император Август говорил со своей женой Ливией.

— Наш друг Ирод Идумеянин просит невозможного. Я никогда не соглашусь.

— Почему?

— Потому что суд над Антипатром был мошенничеством с начала до конца. В частном письме Вар говорит об этом без обиняков. Да и новые свидетельства не подтверждены ни одним документом. А ты получила письмо от Саломеи, о котором упоминает Ирод?

— Я только что обнаружила его в тайных иудейских бумагах, но оно там совсем недавно. Я и знать о нем не знала. Моя Акма довольно долго не имела к этим бумагам доступа и никак не могла его скопировать, ведь она четыре месяца провела у своих родителей в Кирене. Ирод тоже не все знает.

— Значит, свидетельства подложны?

— Конечно. От них дурно пахнет!

— Тогда, ради всего святого, объясни мне, дорогая, почему я должен согласиться на казнь Антипатра?

— Потому что Ирод тебе нужнее Антипатра. Кроме того, старый Ирод не дурак, и у него наверняка есть причины бояться сына. После того как ты ошибся с Силлеем, — помнишь, я тебе говорила? — не стоит обижать его еще раз.

— В чем там дело?

— Если честно, понятия не имею. Что-нибудь религиозное, наверно. Эти евреи странный народ, а их родственники идумеяне и того хуже. Может, старик Афи-нодор знает. Он сам оттуда и разбирается во всех тонкостях. Думаю так. Когда не будет Антипатра и Ирода Филиппа, наследником станет царевич Архелай, и, если я не ошибаюсь насчет его глупости, он скоро перебаламутит всех евреев. Тут будет одно посольство за другим, а там бунт за бунтом, так что придется отстранить его и ввести в Иудее прямое правление. С Антипатром ничего такого не выйдет, он благоразумен и энергичен, а чем дольше они сохраняют свою независимость, тем труднее нам удерживать их в империи. Я ничего не имею против еврейского народа, но они страшно опасны, когда становятся фанатиками и вербуют в духовные сыновья Авраама греков, сирийцев и прочих жителей Востока. Интересно, знаешь ли ты, что кроме трех миллионов иудеев, живущих в Иродовой Палестине, у них есть еще около четырех миллионов процветающих и энергичных единоверцев, рассеянных по другим твоим территориям, и только около миллиона из них выходцы из Палестины, остальные же — новообращенные? Если их религиозная секта будет расти с такой же скоростью, как до сих пор, очень скоро она поглотит все древние культы Греции и Италии. Для иудеев обратить кого-нибудь в свою веру считается в высшей степени достойным деянием, а обращенный получает свою выгоду, присоединяясь к самой организованной системе взаимной помощи, которую ему предлагает иудаизм. К тому же евреи умны и предпочитают обращать в свою веру только самых ученых и трудолюбивых инородцев. Стать иудеем — очень почетно. Что тут выбирать? В один прекрасный день мы все равно вынуждены будем уничтожить власть Иерусалимского Храма, на котором сошлось тщеславие всех евреев. Так что, мне послать за Афи-нодором?

— Да; сделай это.

Афинодора Тарсянина отыскали в библиотеке. Он шел не торопясь и, весело улыбаясь, теребил длинную седую бороду, ибо один из немногих не приходил в замешательство, когда его неожиданно призывал к себе император. Ему было слишком хорошо известно, кто на самом деле правит империей, поэтому Ливию он приветствовал чуть-чуть более торжественно, чем Августа, доставив тем самым удовольствие им обоим.

— Вы хотите расшевелить мои мозги, задав какой-то вопрос из области литературы или истории? — спросил он.

— Ты угадал, мой добрый Афинодор. Мы хотели, чтоб ты помог разрешить наш спор.

— Госпожа, позволь сказать тебе сразу: ты права! Ливия рассмеялась:

— Как всегда?

— Как всегда. Однако я должен убедить в этом императора.

— Афинодор, представь, что какой-то царек в паре сотен миль от твоего любимого города имеет сына. Он его любит, балует, назначает соправителем, а потом вдруг осуждает на смерть, предъявив ложное обвинение, и просит нашего согласия на угодную ему казнь. Ну что? Что?

Афинодор потер крючковатый нос.

— Ты умолчала о кое-каких довольно важных вещах. Могу я предположить, что царевич — старший или единственный сын?

— Можешь.

— А его отец тебе подвластен и имеет почетное звание гражданина Рима?

— Да.

— В таком случае, могу только сказать, что или император, или ты сама считаешь этого царя маньяком-убийцей.

— Да, совершенно верно, я так считаю, — сказал Август. — Если только у него нет веской причины искать смерти сына или он не осмелился его судить по справедливости из страха повредить человеку, которого жаждет защитить или боится обидеть.

— А ты, моя госпожа Ливия, — продолжал Афинодор, — со свойственной женщинам интуицией предполагаешь, что причина кроется в некоем варварском суеверии?

Ливия захлопала в ладоши.

— Афинодор, какой же ты умница! Так и быть, отдам тебе манускрипт Гекатея, о котором ты, насколько мне известно, давно мечтаешь.

Афинодор просиял.

— Да, цезарь, кажется, госпожа Ливия опять права. Ведь тебе известно, что сам отец Зевс — по крайней мере, так говорят легенды — ненадолго наделил властью и славой своего сына Диониса, посадил его на Олимпийский трон и дал молнии в руки, а потом безжалостно его убил. О том же самом говорится в легенде об Аполлоне и его сыне Фаэтоне и о пеласгийском Боге-Солнце Дедале и его сыне Икаре. И хотя смерть обоих юношей, временно наделенных царской властью, приписывается мифографами их собственному неблагоразумию, трудно оправдать их божественных отцов, каждый из которых, как Солнце, был истинной причиной их гибели. Геракл тоже в качестве древнего Бога-Солнца постоянно убивал своих старших сыновей, правда, в его случае во всем винят приступы помешательства. Чтобы не утомлять тебя долгим рассуждением, скажу лишь, что введение во владение царством старшего или единственного сына, а потом принесение его в жертву — дело обычное для целой группы ближневосточных племен, которые называют Агенора или его брата Бела своими прародителями. Недавно я нашел это место в еврейском Писании: царь Моавитский своего сына-первенца пожертвовал Белу. Так они вроде бы завладевали Богом-Солнцем во время своих религиозных бедствий, когда или вся страна оказывалась в опасности, или царь вызывал недовольство Бога. В истории Тарса было несколько таких примеров. Значит, ваш безымянный царь хочет оставаться вашим союзником и поэтому не решается без вашего соизволения убить своего сына, который по рождению римский гражданин? Убийство старшего сына среди этих племен такой же религиозный закон, как отказ от свинины. Так что все дело в религии.

Август, слегка смущенный легкостью, с какой Афинодор разрешил спор, спросил:

— Послушай, ученый муж:, ты не ошибаешься насчет логической связи между тремя религиозными заблуждениями, о которых ты только что сказал?

— Нет, цезарь, — ответил Афинодор. — Египетский бог Сет, приняв облик дикого вепря, разорвал на части своего брата Осириса. Сирийский Аполлон сделал то же самое с Адонисом. Оба они Боги-Солнца. Вепрь — их священное животное, поэтому его нельзя есть, разве лишь в особых случаях. В Палестине и Сирии отрезали крайнюю плоть и посвящали ее Богу-Солнцу, то есть Священному Царю, в день его бракосочетания с Богиней-Луной, Священной Царицей. И если царь заболевал, то царица делала обрезание старшему сыну, чтобы отвести гнев небес. Так мы читаем в истории иудея Моисея и его сына Гирсама. Отсюда пошел обычай обрезания всех мальчиков на восьмой день жизни. Эта искупительная жертва, к счастью, пришла на смену безжалостному убийству всех первенцев мужского пола, как людей, так и животных. Число восемь означает прибавление. Более того; крайняя плоть…

— Наш милый Афинодор, — с любезной улыбкой прервала его Ливия, — ты превосходно рассудил наше затруднение, но, прошу тебя, не надо больше, тем более что твои исторические изыскания касаются предмета, мало подходящего для женских ушей.

Афинодор покаянно улыбнулся и медленно направился к выходу, не переставая теребить бороду.

— Итак… — сказала Ливия.

— Моя дорогая, все это очень хорошо, но мы не можем позволить, чтобы невинный человек, к тому же дельный офицер, с хорошими задатками для будущего царя, умер такой варварской смертью.

— Нет? — ледяным тоном переспросила Ливия. — Тогда что же случилось с твоим знаменитым правилом не лезть в религиозные дрязги подданных, пока они не нарушают мир в империи?

— Чудовищно убивать собственного ребенка.

— Но достойно похвалы, если это делается на благо народа. Кстати, в римской истории тоже были случаи, когда благородные отцы предавали смерти своих сыновей.

— Плохих сыновей.

— Откуда мы знаем, были они плохие или хорошие? Может быть, те свидетельства тоже ложные? В любом случае, советую тебе не отказывать Ироду, если не хочешь ввязаться в какую-нибудь войну. С такими финансами, как у нас на сегодняшний день, мы вряд ли ее осилим. Мне тоже жаль Антипатра, но что делать? Такова его судьба. Мне и Акму жаль. Ведь ее тоже придется казнить в знак твоего доброго расположения к Ироду. Правда, я не много потеряю, лишившись этой неряхи.

Ливия, как всегда, одержала верх.

— Религиозный долг, — со вздохом сказал напоследок Август, — обрезание, отказ от свинины! Клянусь Гераклом, лучше быть свиньей Ирода, чем его старшим сыном!

Царь Ирод болел. В конце концов он понял, что с его животом творится что-то неладное, и призвал к себе Махаона, который не стал скрывать, что бессилен вылечить его и может лишь облегчить ему боль, и еще предупредил, что царя ожидает нелегкий конец.

— Год я проживу? — спросил Ирод.

— Я обещаю тебе год, если ты подчинишься всем моим требованиям, но не более.

— Хватит, — сказал Ирод.

В тот же день он послал за египетскими мастерами, и они отлили для него символ солнца — золотую птицу, похожую на орла. По его приказанию ее водрузили высоко над Восточными воротами Храма, ибо он посвятил ее Иегове. Внизу начертали священные слова, сказанные Им Моисею:

Я носил вас (как бы) на орлиных крыльях и принес вас к Себе.

Многие ждали всеобщего недовольства, хотя это не единственный текст в Пятикнижии, соединяющий Иегову и орла, но все-таки Бога никогда еще не изображали в виде птицы, тем более что римская военная символика уже давно сделала из орла знак иноземного угнетения. Кроме того, Моисеев Закон запрещал ставить идолов.

Царевич Архелай, сын Ирода и его наследник, пожелал заручиться благословением Синедриона. Когда новый первосвященник в слезах явился к нему и стал умолять, чтобы он уговорил отца убрать орла, он пообещал сделать все от него зависящее. Вместе с братом, царевичем Филиппом, внуком Симона-первосвященника, он отправился к отцу, но едва они заговорили о деле, как Ирод вышел из себя, выпрыгнул из кресла, стал плевать им в лицо и выталкивать из покоев. Счастье еще, что они остались живы. В тот же день Ирод изменил завещание, вычеркнул из него Архелая и Филиппа и назначил наследником своего младшего сына Ирода Антипу.

Первосвященник сообщил Синедриону, что Ирод не уберет орла, и Иуда, сын Сепфоры, с Матфием, сыном Маргала, и другими фарисеями-патриотами подвигли на это своих учеников. Юноши с превеликой храбростью отправились посреди дня крушить идолище. Одни вскарабкались на ворота, откуда спустились на веревках, чтоб дотянуться до орла, которого хотели подцепить баграми и сбить топорами. Другие, и среди них побившие камнями Захарию юные саддукеи, стояли внизу с обнаженными мечами, готовые убить любого, кто пожелает им помешать. Как только орел упал, прибежал начальник Храмовой стражи Сарми, а с ним многие левиты и кельты из дворцовой стражи. Они арестовали юношей, всего человек сорок. Сарми потащил их к Ироду, рычавшему в своих покоях, как лев в логове. Не помня себя от ярости, он допытывался, кто приказал им сбросить орла.

Они же ответили:

— Если тебе угодно, царь, то Господь Бог через своего раба Моисея.

— Святотатцы! Убейте их!

— Убивай, если хочешь, — заявил один из юных фарисеев, — но душа бессмертна, и за то, что мы были послушны Закону, мы воскреснем, как только ты нас закопаешь в могилу.

— Ну, нет! — взревел Ирод. — Я сожгу вас. Сожгу! Вы слышите? А пепел развею! Можете даже не мечтать о воскресении!

Ирод уселся на носилки и отправился во Двор язычников, где обратился со страстной речью ко всем, кто там был. Он обвинил первосвященника в подстрекательстве к бунту. Ждали, что на смерть пойдет весь Синедрион. Первосвященник в траурных одеждах вышел из Святилища и простерся перед Иродом, моля о милосердии и обещая предать в его руки всех старцев, которые подвигли юнцов на преступное деяние.

Ирод сделал вид, что доволен. Он приказал побить камнями всех, кто стоял на страже, но разрешил предать их тела земле. Однако тех, кто сбивал орла, вместе со старцами фарисеями и подстрекателем молодых саддукеев Рувимом, сыном Авдиила, он заживо сжег в своем дворце, посвятив их тела богу своих отцов. Так был отомщен Захария. В ту ночь, то есть тринадцатого марта, случилось затмение луны, которое и удивило, и обрадовало Ирода.

На другой день царевич Архелай написал отцу: «Отец, ты ненавидишь меня, но я все равно тебя люблю, и у меня есть кое-что важное сообщить тебе. Ты увидишь, что мое сердце жаждет вернуть твою любовь».

Ирод велел привести его.

Плача якобы от радости вновь лицезреть своего отца, Архелай попросил разрешения говорить с ним с глазу на глаз.

Ирод приказал всем выйти. Оставив только глухих стражников, он потребовал, чтобы Архелай говорил коротко и по делу.

— Отец, это случилось в Вифлееме месяца два-три назад, и все об этом знают. В Вифлееме-Ефрафе, а не в Вифлееме Галилейском.

— Что случилось, празднословец?

— Родился ребенок. В пещере. Пещера называется Гротом Таммуза. Тамошние жители говорят, что это тот самый Ребенок, о котором было пророчество.

Ирод подался вперед.

— Кто его родители? — спросил он.

— Никто не мог назвать их имена, хотя считается, что они из дома Давидова и в Вифлеем приехали как гости. Недалеко от города у юной и прекрасной женщины начались схватки, поэтому ее отнесли в пещеру, и она там родила. Ее служанка помогала ей при родах, и она же приказала каким-то пастухам-кенитам, которые владеют там землями, натаскать воды. Пастухи были в восторге оттого, что ребенок родился в Гроте, да еще в день, который называется Днем мира. Их была целая толпа, и они все глазели на ребенка, который лежал в корзине, принадлежащей Таммузу. Но еще больше всех поразила повитуха, когда сказала, что женщина — девственница. Они тотчас вспомнили пророчество Исайи: «Дева во чреве примет и родит Сына». Конечно, это против всех законов природы, но я говорю тебе, как сам слышал. Три дня родители с ребенком оставались в пещере, а потом уехали. Ночью. А кениты и землепашцы со всей округи все шли и шли взглянуть на пещеру и восславить ребенка. Говорят, отец очень стар, кроток и довольно состоятелен.

— Что еще?

— Говорят, когда старик и его молодая жена шли по дороге, еще до того, как очутились в Гроте, он ее спросил: «Женщина, отчего ты то плачешь, то смеешься?» А она ему ответила: «Потому что глазами моих мыслей вижу две толпы. В той, что по левую руку, люди плачут, а в той, что по правую, — смеются». И вот что еще странно. Пастухи клянутся, будто в середине дня, прежде чем до них дошла счастливая весть, время как бы остановилось. Один сидел на берегу реки и мыл после обеда руки, когда увидал летевшую над долиной цаплю, которая вдруг застыла в воздухе, словно ее держала чья-то невидимая рука. Тогда он оглянулся на остальных. Они еще не кончили обедать, поэтому сидели вокруг блюда с вареным ячменем и бараниной и руками брали из него куски, как это принято у пастухов. Кто только что ухватился за кусок, так и застыл с куском в руке. Кто жевал, застыл с куском во рту. Чуть выше по течению один из пастухов поил овец. Так вот, овцы стояли, уткнувшись мордами в воду, но пить не пили. Он успел сосчитать до пятидесяти, а потом все потихоньку вернулось на свои места. Из леса, что на вершине горы, до него все время доносилась музыка. Этот лес — священный лес Таммуза. И еще чей-то голос прокричал: «Дева родила. Воссиял свет».

Ирод медленно проговорил:

— Ты рассказал, мой сын, очень странную историю, и я благодарен тебе за То, что ты не скрыл ее от меня. Мне важно точно знать, когда остановилось время, потому что в эту минуту родился младенец. Кени-ты-кочевники верят, будто во время зимнего солнцестояния солнце собирает растраченные за год силы и вся Природа делает то же самое, оттого-то они и называют этот день Днем мира. По какой-то непонятной причине это поверье попало в рассказ о победе Иисуса над пятью царями Аморрейскими, вероятно, из древней песни: «Стой, солнце, над Гаваоном!» В ней прославляется зимнее рождение Бога-Солнца. Я верю, что дева могла родить дитя. Отчего бы женщине не забеременеть, сохранив при этом подтверждение своей девственности? Такие случаи бывали. Ладно, мой Ар-хелай, докажи мне, что ты мудр. Ребенок, коли он родился, из-за многих совпадений принесет нашей стране неисчислимые бедствия. Вспомни еще пророчество о Мессии. Что ты посоветуешь? Архелай подумал и ответил:

— Отец, вот что я скажу. Издай указ, и пусть его подпишет первосвященник, о переписи мужчин дома Давидова из-за дошедших до тебя в последнее время печальных слухов о людях, которые ложно причисляют себя к их дому. Объяви, что с такого-то дня никто не будет почитаться как потомок Давида, если не предъявит документ о своем происхождении. Прикажи, чтобы все старейшины дома Давидова собрались в Вифлееме не позднее, чем через три недели, и. привели с собой тех из сыновей, что родились после последней переписи. Она была, кажется, лет пятнадцать назад. Родители младенца тоже придут, и их появление, как всегда, вызовет всеобщее ликование. Если ты дашь мне солдат, то остальное я устрою сам.

— А если они не придут?

— Тогда их имена не будут записаны, и ребенок потеряет право называться сыном Давида.

— Через три недели? Не поспеют потомки Давида из Вавилонии, Малой Азии, Греции!

— Для них перепись можно устроить позднее и там, где они живут.

Ирод хлопнул себя по колену и воскликнул:

— Хорошо придумано! Я возвращаю тебе свою любовь, Архелай. Если все сделаешь, как надо, назначу тебя соправителем. Таких, как ты, я люблю.

К тому времени, когда Архелай возвратился во дворец, здоровье Ирода резко ухудшилось. Его мучили лихорадка, невыносимый зуд во всем теле, нескончаемый понос, гнилое дыхание, боли во вздувшемся животе и такая сухость во рту, что он едва мог дышать. Лекарства, предписанные Махаоном, перестали на него действовать, и он с позором выставил из дворца всех лекарей, не дав им ни гроша за службу. Поначалу он лечил себя сам, а когда ему опять стало хуже, то призвал к себе других лекарей. В конце концов он поехал к ессеям в Каллирою, и они назначили ему пить из горячего источника, вода из которого течет в Мертвое море, а также принимать ванны из очищенного оливкового масла. От воды его рвало. В ванне он терял сознание, и, когда его вынимали оттуда, глаза у него закатывались и он, казалось, совсем умирал. Тем не менее он все еще отчаянно боролся за жизнь.

Указ о переписи сынов Давида застал Иосифа в Еммаусе, и он никак не мог решить, что ему делать. Не записывать сына Марии значило объявить всем, что он ему не отец, а взять его с собой — обречь на беду. О своих сомнениях он рассказал Марии, и она, не раздумывая, ответила:

— Поедем вместе, Иосиф, и предоставь все Господу.

— Но я не могу записать ребенка сыном Давида!

— Пусть это тебя не тревожит. У нас есть еще десять дней. Мало ли что может случиться за это время.

И случилось. Ирод вернулся в Иерусалим грустный, а тут его ждало письмо от Августа. Когда он вскрыл его, то не смог сдержать крика радости. Август выражал ему сочувствие по поводу разочарования еще в одном сыне, да еще в таком, который до недавних пор не выказывал даже намека на непослушание. Он писал, что доказательства, представленные Иродом, кажутся ему убедительными, и он разрешает казнить Антипатра в любое время, когда ему угодно, и тем способом, который он изберет, хотя госпожа Ливия и он сам советуют ему проявить милосердие и отправить Антипатра в вечное изгнание.

Изберет сам! Есть только один способ жертвоприношения Сету, истинному Иегове, и только одно место для такого жертвоприношения. Разве не об этом сказано в Книге Бытия? «… возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе». Это та самая гора, на которой стоит Храм, а теперешний алтарь — тот самый камень, к которому был приведен ничего не подозревающий Исаак. Жертвоприношение старшего сына, которого Ирод втайне любит и жалеет, доставит удовольствие Иегове, и Он обновит договор, заключенный Им с Авраамом. Иегова, захочет Он или не захочет заменить человека ягненком, избавит его от всех недугов, вернет ему молодость, как вернул молодость Аврааму, и дарует победу над врагами. Но даже эта жертва, его последняя надежда, будет напрасной, если Храмовую гору не очистить от лжесвященнослужителей. Разве в свое время решительный Илия не избавился от пророков Вааловых? Сет должен воссиять во славе, вознесенный к ней потоками крови.

Ирод созвал своих военачальников и щедро одарил их, покупая их будущую преданность. Он заплатил пятьдесят драхм каждому солдату, сказав:

— Дети мои, скоро у вас будет работа.

Все солдаты были чужеземцами. Стражники — только едомитяне и наватеяне из Петры (мать Ирода была наватеянкой), да еще, с согласия Августа, он держал на службе полки бельгийских кельтов, фракийцев, галатов, которые все поклонялись Богу-Солнцу под разными именами. Едомитяне называли своего бога Кози, или Нимрод, наватеяне — Ури-Тал Дусар, фракийцы — Дионис, галатияне — Ису, а кельты — Лугос.


Глава одиннадцатая БЕГСТВО В ЕГИПЕТ

Всю свою жизнь Ирод изучал звезды и во всем следовал их предначертаниям. Его рождению предшествовало максимальное сближение Юпитера и Сатурна, а через восемьдесят семь лет то же редкое явление убедило его, что долгие годы терпеливого ожидания подходят к концу. Начинается время открытых действий. Три следующих года он готовился к главному событию, и кульминацией этих приготовлений было удостоверенное Захарией богоявление и осуждение Антипатра. Теперь, на заре пятого тысячелетия и третьей эпохи Феникса, час освобождения, обещанный патриархом Исааком своему сыну Исаву, которого также звали Едомом, наступил, словно его протрубили фанфары. Небеса подали ему знак, когда случилось полное затмение луны. Наконец-то он мог подумать о главном. Пора. Иначе будет поздно. Боль и зуд стали почти нестерпимыми и иногда доводили его до таких припадков ярости, что слуги трепетали за свою жизнь. Страх упустить время усилился еще больше после того, как он получил неофициальное письмо советника императора по восточным делам, в котором тот предупреждал, что Архелай и Филипп втайне собирают в Самарии войско (их мать была са-марянкой) и хотят захватить трон, как только до них дойдет весть о казни Антипатра. Рукой советника, безусловно, водила Ливия, которая не могла избавиться от ощущения, что положение в Иерусалиме становится все более угрожающим. Римская имперская политика строилась на принципе «разделяй и властвуй»: «Сей смуту в царстве соседа и получай выгоду, сохраняя собственную независимость». Ирод не поверил Ливии, тем не менее послание вселило в него беспокойство.

Он издал указ, под угрозой смерти предписывавший всем священнослужителям высокого ранга и всем книжникам-левитам явиться в воскресенье в Иерихон, на то место, где были его собственные владения. Подчинились около пятнадцати тысяч человек, боясь и в то же время надеясь, что, раз их пришло так много, им не грозит опасность.

Вечером на балконе над огромной площадью перед дворцом появился Ирод, который беззвучно смеялся над глупцами, но не в силах был произнести ни слова из-за страшной сухости во рту. Он передал свиток своему управляющему Птолемею, и тот зачитал его, сложив руки рупором и громко выкрикивая каждое слово:

— Император Август и царь иудейский Ирод пишут так: «Священнослужители и книжники Израиля! Вы собрались тут в первый день новой недели, великой недели, которую навсегда запомнят ваши дети и дети ваших детей, в день, который называется Днем Солнца и принадлежит Рафаилу-архангелу. Те из вас, которые учены в ангелологии, подтвердят, что архангелу Рафаилу предначертано исцелить Ефраима, то есть вызволить из несправедливости десять северных племен. Но сначала пусть Рафаил докажет свое лекарское искусство на вас, похваляющихся именем сыновей Левия, хотя за жестокость вы не получили ни кусочка земли в стародавние времена и живете в рассеянии и вражде с другими коленами Израиля. Пусть Рафаил, это говорю вам я, Ирод, излечит вас огненными лучами своего Владыки.

Я, Ирод, собрал вас, вечно бунтующих, чтобы напомнить вам псалом Давида, сына Иессеева, моего предшественника на троне сего беспокойного царства. Слушайте, как он превозносит Создателя, хотя эти стихи вам, конечно же, известны:

Он поставил в них жилище Солнцу,

И оно выходит, как жених из брачного чертога своего,

Радуется, как исполин, пробежать поприще:

От края небес исход его,

И шествие его до края их,

И ничто не укрыто от теплоты его.

Ваши благочестивые предки когда-то держали белых коней на Храмовой горе и каждое утро запрягали их в золотые колесницы, чтобы они бежали навстречу восходящему солнцу. Кто приказал вам отвернуться от Солнца, которому вы поклонялись? Кто сбил вас с пути? Уж не из вонючих ли Вавилонских вод выловили вы новые нечестивые обычаи?

Глухие гадюки! Слепая моль! Я построил великолепный ипподром у подножия Храма Иерусалимского, ипподром из мрамора с позолоченными бронзовыми воротами и барьерами, с удобными резными скамьями. Он не посрамил бы ни один из самых богатых и великих городов Греции. А зачем? Нечасто вы посещали его, упорствуя в своем суеверии. Вы закрывали глаза, и его словно не существовало. В праздничные дни вы затыкали уши и не слышали радостных криков, когда прекраснейшие из лошадей вихрем неслись к победе, запряженные в красно-бело-сине-зеленые колесницы. Они бежали по часовой стрелке в честь верховного светила, для которого Господь Бог, по свидетельству Давида, соорудил ипподром на небесах и светлые хоромы на Востоке. Его колесница четырехцветна в честь четырех времен года, и уверенно стоит в ней тот, кто держит в руках вожжи.

Идите, упрямцы, тупицы, болваны, на ипподром, на другой великолепный ипподром, который я построил на берегу реки Иерихон. Бегите, словно шустрые детишки, которых в первый раз взяли поглядеть на негра или на посаженного в клетку льва, или на огромное сияющее море. Я желаю, чтобы в эту ночь вы думали над теми стихами, которые я напомнил вам, ибо завтра утром, возможно, вы увидите другой свет. Не думайте, что завтра для вашего развлечения побегут колесницы. Над ипподромом нет ни крыши, ни навеса, и вы наконец-то, хотите вы этого или нет, встретитесь с огненным Титаном, которого почитает все разумное человечество. Завтра вы будете покорно идти за ним от восхода до зенита и от зенита до заката. Вот такое развлечение предстоит вам завтра и послезавтра, пока вы не выучите урок наизусть.

В честь Солнца царь Соломон воздвиг эти колонны, а вы по неразумию и бессердечию назвали это идолопоклонством. Соломон, сын Давидов, говорю я вам, которого вы называете мудрейшим из людей! Как случилось, что, отвернувшись от своей веры, вы чествуете нашего Бога в образе вороватой луны и каждый месяц трубите в фанфары, приветствуя дурацкий клочок серебра, который не дает человеку ни тепла, ни света? Пророк Иона… Как он называл Иерусалим? Бет-Син? Жилище сбившейся с пути Богини-Луны Син, которую ненавидят добрые люди всего света. Или это все же Ниневия, жилище Нимрода, великого Господина Солнечного Года?

Прочь теперь, уходите, лунные дураки! Мои воины проводят вас в то лечебное место, о котором я вам сказал!»

Воины с мечами и копьями стояли наготове вокруг беспомощной толпы, которая пребывала в полной растерянности, ибо не нашлось ни одного человека, который бы возглавил ее. Медленно двинулась она в сторону ипподрома, а солдаты сторожили все тропинки к свободе и грубо торопили замешкавшихся.

Как только начальник стражи доложил Ироду, что все священнослужители, кроме тех, кто исполняет свои обязанности в Храме, находятся на ипподроме и ворота заперты, он подписал новый указ, которым сместил первосвященника Матфея и назначил его родственника, в это время находившегося на Кипре. В Иерусалимском Храме начальник стражи Сарми собрал всех священнослужителей, кроме трех или четырех, без которых невозможно было проводить богослужения, и сказал, что ненадолго задержит их во Дворце язычников. Их тоже взяли под стражу и отправили на ипподром. Сцену очистили для представления, которое должно было состояться на другой день. Жертва и алтарь ждали своего часа.

Ночью три дамасских еврея из колена Иссахарова явились в Иерихонский дворец и, объявив себя астрологами, потребовали допустить их к царю. Ирод принял их. Они сказали, что принадлежат к заветникам, то есть к секте, якобы заключившей новое соглашение с Богом через дух, названный «Нисходящий», или «Звезда», которого вскоре ожидали на земле в человеческом облике, и простодушно открыли царю причину своего волнения.

— Твое имя будет сиять вечно, царь, — начал старший из них. — Звезды сказали нам, что Истинный Царь родился на твоей плодоносной земле, чтобы стать твоим наследником и тысячу лет править в Израиле. Мы знаем, ты не останешься равнодушным к великой чести, оказанной тебе Господом Богом, и доказательством тому монеты, отчеканенные на царском дворе, с шестиконечными звездами, сияющими на вершине священной горы.

Ирод ободряюще улыбнулся:

— В чьем доме, просвещенные мужи из Дамаска, родился сей царь?

И они ответили ему с поклоном:

— Мы невежественные люди, но если он должен стать царем евреев, значит, он твой сын или внук. Мы знали, что он будет не прямым наследником Давида, потому что один из наших учителей сказал: «Будут звать его Давидом, даже если он не Давидовой крови». Ну, вот он и родился наконец. Звезды не ошибаются.

— Они-то не ошибаются, но их часто толкуют ошибочно. Когда, как вы думаете, родился младенец?

— По нашим подсчетам, это случилось в последнее зимнее солнцестояние.

— И где?

— Точно не знаем, но думаем, в Вифлееме-Ефрафе. Царю известно, что пророк Михей написал: «И ты, Вифлеем-Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иуди-ными? Из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле и Которого происхождение из начала, от дней вечных».

— Вы узнали бы младенца, если б увидели его?

— Конечно. На нем должны быть царские знаки.

— Разрешаю вам идти в Вифлеем и разыскать его там, добрые люди. Найдете, дайте мне знать, и я тоже приду и восславлю его. Но в одном вы ошибаетесь. Он не сын мне и не внук.

— Вечно живи, царь! Мы идем в Вифлеем.

Ирод удивился совпадению, ибо перепись дома Давидова была назначена на следующий день.

Когда дамасские евреи ушли, его стали одолевать сомнения. Во-первых, стоило ли доверять Архелаю убийство младенца? Во-вторых, не придумал ли Ар-хелай сам сказку о рождении в гроте? Может быть, он все сочинил, чтобы собрать войско и поднять бунт? Может быть, дамасские евреи его сообщники? Неужели бунт начнется в Вифлееме? Так одно сомнение породило тысячу других, и вскоре он усомнился даже в преданности своего двоюродного брата едомитяни-на Ахиава, единственного человека, которому он доверился во всем, того самого Ахиава, который сопровождал его к могилам Соломона и Давида и который должен был стать первосвященником нового бога. Ирод принялся охать и стонать, словно от невыносимой боли, и жалобным голосом попросил сидящего рядом Ахиава подать ему яблоко, чтобы освежить рот, и нож, чтобы разрезать яблоко. Ахиав исполнил просьбу, а Ирод, сделав вид, что не в силах больше терпеть, направил нож себе в грудь. Ему хотелось посмотреть, остановит его Ахиав или решит не мешать. Он не придумал ничего лучше, чтобы испытать его любовь.

Ахиав принялся вырывать у него из рук нож и кричать:

— Помогите! Помогите!

Вбежавшие слуги увидели, как они дерутся за нож, и решили, что Ахиав убивает царя. Тотчас всё завопили, и по дворцу прокатился слух:

— Лев умер.

Все так трепетали даже от одного имени Ирода, что немедленно великий плач поднялся вдалеке и вблизи, чтобы испугать его душу и прогнать ее подальше от места его злодеяний.

Все шумели, кричали о смерти Ирода, и эти крики достигли царской тюрьмы, где Антипатр ждал решения своей участи. Смышленый стражник бросился к нему, открыл дверь и проводил Антипатра до ворот. Однако ворота оказались на замке. Прежде чем их успели открыть, явился тюремный начальник, которого Архелай постоянно осыпал щедрыми подарками, и отвел Антипатра обратно. Он же послал известить Архе-лая о том, что происходит во дворце, и просил оказать ‹›му честь — от него первого принять поздравления с нисшествием на престол. Тут прибежали еще страж-пики и стали кричать:

— Свободу царю Антипатру! Свободу невинному! Он наш настоящий царь. Он всех нас наградит и возвысит!

Тогда тюремный начальник принял решение подослать к Антипатру верных людей. Те подобрались к нему сзади, когда он молился, и убили его.

Так Ирод перехитрил самого себя, и древний бог Иерусалима не получил обещанной жертвы.

К вечеру новости достигли Еммауса. Мария, услыхав о смерти Антипатра, не могла плакать в открытую и даже преданной Силом не доверила своей тайны. Она только шепнула на ушко своему маленькому сыну, которого назвала Иисусом:

— Ах, мой сыночек, он умер! Маленький мой, ты слышишь: его больше нет!

И малыш заплакал. Он один у нее остался, ее первый и последний сын. Качая и успокаивая его, она рассказывала ему о том, как они завтра отправятся далеко-далеко.

— Рано утром ты и я пойдем туда, где ты родился. Мы пойдем в Вифлеем. Я буду очень любить тебя, а ты — меня, и Господь — нас обоих. Старый Иосиф тоже пойдет с нами.

Тут мальчик улыбнулся, и это была его первая улыбка. Мария нежно поцеловала его:

— Теперь спи, сыночек Иисус, потому что скоро, очень скоро нам предстоит долгая дорога.

Однако ей и в голову не могло прийти, какая на самом деле им предстояла долгая и трудная дорога.

Захромавший ни с того ни с сего осел остановился на полпути, и до Вифлеема они добрались лишь запол-ночь. Стучаться в дом к торговцу, с которым Иосифа связывали дела, было поздно, и он отвел осла в сарай, а сам с Марией и ребенком отправился вверх по тропе в деревенскую харчевню. Харчевня была битком набита явившимися на перепись потомками Давида. Мужчины спали и у порога, и на крыльце, и Иосиф не решился войти, чтобы не наступить на кого-нибудь. Шел холодный дождь, и он захотел поискать места в сарае, но ему и там не повезло. Когда он попытался открыть дверь, кто-то еще крепче прижал ее изнутри.

В эту минуту во двор вышел хозяин постоялого двора и сказал Иосифу:

— Господин, я не знаю твоего имени, но вижу, что ты стар, а у твоей жены на руках малый ребенок, поэтому я не могу отказать тебе в пристанище, хоть и убогом, которое у меня еще есть. Вон за тем выступом у моего сына сарай в лесу. Он держит там скот. Я провожу тебя. Места там совсем мало и пахнет плохо, зато тепло и сухо.

Выслушав слова благодарности, хозяин проводил Иосифа с семейством по раскисшей дороге к сараю и, пожелав им спокойной ночи, удалился, обещая прийти утром. Иосиф с Марией и ребенком улеглись на солому и проспали до утра.

На другой день, пока Мария в найденных в углу сарая горшках готовила завтрак, Иосиф пошел в деревню взглянуть на захромавшего осла. Ведь люди говорят: добрый человек добр и со своим скотом.

По дороге он пытался вспомнить страшный сон, который мучил его всю ночь и отпустил только под утро, оставив неприятное чувство страха и беспокойства. Его приятеля-торговца дома не оказалось, поэтому Иосиф взял осла и отправился на поиски лекаря. Остановившись в раздумье на перекрестке, он услыхал разговор трех богатых, судя по одежде, дамасских евреев с кенитами-пастухами. Один из них сказал:

— Господь свидетель, добрые купцы, я не лгу. Птица летела в долине и махала крыльями, но как только она оказалась над пещерой, где родился ребенок, она замерла в воздухе и долго не двигалась, вроде как канюк. В самом деле, пока я смотрел на нее, мне казалось, что у меня не бьется сердце и я умер. Только глаза все видели, и когда я посмотрел на грот, то над ним сияла…

Иосиф поспешил прочь, потому что узнал кенита, но не желал, чтоб он его узнал. Однако тот закричал ему вслед:

— Эй! Да вот же он! Не будь я лекарем! Вот же его ослица. Мне пришлось лечить ей колено, а теперь она опять захромала.

Он бежал следом за Иосифом и кричал:

— Господин, дай мне твою ослицу. За три недели, да поможет мне Бог, она у тебя будет бегать как молодая.

— Господин, благодарю тебя, но я не могу ждать три недели.

— Возьми моего осла, а ослицу оставь мне.

— Чего ради ты предлагаешь мне молодого здорового осла за старую больную ослицу? Вот уж сделка так сделка!

— Разве не твоя жена с ребенком три месяца назад ехала на этой ослице в Вифлеем? Я продам шерсть с хвоста твоей ослицы моим родственникам на амулеты, и они заплатят мне по пять шекелей, да еще будут радоваться удачной покупке. А ослицу я оставлю себе.

— Ладно, возьми старуху и дай мне молодого осла, потому что, кажется, он мне понадобится еще до захода солнца. Господь с тобой. Но заклинаю тебя, никому не говори в Вифлееме, что видел меня, пока не закончится перепись и я не вернусь домой.

Иосиф хотел было расседлать осла, но кенит не позволил ему.

— Нет, нет, бери с седлом. Или оно недостаточно красиво для тебя? Разве твоей жене и малышу не нравятся серебряные колокольчики и зеленые кисточки? Только взамен оставь мне то седло, которое знало драгоценную ношу. Это будет лучшим наследством моим детям и детям моих детей.

Дамасские евреи не произнесли ни слова, но, когда Иосиф двинулся дальше, они торопливо последовали за ним, не стараясь, однако, приблизиться. Потом они вернулись к себе за драгоценными дарами, умылись, умастили себя благовониями и надели самые дорогие одежды, чтобы прийти к малышу в царском обличье.

Мария собиралась кормить сына, когда они появились на пороге сарая. В испуге она не могла оторвать от них глаз, а они, сделав успокоительный жест в сторону Иосифа, простерлись, чтобы воздать почести ребенку, на земляном полу, который Мария, правда, успела чисто вымести. Один из них положил у ножек младенца золотую корону с двенадцатью зубцами и двенадцатью драгоценными камнями в честь двенадцати колен Израилевых и сказал:

— В знак твоего царствования, Великий! Другой поставил слева от короны алебастровый сосуд с миртом и сказал:

— В знак твоей любви, Великий!

Третий поставил справа от короны железную шкатулку с ладаном и сказал:

— В знак твоего бессмертия, Великий! Мария сидела с мокрыми от слез глазами.

— Благодарю вас от имени моего сына, — печально сказала она. — Вы не ошиблись, принеся ему свои дары. Идите теперь и пусть будет на вас благословение Господне!

И они пошли, запев псалом, который как нельзя лучше подходил к случаю:

Вот, мы слышали о Нем в Ефрафе, нашли Его на полях Иарима. Пойдем к жилищу Его, поклонимся подножию ног Его. Стань, Господи…

Иосиф все время делал вид, что ничего не слышит и не видит, и не притронулся к дарам, пока Мария сама не убрала их в надежное место. Позавтракали они молча, и Иосиф отправился в харчевню узнать, на какой час назначена перепись… Ему хотелось как можно скорее покончить с делами и вернуться домой. Но едва он завернул за угол сарая, как услышал крик:

— Солдаты идут! Посмотрите, как их много… целый отряд… это солдаты царя!

Тут он вспомнил свой сон, который начался как раз таким криком, и потерял голову от ужаса. Немного придя в себя, он бросился в сарай и хрипло выдохнул:

— Скорее, у нас нет времени. Иначе смерть. Собери все, пока я укладываю вещи на ослов!

Мария же спокойно ответила ему:

— Все в руках Божьих. Мне еще надо умыть и переодеть сына.

— Только поскорее!

Царевич Архелай въехал в Вифлеем во главе фракийского отряда и тотчас отдал приказание офицерам поставить стражу на каждой дорожке и на каждой тропинке, ведущей в город и из города, чтобы никто не мог убежать. Остальные должны были взять в кольцо сынов Давида вместе с их семьями.

— Никакого шума и никакого насилия. Сначала отделите потомков Давида от местных жителей. Помните, умереть должны все младенцы мужского пола. Взрослых не трогайте, если только они не будут сопротивляться. Не трогайте девочек и детей постарше. Младенцу, который нам нужен, нет еще четырех месяцев, и мать кормит его грудью. Но для уверенности придется убить всех мальчиков до двух лет. Таков приказ царя Ирода.

Лекарь и три кенита ждали Иосифа на опушке леса.

— Торопись, господин, — закричали они. — Смерть пришла в Вифлеем. Снимай парадную одежду и облачайся вот в это старье. Ты, твоя жена и ребенок должны сойти за детей Раав,

Иосиф сделал, как ему сказали, и они поехали на пастбище, где пастухи собирали разбежавшихся овец, чтобы идти к Иордану. Фракийцы не обращали внимания на кочевников, и они медленно шли вперед, пока ветер не донес до них душераздирающие крики. Тогда лекарь сказал:

— Оставьте нас теперь, господин и госпожа, и поезжайте к дубовой роще под скалой, что заросла соснами. Там вас ждут друзья. С нами вам больше нельзя. Не бойтесь, Бог не оставит Своих детей!

В дубовой роще их ждал хмурый и страшный на вид пастух с тремя длинными ножами за поясом, и Иосиф долго простоял молча, не зная, как к нему обратиться. Первой заговорила Мария:

— Добрый сын шатров, именем нашей матери Раав, оставь свое стадо на подпаска и проводи нас к своему господину Кенаху.

Кенаха они нашли в шатре, в десяти милях к юго-западу от Бет-Цура. Он радостно поздоровался с Марией, приласкал ребенка и почтительно приветствовал Иосифа.

Три дня они жили в шатрах кочевников, на четвертый решили ехать дальше. Кенах спросил Иосифа, куда он намерен держать путь, и Иосиф ответил:

— В Египет. Я должен заплатить долг первосвященнику Симону, сыну Боефа.

— Много ты ему должен? Дорога в Египет опасна для богатых людей, путешествующих в одиночестве.

— Нет, немного. Полшекеля, или две александрийские драхмы, но это долг чести.

— Сын моей сестры поедет с вами и по дороге будет развлекать вас пением. С ним тебе нечего бояться.

Вот так, в сопровождении племянника Кенаха, они отправились в путь. В Хевроне их догнала весть о смерти Ирода и об освобождении иудеев, ожидавших смерти на ипподроме. Посланный сказал, что Ирод, почувствовав внезапное приближение конца, хотел убить их всех, но его сестра Саломея воспрепятствовала резне.

При этом известии племянник Кенаха расплакался и запел песню о несбывшихся надеждах, о том, как вновь победил Иаков, а Исав опять сброшен во тьму. Погруженный в свое поэтическое видение, он не мог отвести глаз от зеленого дерева, что росло на песке, и в конце концов вскричал:

— Неужели Господь Бог не накажет тебя, гнилое дерево, за все твое зло?

— Друг, — спросил его Иосиф, — почему ты проклинаешь дерево?

— Я проклинаю дикий огурец. Разве тебе неизвестно, что такое дикий огурец?

Иосиф вспомнил историю об Елисее и его котле, о том, как невежественный горожанин бросил в суп дикий огурец, спутав его с огородным, и один из его сотрапезников, умирая, воскликнул: «О, Божий человек, в этом котле смерть!» А Елисей сотворил чудо и спас всех от смерти.

Иосиф спросил:

— В чьем котле смерть?

— У царя была опухоль, но умер он не от нее. Я лечу все мое племя и знаю каждую травинку в пустыне. Только дикий огурец дает сухость во рту, стесненное дыхание, зуд и бесконечный понос. Проклятие дереву, отдалившему долгожданный день!

— Однако Исав простил своего брата Иакова, когда ему представилась возможность убить его на пути в Суккот, и мы, израильтяне, не забываем о его великодушии. Благородный племянник Кенаха, еще никто не решил мечом свои дела. Лучше спой хвалу тому дикому огурцу, который спас жизнь пятнадцати тысячам человек.

— Возможно, — добавила Мария, — дикий огурец спас жизнь мальчику, который принесет мир на землю. Разве не об этом мечтали и Исав, и Иаков?

Они повернули к Аин-Риммону. Там вновь встретились Мария и Елисавета'и с гордостью и печалью показали друг другу своих осиротевших сыновей. Из Аин-Риммона путники отправились в Беер-Шеву, где им рассказали о том, что произошло в Иерусалиме после смерти царя Ирода, и о том, как благодаря неожиданному соглашению между его сыновьями удалось избежать войны. Говорили, что царевич Филипп спрятался, когда в первый раз услышал о смерти Ирода, по, когда новость подтвердилась, он бросился в Иерусалим и с помощью бельгийских кельтов, которых переманил на свою сторону, захватил дворец. Там к нему присоединился Архелай с фракийцами, а Антипа прислал мирное письмо из Сепфоры, что в Галилее, где на территории в пятьдесят миль собирал войско. Три царевича встретились в присутствии их тетки Саломеи. Она примирила их, и они решили поделить между собой царство, если император даст на то согласие. С помощью Птолемея, которому Ирод доверил свою печать, они переписали завещание, сохранив, однако, ту часть, что имела отношение к императору и Ливии, а также к полумиллиону серебряных драхм, отказанных Саломее. Иудея, Едом и Самария отошли во владение Архелаю, а Галилея и Нижнее Заиорданье — Антипе. Филипп получил Верхнее Заиорданье до горы Ермон. Саломея за свои заслуги тоже получила маленькое царство, которое когда-то называлось Фили-стией. Царевич Ирод Филипп ничего не получил по завещанию, но за свой отказ от земельных владений был вознагражден Архелаем, Филиппом и Антипой ежегодной пенсией. Что до Антипатра-младшего, то посланцы царевича Филиппа убили его в Александрии и тело бросили в море. По крайней мере, так рассказывал приехавший оттуда торговец.

В этих новостях не было ничего такого, что могло бы изменить решение Иосифа идти в Египет, ибо он с благоговением относился к тайне Марии. Единственно законным он считал первое, одобренное императором завещание Ирода. По нему наследником был Анти-иатр или Ирод Филипп — в случае смерти Антипат-ра — и наследники Антипатра. Теперь же, когда Ирод Филипп отказался от своих притязаний, а Антипатр-младший умер, наследником становился Иисус, ребенок, рожденный от тайного брака Антипатра. Август скорее всего не станет перечить сыновьям Ирода, но законное завещание все равно обрело силу с тех пор, как был убит Антипатр-младший и отстранен от трона Ирод Филипп. Ради Марии Иосиф решил не возвращаться в Еммаус, пока там царствует Архелай. Если бы тайна рождения Иисуса вышла наружу, а все могло случиться, Архелай не остановился бы перед убийством младенца.

Из Реховота Иосиф отправил своим сыновьям письмо, в котором сообщил, что ему предстоит длительное путешествие и они могут вступить в права наследования, не дожидаясь известия о его смерти.

Он сказал Марии:

— Путешествие вдохнуло в меня новую жизнь. Мне надоело быть старым и ленивым, ив Александрии я займусь своим прежним ремеслом. Когда-то меня хорошо знали как мастера упряжек и плугов. В этой работе нет ничего трудного, и она требует больше опыта, чем силы. С Божьей помощью налажу торговлю, и когда-нибудь мальчик станет моим помощником.

В древнем городе Он-Гелиополе племянник Кенаха покинул их. В речке рядом с городскими воротами Мария постирала пеленки и расстелила их на солнце, а сама прилегла в тени старого оливкового дерева. На другой день они отправились в Леонтополь, названный так в честь Циновки Львицы и находившийся в нескольких милях к северо-западу. Там Иосиф продал белого осла и на часть вырученных денег купил столярные инструменты у решившего уйти на покой египтянина. Нашел он и дом недалеко от синагоги, построенной Онией-первосвященником за два века до этого. Так они с Марией поселились в Леонтополе, и Иосиф воздал хвалы Господу за свое спасение.

Вскоре он заплатил долг Симону, Мария стала его женой, а так как дела шли неважно и зарабатывал он немного, то Мария помогала своей приятельюще торговать овощами, пока малыш возился возле нее в пыли.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ


Глава двенадцатая В ЛЕОНТОПОЛЕ

За катафалком Ирода шли с громким плачем бесчисленные родственники, вольноотпущенники, рабы, опечаленные представители греческих и сирийских общин, с которыми он был в дружбе, сотни едомитян и ааватеян, не считая огромного числа профессиональных плакальщиков и солдат его армии, привязанных к нему долгими годами верной службы. Благочестивые же иерусалимские иудеи решили воздержаться от демонстрации скорби, даже если этот день был отмечен семейным горем. Когда похороны закончились, другая многочисленная процессия подошла к Храму отдать последний долг юношам, заживо сожженным вместе с их учителями за то, что они сбросили золотого орла с Восточных ворот. День за днем и ночь за ночью в городе плакали и рыдали, пока Архелай, потеряв терпение, не приказал командиру Иерусалимского гарнизона найти начальника Храмовой стражи Сарми и потребовать от него, чтоб он любыми средствами прекратил беспорядки. Однако Сарми забросали камнями, и он ушел ни с чем. Оплакивание возобновилось с еще большей силой.

В это время, как обычно, множество благочестивых иудеев явилось в Иерусалим на праздник Пасхи, и их появление дало повод для многолюдного собрания в трех Дворах, на котором было решено требовать смещения первосвященника, отъявленного негодяя, назначенного Иродом перед самой смертью, и выдворения из Иерусалима всех чужестранцев. Это второе требование не было выражением национальной нетерпимости, ибо иудеи всегда жили в мире с чужими общинами, тем более что Закон запрещает им забывать то время, когда они сами были гостями в Египте. Это был протест против кельтских и галатских войск, использованных на ипподроме, и против фракийцев, устроивших резню в Вифлееме, и против жившей во дворце матери Архелая самарянки Малтаки, повсеместно считавшейся злым гением Ирода в его последние дни. Хотя самаряне с похвальной скрупулезностью следуют Закону Моисея, они всегда были для иудеев еще большими чужеземцами, чем настоящие чужеземцы. Свой род они ведут от ассирийцев, или, как они сами утверждают, от киприотов, поселившихся в Ситхеме много столетий назад после того, как ефраимиты были угнаны в ассирийское рабство. Они восприняли религию израильтян, желая умилостивить Бога, давшего им кров и защиту от совершенно измучивших их львов. Непримиримая вражда началась с тех пор, как священнослужители-самаряне воспротивились затеянному Неемией восстановлению Храма в Иерусалиме. Вероятно, они считали, что централизация религиозной власти в Иерусалиме, не освященная Пятикнижием, отдаст евреям политическую власть над Самарией, которую они ничем не заслужили, но которой непременно злоупотребят. Иудеи возмутились таким вмешательством в свои дела, но, когда восстановленный Храм начал привлекать к себе земле-пашцев-ефраимитов с подарками, самаряне построили другой храм на горе Гаризим, который Иоанн Гиркан из рода Маккавеев разрушил как идолище, ибо самаряне продолжали поклоняться наравне с Иеговой отлученной от него голубке-богине Ашиме. С тех пор самарянам был запрещен вход в Иерусалимский Храм, даже во Двор язычников, а среди фанатиков ходила поговорка: «Хоть много ешь самарянского хлеба, хоть мало, а во рту все свиное сало».

Архелай же вместо того, чтобы напомнить евреям об их долге перед чужеземными гостями или попросту не обращать на них внимания, послал против них кельтов, и в результате около трех тысяч человек были ими убиты и затоптаны толпой. Поэтому, когда он спустя несколько дней прибыл с многочисленной свитой в Рим, чтобы уговорить императора на раздел царства, одновременно с ним явилось посольство из пятидесяти членов Высшего суда — просить императора взять под свою опеку Иудею в качестве единой римской провинции. Они ручались, что, если избранный ими первосвященник, поддержанный Высшим судом и Великим Синедрионом, возьмет власть в свои руки, то не будет «еврейской проблемы», о которой Август незадолго до этого говорил в сенате. Обе процессии направились во дворец воздать почести императору Августу, а три или четыре тысячи еврейских торговцев и чиновников, вышедших с женами и детьми на улицу, радостно приветствовали послов и позорили Архелая. Царевич Филипп остался временным правителем в Иерусалиме под откровенной защитой прокуратора Сирии Вара, а Антипа и Саломея поехали с Архелаем в Рим и очень пожалели о союзе с ним, увидав, как к нему относятся евреи. Естественно, любой компромисс им был предпочтительнее удовлетворения требований Высшего суда, и помеху они видели только в Архелае. Антипе удалось добиться частной встречи с императором, и он, забыв о братьях, стал испрашивать у Августа согласия на утверждение того завещания, которое Ирод подписал, когда Архелай и Филипп были у него в немилости. Он показал Августу заверенную копию завещания и сделал вид, что не знал о его существовании, хотя назван в нем единственным наследником, иначе он якобы никогда не принял бы участия в разделе того, что по праву принадлежит ему одному.

В присутствии Ливии и по ее совету Август на встрече с Антипой назвал неуместным его отречение от соглашения, пусть даже подписанного по незнанию, и без всяких околичностей объявил, что истинное завещание то, что хранится у весталок. Только помня об этом завещании, сказал Август, он позволил себе, Ливии и другим членам семейства принять дары, указанные в последнем неподписанном завещании, которое только что легло на его стол, тогда как завещание, поданное Антипой, видимо, составлено в такой спешке, что некоторые подарки в нем вовсе не упоминаются, ведь не станет же он настаивать, да еще требуя законного подтверждения, что завещатель, ставя свою подпись, не был в здравом уме и твердой памяти? А поскольку главные наследователи из первого завещания — царевич Антипатр, царевич Ирод Филипп и их наследники — или мертвы, или отказываются от своих притязаний (а о том, что делать в такой сложной обстановке, там ничего не сказано), то завещание, привезенное Антипой, наряду с остальными тоже может быть приобщено к делу как подтверждение намерений Ирода накануне смерти.

В конце он сказал:

— Только в одном я не согласен с тобой. В отношении наследников Антипатра. Кстати, я искренне скорблю о внезапной смерти Антипатра-младшего. Корона подождет. Это значит, что я не обижу тебя и твой брат Архелай не станет царем. Ему придется удовлетвориться званием этнарха.

Почета в этом было немного. Человек простого звания, ведавший делами евреев в Александрии, тоже был этнархом.

Ходили слухи, что Ливия настаивала на таком решении из-за Саломеи. В черновом варианте завещания Саломея была упомянута как хозяйка крошечной Филистии, которую она якобы обязалась отписать Ливии, если ей позволят насладиться властью в течение года-двух, которые ей еще осталось прожить, потому что здоровье ее сильно пошатнулось.

Потом Август официально принял Архелая и Ан-типу и повторил им свое решение, правда, счел нужным, когда никто не слышал, сказать Архелаю:

— Через десять лет ты, если заслужишь, станешь царем.

Потом он позвал членов Высшего суда, и те принялись ругать Архелая, приводя столь убедительные доводы в пользу превращения Иродова царства в провинцию под управлением почтенных священнослужителей, что Август едва не пошел на попятную. Он с готовностью выразил сожаление по поводу учиненного Архелаем избиения евреев во время Пасхи, но под конец сказал:

— Просвещенные евреи, я не могу удовлетворить вашу просьбу, и если откровенно, то в основном из-за тысяч ваших собратьев, осадивших мой дворец и вмешивающихся в дела, которые их вовсе не касаются. Вы хотите, чтобы я требовал от сената политической автономии Палестине…

— В пределах империи, цезарь! — воскликнул возглавлявший посольство первосвященник.

— Ну, это и так ясно. Однако вон те люди — они не родились в Палестине, по крайней мере, очень немногие из них родились там, но их появление сегодня на улицах предостерегает меня против усиления власти вашего первосвященника, против усиления его светской, не говоря уж о религиозной, власти. Откуда мне знать, не станет ли Иерусалим, если я подарю его вам, центром всемирного иудейского заговора против Римской империи? Иудеи ведь живут повсюду. Они все процветают и неистребимы, как воры, в своей деловитости.

— Увы, цезарь, ты очень ошибаешься, когда говоришь о богатстве или единодушии евреев, основываясь лишь на знании евреев Италии, Египта и Малой Азии. В мире сотни тысяч бедных евреев, к тому же мы разделены на множество сект, по крайней мере, в Палестине. Что же до всемирного заговора, спи спокойно, ибо в Иерусалиме живут мирные люди и у них нет желания распространять свою религию за существующие пределы. Мы очень сожалеем о насильственном обращении едомитян в иудаизм и о более позднем, ненасильственном обращении многих греков, которые пришли к нам скорее по деловым соображениям, чем из религиозной убежденности. Евреи, живущие в Рассеянии, в основном такие же мирные люди, как и мы, и ни один из них не избрал для себя воинскую профессию.

— Николай Дамасский говорит другое. Он сообщает, что ваши святые поэты обещали вам Мессию-завоевателя и вы ждете его со дня на день, чтобы он разгромил нас. Признаю, евреи, живущие в этом городе, в основном торгуют и считают. Они не солдаты. Ну и что из этого? Богатым людям не надо драться самим, — они. могут нанять армию.

— Ты откровенен с нами, цезарь, и мы тоже будем откровенны с тобой. Действительно, в наших книгах есть пророчества о царе, который освободит нас от иностранного владычества, как царь Давид освободил наших предков от филистимлян за триста лет до основания Рима. Однако там не указано время его прихода, и некоторые ученые мужи считают, что это уже случилось за пятьдесят лет до появления Римской республики, когда родился царь Кир Персидский, который освободил нас от царя Дария Мидянина. Если ты пойдешь нам навстречу, прихода Мессии перестанут ждать, потому что тогда не будет иностранного владычества. Нашей национальной гордости ничуть не противоречит оставаться под защитой Рима, так же как раньше под защитой Ассирии, Персии и Египта, пока вы, римляне, не мешаете нам жить в мире и сохранять наши обычаи. Если ты пойдешь нам навстречу, мы щедро отплатим тебе за военную защиту.

Однако Август побоялся обидеть Ливию и отпустил послов, сказав им на прощание:

— Просвещенные мужи, надеюсь, когда-нибудь у меня будет время изучить ваше Священное Писание, хотя мне говорили, что это не такое уж легкое дело.

Иоаким, отец Марии, который был одним из самых почтенных среди послов, ответил:

— Шестьдесят пять лет, цезарь, я изучаю Писание, но многие очень важные вопросы так и остались недоступны моему пониманию.

Иоаким мог бы привести в пример вопросы, связанные с вечным ожиданием Мессии, но пока слово «Мессия» не объяснено, рассказ о жизни Иисуса теряет в ясности и красоте.

«Мессия» означает «Христос», или «Помазанный», поэтому Мессией может быть только царь, а никак не человек простого звания, как бы он ни прославился талантами или военными подвигами. Женатый на сестре жены Иоакима, высокоученый Захария в своем незаконченном указателе пророчеств о Мессии выделил пять Мессий: сына Давида, сына Иосифа, сына чело-. века, Великого богослужителя и Страдающего раба. Подобно многим образованным теологам наших дней, он хотел выяснить, правда ли, что их пятеро, или, может быть, их предполагалось четверо, трое, двое или даже один, которому могли бы подойти все вышеуказанные приметы.

Самой популярной была версия о сыне Давида. Он должен был стать царем в обычном понимании и править там, где некогда правил Давид. Этот милосердный царь был предсказан пророком Иезекиилем, автором шестнадцатого и семнадцатого псалмов, пророками Захарией и Малахией, автором второй части Книги пророка Исайи, автором Книги премудрости Соломона, Ездрой, сивиллой-пророчицей и многими-многими другими. Он должен был родиться у девственницы-матери в иудейском Вифлееме — Вифлееме-Ефрафе, когда закончится эпоха войн, голода и стихийных бедствий, так называемых «страданий» Мессии, и евреи увязнут в трясине уныния. Он должен был прийти из неизвестного рода и быть помазан на царство вечно юным пророком Илией, о котором проповедник сын Сирахов сказал: «Ты предназначен был на обличения в свои времена, чтобы утишить гнев прежде, нежели обратится он в ярость, — обратить сердце отца к сыну и восстановить колена Иакова». Илия должен был подготовить дорогу для Мессии, который бы по ней с триумфом въехал на молодом осле в Иерусалим, и это стало бы сигналом для врагов Израиля развязать кро-навую бойню в Иерусалиме, во время которой они хотели бы лишить жизни две трети его жителей, однако Мессия, вдохновленный чудесными знамениями, собрал бы верных людей на Масличной горе и привел их к окончательной победе. Потом он объединил бы разъединенные колена Израилевы и мирно царствовал четыреста лет, или, как говорят другие, тысячу лет, и правители Египта, Ассирии и всего остального мира с почтением приходили бы к его трону во вновь освященном городе Иерусалиме. На земле вновь был бы рай, новый золотой век и невиданное процветание.

Сын Иосифа, или сын Ефрема, — еще один воинственный Мессия, царствование которого также должно было увенчаться всеобщим миром. Он тоже должен был родиться в иудейском Вифлееме, где жила его прапрапрапрабабка Рахиль, однако править должен был над десятью северными коленами, которые отделились от Ровоама, последнего царя всего Израиля. Поскольку Сихем был осквернен самарянами, некоторые предполагали, что он объявится на священной галилейской горе Фавор, а другие все-таки ждали, что он придет в Сихем и очистит его от скверны. Сын Иосифа, вне всяких сомнений, — соперник сына Давида, и центром его почитания должен был стать Иерусалим, ибо северяне не сомневались, что благословение Иакова, данное сыновьям, как об этом сказано в Книге Бытия, не оправдывает Иуду, в честь которого зовутся все иудеи, в его претензиях на постоянное главенство в Израиле. В пророчестве много неясного.

Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не придет Примиритель, и Ему покорность народов.

Когда это произойдет, тогда царский скипетр и жезл, до тех пор находящиеся в руках Иуды, перейдут к Мессии, который будет из рода Иосифа, потому что еще патриарх Иаков сказал, что от Иосифа явится Пастырь и Твердыня Израиля «благословениями отца твоего, которые превышают благословение гор древних и приятности холмов вечных». С этим воином, сыном Иосифа, соединяли проповедника покаяния, который мог бы быть и Илией.

Что значит «Иосиф»? Разве это не весь священный народ Израиля, выведенный Моисеем из Египта? Или только два племени Ефраима и Манассия, с которыми позднее соединили это имя и жалкие остатки которых еще семь столетий назад были уведены в ассирийское рабство, откуда так и не возвратились? В таком случае сын Давида — это и сын Иосифа, и благословение Иуды означает, что Иуда должен хранить независимость своего племени, пока не настанет время независимости всего Израиля.

Что касается непонятного уточнения насчет воинственного Мессии — будь то сын Давида или сын Иосифа, — то, согласно Исайе, он будет идти от Едома, который во времена Исайи находился вне земель иудеев, в червленых ризах от Восора. Если Восор — главный город едомитян, значит, он едомитянский царь. Однако, возможно, говорят противники этой теории, что имеется в виду другой Восор, который стоит на берегу Персидского залива и веками славится пурпуровой краской.

Третий Мессия — Сын Человека, что весьма сомнительно, хотя источник этой версии — седьмая глава апокалиптической Книги пророка Даниила. В ней Даниил провидит некоего Сына Человеческого, которому Ветхий Днями дает в вечную власть все народы, племена и языки. Сын Человеческий — совсем не человек, и в Иерусалим он въезжает не на белом осле, а, как говорит Даниил, на облаке. Конечно, можно считать, что он дух или что-то вроде того или другого из двух первых Мессий, совершающий на небесах то, что в это время совершается на земле.

Четвертый Мессия должен быть царско-священ-нослужительского происхождения, к тому же жить в Иудее. О нем лучше всего читать в прекрасном, хотя и неканоническом завете Левия. В качестве священника этот Мессия непременно должен был быть из племени Левия, а не Иуды или Иосифа. Он должен был подтвердить завоевания своих войск, установить всеобщий мир, реформировать календарь, изменить каноническое Писание и очистить людей от грехов. Эту идею трудно примирить с остальными, и все же Заха-рия, законопослушный сын Садока, не мог взять и вовсе вычеркнуть ее, как он вычеркнул идею фарисеев о всеобщем воскресении в конце тысячелетия и суде Иеговы над всеми когда-либо жившими на земле.

Последним в списке был Страдающий раб, чьи притязания на звание, истинного Мессии были изучены лишь немногими и то пессимистично настроенными фарисеями. Соответствующий текст есть в пятьдесят третьей главе Книги пророка Исайи. Это не великий завоеватель, как сын Давида или сын Иосифа, а человек, презренный и умаленный перед людьми, признанный грешником и приговоренный к позорной казни. Он промолчит перед своими обвинителями и будет поспешно предан ими земле, но каким-то образом после смерти победит всех. О его смерти говорится еще и в двенадцатой главе Книги пророка Захарии: «… и они воззрят на Него, Которого пронзили, и будут рыдать о Нем, как рыдают об единородном сыне, и скорбеть, как скорбят о первенце». Захария, который взял Страдающего раба в качестве примера отвергнутого пророка, не мог всерьез считать его Мессией, потому что его царство должно было быть посмертным, а посмертное царство уже звучит как противоречие. И все же, не желая оставлять никаких пробелов, он включил в свой перечень тексты о Страдающем рабе с соответствующими комментариями, в которых сравнил его с пророком Елисеем, оживившим сына сунамитянки, и сделал вывод, что этот Мессия будет испытан смертью и воскрешен из мертвых Иеговой.

Удивительным было условие, при котором Мессия обязательно должен был быть неожиданно появившимся неведомо откуда царским наследником и помазанным пророком, ведь, если говорить серьезно, царский наследник живет в прекрасном дворце и имеет все, что ему положено как наследнику. А если узурпатор упрятывает его в надежную темницу, то никакой пророк не посетит его и не объявит о нем народу, тем более не помажет священным елеем. Однако, что касается Иисуса, то это немыслимое условие оказалось выполненным. Никто не догадывался о его существовании, кроме нескольких человек, а из них лишь его мать, ее муж Иосиф и бывший первосвященник Симон, сын Боефа, знали в точности, где он находится. Сам он, хотя с младенчества понимал, что обладает властью, не дарованной другим детям, и имел видения, в которых мог угадать свою судьбу, оставался в неведении относительно своего происхождения, пока Мария, когда он достиг отрочества, не открыла ему тайну, которую он хранил даже от самых близких людей до тридцати лет.

Лет семи он уже верховодил мальчишками, сыновьями еврейских торговок Леонтополя, которые находили себе место для игр на рынке и в его окрестностях. Для своего возраста он был невысок, но крепок и широкоплеч, правда бледен, и у него были глубоко посаженные лучистые глаза и рыжие волосы. Чаще всего мальчишки разыгрывали в лицах драматические моменты еврейской истории, причем это было, как правило, тщательно продуманное и искусно исполненное представление, потому что Иисус умел всего добиваться от своих товарищей, внушая им благоговение или забавляя их. Как Моисей, он вел их из Египта в пустыню, обремененных уносимым добром; как Гедеон, устраивал засаду на мидианитов и преследовал их двести миль уже за Иорданом; как Давид, бежал от царя Саула, убийцы-маньяка, и тайно сговаривался с сыном Саула, своим побратимом Ионафаном. Он всегда словно не играл, а жил жизнью своих героев, потому что в самых мельчайших подробностях представлял себе каждую сцену.

Как-то раз младшая сестричка его приятеля упрекнула его в том, что он не хочет играть в свадьбы, похороны или события из жизни рынка:

— Мы играли для тебя на свирели, а ты не плясал. Мы плакали для тебя, а ты не плакал вместе с нами.

На этот упрек он не нашел ответа и сказал только:

— Мои игры лучше.

Однако она огорчила его, и он предложил ей самой придумать какую-нибудь игру.

— Давай поиграем в Ноев ковчег и в голубя, который ищет землю.

Ииеус сел на землю, слепил из глины, добавив в нее соломы, ковчег и разных животных, которые пошли в ковчег семеро за семерыми и двое за двумя.

Девочка не унималась.

— Я говорила не об игрушечном ковчеге, а о настоящем, в котором мы сами могли бы прятаться.

— Наберись терпения. Сначала я закончу с птицами и животными.

Она смотрела, как быстро мелькают его пальцы, и не проронила ни слова, пока он не встал и не поклонился ей торжественно.

— Кажется, дождь собирается. Пойдем, Доркада, в ковчег вместе со мной. Я буду Ноем. Ты- моей женой. А наши сыновья со своими женами пойдут следом за нами. Пойдем.

Она взяла его за руку, и они вообразили, что входят в ковчег. Крепко вцепившись ручонкой в его руку, она, казалось, в самом деле входила в настоящий ковчег, как тот, о котором говорится в Книге Бытия, и у нее над головой барабанил по крыше дождь, и она слышала, как мычат, рычат, визжат и блеют разные животные. В конце концов дождь кончился, и она увидела глиняного голубя в руках у Иисуса, увидела, как голубь покрывается перьями и вылетает через дыру в крыше. Она закричала от страха, и он отпустил ее руку. Игра закончилась. Ковчег опять был маленький, слепленный из нильского ила, а игрушечный голубь валялся на земле со сломанными крыльями.

— Доркада, Доркада, — упрекнул он ее, — неужели ты не могла подождать, пока он принесет оливковую ветвь?

Иисус владел даром провидца. Однажды, когда игравший в вырвавшегося на свободу верблюда мальчик-египтянин толкнул его и они оба упали, Иисус, поднявшись с земли, сказал:

— Увы, этот верблюд никогда не придет домой. Так и случилось. Маленький египтянин бегал среди привязанных на базаре животных и плевал в них, однако им это пришлось не по вкусу и один мул забил его до смерти.

В другой раз он играл в «шпионов в Иерихоне» на крыше отцовского дома. Вместе с приятелем по имени Зинон они изображали Халева и его друга, прятавшихся в кучах кудели на крыше дома Раав, а девочка, которая изображала Раав, должна была бросить им веревку и помочь спуститься. Однако Зинон поскользнулся и, пролетев футов двадцать, ударился головой о камень. Мальчики, изображавшие жителей Иерихона, закричали:

— Он умер! Он умер!

Они разбежались кто куда, а Иисус продолжал сидеть на крыше, свесив ноги и погрузившись в глубокую задумчивость. Из дома напротив с воплями выбежали отец и мать мальчика и принялись голосить над ним, как над мертвым. Собралась целая толпа соседей, и мать мальчика указала на Иисуса со словами:

— Вы только поглядите на него, соседи! Это он столкнул моего мальчика с крыши! Поглядите на убийцу моего сына! Вот он, убийца, сын плотника! И это не первое его убийство. Разве не он убил египтянина, прокляв его за то, что тот сбил его с ног?

Иисус рассердился и спрыгнул с крыши прямо в кучу пыли.

— Женщина, — сказал он, — я не толкал твоего сына и не проклинал египтянина!

Пройдя сквозь толпу, он стал возле сильно побледневшего товарища и, взяв его за руку, воскликнул:

— Зинон, Зинон, ответь мне, я ведь не толкал тебя, разве не так?

И Зинон тотчас ответил:

— Нет, мой господин Халев, я сам поскользнулся. Бежим быстрее в горы. Через три дня мы должны вернуться к нашему господину Иисусу!

И он, здоровый и румяный, вновь вскочил на ноги.

Примерно в это время Иосиф послал Иисуса в школу одного жившего поблизости раввина, не зная, что он уже выучился читать по-еврейски и по-гречески, то есть на тех языках, что приняты на рынке, а выучился он у человека, зарабатывавшего себе на хлеб писанием писем, для которого иногда бегал с поручениями. Иисус был талантливым мальчиком, каких немало в еврейских семьях, и один раз услышанное или прочитанное запоминал навсегда.

Он рано пришел в школу, раньше всех учеников, и равви, погладив его по голове, сказал:

— Начертано: «Я, премудрость, обитаю с разумом и ищу рассудительного знания… Мною цари царствуют и повелители узаконяют правду… Любящих меня я люблю, и ищущие меня найдут меня…» Ты и вправду пришел рано.

Потом стал молиться:

— Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои.

Иисус продолжил, как учил его Иосиф:

— Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня.

— Дитя мое, о каком нерассудительном знании, — спросил его равви, — говорил Соломон?

— Самое первое, я думаю, об алфавите.

Равви обрадовался.

— Давай поскорее начинать. Я научу тебя всему, что знаю об алфавите.

Он достал деревянную букву из ящика и положил ее на глиняную табличку.

— Это алеф, дитя, первая буква. Скажи: «алеф».

— Алеф, — повторил Иисус.

— Прекрасно. Теперь мы можем перейти к следующей букве. Это бет.

— Но, равви, — разочарованно воскликнул Иисус, — ты еще не всему научил меня! Что она означает? Человек, который пишет на рынке письма, сказал мне, что ты все знаешь.

— Алеф значит алеф, иначе говоря, бык.

— Я знаю, равви, что алеф — бык, но почему она такая, какая она есть? Она похожа на голову быка с ярмом на шее, но почему голова у него повернута так странно?

— Терпение, дитя, — улыбаясь, сказал равви. — Сначала мы научимся узнавать буквы, а потом уж, если ты захочешь, попробуем понять их форму. Но об алеф я тебе все-таки скажу. Считается, что в начале начал случилась ссора между буквами. Все они хотели быть первыми, и все горячо молили об этом Господа, только алеф молчала и ни о чем не просила. Господу это понравилось, и он обещал, что именно ею начнет Десять Заповедей, что он и сделал. Анохи Адонаи — «Я Господь, Бог твой». Вот тебе урок, дитя, скромности и молчания… А теперь займемся буквой бет. Повтори: «бет».

— Если ты приказываешь мне сказать «бет», я говорю: «бет», — хотя я знаю все двадцать шесть букв и умею писать их по порядку, как было принято в старину и как принято теперь. Но ты не все рассказал мне об алеф! Ведь алфавит, если он есть все знание, должен как-то соотноситься с алеф. Может быть, бык повернул голову в нетерпении? Или он упал мертвым на дороге?

Равви вздохнул и решительно проговорил:

— Маленький Иисус, иди с миром к своему отцу, пока не пришли другие ученики, и скажи ему, чтоб он послал тебя к более знающему учителю.

Огорченный Иисус вернулся к Иосифу, и Иосиф спросил его:

— Почему равви так рано отпустил тебя?

— Я спросил его об алеф, а он не знал, что ответить. Иосиф посоветовался с Марией и послал Иисуса к другому учителю, который был известен своими обширными познаниями, но жил далеко от них.

На следующий день Иисус отправился к этому учителю, которому первый уже рассказал об Иисусе. Он решил, что не позволит мальчику ненужными вопросами нарушить обычное течение занятий.

— Это же ясно, как день, — сказал второй учитель. — Ребенок сыграл с тобой шутку. Наверно, его подучил грязный писака с рынка.

— Может быть, ты и прав, но он мне показался умным ребенком и вряд ли способным на подобную шалость.

Когда Иисус вошел в классную комнату и почтительно поздоровался с учителем, а потом, ответив ему на молитву, уселся, скрестив ноги, на ковре рядом с другими мальчиками, учитель грубо приказал ему встать.

Он встал.

— Ты пришел учиться у меня? — спросил учитель.

— Да, равви.

— От твоего прежнего учителя, просвещенного равви Осии, я слышал, что ты знаешь весь алфавит.

— Это правда, равви.

— Какой ученый малыш! Может быть, ты уже толкуешь священную литературу?

— С Божьей помощью я начал это делать, равви.

— Как начал?

— Я начал с буквы «алеф».

— Прекрасно! Прекрасно! Несомненно, тебе уже известно, почему она такой формы?

— Я всю ночь размышлял и молился, равви, и утром мне был дан ответ.

— Тогда просвети нас своим озарением. Иисус нахмурился, подумал немного и сказал:

— Значит, так. Алеф — первая буква алфавита и алеф — бык, то есть главная опора человека, первое и самое почтенное из четвероногих животных, которыми владеет человек.

— Докажи это. Почему не осел самое почтенное животное?

— Бык упоминается в заповеди о сглазе раньше осла.

— Какая ерунда! А почему не овца? Ты думал об овце?

— Я думал об овце, хотя ее нет в заповедях, но бык, несомненно, гораздо почтеннее, если вспомнить аллегорию о двух женитьбах Иакова. В первый раз он взял к жены Лию, иначе говоря, корову, а потом Рахиль, то есть овцу.

Учитель с трудом сдерживал ярость.

— Продолжай, Хирам из Тира.

— Алеф, насколько я понял, — это принесенный в жертву бык, с которого еще не сняли ярмо, и, значит, изучение священной, литературы должно начаться с жертвоприношения. Мы должны принести в жертву Господу самое дорогое, что у нас есть, символом чего будет бык. Мы должны терпеливо работать, пока не свалимся замертво. Таков был ответ на мой вопрос.

— Скажи, ты пришел в школу как ученик или как книжник? — спросил учитель с иронией, которой его ученики боялись даже больше, чем его ярости.

Иисус спокойно ответил:

— Я слышал голос: «Разбрасывай там, где собираешь, и собирай там, где разбрасываешь». Ты спросил меня, почему первая буква алфавита такая, а не другая, и я тебе ответил, как мне ответили на мою молитву. Это было моим разбрасыванием. Что же до собирания, то мне очень хочется знать, что ты будешь разбрасывать? Что значит форма последней буквы?

Учитель побледнел от ярости и, схватив прут, двинулся к Иисусу.

— Последней буквы алфавита? — переспросил он. — Ты говоришь о «тав», равви Иисус?

— Я не равви. Это ты равви. Но я, действительно, спросил тебя о «тав».

— «Тав» — последняя буква, и смысл ее не надо далеко искать. Она похожа на крест, а позорный крест — заслуженный удел бесстыдных учеников, которые хотят соревноваться в логике со своим учителем. Иисус, сын плотника, будь осторожен, ее тень уже упала на твою дорогу!

Иисус проговорил с запинкой:

— Если я тебя обидел, равви, прости меня. Лучше я попрошу отца послать меня к другому учителю.

— Но не раньше, чем я по справедливости воздам тебе. Ибо сказано: «Глупость привязалась к сердцу юноши, но исправительная розга удалит ее от него». У меня не хватает терпения на глупых и бесцеремонных детей, зато мудрый ребенок благоговеет перед моей розгой.

Иисус не испугался и храбро ответил ему:

— Равви, подумай хорошенько, что ты говоришь. Разве ты не знаешь, что завещал просвещенный Гил-лель? «Необузданный учитель не может учить, а робкий ученик — учиться».

Это было уже слишком. Изо всех сил учитель замахнулся на Иисуса, но розга разломалась у него в руках на мелкие кусочки.

Иисус не пошевелился. Он даже не сделал попытки защититься. Просто стоял и пристально смотрел в глаза разъяренному человеку, который в конце концов отвернулся от него и направился к своему стулу, чтобы продолжить урок. Неожиданно он схватился рукой за сердце и упал бездыханный.

Так закончилось обучение Иисуса, потому что ни один учитель в Леонтополе не захотел принять его к себе. Еще долгие месяцы люди показывали на него друг другу, качали головами и негромко говорили:

— Этот мальчишка бесстыдными вопросами убил своего учителя! Но, говорят, тот все же сумел ему как следует ответить перед смертью. Говорят, он предсказал, что его распнут на позорном кресте.


Глава тринадцатая ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ЕГИПТА

Иисус приглянулся одному из покупателей Иосифа, отошедшему от дел учителю из Александрии, и он предложил заниматься с ним. Симон был многознающим одиноким стариком, и, хотя у него не было сил учить многих мальчиков, он обещал как следует заниматься с одним, тем более подающим большие надежды. Жил он в нескольких милях от Леонтополя, в красивой деревне Матрухе, известной своими фигами.

Иосиф обрадовался и тоже решил перебраться в Матруху, где имелась маленькая синагога, а узнав, что жена Симона умерла, пригласил его жить с ним в одном доме. Так все и устроилось. Каждое утро от зари и до десяти часов утра Иисус учился, а остальное время, до самого вечера, проводил с Иосифом в мастерской. От Симона Иисус в три года узнал больше, чем другие дети узнают за десять лет в обычной школе, потому что в многолюдных классах глупые всегда задерживают умных, и учитель не может быть добрым, чтобы жестокосердный не воспользовался его добротой. Более того, родители обязательно упрекнут учителя в необъективности, если он не будет относиться ко всем детям с одинаковым вниманием и одинаковой суровостью. Зато и классе, состоящем всего из одного пытливого ученика, учитель волен учить, — как считает нужным.

Метод Симона был прост. Он не говорил: «Значение этого текста в том-то и том-то». Он говорил: «Саддукеи считают, что в этом тексте то-то и то-то, фарисеи из школы равви Шаммая считают иначе, а ученики равви Гиллеля не согласны ни с теми, ни с другими. Ессеи же думают вот так…»

Иосиф старел, слабел, поэтому Иисусу постепенно пришлось взять на себя большую часть работы, но, работая, он всегда держал рядом Святое Писание, чтобы получше в нем разобраться или выучить какой-нибудь текст. Работал он на славу, поэтому Иосифу оставалось только самое замысловатое, чего не сделает ни один мастер, проработавший меньше десяти лет.

Для Марии это были счастливые годы. Она радовалась своему уютному домику и готова была, если бы это было возможно, прожить в нем до конца своих дней вместе с Иосифом, Иисусом и Симоном. Временами, правда, она чувствовала себя виноватой, в том, что заставила Иосифа бежать в Египет, однако она постоянно твердила себе, что все как-нибудь устроится и он еще повидает сыновей, хотя сам он не особенно скучал по родным и уверял ее, что годы, прожитые с нею и Иисусом, самые счастливые в его жизни. С Иисусом все было по-другому. Она знала, что он должен подчиниться своей царской доле. И он тоже готовил себя к ней. В один прекрасный день Мария вернется с ним в Иерусалим, который был для нее центром земли. Пока Иисус побывал в нем только один раз, когда еще совсем младенцем она принесла его в Храм, чтобы сделать обычное приношение за благополучные роды. И тогда же она показала его Анне, дочери Фануиловой.

Как-то днем Симон сказал ей так, чтоб Иисус не мог его услышать:

— Твой сын — хороший мальчик, очень хороший мальчик. Он скромен, благочестив, храбр, удивительно трудолюбив и образован. И все же у него есть один недостаток.

Мария удивилась.

— О чем ты говоришь, Симон?

Сама она не находила в нем ничего дурного.

— Он необыкновенно щедр сердцем и всегда идет туда, где больше всего страдает его душа.

— Разве это плохо?

— Ты знаешь, куда он идет, когда заканчивает работу?

— Он что-то скрывает от отца с матерью? — воскликнула пораженная Мария.

— Каждый вечер он идет в то место, которое называют «Позором Израиля», или «Обиталищем потерянных душ».

— Не верю!

Мария слышала об этом месте на самом краю пустыни, где в нескольких лачугах жили евреи, изгнанные из общины Леонтополя и ближайших деревень: воры, попрошайки, сумасшедшие, отработавшие свое проститутки, потерявшие стыд мужчины и женщины, большинство из которых болело постыдными болезнями, пожиратели ворон, крыс, ящериц, — люди, одно существование которых оскорбляло душу. Когда евреи падают в грязь, они умудряются пасть ниже других, вероятно потому, что падают с большей высоты.

— Это правда. Вчера вечером я отправился следом за ним.

— Ох, Симон, скажи, что ему надо в этом ужасном месте?

— Он ходит туда уговаривать падших, будто они еще могут познать милость Божию. В одной руке у него Святое Писание, в другой — палка. Он проповедует им с песчаной горки, а они слушают его, хотя один Бог знает, что они слышат. Вчера вечером, когда я пошел за ним, мне тоже захотелось послушать, и я спрятался за разрушенной стеной. Оборванные и зловонные, они сидели перед ним полукругом, а он читал им из Книги Иова. Это был совсем не тот Иисус, которого я хорошо знаю. Несмотря на все свое великодушие, он не утешал их, он обвинял их словами Елиуя Вузитянина о зачерствевших сердцем и приказывал им, пока еще не поздно, со слезами обратиться к Создателю. Они смотрели на него исподлобья, и глаза у них горели яростью и страхом. Они то выкрикивали угрозы и оскорбления, то плакали и молили о пощаде, но не расходились, удерживаемые странной силой, природа которой мне непонятна. Пока я так наблюдал, один сумасшедший подбежал к нему, но он отшвырнул его палкой и ударил по голове, отчего тот ужасно завопил и, спотыкаясь, поплелся прочь. Заплакал мальчик. Но Иисус не перестал проповедовать. Потом я потихоньку ушел оттуда.

— Я боюсь за него. Я знаю, что у меня нет причин бояться, но все равно мне страшно.

— Что сказать тебе? Он слишком юн, чтобы взваливать себе на плечи такую тяжесть.

— Ты ему сказал, что «Обиталище потерянных душ» не место для него?

— Да. Но он спросил меня: «А как Иов с проказой и проклятиями? Разве не прав был Елиуй Вузитянин, когда он спорил с Иовом?» Я ему ответил: «Елиуй был зрелым мужчиной, а ты ребенок. Ты еще не достиг возраста, когда позволено читать молитвы в отсутствии отца, а ты взялся проповедовать волкам и гиенам». Он сказал: «Если я согрешил по самонадеянности, Бог простит меня, но если ты не запретишь мне, я буду делать мое дело, потому что ни один другой еврей в Леонтопо-ле не желает этим заниматься». Конечно же, я не мог ему запретить опять идти туда, потому что услышал в его словах заслуженный упрек. Пусть Господь простит меня, но проповедовать отверженным Израиля — задача, на которую у меня не хватает духу.

Когда Иисусу уже исполнилось двенадцать лет, Иосиф проснулся как-то утром и сказал:

— Однажды в Еммаусе, еще до того как мы отправились в Вифлеем, мне приснилось, будто я читаю в Книге Бытия: «Встань и иди в землю Египетскую!» Остальная часть стиха была закрыта пальцем священника, который держал свиток. Сегодня во сне я прочитал тот же стих, но священник отодвинул палец и закрыл первую часть стиха, поэтому я прочитал вторую его часть: «Потому что те, кто искал твоей жизни, умерли». Скоро мы что-нибудь узнаем.

Прошло несколько дней, и они узнали о свержении Архелая (сны не всегда точны в деталях) и о превращении Иудеи и Самарии в Римскую провинцию. Разделив царство отца, Архелай поступил неразумно. Ему надо было взять себе ту часть, которую он отдал брату Филиппу, потому что в Верхнем Заиорданье у Филиппа не было политических проблем, сравнимых с иерусалимскими, куда три раза в год приходили паломники: гордые дикие едомитяне, легко возбудимые жители Нижнего Заиорданья, галилеяне со спрятанными в рукавах ножами. Все они подогревали в себе недовольство, которое раньше или позже переливалось через край подобно тому, как суп убегает из горшка. На землях же Филиппа было гораздо больше сирийцев и греков, чем евреев, и он даже мог позволить себе роскошь чеканить собственный портрет на монетах.

Для Архелая все пошло плохо с самого начала: беспорядки на Пасху, отравление матери-самарянки и, наконец, восстание. Пока он искал благорасположения римских сенаторов, чиновников и служанок Ливии и подобострастно угодничал перед самой Ливией, вспыхнул мятеж, непосредственной причиной которого стало возвращение членов Высшего суда, известивших народ о том, что Август ответил им отказом. Предвидя беспорядки, Вар двинул из Антиохии в Иудею регулярные части, но, к несчастью, командующему вздумалось попугать население жестокими мерами и за несколько недель грабежом общественных зданий собрать несметные богатства, что, собственно говоря, в других провинциях было в порядке вещей. В день Пятидесятницы, то есть через пятьдесят дней после Пасхи, римский гарнизон в Иерусалиме был неожиданно атакован тремя многочисленными группами людей, в основном паломников, которые загнали его в примыкавшую к дворцу Ирода башню Пцаэля. Жители Иерусалима почти не принимали участия в бунте, имея гораздо больше оснований, чем паломники, опасаться возмездия, однако римляне не делали различий между теми и другими и убили много невинных людей во время своих вылазок из башни. Они ограбили сокровищницу на фантастическую сумму в тысячу талантов или более того, и от этого грабежа Иеговы бунтовщики совсем обезумели. Красивые позолоченные аркады над внешними дворами башни были сожжены дотла, и в пламени погибло множество евреев.

Личная армия Ирода, три тысячи воинов, перешла на сторону римлян и противостояла захвату дворца, настолько ослабив дух нападавших, что сумела продержаться до прихода Вара с двумя полками регулярных войск и множеством нерегулярных частей. Вар задержался ненадолго в Галилее, где, подавив одно восстание, почти полностью разрушил Сепфору, а потом подавил еще одно — в Иудейских горах, к западу от Иерусалима, так что, когда его передовые части достигли Иерусалима, бунтовщики тотчас сняли осаду и бежали, но следом за ними бросилась конница, которая взяла великое множество пленных. Из них две тысячи были распяты на крестах. Войска Вара, по большей части сирийские греки из Бейрута и арабы из восточной части пустыни, своей кровожадностью и недисциплинированностью вызывали отвращение у самого Вара, и, едва это стало возможным, он распустил их, но они успели ограбить и сжечь множество деревень.

Когда возвратился Архелай, ему пришлось чуть ли но заново налаживать порядок в стране. Римляне ограбили не только Храмовую сокровищницу, но и несколько Иродовых, так как Ирод предусмотрительно разместил свое огромное богатство по частям в разных Пашнях. Когда было заплачено, что причиталось, Августу, Ливии, Саломее и всем другим, кошелек Архелая оказался пуст. К тому же надо было восстанавли-иать пострадавшие во время бунта царские резиденции, что-то делать с не подчинявшейся ему армией, а он, как назло, в это время поссорился со своим единокровным братом Антипой. Евреи терпеть не могли Архелая, и чуть не каждая горная деревушка в Иудее Пыла пристанищем разбойничьих шаек, имевших иногда немалые силы. Один из самых опасных бунтовщиков, заиорданский еврей Симон, раньше состоявший в личной охране Ирода, а потом объявивший себя царем Иудейским, незадолго до приезда Архелая был аа хвачен и убит римлянами. Еще один иудеянин, Афронт Модин из дома Маккавеева, тоже объявил себя царем, и он был еще опаснее, потому что выдавал себя на Мессию и сына Давидова и к тому же был пастухом. К го принадлежность к дому Давидову опровергнуть не (›ыло никакой возможности, потому что во время вифлеемской резни Архелай захватил привезенные старцами списки потомков Давида и сжег их на костре возле постоялого двора, о чем теперь горько сожалел. Афронт и его братья года три-четыре безнаказанно хозяйничали в горах к западу от Иерусалима, беря дань с торговцев и убивая чужеземцев. Они победили римлян в нескольких схватках и, если бы были чуть образованнее и благочестивее, смогли бы объединить парод под своим знаменем, как это однажды удалось метверым братьям Маккавеям. Однако эти разбойники создавали для Архелая скорее военную, чем религиозную проблему.

Утешением в несчастьях были для Архелая сама-рнне, которые ни разу не дали повода для беспокойст-ма. Да и Август проявил щедрость и возвратил этнарху большую часть огромного наследства Ирода, а остальное получили Антипа и Филипп. Архелай установил военное правление в Иудее и правил таким образом чуть больше девяти лет, а потом по-глупому поссорился с Высшим судом, который поддержал решение начальника стражи не пускать его в Храм, потому что он не чист перед Богом. Архелай взял в жены вдову своего брата Александра — Глафиру. Это было бы законно, не оставь Александр детей, однако дети были, отчего новый брак формально считался кровосмесительным. Отказ Архелая удалить Глафиру из своего дома самым удивительным образом объединил против него иудеев и самарян, которые отправили в Рим посольство и убедили Августа сместить его. Когда самаряне и иудеи объединяются с одной целью, иудейская проблема, напомнила Августу Ливия, становится опасной.

Однако даже после того, как Архелай уехал в Галлию, Иосиф все еще не рисковал вернуться в Иудею. Он навел справки среди беженцев и узнал, что в его поместье в Еммаусе сначала хозяйничали разбойники, потом его захватили и сожгли римляне, заодно они вырубили сад, погубили виноградник, не оставили ни одной целой бочки и никому не разрешают даже подходить близко. Два его сына бежали неизвестно куда, Скорее всего они осели в Галилее у своих братьев. И в конце концов он решил направить стопы в Кану Галилейскую, где у него была лесопилка и где он надеялся найти всю семью в добром здравии.

Иосиф позвал Симона ехать с ним в Галилею, однако Симон с сожалением отказался, сказав, что слишком стар менять климат и новое вино вредно вливать в старые мехи.

— Без вас, дорогие друзья, мне будет очень одиноко, и придется мне отправиться к ессеям в Каллирою. Там есть школа, которой руководит мой давний знакомый. Стану членом секты, найду себе новых друзей, и они закроют мне глаза, когда я умру.

Выгодно продав имущество, Иосиф, Мария и Иисус стали прощаться с друзьями и соседями, однако когда Иисус в последний раз обходил деревню, в каждом доме он слышал одно и то же: «Мы наверняка еще встретимся. Кто один раз попробует нильской воды, обязательно вернется еще раз!» В самом деле, Египет — это царица, навсегда пленяющая сердце своей красотой, о чум было хорошо известно евреям, побывавшим в пустыне, где они вздыхали по ее зеленым садам, по ее луку, огурцам и чесноку, забыв о жестокости ее правителей и надсмотрщиков.

На лодке они добрались до Александрии, где купили себе места на почтово-пассажирском судне, идущем в Тир. Оно должно было отплыть не позже чем че-Кс-з неделю и останавливаться по пути во всех портах. Иосиф решил, что морское путешествие будет не более утомительным и дорогим, чем сухопутное, к тому же можно было взять с собой вещи, одежду, книги, которые жалко было бросать, тем более что он хотел приехать во владения Антипы в качестве египетского еврея, а не иудейского беженца. Это было мужественное решение, потому что, подобно египтянам, евреи испытывают безотчетный страх перед морем. Большинство лучше проедет пять тысяч миль по пустыне или по лесу, чем пятьдесят миль по морю даже в самую спокойную погоду. Они видят в море вечного враги, и морская торговля для них самое неприятное дело из всех возможных. А все потому, что они соединяют море с Великой Богиней в ее эротическом облике продажной женщины Раав, тогда как на самом деле — это рыбохвостая Афродита Иоппии, Бейрута и Аскалона. Однако для Иисуса море, которое он видел в пер-ный раз, было прекраснее всего, виденного до тех пор. Оно наполнило его великим ликованием, более великим, чем все чудеса Александрии, первого города после Рима, хотя он побывал в доках и в царской библиотеке, видел колоннаду философов и огромные сумасшедшие толпы людей, вытекающие за ворота ипподрома и тут же вступающие в кровавые драки. Давний деловой партнер Иосифа, которого они случайно встретили, добыл для Иисуса пропуск на маяк петрова Фарос, где — правда, без всякой практической надобности — работала знаменитая паровая машина Ктесибия, и еще пригласил его в дом-фонарь подивиться на невероятное оптическое чудо и поглядеть на корабли, стоявшие на расстоянии не меньше двадцати миль. Однако само море, и его соленый запах, и закат над ним, гораздо более величественный (так ему казалось), чем в пустыне, и Венера, сверкавшая на западе», — все это еще сильнее подействовало на мысли и чувства Иисуса.

Ветер доносил до него городской грохот, видоизменяя его в вопли и стоны, волны пенились и разбивались о рифы, солнце уступало место луне, и Иисус тихо повторял псалом Давида, в котором Давид благодарит Бога за создание великого моря с бесчисленными рыбами, не говоря уж о кораблях и китах, гордо бороздящих его просторы. Он тихо протянул руку Марии, и они хорошо поняли друг друга: «Морская волна — наша мать. Из моря вышла суша во время Творения, как дитя выходит из женского чрева. Как же красиво лицо нашей матери!» А старый Иосиф дрожал от сырости и плотнее заворачивался в свой плащ.

На другой день, когда они грузились на корабль, на небе не было ни облачка.

— Мы увидим Землю обетованную, как она открылась Моисею с горы Нево, — сказал Иосиф.

Поначалу они плыли вдоль берега по воде, обесцвеченной нильским илом, потому что уже начался разлив, и они насчитали семь устий Нила: Канопское, потом по порядку, Волвинитское, Севвенитское, Пинеп-тимское, Мендесское, Танитское и Пелусийское.

Вечером они пришли в Пелусий, бывший Аварис, который был воротами Египта. Отсюда ведомые Моисеем израильтяне начали свое бегство в Обетованную страну. На другой день, взяв на борт груз тканей, они проплыли мимо узкой песчаной полосы, отделявшей Тростниковую лагуну. Здесь египтяне, преследовавшие Моисея, были захвачены преградившим им путь северо-восточным ветром. Многие из них погибли в плывунах.

Судно, то и дело рискуя сесть на мель, тяжело шло на веслах вдоль низкого песчаного берега мимо горы Сеир и великой горы Едом, а впереди можно было разглядеть голубую гряду Иудейских гор. В эту ночь они вышли из Риноколуры в устье Египетского протока, который разделяет Ханаан и Египет и заполняется водой только зимой и весной. Иисус попросил разрешения сплавать на берег, чтобы ступить в первый раз на землю своих отцов, ибо в пятнадцатой главе Книги Иисуса этот поток упоминается как южная граница царства Иуды. Владелец судна разрешил, и Иисус, уже стоя на берегу, помолился, а потом сорвал ветку розмарина и отправился в обратный путь. Ветку он отдал матери.

На другой день выгрузили почту для Газы, но самого города, где Самсон снял ворота с петель, не было видно. Аин-Риммон и Беер-Шева тоже остались в стороне, всего лишь в одном дне пути по суше. Судно плыло мимо плодородных полей Филиетии, а милях в десяти в глубь земли плавно поднимались и опускались меленые склоны гор. Вскоре они приплыли в Аскалон, Гнившее родовое гнездо Иродов, красивый город в греческом стиле, полукругом спускавшийся к морю, кон-11, ы которого упирались в скалы с двумя великолепными храмами возле моря, посвященными богине Афродите и Гераклу-Мелкарту. Здесь прадед Ирода был священником. На другой день они приплыли в Иоп-I шю, где на холме правильной конической формы тоже поклонялись Афродите и Гераклу. Из Иоппии, как сказано, Иона отправился в свое знаменитое путешествие в Таре, в результате которого оказался в чреве кита. Иоппия — это последний порт на пути в Иерусалим, и отсюда хорошо видна вершина горы Мицпы, что и четырех милях к северу от Иерусалима. Однако город стоит на возвышенности, поэтому стоянка здесь крайне неудобная. Они прошли мимо красных утесов, обрамляющих долину Сарон, позади которой поднимается ввысь гора Ефремова, и Иосиф, указав на гору Гевал и гору Гаризим, сказал:

— Между ними Сихем.

Огромная статуя человека явилась их глазам чуть севернее. У ее ног расположилось множество белых домов, и Мария тихонько заплакала, узнав, что это Кесария, где взяли под стражу царя Антипатра после его 1 к «вращения из Рима. Они миновали земли колена Манассия, и впереди, правда не очень ясно, можно было разглядеть огромное плато Кармил. Иосиф указал на вершину к юго-востоку:

— Гора Илии. Там он победил пророков Ваала. Вскоре они вошли в порт Сикамин, где река Киссон нпадает в море. Иосиф заплатил за проезд, и, сойдя на Гн'рег, они купили осла, тележку, погрузили в нее пожитки и поехали на восток через гранатовые рощи.

Верхняя Галилея — это широкая горная гряда, тянущаяся на юг из Ливана. Жители отличают ее от Нижней Галилеи, хотя это продолжение все той же гряды, считая, что здесь самые прекрасные сикаморы и (кливы. Однако буйно разросшиеся оливы дают мало масла, несмотря на плодородную и некаменистую почву, а фиги не сравнимы с настоящими фигами, хотя именно ими особенно хвастаются в Верхней Галилее, если не считать еще великолепной охоты. Старый Ирод любил Верхнюю Галилею именно за ее густо заросшие горы и глубокие ущелья. Пантеры, леопарды, медведи, волки, шакалы, гиены, кабаны и газели падали под его копьями и стрелами. Плоская верхняя часть гряды раньше принадлежала кенитам, но они уже тысячу лет как были изгнаны со своих пастбищ коленом Неффалимовым и ушли на запад в оливковые рощи Асира, покрывающие склоны вплоть до равнины Асор, по которой теперь Иосиф вез свою семью в Нижнюю Галилею.

На пологих склонах Нижней Галилеи росли зеленые дубы. Широкие долины славились пшеницей. В Египте Иисус не видел ничего выше пирамид, и прошло довольно много времени прежде, чем он привык к горам, которые возвышались на горизонте и были похожи на облака. Не меньше поразили его леса, не посаженные руками человека, и ему пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы увериться в том, что они взращены единственно желанием Бога.

Многолюдная дорога вела в Сепфору, большой город милях в двадцати. Отстроенная заново, она была не менее прекрасна, чем до разрушения ее Варом. Сказочное место. Тучный скот пасся в долине реки Киссон. Виноградники покрывали чуть ли не все склоны гор. Неожиданно Иосифу повезло. Хозяин ставшего на отдых рядом с дорогой каравана с лесом сообщил ему сведения, в которых он больше всего нуждался. Он сказал, что сыновья Иосифа Иуда и Симон продали лесопилку в Кане и вынуждены кормить двух других братьев, бежавших из Еммауса. В последний раз их видели месяцев шесть назад на дальнем берегу Мертвого моря в Гергесе, где правит Филипп.

Главная дорога между Египтом и Дамаском проходила в горах и издревле была защищена крепостью Хиттин. Здесь Мария и Иисус впервые увидели Галилейское море, огромное озеро с пресной водой, в которое впадает река Иордан, со столь же людным западным берегом, как берег Неаполитанского залива, но еще более изобильным. Город здесь находит на город, да и некоторые деревни не меньше главных городов в провинциях победнее. Из-за постоянно плодоносящих деревьев это место называют «Галилейским садом».

Даже в те два месяца, когда не бывает фиг, созревают гранаты. Говорят: «Иудейский акр кормит ребенка, галилейский — полк солдат».

Иосиф с Марией и Иисусом свернули на северную дорогу, что огибает озеро, миновали Капернаум и Хо-разин и перешли Йордан там, где был таможенный пункт. На восточном берегу озера горы становились круче и деревень было меньше. Иуда и Симон жили в Гергесе. Они удивились, увидав Иосифа живым и здоровым, потому что двенадцать лет не получали от него ни вестей, ни благословений. Были они еще беднее, чем думал Иосиф, потому что в недавнем прошлом понесли большие потери из-за пожара, и прием, который они оказали отцу, был скорее уважительным, нежели сердечным. Иосиф понял, что им не очень-то хочется кормить Марию, Иисуса, да и его самого, особенно если учесть, что Мария как его жена должна была стать главной на кухне. Не исключено, что они видели в Иисусе претендента на пятую часть наследства, которую уже давно поделили между собой. Однако сами они пожаловались только на расходы, связанные с делами Иосия и Иакова в Вифлееме Галилейском, что в нескольких милях к югу от Сепфоры.

Иосиф успокоил сыновей, когда, выразив желание отдохнуть в Гергесе, рассказал им о своем намерении купить в Вифлееме дом. Иисус-де стал хорошим мастером, и вдвоем они сумеют устроить свои дела не хуже, чем в Египте. Что же до наследства, то Иисусу он оставит только то, что заработал с тех пор, как уехал из Еммауса, а если его призовет Господь, то Мария останется под защитой сына.

Когда Иисус хорошенько осмотрелся в Саду, населенном евреями, греками, финикийцами, арабами, сирийцами, персами, вавилонянами, они отправились в Вифлеем. Говорят: «В Вифлееме только мертвые живут в каменных домах». Это правда, потому что все дома там деревянные, так называемые мазанки с крышами, крытыми соломой. На горе лицом на запад стоит несколько древних усыпальниц, среди которых усыпальница судьи Ифтаха, который, отобрав право наследования у дочерей, передал его сыновьям. Иосиф разыскал Иосия и Иакова на небольшой полянке посреди дубовой рощи, где они занимались тем, что рубили деревья и наскоро их обрабатывали, чтобы продать строителям в Сепфору. Хотя они поздоровались с отцом гораздо сердечнее, чем Иуда и Симон, Иосиф ре-^ шил не злоупотреблять их сыновними чувствами.; Братья рассказали ему о домике, который продавался. милях в пяти к востоку, в деревне Назарет, возле которого была пещера в горе, удобная для погреба или; склада. Иосифу удалось дешево купить этот дом, и уже. через две недели он и Иисус вновь взялись за. работу.

Вот так Иисус оказался в Назарете. Прокуратор Сирии Квириний как раз в том году приказал провести перепись населения, и Иисус вскоре после приезда был записан жителем Назарета, что возле Вифлеема Галилейского, сыном Иосифа-плотника из той же деревни, родившимся в Вифлееме и возрастом двенадцати лет. Чиновник, который переписывал жителей, почему-то решил, что Вифлеем один, и он стал галилейским, а иудейского словно никогда не бывало. Эта перепись известна вызванными ею бунтами крестьян, которые яростно сопротивлялись ей не столько из-за небольших дополнительных налогов, сколько из-за древнего еврейского суеверия: если перепись не от Иеговы, она несет несчастье. Все помнили, что, когда царь Давид, спровоцированный врагом Бога, приказал неохотно согласившемуся на это Иоаву пересчитать двенадцать колен Израилевых, Иегова разъярился и навел мор на семьдесят тысяч человек. Старцы Наза-ретской синагоги пришли к Иосифу и предложили отказаться от переписи, как они сами собирались сделать, но он им ответил, что если бы перепись была задумана только для евреев, он бы счел своим долгом избежать ее, а так как она касается всех жителей Сирии, а не только евреев, и вовсе не касается евреев, живущих за пределами Римской империи, в Вавилоне или где-нибудь еще, то он не видит в ней никакого вреда. Его ответ рассердил старцев, но возразить им было нечего, и они вместо откровенного сопротивления удовлетворились обманом чиновников.

С горы, где был источник, из которого Иисус каждое утро брал воду, открывался прекрасный вид. На юге он видел равнину Ездрелон (Изреель), за ней горы Самарии, в шести милях к востоку высилась громадная гора Фавор, на севере расположились белые дома и храмы Сепфоры, а за ними в отдалении можно было разглядеть снежные вершины Ермона. Наконец он начал понимать те места в Писании, которые в Леонтопо-ле оставались для него темными, потому что Египет — равнинная страна рождения и смерти, а Галилея — горная страна жизни и любви. Здесь не погуляешь по роппому песочку. Здесь надо то карабкаться вверх, то Гн-жать вниз. Но Иисус скоро привык, и не прошло и года, а он уже забыл о боли в ногах и бегал по горам, перескакивая с камня на камень, как дикий козел.

Писание он читал так же усердно, как раньше, но находил в нем новый смЫсл, и в этом ему очень помогали места, в которых он теперь жил. Он побывал в Ха-рошефе, где воды Киссона унесли колесницы Сисары, и в Гелвуе, где царь Саул пал в битве с филистимлянами, и в Изрееле, где был дворец Ахава и виноградник, отнятый Ахавом у Навуфея, и где Ииуй выбросил из окна Иезавель, любившую наряжаться вдову Ахава.

Он хотел взойти на гору Фавор, которую греки называют Атавирий, однако Мария не разрешила ему этого даже в сопровождении братьев.

— Там опасно, — сказала она, — для тех, кто не боится диких зверей, и для тех, кто боится, тоже.

— А что там на вершине?

— Город, который не надо видеть, голые камни, злые духи и двигающаяся скала. Ее называют «Камень подножия».

— Почему?

— Ты еще не дорос до таких историй.


Глава четырнадцатая КНИЖНИКИ

Весной того года, когда Иисус приехал в Галилею, он вместе с родителями и братьями в первый раз отправился на Пасху в Иерусалим. Путешествие было приятным. Сначала ехали по равнине, засеянной щедро взошедшими хлебами, до Сунема и Изрееля, а оттуда по горной дороге через Самарию в Иудею, и каждая остановка в пути была словно иллюстрация к какой-нибудь главе или сразу к нескольким главам Писания. Деревня Сунем находится на юго-западном склоне Малого Ермона и знаменита своими садами, а еще знаменита красивыми женщинами. Ависага Сунамитян-ка, самая красивая девушка Израиля, была избрана предстоять царю Давиду и ходить за ним, и лежать с ним, согревая зимними ночами его старые кости. Из-за Ависаги старший сын Давида Адония не стал царем после отца. Там Сунеме, жила «великая женщина», очаровавшая Елисея, и в Сунеме родилась красавица, которой, как говорят, Соломон посвятил свои любовные песни. Горная дорога начинается у пограничной деревни Ен-Ганним, что значит «Фонтан садов», которая не хуже Сунема и также богата гранатами, фигами и айвой. Через нее бежит река, что расходится потом на тысячи речушек, и красоту своей сунамитян-ки Соломон сравнивал с красотой этого места. Здесь Иосиф с семейством остановился на ночь.

На другое утро они перешли границу Самарии и к вечеру, пройдя между горами Гевал и Гаризим, уже мыли ослов в источнике Иакова за стенами святого города Сихем, заселенного самарянами. Еще две-три мили, и следующую ночь они провели в Галгале. Здесь израильтяне разбили свой первый лагерь после того, как перешли Иордан под водительством Иисуса Нави-на, и это было первое место в Ханаане, где они праздновали Пасху. Однако круглого камня, который дал название месту, тут не было уже несколько столетий, со времен доброго царя-реформатора Иосии, потому что он служил для жертвоприношений богине Ашиме. По той же причине Иосия спилил древнюю терпентинную рощу Мории, где Авраам и Иаков поклонялись Богу. Это была одна из самых больших святынь Ефрема, но от нее ничего не уцелело, кроме имени.

На другой день они пришли в Вефиль, тоже святое место, о котором пророк Амос написал несколько иронично: «Идите в Вефиль — и грешите, в Галгал — и умножайте преступления…» Здесь патриарх Иаков, запомнив, что видел во сне, как ангелы спускают и поднимают лестницу, поставил жертвенный алтарь Легове, однако добрый царь Иосия разбил этот алтарь и срубил древний дуб, под которым вершила суд Дево-ра-пророчица. То, что было когда-то царским городом, любовно украшенным царем Ровоамом, который поставил здесь золотых идолов и храм не хуже иерусалимского, теперь превратилось в грязную деревушку, не имеющую даже своего рынка, такую же бедную, как все остальные на неплодородных землях Вениамина. Увидев худосочные хлеба, Иисус спросил Иосифа, зачем крестьяне вообще сеют в этих местах. И он ответил:

— Чтобы получить семена. В хороший год этого хватает.

Братья Иисуса взяли с собой из Вифлеема сноп пшеницы для благодарственной жертвы, и в каждом колосе была по меньшей мере сотня крепких зерен.

По разбитой дороге, заполненной людьми в праздничных одеждах, они пришли в город Раму, что в четырех милях севернее Иерусалима. Здесь им показали могилу Рахили, причем жители Рамы или делали вид, будто никогда не слышали о другой могиле Рахили — и иудейском Вифлееме, или с презрением отвергали нсякие намеки на это. Но Рахиль на самом деле ханаанская богиня, а не смертная женщина, поэтому то, что теперь называют ее могилой, было ее алтарем, и таких алтарей в разных местах можно насчитать не один десяток.

Итак, они пришли в Иерусалим, единственное место в то время, где на законных основаниях можно было принести в жертву и съесть пасхального барашка. Иосиф с Марией и Иисусом остановились в доме Лисий и, по обычаю, торопливо уселись за праздничную трапезу, словно все еще находились в пути. С поджаренным барашком ели пикорий-эндивий и пресные хлебцы, смоченные в сладком соусе, а начали трапезу чашкой сладкого вина, благословленного Иосифом.

Иисусу пришло в голову спросить отца, в чем смысл этой трапезы. И он получил традиционный ответ:

— Это принесение агнца в жертву Богу. Когда он проходил над домами детей Израиля в Египте, то освобождал нас, убивая первенцев египтян.

Иосиф прочитал или сделал вид, что прочитал, ибо знал наизусть текст из Книги Исхода, где описано, как должна проходить трапеза. Потом они пропели два псалма Давида: «Славьте Господа, Бога вашего» и «Когда вышел Израиль из Египта», выпили по второй чаше, и на этом трапеза закончилась, а недоеденная нища была отложена в сторону, потому что потом ее надо было сжечь. Однако, соблюдая приличия, гости и хозяева выпили и третью чашу, и четвертую и спели еще четыре псалма Давида: «Буду славить (Тебя), Господи, всем сердцем моим, возвещать все чудеса Твои», «Возлюблю Тебя, Господи, крепость моя!», «Радуйтесь, праведные, о Господе: правым прилично славословить», «Восплещите руками все народы, воскликните Богу гласом радости». После Египта, «дома рабства», для Иисуса было чудом оказаться на Пасху в Иерусалиме, ведь об этом мечтают все израильтяне. Вскоре он задумался над подробностями обряда и начал задавать братьям трудные для них вопросы, однако Иосиф грубо одернул его, сказав, что если вино ударило ему в голову, то все равно лучше вести себя потише.

Все-таки Иисус спросил Иосифа, возьмет ли он его с собой в Храм послушать публичные споры.

Иосиф ответил:

— Нет, ты еще мал.

— А когда будет можно?

— Когда ты станешь мужчиной. Ты еще не мужчина, хотя делаешь мужскую работу, и не станешь мужчиной до следующей Пасхи. В твоем возрасте нет смысла ходить на публичные диспуты, даже если удастся получить разрешение.

Прошел год и еще один год, и как-то раз, когда Иосиф лежал с завязанным горлом и почти не мог говорить, Иисусу разрешили прочитать молитву. С этого дня он мог считать себя мужчиной и надевать молитвенные одежды, еврейский вариант римской «взрослой тоги». Это особый момент в жизни матери, когда она перестает быть ответственной перед мужем за безопасность и хорошее поведение ребенка, который сам берет на себя ответственность за нее. Однако евреи не празднуют это событие, как бывает у других народов. Иисус просто преклонил колени перед своими родителями и получил их благословение и поцелуй в лоб от обоих. Иосиф спросил его, не хочет ли он принести «жертву преуспевания» Храму, например, козла?

Иисус ответил, что учитель Симон предостерегал его против жертв, которые специально не отмечены Законом, и процитировал сорок девятый псалом:

Если бы Я взалкал, то не сказал бы тебе, ибо Моя вселенная и все, что наполняет ее. Ем ли я мясо волов и пью ли кровь козлов? Принеси в жертву Богу хвалу и воздай Всевышнему обеты твои, и призови меня в день скорби…

На этот раз Иисус не ушел из Иерусалима после праздника, но Иосиф и Мария ничего не заметили до вечера. Они поехали обратно в Иерусалим, однако ни в доме Лисий, ни в доме Лидии, другой сестры, его не было, и никто о нем ничего не знал.

Иисус тем временем получил разрешение присутствовать на публичных диспутах в Храме, которые проходили при участии самых известных книжников. Кирой, стоявший у ворот, был поражен молодостью искателя знаний, но, задав ему несколько вопросов, ласково подтолкнул его внутрь со словами:

— Проси мудрости у Бога!

В течение первых двух дней Иисус ни разу не открыл рот, только внимательно слушал, и сердце прыгало у него в груди, когда кто-нибудь произносил: «Просвещенный Шаммай говорил по этому поводу то-то и то-то, а что по этому поводу говорил справедли-иый Гиллель?» Часто он бормотал себе под нос то или иное изречение Гиллеля, выученное им у Симона, потому что для него Гиллель всегда был прав. Он тогда еще был жив, однако Иисусу ни разу не пришлось поговорить с ним, потому что он был уже очень стар и многие годы не выходил из своей комнаты в Академии.

На третий день случилось так, что Иисус присутствовал при споре двух знаменитых книжников, происходившем в затененной части Женского двора. Народу было много, и за широкими спинами слушателей ему не были видны сидевшие в креслах ученые мужи, которые обсуждали очень интересный вопрос: почему пасхального агнца отбирают на десятый день месяца, а приносят в жертву вечером четырнадцатого дня?

Первый книжник сказал:

— Это ясно, как солнце над Храмовым двором. Десять — число завершенное. Ни один человек в мире, если он не филистимлянское чудовище, упомянутое в рассказе о войнах Давида, не имеет больше десяти пальцев на руках и ногах и не имеет меньше десяти, если с ним не случилось несчастье. Десять мужчин составляют общину. Десяти мужчин достаточно, чтобы съесть пасхального агнца. Десятиструнная арфа творит совершенную музыку. Десятью морами излил Господь гнев на египтян. Между Адамом и Ноем и между Ноем и Авраамом десять поколений. Более того! Десятью высказываниями Бог сотворил мир. А в вечерние сумерки первой пятницы, последнего дня Творения, он создал десять замечательных вещей, как вы все знаете: радугу, и скотов, и гадов, и две заповеди Закона…

Тут он сделал паузу, и один из его учеников попросил разрешения спеть «Десять мер мудрости» в доказательство законченности числа десять. Ученый муж был рад отдыху, и ученик затянул заунывно:

Десять мер мудрости были даны миру… Другой тут же подхватил:

Израиль взял девять — Остальные не менее заунывно закончили:

Остальные взяли одну. И продолжали:

Десять мер богатства были даны миру. Рим взял девять, Остальные одну.

Десять мер бедности были даны миру. Вавилон взял девять, Остальные одну.

Десять мер гордости были даны миру. Елам взял девять, Остальные одну.

Десять мер храбрости были даны миру. Персия взяла девять, Остальные одну.

Десять мер колдовства были даны миру. Египет взял девять, Остальные одну.

Десять мер разврата были даны миру. Греция взяла девять, Остальные одну.

Десять мер глупости были даны миру. Эфиопия взяла девять, Остальные одну.

Десять мер низости были даны миру. Мидия взяла девять, Остальные одну.

Первый книжник заговорил опять:

— Читая Священную Книгу, я понял, что агнца отбирают на десятый день в честь Десяти Заповедей. В каждый день из десяти благочестивый человек читает одну из заповедей и размышляет над ней. На десятый день его сердце готово к осознанию долга перед Господом и соседом, он становится посвященным и может отобрать самого чистого агнца. Так мы делаем в моем доме, а иначе считаем, что неправильно провели Пасху. И пусть тот, у кого хватит дерзости, оспорит мои слова!

Все молчали, потому что вызов был риторическим, только Иисус, не в силах больше сдерживаться, крикнул:

— Просвещенные мужи, читаете вы тот же свиток Закона, который дан копиистам?

Все принялись с удивлением переглядываться, а когда поняли, что вопрос задал мальчишка, только руками развели.

Книжник нахмурился и спросил:

— Что это за нахал? Выйди сюда и смело предстань перед нами. Тогда я отвечу тебе.

Иисус проскользнул сквозь толпу и стал в первом ряду лицом к нему.

— Рыжий малыш с бледным лицом, скажи, зачем ты задал столь бесстыдный вопрос, а потом я отвечу тебе. Хотя нам вменяют не отворачиваться от тех, кто хочет слышать, нам еще вменяют учить глупых, не жалея для них розог.

— Просвещенный учитель, — ответил Иисус, — я не хотел быть нахалом, но я чужой в Иерусалиме и подумал: может, твой свиток Закона отличается от тех, что изучал я. Потому что я читал, что Пасха стала праздноваться прежде, чем даны были Десять Заповедей. Конечно, можно сказать, что Десять Заповедей существуют с шестого дня Творения, ибо как отделить их от мыслей Вездесущего, если, конечно, правда, что именно тогда Он сотворил алфавит и две заповеди, однако они не были запечатлены письмом и не были сказаны Моисею до того, как Он вывел из Египта в Синай детей Израилевых. До того времени, насколько я читал Писание, никаких заповедей человек не знал, разве что самые простые: не ешь с древа познания добра и зла, построй и заполни ковчег или то, что мы сейчас обсуждаем: как нам есть во время Пасхи. Еще пророк Иеремия сказал, что Господь заповедал есть определенную еду, а не приносить и освящать жертвы, и он говорит именем Бога: «… ибо отцам вашим Я не говорил и не давал им заповеди в тот день, в который Я вывел их из земли Египетской, о всесожжении и жертве…»

Второй книжник, принимавший участие в диспуте и не желавший, чтобы мальчишка срамил взрослого мужа, перебил его:

— Что ты понимаешь? Если просвещенный муж настаивает, что десять дней были назначены Господом в предвидении Десяти Заповедей, что тебе в этом не нравится?

— Мне не нравится, — сказал Иисус, — то, что он неправильно обозначает время первой Пасхи. Каким образом могли дети Израиля, будучи в Египте, прочитать и обдумать заповеди, которые еще не были записаны и существовали только в мыслях Бога?..

Он хотел еще что-то сказать, но второй книжник вновь перебил его:

— Я думаю, что десятый день был избран из-за десятой части, то есть десятины, посвящаемой Богу, а не из-за законченности числа десять, потому что нет никаких сомнений, что число семь обладает большей законченностью, чем число десять. Мир был сотворен десятью заповедями, но Бог особо освятил седьмой день. Священный подсвечник имеет семь отростков, семь чистых животных были взяты в ковчег, и семь дней отделяют Пасху от Пятидесятницы, и семь раз по семь лет проходит до Юбилейного года.

Примеры можно еще приводить и приводить, но где есть другое совершенство и другая законченность, как не в самом Господе, Боге Нашем, и семи частях непроизносимого имени Его. Десятина же была введена до того, как Моисей узрил свет. Наш отец Авраам платил десятину царю Салима Мелхиседеку как священнослужителю Величайшего из великих богов. Наш отец Иаков последовал благочестивому примеру своего деда, когда поклялся отдавать Богу десятину всего, что он будет иметь в Месопотамии, а позднее Моисей тоже отдавал Богу десятую часть всех плодов земли. Неужели у кого-то хватит нахальства оспаривать это?

И вновь заговорил Иисус:

— Просвещенный муж, пусть десятина — благо, но разве пасхальный агнец — это десятина? Если у кого-то десять овец, тогда понятно, он берет одну, чтобы принести ее в жертву Богу, а если их у него пять или двадцать? И где записано, что десятину надо собирать в десятый день месяца?

Все очень удивились храбрости и разумности мальчика, и второй книжник сказал первому:

— Брат, что нам делать с этим ребенком? Не выставить ли его вон?

— Нет, — сердито ответил первый. — Нет, пока ты ему не ответишь, потому что произнесенное им у всех на языке, и, думаю, нет ничего плохого в том, что мальчик осмелился высказаться.

Тогда второй книжник обратил свою ярость на Иисуса:

— Не из тех ли ты разбойников-галилеян, что перерезают человеку горло и оставляют его захлебываться в собственной крови? Не из тех ли ты разбойников, которые все ломают и ничего не умеют построить?

— Нет. Правда, я живу с родителями в Галилее, но родился в Иудее, и если я перерезал тебе горло неучтивым словом, то, прошу тебя, не приговаривай меня к смерти. Что же до строительства, то, если ты спросишь меня, почему агнца выбирают на десятый день, я отвечу тебе. Дети Израиля собирались бежать на четырнадцатый день месяца, в полнолуние, чтобы подальше уйти от войск фараона. Они взяли овцу и стали пасти ее отдельно якобы для того, чтобы она нагуляла побольше мяса. Так они хотели обмануть египтян, потому что если отделить овцу, чтобы она нагуляла побольше мяса, то надо набираться терпения на месяц или того больше. Никто не будет резать ее через четыре дня, нет смысла. Ну а что касается числа десять, то в нем нет особого значения, кроме того, что израильтяне пользовались им, когда были в рабстве, ибо египетская неделя состоит из десяти дней. Моисей дал им десять дней для улаживания всех их дел, и, выбрав овцу, они покончили с приготовлениями к побегу. Вечером они сели есть, а когда закончили трапезу, египтяне уже спали, и они, сытые и согретые вином, бросились бежать по узкой тропе, где не было стражников, чтобы не выходить на хорошо охранявшуюся египтянами филистийскую дорогу. В самом деле, десятидневная египетская неделя — асор — до сих пор чтится в Израиле. Разве День очищения не приходится на последний день асор? А если вспомнить менее значительный пример, то разве Даниил и его товарищи не были испытаны десять дней, когда ели одни овощи и пили одну воду?

Второй книжник улыбнулся со спокойным превосходством.

— Ты строишь свой дом на песке, маленький ученый, — сказал он. — Наш израильский месяц может, так сказать, быть поделен на декады, но эти декады сами по себе не имеют никакого смысла, ибо (ты еще недостаточно учен, чтобы знать) асор значит не декада, а десятый день декады. Следовательно, придется мне опровергнуть твое утверждение. Месяц состоит из нескольких десятков дней, и каждый десятый день свят по-своему, не так, как седьмой день, но все-таки он напоминает нам о нашем долге отдавать десятую часть чего бы то ни было Богу.

— Правильно, многоуважаемый муж, слово «асор» значит десятый день, но также значит «декада». Потому что брат и мать Ревекки в двадцать четвертой главе Книги Бытия так говорят отцу нашему Исааку: «… пусть побудет с нами девица дней хотя десять…» То есть неделю, состоящую из десяти дней.

После этих слов возглас удивления пронесся там, где сидели галилеяне. Все происходившее было похоже на фехтовальный класс, когда новичок ловко парирует один за другим удары учителя и вдруг неожиданным поворотом выбивает у него из рук шпагу, так что она летит через весь зал, а учитель застывает на месте, обезоруженный и обескураженный. Как же аплодировали Иисусу! Забыв о хороших манерах, галилеяне радостно били в ладоши и громко смеялись, а кто-то даже крикнул:

— Второй Давид! Как он убил льва и медведя! Рассерженные неуместным шумом, оба книжника одновременно вскочили со своих мест и, предложив прочитать молитву, завершили диспут, после чего, не обращая внимания даже на своих учеников, вышли со Двора.

Первый книжник сказал второму:

— Какой нахал этот мальчишка! Его совсем не научили держать язык за зубами и слушать старших. Интересно, кто он такой? Уверен, у него нет родителей. Незаконнорожденных детей легко узнать по неуклюжей походке и нежеланию должным образом приветствовать старших.

— Да, нет! Мальчик даже слишком хорошо знает Закон. К тому же его бы не пустили на диспут, разве только с незаконнорожденным его разделяют десять поколений. Он вполне уважительно приветствовал нас, когда мы уходили. А какая у него походка, нам неизвестно.

— Может, ему еще не сказали, что он незаконнорожденный, но меня не проведешь!

— Ты не прав. Если бы он был незаконнорожденным и от него это скрыли из жалости, его учителя все равно знали бы об этом и он не имел бы возможности в таких тонкостях изучить Писание. Зачем учить незаконнорожденного, если его все равно не пустят в общину?

— Давай вернемся, узнаем его имя, а потом наведем справки.

Придя туда, где проводились диспуты, они обнаружили, что их место в тени заняли другие книжники. Иисуса нигде не было видно, однако они остались послушать своих собратьев. По сути это был не спор, а протест нескольких фарисеев против нарушения, как они считали, Закона первосвященником. Вопрос заключался в том, правильно или неправильно поступил первосвященник, приняв дар в Храмовую казну от продажной женщины еврейского происхождения, которая раскаялась в своей прежней жизни и во искупление грехов хотела пожертвовать все деньги, заработанные дурным способом, в Храм? Фарисеи настаивали на том, что если первосвященник и имел право касаться этих денег, то он должен был раздать их бедным, а не присоединять к сокровищам евреев, потому что в двадцать третьей главе Второзакония прямо сказано:

Не вноси платы блудницы и цены пса в дом Господа Бога твоего…

Это запрещение, между прочим, хотя и приписывается слуге Господа Моисею, говорят, датируется временем царя Иосии, ибо именно он положил конец древнему обычаю иевусеев, по которому девушки Иерусалима предлагали себя чужестранцам и оставляли заработанное ими у ног Анаты, супруги Иеговы.

Все говорившие старались перещеголять друг друга в осуждении первосвященника. Когда же они угомонились, председательствующий спросил:

— Кто из сынов Израиля хочет возразить?

Тут опять поднялся Иисус и попросил разрешения задать вопрос. («А, вот он!» — сказал первый книжник.)

Второй книжник улыбнулся со спокойным превосходством.

— Ты строишь свой дом на песке, маленький ученый, — сказал он. — Наш израильский месяц может, так сказать, быть поделен на декады, но эти декады сами по себе не имеют никакого смысла, ибо (ты еще недостаточно учен, чтобы знать) асор значит не декада, а десятый день декады. Следовательно, придется мне опровергнуть твое утверждение. Месяц состоит из нескольких десятков дней, и каждый десятый день свят по-своему, не так, как седьмой день, но все-таки он напоминает нам о нашем долге отдавать десятую часть чего бы то ни было Богу.

— Правильно, многоуважаемый муж, слово «асор» значит десятый день, но также значит «декада». Потому что брат и мать Ревекки в двадцать четвертой главе Книги Бытия так говорят отцу нашему Исааку: «… пусть побудет с нами девица дней хотя десять…» То есть неделю, состоящую из десяти дней.

После этих слов возглас удивления пронесся там, где сидели галилеяне. Все происходившее было похоже на фехтовальный класс, когда новичок ловко парирует один за другим удары учителя и вдруг неожиданным поворотом выбивает у него из рук шпагу, так что она летит через весь зал, а учитель застывает на месте, обезоруженный и обескураженный. Как же аплодировали Иисусу! Забыв о хороших манерах, галилеяне радостно били в ладоши и громко смеялись, а кто-то даже крикнул:

— Второй Давид! Как он убил льва и медведя! Рассерженные неуместным шумом, оба книжника одновременно вскочили со своих мест и, предложив прочитать молитву, завершили диспут, после чего, не обращая внимания даже на своих учеников, вышли со Двора.

Первый книжник сказал второму:

— Какой нахал этот мальчишка! Его совсем не научили держать язык за зубами и слушать старших. Интересно, кто он такой? Уверен, у него нет родителей. Незаконнорожденных детей легко узнать по неуклюжей походке и нежеланию должным образом приветствовать старших.

— Да, нет! Мальчик даже слишком хорошо знает Закон. К тому же его бы не пустили на диспут, разве только с незаконнорожденным его разделяют десять поколений. Он вполне уважительно приветствовал нас, когда мы уходили. А какая у него походка, нам неизвестно.

— Может, ему еще не сказали, что он незаконнорожденный, но меня не проведешь!

— Ты не прав. Если бы он был незаконнорожденным и от него это скрыли из жалости, его учителя все равно знали бы об этом и он не имел бы возможности в таких тонкостях изучить Писание. Зачем учить незаконнорожденного, если его все равно не пустят в общину?

— Давай вернемся, узнаем его имя, а потом наведем справки.

Придя туда, где проводились диспуты, они обнаружили, что их место в тени заняли другие книжники. Иисуса нигде не было видно, однако они остались послушать своих собратьев. По сути это был не спор, а протест нескольких фарисеев против нарушения, как они считали, Закона первосвященником. Вопрос заключался в том, правильно или неправильно поступил первосвященник, приняв дар в Храмовую казну от продажной женщины еврейского происхождения, которая раскаялась в своей прежней жизни и во искупление грехов хотела пожертвовать все деньги, заработанные дурным способом, в Храм? Фарисеи настаивали на том, что если первосвященник и имел право касаться этих денег, то он должен был раздать их бедным, а не присоединять к сокровищам евреев, потому что в двадцать третьей главе Второзакония прямо сказано:

Не вноси платы блудницы и цены пса в дом Господа Бога твоего…

Это запрещение, между прочим, хотя и приписывается слуге Господа Моисею, говорят, датируется временем царя Иосии, ибо именно он положил конец древнему обычаю иевусеев, по которому девушки Иерусалима предлагали себя чужестранцам и оставляли заработанное ими у ног Анаты, супруги Иеговы.

Все говорившие старались перещеголять друг друга в осуждении первосвященника. Когда же они угомонились, председательствующий спросил:

— Кто из сынов Израиля хочет возразить?

Тут опять поднялся Иисус и попросил разрешения задать вопрос. («А, вот он!» — сказал первый книжник.)

— Спрашивай, неуемный отрок!

— Я слыхал в городе разговоры об этом даре. Разве первосвященник не отдал его на строительство дома для отдыха рядом с теми покоями, где он проводит последнюю неделю перед днем очищения?

— Да, правильно. И покои для отдыха — это часть Храма. Какие могут быть сомнения?

— Тем не менее я считаю, что деньги потрачены правильно.

— Да? Почему же? Что говорит сын Велиала? — закричали все сразу.

— Разве не написал пророк Михей в первой главе и седьмом стихе своей книги: «Все истуканы ее будут разбиты и все любодейные дары ее сожжены будут огнем, и всех идолов ее предам разрушению, ибо из лю-бодейных даров она устраивала их, на любодейные дары они и будут обращены». Просвещенный Гиллель трактовал этот текст так, что чистое всегда тянется к чистому, а нечистое — к нечистому. Никто же не ужаснется, если увидит, как свинопас трогает свинью. Но зато ужаснется, если увидит, как свинопас трогает ребенка благочестивого еврея или этот ребенок трогает свинью. Подобное должно сочетаться с подобным. Дом для отдыха — место нечистое. Оно как бы собирает в себе все нечистое в чистом Храме, но это не Храм как таковой и не часть его. Если женщина раскаялась, весь Израиль должен возрадоваться, и первосвященник не может отказаться от ее дара, потому что это дар раскаяния. Дом для отдыха, хотя он и нечистый, необходим, так пусть он будет куплен на нечистые деньги, а не на чистые!

Книжник спросил насмешливо:

— Значит, распутство необходимо, если, как ты говоришь, подобное должно сочетаться с подобным?

— Конечно же, распутство — необходимость. Ни одна женщина в Израиле не будет распутничать из удовольствия, ибо она теряет и семью, и друзей. Голод и нищета гонят ее на торговлю собой. Любая распутница в Израиле, как учил меня мой просвещенный учитель Симон из Александрии, — совращенная и отринутая родными девственница. Из этого я делаю вывод, что до тех пор пока безнравственные мужчины совращают девственниц, а дураки водятся с продажными женщинами, распутство — необходимость. Подобно этому, пока первосвященники не постятся в преддверии дня очищения, дом для отдыха тоже необходимость.

Все молчали, не зная, как ответить мальчишке, который использовал в своей речи три главных принципа фарисеев: быть щедрым, практичным и опираться на тщательно изученный текст.

— Неплохо, неплохо! — пробормотал второй книжник. — Смотри не на мехи, а на то, что в них. Иногда в новых мехах старое вино, а бывает и наоборот.

— Пусть тот, кто не согласен со мной, скажет свое слово! — храбро выкрикнул Иисус.

И вдруг из толпы раздались возгласы:

— Вот он! Наконец-то! Мой сын! А мы-то думали, ты потерялся!

Иисус скользнул в толпу и почтительно поздоровался с Марией и Иосифом.

Мария никак не могла успокоиться:

— Три дня я была сама не своя! Почему ты не сказал нам, что останешься в Иерусалиме? Неужели ты забыл о своей матери?

— Не подотчетен я теперь матери, ибо призван к делу Отца моего. И все же прости меня за огорчение. Я сказал двоюродному брату Палти, чтобы он передал тебе, где я буду, а он, видно, забыл.

Первый книжник толкнул локтем второго и, отведя его в сторонку, прошептал на ухо:

— Видишь, я прав. Если бы этот человек был его отцом, он бы не позволил женщине вмешаться. Вспомни суд Соломона: родитель доказывает себя в минуту опасности.

— Странно, однако, — сказал второй книжник. — Я знаю его, хотя он сильно постарел с тех пор, как мы виделись в последний раз, и борода у него пострижена иначе, и одежда вроде победнее, чем раньше. Это Иосиф, сын Илии, из дома Давидова. Все думали, что его убили во время вифлеемской резни, а он в прошлом году опять объявился в Галилее.

— Иосиф? Иосиф из Еммауса? Иосиф, который занимался продажей леса?

— Да, тот самый.

— Помнится, лет десять назад или, может, побольше ходили слухи о ею женитьбе на дочери старого Иоаки-ма-наследника, который погиб, когда Афронт в последний раз явился в Кохбу. Я забыл, что там в точности было с этой женитьбой, но что-то необычное. Кажется, он приехал с выкупом за невесту, а невесту увезли разбойники. Никак не могу вспомнить, когда они опять соединились. Правда, в то время меня не было в Иерусалиме, но ставлю свой старый плащ против твоего нового, что девчонку изнасиловали, а старый Иосиф вновь сделал из нее честную женщину. Это на него похоже.

— Принимаю твое пари, но ничего подобного не могло быть. Иосиф бы никогда не разрешил мальчишке прийти сюда, если б он был незаконнорожденным.

— Нет? А может, он потому позволил его матери так много говорить, что сам возмущен его появлением тут?

— Посмотрим…

— Каким образом? Родословной дома Давида нет. Свирепый и его сын уничтожили ее.

— Мать мальчика… Если я прав… Она воспитывалась в Храме и жила там до того, как ее увезли разбойники, поэтому должна сохраниться запись о выкупе. Этим ведает мой сын. Пойдем к нему!

Гиллель был болен, но от своих учеников узнал об Иисусе и о том, как он принял участие в диспуте о пожертвовании продажной женщины. Он одобрил суждение Иисуса словами, которые стали едва ли не последними в его жизни:

— Щедрое сердце всегда найдет дверь для тех, кто ищет Бога, так же как скупец всегда найдет замок закрыть ее.

Эти его слова были переданы Иисусу, и он гордился ими не меньше, чем римский солдат — венком за храбрость.

Зимой Гиллель умер, и никогда еще еврейский народ никого так не оплакивал. Во всех синагогах Иудеи и Галилеи, во всех синагогах, объединяющих евреев Рассеяния от Кадиса до Самарканда, от истоков Дона до разливающегося Нила, у всех евреев были заплаканные глаза, у всех были опущены головы, и у всех вздрагивали от рыданий плечи. Никто не желал ни есть, ни пить.

— Гиллель умер! Гиллель умер! — сокрушались евреи. — Мудрец Гиллель! Первый, научивший Израиль любви!

И это правда. Гиллель первым использовал существительное «человеческие существа» в сочетании с глаголом «любить». И таким большим было его сердце, что он учил любви не только сородичей-израильтян, не только всех сынов Адама, так сказать, сородичей в широком смысле слова, но и вообще всех, и чистых, и нечистых, оправдывая видимую абсурдность этого заветом хвалить Господа Бога, данным всем живым существам: рыбам, зверям, птицам, гадам. Даже среди саддукеев Храма уход мудреца был воспринят как большая беда.

— Его слово всегда было на стороне мира, — сказали они.

В Назарете Мария, плача, сказала Иисусу:

— Мой сын, когда придет день твоей смерти, будет ли твоя слава хоть отдаленно напоминать славу, что сегодня осияет имя Гиллеля?

— Смогу ли я всегда находить дверь, о которой он говорил, мама, и держать ее открытой?


Глава пятнадцатая ПЯТНО

На следующую Пасху Иисус опять пришел в Иерусалим, и на этот раз Иосиф разрешил ему остаться в городе, чтобы присутствовать на публичных диспутах и лекциях.

Попрощавшись со всей семьей за воротами города, Иисус отправился в Храм. Старик с гноящимися глазами, стороживший Восточные ворота, узнал его и сказал с заискивающей улыбкой:

— Добро пожаловать, просвещенный Иисус из Назарета! Я ждал тебя сегодня. У меня к тебе просьба. Рассуди беспристрастно двух моих постоянных посетителей по одному очень интересному месту в Законе. Каждый из них клянется, что прав, и они даже заключили пари.

— Непристойно заключать пари о Законе. Кроме того, я не книжник.

— В самом споре нет ничего непристойного, а ты обязательно будешь книжником.

— Милостью Божьей, — торопливо ответил Иисус. — А кто сегодня будет говорить?

— Учителя Академии.

— Тогда не лучше ли им избрать судьей главу Академии?

— Я ждал тебя у ворот, потому что они умоляли, чтоб ты был их судьей.

Иисус едва сдержал желание попросить старика заниматься своими делами. Он сразу догадался, что дело нечисто, однако вспомнил, с каким терпением просвещенный Гиллель судил даже самые простые споры, когда его просили об этом, а один раз не побрезговал спором, в котором стороны заключили пари.

— Я сделаю, о чем ты просишь, — с неохотой проговорил он.

Старик провел его в мрачную комнату, выходящую окнами на Двор язычников, и сказал высокому, глуповатому на вид левиту, глазевшему в окно:

— Побудь с этим отроком, брат, пока я поищу людей, о которых тебе говорил.

— Разве я не дал слово, что рассужу спор? — возмутился Иисус.

Но старика уже и след простыл. Тогда он повернулся к левиту.

— Судя по твоему платью, господин, ты принадлежишь к левитам Храмовой стражи. Это комната стражников?

Левит молча кивнул.

— Странное место для диспута.

Левит еще раз важно кивнул, потом сказал:

— Очень странное! — И он опять надолго замолчал. — Ты должен сказать правду. Для тебя же лучше, если ты все расскажешь и возвратишь, что взял. Начальник стражи не очень строгий. Ты ведь знаешь, он сам занимается мальчишками.

— Ничего не понимаю. Кто этот улыбающийся старик, который привел меня сюда?

— Этот? Офний-жаба. Он всегда улыбается. Разве не тебя упустили в праздник кущей? Ты обокрал Мелеагра-менялу и затерялся в толпе.

Иисус рассмеялся.

— Меня не было в Иерусалиме во время праздника кущей.

— Это ты так говоришь! Ладно. Ну, а что ты натворил?

— Меня еще ни в чем не обвинили. Этот человек остроумно пошутил со мной. Разреши, я пойду?

— Мне приказано тебя сторожить.

Тут вернулась стража, делавшая утренний обход Храма.

— Кто этот мальчишка? — спросил начальник стражи.

— Его привел Офний, мой господин. Начальник стражи нахмурился.

— Ты случайно не сын Иосифа из Еммауса? — спросил он.

— Мой отец когда-то жил в Еммаусе. Его зовут Иосиф, сын Илии. Теперь он живет в галилейском Назарете.

— Да, правильно. Мне очень жаль, но мы должны тебя арестовать.

— Господин, сюда идет Офний со свидетелями, — сказал левит.

Вошли первый и второй книжники в сопровождении молодого мужчины с чернильницей, висевшей у него на поясе. Четыре драхмы скользнули из руки первого книжника в руку Офния, и, ухмыляясь, он возвратился на свой пост у ворот.

Второй книжник явно чувствовал себя неловко.

— Ты понимаешь, господин, — сказал он, — мы не хотим, чтоб это дело стало достоянием гласности. Мы не хотим скандала. Ты не мог бы предоставить нам какую-нибудь комнату?

— Пожалуйста, ученый муж.

Когда Иисуса привели в другую комнату, начальник стражи ласково сказал ему:

— Ты уже не ребенок и кое-что знаешь из Закона. Иисус поклонился.

— Тебя величают Иисус, сын Иосифа из Назарета, прежде из Еммауса, и его жены Мариам?

— Да.

— Ты всегда жил с ними?

— С самого рождения. Я родился в Вифлееме-Еф-рафе.

— Почему там?

— Мой отец повез мать в Вифлеем, когда ей подошел срок рожать. Он из дома Давидова, поэтому хотел, чтоб я родился на земле его предков. В том году умер царь Ирод, а я родился за четыре месяца до его смерти.

— Кто родители твоей матери?

— Ее отец — Иоаким из Кохбы, наследник. Он умер в бедности, но состоял в Храмовой страже.

— Ты хорошо читаешь?

— Да, с помощью Создателя.

— Тогда читай!

Это был лист, вырванный из книги казначейских записей, с брачным контрактом, подписанным Иосифом, сыном Илии из дома Давида и колена Иуды, родившимся в Еммаусе, и Симоном, сыном Боефа, первосвященником и опекуном Мариам, дочери жителя Кохбы Иоакима-наследника и его жены Анны. Документ датирован десятью месяцами до рождения Иисуса, однако получение десяти шекелей отмечено четырьмя месяцами позже. И там же была приписка совсем мелкими, еле заметными буквами: «Не хватает полшекеля».

Писец сказал, что приписка сделана рукой тогдашнего первосвященника.

— Запись совершенно необычная, правда, я нашел все-таки запись о недостающем полшекеле. Он был послан из Александрии самим первосвященником уже после его смещения царем Иродом. Это на другой странице. Запись сделана через месяц после смерти царя Ирода.

Иисус побледнел и спросил:

— Вы думаете, мой отец Иосиф не был мужем моей матери до того, как она родила его сына?

— Его сына или не его… — ответил начальник стражи. — Я сам наводил справки. Твоя мать вроде была похищена разбойниками сразу после подписания контракта и пробыла у них месяца три. Наверно, это объясняет, почему Иосиф поначалу не хотел вносить последние полшекеля. Ладно, мальчик, не хочу тебя огорчать, но я должен действовать по Закону. Есть правило, придуманное не мной, а Моисеем, которое я должен исполнять. Ни один человек, рожденный вне брака, не имеет права ступать на священную землю Храма. Наказание — смертная казнь. Ты пришел сюда по неведению. Я вижу, что по неведению. Поэтому я никому ничего не скажу, хотя первосвященник Анна должен об этом знать. Но пока ты не докажешь, что ошибся в дне своего рождения или что родился в законном браке, я не могу пускать тебя в Храм. Ты слышишь, я не называю тебя незаконнорожденным и не имею права делать это, потому что не знаю в точности, когда ты родился.

— Придется мне самому осудить себя, — сказал Иисус. — Я знаю, что родился за четыре месяца до смерти царя Ирода. В день зимнего солнцестояния. Моя мать часто говорила мне об этом.

Второй книжник взволнованно сказал первому, который улыбался с видом победителя:

— Возьми мой новый вышитый плащ. Ты выиграл пари. Скалься, как собака. Бегай в нем по городу. Я бы скорее замерз до смерти, чем взял бы сегодня твой плащ, потому что сегодня ты совершил худшее дело в своей жизни, и если я больше никогда не увижу тебя, то не очень огорчусь. Пойдем со мной, мальчик, будь гостем в моем доме, пока не захочешь вернуться к своим родителям в Галилею. Ты хороший мальчик, и разве не просвещенный Гиллель (благословенна его память) сказал, и сказал совершенно справедливо: «Мудрый незаконнорожденный лучше невежественного первосвященника».

Иисус рухнул на пол с искаженным от боли лицом.

На другой день Иисус еле слышно сказал книжнику, который от всей души позаботился о нем:

— Просвещенный человек, ты оказал бы мне большую услугу, если бы послал одного из своих слуг за ветками оливы-, долотом и деревянным молотком.

— Зачем, мальчик?

— Хочу посмотреть, не забыли ли мои руки ремесло, которое отныне будет кормить меня, потому что мне уже никогда не стать книжником. Вчера словно белое облако обволокло мой мозг, и я не могу вспомнить даже самый простой текст из Писания, которое, как я думал, буду помнить всю жизнь. Долото, молоток и оливу.

Когда ему принесли все, он убедился, что не забыл свое ремесло, и воздал хвалу Богу.

— Ты был добр ко мне, просвещенный муж, — сказал он. — Но сделай еще одно доброе дело, отпусти со мной своего слугу, чтоб он немного проводил меня, а то я не уверен, что не заблужусь.

— Если хочешь, он проводит тебя до самого дома.

Иисус отправился в Галилею и распростился с провожавшим его слугой, только когда увидел свой дом. Он ничего не сказал ни матери, ни отцу о том, что случилось в Иерусалиме. Не мог заставить себя. К тому же он не хотел отлучать себя от синагоги из-за незаконного рождения, ибо Закон гласит, что ни один человек не должен оставаться вне религиозного общения из-за проступков далеких или недалеких предков.

Главным признаком его духовного смятения было то, что он читал положенные в тот или иной день тексты Писания, но ни с кем не обсуждал их. Работал он все более усердно и к родителям был предупредителен, как никогда. Свершившуюся в нем перемену не заметить было невозможно, и жители Назарета и Вифлеема даже обрадовались, что он уже не чудо-ребенок, а нормальный ученик плотника. Раньше он пугал их своими знаниями, своей независимостью и своей проницательностью.

— Бывает, — говорили старики. — Мальчики меняются, когда наступает время возмужания. Посетивший его дух улетел прочь и больше не вернется. Помнится, в Кане во времена наших дедов жил потомок Иссахара, который затмевал знаниями всех греческих знатоков астрономии и математики, учивших в университете в Гадаре. Цифры, цифры, цифры. Они служили ему как магические знаки. А потом наступила мужская зрелость, дух улетел, мальчик же впал в тоску и, опозорив дом отца, лишил себя жизни.

Прошло четыре года, и каждый год, в канун Пасхи или праздника кущей, Иисус говорил Иосии и Иакову:

— Нет, братья, идите в Иерусалим одни. Господь с вами. Я самый младший и останусь дома присмотреть за хозяйством. На следующий год, может быть, я тоже пойду.

На второй год во время Пасхи несколько самарян ворвались ночью в Храм и разбросали в нем человеческие кости, чтобы сделать его нечистым, за что всех самарян во всех синагогах осыпали проклятьями и всем им запретили входить даже во Двор язычников.

На пятый год умер старый Иосиф. Иисус очень горевал и три дня провел в полном уединении. Потом Мария отвела его в сторону и сказала:

— Пока Иосиф был жив, я не могла раскрыть тебе тайну твоего рождения, но ты имеешь право ее знать. Я боялась, как бы ты не стал относиться к нему хуже. Даже теперь мне страшно, что я могу причинить тебе боль.

— Мама, о чем ты говоришь? Горе так сильно притупило мои чувства, что я с трудом отличаю горячее от холодного. Пять лет назад я был поражен в самое сердце, и нож все еще торчит в ране. Ты моя мать, и мне велено почитать тебя. Но теперь я чту тебя меньше,

потому что знаю, что человек, которого я звал отцом, не был мне отцом по крови, а его память я еще больше чту, потому что он любил меня как сына. Что скажешь, мама? В Иерусалиме я записан как незаконнорожденный, и тебя обвиняют в том, что ты обманула моего отца после того, как он подписал брачный контракт, и до того, как он пришел за тобой. Почему ты не сказала мне об этом раньше? Ты кормила меня надеждами. Ты посылала меня к ученому равви. Ты уговорила моего отца ввести меня в синагогу в Назарете, думая, наверно, что правда никогда не выплывет наружу. Как же ты осмелилась-принести меня в Храм на обряд обрезания? Зачем, когда мне было восемь дней, ты сделала меня соучастником в нарушении Закона? И как у Иосифа хватило совести потакать тебе? Нет, я не смею упрекать мертвого!

Мария ласково ответила:

— Иисус, сыночек, неужели я похожа на женщину, которую можно обвинить в неблагочестии? Разве я не прямо смотрю в твои глаза? Разве мои щеки покраснели от стыда?

— В тот день, когда начальник стражи Показал мне Храмовые записи и предупредил, чтобы я не появлялся во внутренних дворах, пока не докажу законность своего происхождения, мой мозг заволокло туманом. Те задачи, которые раньше я решал с легкостью, теперь мне не по силам. Твой невинный облик и запись о твоем позоре противоречат друг другу, и я никак не могу примирить их. Если б я смог, то туман, верно, рассеялся бы, потому что днем и ночью это противоречие, как орел, рвет на части мою душу. Я всем сердцем люблю Бога, но у меня не выходят из головы слова сурового Шаммая: «Лучше бы ему не родиться». Гиллель пытался противостоять ему, но Шаммай один-единственный раз выиграл диспут. Каждый человек, сказал он, рождается в грехе, и этот грех ведет к сознательному греху, а сознательный грех сердит Бога. Если же человек сердит своего Создателя, для него лучше, чтоб он не рождался на свет. Как наследники Адама, мы расплачиваемся за Адамов грех. В детстве, мама, я думал, что стану книжником, пророком, царем. И Господь покарал меня за дерзость.

— Сказано: «Кого любит Господь, того наказывает». Сын мой, слушай меня. Клянусь, и Господь мне свидетель, я ни разу в жизни не согрешила по своей или по чужой воле. Клянусь тебе, ты рожден в законном царском браке. Я не могла стать женой Иосифа, пока был жив царь, мой муж, да и потом это было только замужество по видимости, ради твоего спасения.

Сказав так, Мария замолчала и, внимательно вглядываясь в лицо Иисуса, спокойно ждала, что он ей ответит.

В конце концов он спросил, не зная, что и подумать:

— Кто же я, мама?

— Ты — некоронованный царь иудеев, тайный наследник престола после смерти царя Ирода!

Ужас и недоверие отразились на его лице.

— Ты хочешь сказать?..

— Хочу сказать что, сыночек?

— Нет, кажется, я предпочел бы незаконное рождение, — простонал он. — Ты хочешь сказать, мама, что была тайной невестой царя Ирода Свирепого?

— Упаси, Господи! — воскликнула Мария. — Твой отец был самым благородным и самым добрым, но самым несчастливым царем в истории евреев.

Постепенно туман рассеялся, и засияло солнце. Когда Мария рассказала Иисусу историю его рождения, он почувствовал, что мозг его вновь стал сильным, что он ничего не забыл и не растерял, наоборот, исчезли все препоны, мешавшие ему. Раньше он ни разу не плакал, зато теперь слезы ручьями текли по его щекам.

— Ах, мама, если бы ты рассказала мне раньше! Если бы Иосиф был жив, я мог бы броситься к его ногам и поблагодарить его за великую любовь!

— Ты был ему лучшим из сыновей, — сказала Мария.

Она рассказала ему о поклонении трех астрологов, о вифлеемской резне и о том, как племянник Кенаха провожал их с Иосифом в Он-Гелиополь. Закончила она свой рассказ такими словами:

— Кстати, просвещенный Симон, который учил тебя в Матрухе, вовсе не бывший учитель. Это Симон, сын Боефа, друг твоего отца и первосвященник. Через два месяца после своего смещения он дал на год обет назорейства и ушел отшельничать в Аравийскую пустыню. Когда же он возвратился, похудевший и почерневший на солнце, его никто не узнал. Он не пошел в свою Александрию, а явился в Матрух и поселился в скромной комнате, предложенной ему Иосифом. Он был твоим духовным воспитателем и считал своим долгом находиться рядом с тобой в труде и в опасности и учить тебя, как тебе подобает.

— Откуда он узнал, что мы поселились в Леонтополе?

— Вскоре после того, как мы с Иосифом оказались в Египте, но до того, как он отправился в Аравию, мы ездили к нему в Александрию и брали тебя с собой, мы ездили к нему заплатить полшекеля, из-за которого не считался вступившим в силу наш брачный контракт. Однако Иосиф боялся показываться в еврейских кварталах из-за шпионов Ирода, которые тогда служили уже твоему дяде Архелаю, ставшему этнархом Иудеи. Пришлось мне самой отнести деньги Симону и рассказать ему о наших делах. Иосифу я ничего не стала говорить, и он не знал, кто Симон на самом деле. Считалось, что первосвященник Симон умер в пустыне.

— Он умер?

— Нет, он все еще у ессеев в Каллирое. Раз в год я получаю от него весточку.

— А что сталось с золотым венцом, который три астролога принесли мне в вифлеемский сарай?

— Он в Аин-Риммоне у твоей тетки Елисаветы. Когда-нибудь ты заберешь его и будешь носить.

— Носить? Император отменил иудейскую монархию.

— Не отменил. Он лишь отказал в царском титуле недостойным убийцам. По Римскому закону престол принадлежит тебе, потому что ты единственный наследник твоего отца. Завещание царя Ирода хранится у весталок и по закону не может быть ни исправлено, ни подправлено.

— Я буду презирать себя, если надену корону по милостивому разрешению Рима, и все сыны Израиля возненавидят меня за дружбу с их первейшим врагом.

— Твой благородный отец носил римскую корону.

— Он делал то, что считал нужным, но было бы лучше, если бы он снял ее с головы.

— Какую же корону примешь ты?

— Ту, которую возложит на меня мой народ.

—: Что? Ты бросишь вызов Риму? Поведешь свой народ на войну?

— Нет, к покаянию и любви. Я принимаю твои слова как пророческие, дочь Раав. В один прекрасный день, милостью Божьей, я надену эту корону.

— Пусть она принесет мир и счастье тебе и свободу твоему народу!


Они проговорили далеко за полночь. Утром Иисус сделал свой выбор. После окончания траура по Иосифу он с благословения матери решил покинуть ее и готовиться на царствие под руководством Симона, сына Боефа. Матери он оставил все, что было у него самого, и все, что завещал ему Иосиф, чтобы она безбедно жила в Назарете. А немного погодя она пригласила к себе овдовевшую Силом из Реховота.

Иисус закинул за плечо сумку с рабочим инструментом, сухими лепешками, фруктами и бутылкой воды и направился к реке Иордан. Перешел ее и зашагал дальше на юг через Нижнее Заиорданье, пока не увидел Мертвое озеро, а потом и Каллирою. Колония ессе-ев жила в стороне от города в деревянных хижинах, установленных по кругу. Несколько таких кругов составляли довольно большое поселение, обнесенное рвом, обсаженное терном и укрепленное камнями. Когда Иисус постучал в ворота и они открылись, навстречу ему вышел Симон. Они радостно расцеловались.

Поверх белого одеяния на Симоне был белый фартук, и еще он был перепоясан кожаным поясом, служившим защитой от чар Богопротивного. За пояс был засунут деревянный совок. Ессеи всегда имели при себе такой совок, продолжая обычай израильтян, когда они жила в пустыне Син. Он сказал привратнику:

— Пошли за отцом Менахемом!

Привратник остановил еще одного мрачного на вид ессея с горящими глазами, который взял Иисуса за правую руку и, к удивлению Симона, привратника и самого Иисуса, два раза крепко ударил по голове со словами:

— Не во гневе, не в порицание, но в память об отце Менахеме!

Потом он обнял его и повел к надзирателю.

Старый надзиратель, в ведении которого была община из четырехсот братьев и послушников, при виде Иисуса поднялся с места.

— Кандидат на ученичество?

— Кандидат.

— Как зовут? Симон ответил:

— Иисус, сын Авиафара (что значило: «Иисус, сын Антипатра», так как греческие имена были не в ходу у ессеев).

— Законнорожденный?

— Законнорожденный.

— Какого колена?

— Иудова.

— Нрав добрый?

— Лучше некуда.

— Ремесленник?

— Как видишь.

— Изучал Закон?

— Самостоятельно.

— Пусть даст обеты.

Отец Менахем объяснил Иисусу:

— Обеты даются на год. Если ты через год докажешь, что пробыл тут не зря, то пройдешь очищающие воды и уже в качестве ученика дашь другие обеты. Если через два года ты захочешь стать членом Ордена и не будешь замечен ни в чем плохом, то станешь членом Святого Ордена и дашь обеты на всю жизнь.

— Я пришел сюда не как кандидат. Я пришел повидаться с моим учителем и обновить мои знания. Если этого нельзя сделать, не став кандидатом, я согласен им стать. Отец Менахем считает меня кандидатом, отец Симон тоже, и я не собираюсь с ними спорить. Какие обеты требуются от меня?

— Клянешься ли ты Вездесущим Господом без колебаний подчиняться надзирателю Ордена, а также всем духовникам и учителям, которых он пожелает приставить к тебе, и исполнять все законы Ордена, которым они научат тебя? Клянешься ли ты исполнять благочестие по отношению к Богу и справедливость по отношению к людям, помогать праведным и ненавидеть неправедных, никого не обижать, порицать лжецов, не бросать слов на ветер, не высказывать опрометчивых суждений, воздерживаться от женщин, умащений, притираний, нечистоты, яиц и бобов, не проливать кровь человека, птицы и животного, любить правду и придерживаться Десяти Заповедей, никому не рассказывать о тайнах нашего Ордена, не держать ничего в секрете от исповедников, не давать других клятв и обетов, пока эти остаются в силе?

— Кроме клятвы о секретах. Я не могу выдавать исповедникам секреты, доверенные мне другими.

— Секреты, которые не являются твоими, ты можешь не открывать исповеднику.

— Тогда даю обет.

Иисуса одели в голубое, как лотос, одеяние, белый фартук, дали ремень из шкуры теленка и деревянный совок. Надзиратель сказал Симону:

— Отец Симон, научи мальчика пользоваться совком. Отец Менахем, прошу, задержись ненадолго.

Когда дверь закрылась, надзиратель сказал Мена-хему:

— Из окна я видел, как ты его ударил!

— И совершенно справедливо!

— Как предок твоего предка — Ирода Едомитянина?

— В мальчике есть что-то царственное.

— Что ты думаешь о его будущем?

— Великое будущее. Несчастное до предела, и в этом пределе великолепное!

— Обращайся с ним хорошо, но без всяких исключений.

Смысл сей беседы был таков. Когда старый Ирод еще ребенком жил в Восоре, где прежде располагалась ессейская община, отец, имевший звание «Менахем», увидел, как он входит в ворота школы, и попросил подойти к нему. Когда тот подошел, Менахем ударил его два раза со словами:

— Не во гневе, не в порицание, но в память об отце Менахеме!

Ирод побагровел от злости, но Менахем ему сказал:

— Когда ты станешь царем иудеев, вспомни отца Менахема, который ударил тебя, как медведица бьет своих медвежат, чтоб они хорошо себя вели.

— Ты меня с кем-то путаешь, — ответил Ирод. — Я не иудей, я — едомитянин.

— Все равно, будет, как я сказал. Ты станешь великим царем, и твое царство будет больше, чем царство царя Соломона. Хотя твоим намерениям никто не откажет в благочестии, твои преступления ужаснут всех!

Ирод не забыл Менахема и всегда был добр к ессеям. Он даже назвал Иерусалимские ворота «Воротами ессе-ев» в их честь, хотя они никогда не приходили в Храм.

Первое правило Ордена, которое Иисус выучил, запрещало плеваться на глазах у людей. Надо было отойти в сторонку и плюнуть в левую руку, ибо эта сторона считалась плохой и нечистой, и ни в коем случае не в правую, потому что это была хорошая и чистая сторона, а потом засыпать свою слюну песком с помощью совка. Следующее правило заключалось в том, что если надо было отойти по нужде, то сначала должно было найти уединенное местечко и выкопать там ямку, а совершая свое дело, плотно укрыть себя своим одеянием, чтобы не оскорбить Солйце. Потом опять с помощью совка, как лев лапами, засыпать ямку. Третье правило заключалось в том, что каждый день надо было вставать до света и не говорить ни с кем ни слова, пока не будут вознесены молитвы Иегове, соединенные с мольбами, обращенными к поднимающемуся Солнцу. Ессеи не почитали Солнце, но они почитали Иегову, который сотворил Солнце, хотя не желали молиться в Храме отчасти потому, что, подобно пророку Амосу, питали отвращение к кровавым жертвоприношениям, но главным образом потому, что священнослужители мешали им соблюдать обычай их предков: стоять у Восточных ворот на восходе солнца, глядя на восток, а не на Священный Храм, как делали другие евреи. Именно ессеям Ирод собирался отдать наблюдение за Храмом, а первосвященником сделать своего двоюродного брата Ахиава, которого ессеи чтили и который сам учился в Каллирое.

Моисеев Закон управлял жизнью ессеев, и тот, кто ругал Моисея, осуждался на смерть, как если бы он ругал Иегову. Это непонятно другим евреям, разве только сектам евионитов и терапевтов, с которыми ессеи не сходились в другом. Дело в том, что они давали имя Моисея временной ипостаси Иеговы, говоря иначе, священному принципу жизни, света и истины. Моисей есть этот принцип во плоти. Те, кто принимал участие в греческих мистериях, поймут, о чем речь, если сравнят миф о Моисее с мифами мистов. Передаваемая из уст в уста история ессеев во многом отличается от изложенной в Книге Исхода. Моисей был сыном фараоновой дочери, рожденным ею после того, как она съела миндальный орешек, тайно принесенный в Он-Гелиополь ангелом Иеговы, Бога Израиля. Фараон послал убийц к младенцу, настоящее имя которого было Озарсиф, однако повитуха-израильтянка спрятала его в корзине и препоручила водам Нила. Иохевед, ЯС6НЭ. Амрама, пастуха из Гошена, нашла его в камышах и назвала Моисеем, что означает «спасенный». Она принесла его домой и вырастила, а потом он вернулся в Он-Гелиополь и, явив чудеса храбрости и находчивости, привлек к себе внимание своего дедушки фараона. Моисей выиграл для фараона войну с эфиопами, но, когда он стал любимицей толпы, фараон возревновал и решил его убить. По приказанию Иеговы Моисей с помощью волшебной, миндальной палочки наслал на Египет десять казней и освободил возлюбленный народ Иеговы от тяжелого рабства, выведя его из Египта через Делусий. Бросившийся в погоню фараон был поглощен зыбучими песками на Тростниковом море. Моисей дал израильтянам Закон, когда водил их по Синаю, но едва показалась Обетованная страна, его укусил в. пятку посланный врагом Господа скорпион. Тогда он собрал веток, нарубил их, сложил костер и был на нем сожжен. Его пепел похоронили в тайном склепе, а его душа обратилась в орла и улетела в небо. Дух же его отправился на море к Хецрону, куда, оплакивая его, приплыли на лодке три призрачные королевы. Они унесли его дух далеко на запад, где не бывает ни снега, ни жары, ни грома, ни молний, зато с океана всегда веет ласковый ветерок.

Таким образом, жизнь и смерть Моисея имеют для ессеев тот же двойной смысл, что жизнь и смерть Диониса или Осириса, или Геракла для мистов. Моисей для них древний царь, законодатель и символ рождения, расцвета и смерти года. Они верит в воскресение души, которая, как они говорят, заключена в теле, как в тюрьме, и когда она освобождается от уз плоти, то, сверкая, летит ввысь и соединяется с другими сияющими душами, благодаря которым великолепно сверкает солнце. В это же время дух, который они отличают от души и который имеет форму и подобие человеческого тела, в сопровождении Илии или какого-нибудь другого ангела отправляется в Рай, где председательствует Моисей. Духи живут все вместе и счастливо в стеклянном замке, у дверей которого постоянно крутятся огненные колеса. Эту теорию они восприняли у пифагорейцев, а пифагорейцам она досталась от Авариса Гиперборейца, однако ессеи настаивают, что гиперборейское священство получило ее от Моисея. Может, и так, хотя в философии ессеев многое заимствовано у персов и халдеев.

Ессеи — прекрасные лекари. Они исцеляют больных наложением рук, отварами из трав, ключевой водой, освященным маслом, священными песнями, драгоценными камнями и смешанной с глиной слюной. Они лечат и безумных, призывая на помощь Рафаила и других ангелов, чьи имена держат в тайне, а также полубога Моисея под его двадцатью именами в зависимости от времени года, но чаще всего под именем Иешуа, или Иисус. Среди них есть такие, что мастерски разгадывают сны и делают астрологические прогнозы. Когда ессей хочет уединиться для размышлений, он покрывает голову, чертит круг из определенных букв, цифр и славословий Господу и может сидеть в нем неподвижно по многу дней. Иногда ессей замыкается в своем кругу, чтобы добиться власти над досаждающими ему злыми духами или чтобы умиротворить Божий гнев. Самый знаменитый из святых ессеев был некий Ония Кругоначертатель, известный также своими проницательными суждениями о Законе. Он жил во времена Маккавеев, и ему часто приписывают прекращение великих засух. Он замыкался в кругу и сидел в нем до тех пор, пока Бог, являя ему свою жалость, не посылал дождь. Говорят, он семьдесят лет не давался в руки смерти, сидя в кругу, пока не нарушил его случайно, проронив какое-то слово после изгнания Архелая. Узнав, что все его друзья умерли, он упросил Бога взять и его жизнь тоже. Но это всего лишь сказка. За отказ проклясть Храмовых священников во время осады Иерусалима он был до смерти забит камнями воинами Гиркана Маккавея.

Ни одна женщина, даже самая старая, не может быть допущена туда, где живут ессеи. Дети тоже. Ес-сеям не разрешено обнажать руки, обмениваться рукопожатиями, смеяться, потому что смеяться плохо, разве лишь радостно смеяться щедрости Бога. Некоторые старцы постоянно ухмыляются, но молодые большей частью ужасно мрачны. Кроме трех главных общин ессеев, поселившихся вокруг Мертвого моря, есть еще несколько более многочисленных в разных частях Иудеи, и в них разрешены браки, хотя бы с целью деторождения. Были и такие ессеи, которые жили довольно сами по себе и известны как Свободные ессеи. Одна из общин, более не существующая, была в деревне Вифании возле Иерусалима.


Глава шестнадцатая СТРЕЛА И КИРПИЧ

В Каллирое первые семь месяцев своего кандидат-ства Иисус изучал Писание под руководством учителя кандидатов, наказавшего ему учить наизусть Книги Моисея, и усердно трудился под началом главного плотника, который поставил его делать гробы. Его поселили в одной комнате с двоюродным братом Иоанном из Аин-Риммона. В Каллирое они встретились в первый раз. Когда учитель кандидатов удовлетворился их знанием Книг Моисея, то приказал им учить наизусть пророчества Иезекииля, считавшегося основателем Ордена. Они договорились читать друг другу по главе, чтобы получше запомнить текст, но, когда Иоанн без единой ошибки повторил наизусть первую главу, Иисус спросил его:

— Как ты ее учил, брат?

— Запоминал слова, не вдумываясь в их смысл.

— Разве не бесчестишь ты этим Иезекииля?

— Я подчиняюсь моему учителю Герсону. Он предупреждал меня, что опасно задумываться над текстом. Он сказал, что книжник, которому открыт смысл (а не каждый книжник удостаивается этого), может открыть его только одному ученику.

— Мой учитель Симон ни о чем подобном мне не говорил, и, когда я разберу смысл главы, я могу объяснить его тебе, если хочешь. Разве нам приказано обременять свою память текстами, которые не имеют смысла?

— Как хочешь, брат, но избегай необдуманных суждений, — сказал Иоанн.

— Здесь, в Каллирое, мы возносим молитву не солнцу, а Тому, Кому мы поклоняемся в обличье солнца, так же как мы пользуемся нашими совками из уважения не к солнцу, а к Тому, Кому мы поклоняемся в обличье солнца. Слушай же!

И он начал читать вслух:

— «И я видел, и вот, бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него, а из средины его как бы свет пламени из средины огня; и из средины его видно было подобие четырех животных, — и таков был вид их: облик их был, как у человека; и у каждого четыре лица, и у каждого из них четыре крыла; а ноги их — ноги прямые, и ступни ног их — как ступня ноги у тельца, и сверкали, как блестящая медь (и крылья их легкие).

И руки человеческие были под крыльями их.

И лица у них и крылья у них — у всех четырех; крылья их соприкасались одно к другому; во время шествия своего они не оборачивались, а шли каждое по направлению лица своего.

Подобие лиц их — лице человека в лице льва с правой стороны у всех их четырех; а с левой стороны лице тельца у всех четырех и лице орла у всех четырех.

И лица их и крылья их сверху были разделены, но у каждого два крыла соприкасались одно к другому, а два покрывали тела их.

И шли они, каждое в ту сторону, которая пред лицем его; куда дух хотел идти, туда и шли; во время шествия своего не оборачивались.

И вид этих животных был, как вид горящих углей, как вид лампад; огокъ ходил между животными, и сияние от огня и молния исходила из огня.

И животные быстро двигались туда и сюда, как сверкает молния.

И смотрел я на животных, и вот, на земле подле этих животных по одному колесу перед четырьмя лицами их.

Вид колес и устроение их — как вид топаза, и подобие у всех четырех одно; и по виду их и по устроению их казалось, будто колесо находилось в колесе.

Когда они шли, шли на четыре свои стороны; во время шествия не оборачивались.

А ободья их — высоки и страшны были они; ободья их у всех четырех вокруг полны были глаз.

И когда шли животные, шли и колеса подле них; а когда животные поднимались от земли, тогда поднимались и колеса.

Куда дух хотел идти, туда шли и они; куда бы ни пошел дух, и колеса поднимались наравне с ними, ибо дух животных был в колесах.

Когда шли те, шли и они; и когда те стояли, стояли и они; и когда те поднимались от земли, тогда наравне с ними поднимались и колеса, ибо дух животных был в колесах.

Над головами животных было подобие свода, как вид изумительного кристалла, простертого сверху над головами их.

А под сводом простирались крылья их прямо одно к другому, и у каждого были два крыла, которые покрывали их, у каждого два крыла покрывали тела их.

И когда они шли, я слышал шум крыльев их, как бы шум многих вод, как бы глас Всемогущего, сильный шум, как бы шум в воинском стане, а когда они останавливались, опускали крылья свои.

И голос был со свода, который над головами их; когда они останавливались, тогда опускали крылья свои.

А над сводом, который над головами их, было подобие престола по виду как бы из камня сапфира; а над подобием престола было как бы подобие человека вверху на нем.

И видел я как бы пылающий металл, как бы огонь внутри него вокруг; от вида чресл его и выше и от вида чресл его и ниже я видел как бы некий огонь, и сияние было вокруг него. В каком виде бывает радуга на облаках во время дождя, такой вид имело это сияние кругом.

Такое было видение подобия славы Господней. Увидев это, я пал на лице свое и слышал глас Глаголющего…»

Потом он принялся объяснять прочитанное: — Известно, что двенадцать месяцев составляют четыре времени года: осеннее, весеннее, летнее и зимнее. Как я понимаю видение Иезекииля, каждый херувим — это колесо с четырьмя спицами, по спице на каждое время года. Каждая спица имеет свое лицо, которое отличает именно это время: Бык семи сражений — для нарождающегося зимнего солнца и для планеты Нинив, Лев — для молодого весеннего солнца и для планеты Мардук, Орел — для солнца в расцвете сил и для планеты Нергал, Человек — для испытанного осеннего солнца и планеты Наву. Каждая спица укреплена на ободе одним золотым копытом тельца, так что каждое колесо — это четвероногий телец. Каждый херувим — это описывающий круги год, состоящий из четырех времен года, и каждый год — колесо в четырехколесной колеснице, которая катится вперед, не отклоняясь ни в какую сторону. Каждый из множества глаз на колесе — один день, ибо солнце называют оком дня. Еще каждое колесо вертится внутри колеса, которое представляет собой четыре года (так греки своими олимпиадами отсчитывают время), и движется от начала всех вещей до конца их. Возведенный на престол человек воплощает нашего Бога, но он не сам Бог. Внутри колес нет никаких зверей, потому что колеса — сами звери, и каждое колесо, как я уже сказал, бежит на четырех ногах золотого тельца. Эти колеса были огненными конями в колеснице, на которой пророки Енох и Илия вознеслись на небо. И все же Иезекииль утаивает от нас часть своего видения, потому что летний зверь на самом деле козел с крыльями орла. Более того, осенний зверь на самом деле человеколикий серафим, или огненный змей. Таким образом, телец по очереди оборачивается то львом, то козлом, то серафимом, то быком, причем серафимом, когда он в полной силе, — а еще человеком и орлом. По этой причине греки и критяне, которые испили из того же источника, что и мы, говорят: «У теленка много обличий».

— Брат, остерегайся поспешных суждений, — сказал Иоанн.

А Иисус продолжал:

— Золотой телец — не идол, если только ему не поклоняются как богу. Вспомни, те, кто поклонялся золотому тельцу у горы Хорив, говорили: «Он вывел нас из Египта!» Но они говорили неправду, потому что не телец, а Бог вывел их из Египта. Теперь, что касается вихря и огня. Как я читал видение Иезекииля, это аллегория Божественного явления, потому что вихрь и огонь были аллегорическим подтверждением Его присутствия на горе Кармил, где голос говорил с Илией. Все же это аллегория, потому что сказано: «Не было Всемогущего в вихре. Не было его в огне». Вихрь пришел с севера, чью четверть солнце никогда не освещает. Из этого понятно, что Господь выше солнца и нет границ его власти. (Когда в Иерусалимском Храме приносят в жертву животных, то священник поворачивает их головы так, чтобы они смотрели на север.) Господь — дух, а его посланцы — огонь. Огонь, который Моисей видел в горевшей и не сгоревшей купине, не был Богом, но был его сверкавшим посланцем. Огонь на горе Хорив тоже не Бог, а его посланец. Иезекииль видел радугу над троном Всевышнего, потому что огонь вылетает из грозовых туч в наказание, а радуга светит из сострадания. Все-таки он еще кое-что скрыл от нас. Он ничего не сказал о трех небесных повелителях — о Солнце, Луне и о планете Любви. Неужели он не видел огненную Троицу, окружавшую трон? Слушай, и я разъясню тебе смысл золотого тельца, которого посвященные зовут Моисеем.

— Остерегись в своих богохульствах, брат!

— Пусть мой рот будет чист от поношений! А ты знаешь названия поставленных кругом хижин?

— Да. Те, которые в большом круге, — Вавилон, Лот, Ефрон, Салман, Не-Есфан (серафим, которого Моисей считал для себя образцом в пустыне), Ур, Давид, Телмен, Конаф, Халев, Мория, Гад, Гомер. Во внутреннем же круге — Иаков, Иосия, Иешуа, Иахин.

— А почему взяты именно эти имена?

— Это тайна, и известна она лишь старейшинам Ордена.

— Она открыта мне. Имена из внешнего круга рассказывают историю золотого тельца, который превращается в быка и мясом которого старейшины балуют себя после обряда посвящения. Эти слова на эолийском греческом, которые основатели Ордена узнали скорее всего от греков Канопа, но они скрыли свою тайну, преобразив ее в имена, близкие по форме тем, которые можно найти в Писании:

BOIBALION LOTO-PHORAMENON SALOOMAI NEOSTHENARON.

OURIOS DAFISO, TLATON KAIOMAI, KALIPTOMANI.

MOIRAO, GATHEO GNORIMOS, IDRYOMAI.

Что означает:

Я, теленок, на голубом лотосе скольжу от горы к горе, наливающийся силой.

Я, болезненный, пробиваясь сквозь дерево, в муках истреблен огнем, ухожу в небытие.

Я, великий, разъединяю, соединяю, создаю, родился из воды.

Каждое имя обозначает период из трех восьмерок: а всего они составляют триста шестьдесят дней. Другие же слова — для пяти священных дней, которые еще остались: Ахаифа, Осса (так называются три из низших стадий посвящения), Урания, Есухиа, Иахема, то есть: Прядильщик, Слава, Царица Неба, Покой, Стенание. Наватеяне из Аравии называют теленка «Ури-Тал», то есть «Добрый Страдалец», и поклоняются ему, исполняя отвратительные обряды, как сыну богини Лат. Финикийцы называют его Геракл-Мел-карт и прославляют его за разврат. В Самарии ему поклонялись как Егли-яху («Бог-теленок»), пока наш Бог ревнивой рукой не разнес город по камешку.

— Кто же этот телец, если он не Ури-Тал и не Геракл, и не Егли-яху, но дает имя святому месту?

— Приемлемый символ солнечного года и жизни человека после грехопадения. Поклонение тельцу — идолопоклонничество, потому что таким образом отрицается власть Единственного и Вечного. Это значит почитать Женщину, чьи пять зимних дней (а также пять равных времен года) суть судьба падшего человека и года.

— А две высшие ступени посвящения?

— Самсониане называются в честь Самсона, чью жизнь они превратили в аллегорию солнечного года. Спиралисты хорошо знают мистику спирали, или Космического Колеса.

— Расскажи мне еще о Женщине.

— Она тройственная демонесса — Мать, Невеста и Убийца падшего человека. В первый день из пяти она прядет нить его жизни, во второй — соблазняет его будущей славой, в третий — развращает его, распутничая с ним, в четвертый — убаюкивает его до смерти, в пятый — оплакивает его. Греки поклоняются ей в ее тройственности как трем паркам: Пряхе, Распредели-тельнице и Обрезчице.

— А почему старейшины нашего Ордена называют тельца Моисеем?

— Имя Моисей означает, что весной каждого года жизнь вылавливается из водного потока, как законодатель Моисей был в младенчестве выловлен из Нила, ведь каждый ребенок до своего рождения плавает в воде. Телец на самом деле символ, и мы не богохульствуем, хуля его, как не богохульствуем, хуля Моисея-законодателя, потому что был он человек, а не Бог. Он родился, женился, зачал детей, сотворил кровавые дела, умер и был похоронен. Он даже заслужил от людей вечное почитание, потому что ему Господь дал Закон и он, когда грешные люди поклонялись золотому тельцу на горе Хорив, смешал идола с пылью и заставил людей выпить эту пыль, разведенную водой. Как пишет мудрец Аристей: «Моисей учил, что Бог есть Един, что Его власть проявляется во всем, что есть на земле. Он царствует над сушей и морем, и никакая тайна человека не скрыта от Него, потому что Он знает все, что делается, и все, чему еще предстоит быть сделанным». И везде Аристей подчеркивает, что только наш народ поклоняется одному Богу, а не множеству богов, и за это мы должны быть благодарны Моисею, потому что он дал нам Закон.

— Но если Моисей всего лишь человек, и, хуля его, мы не богохульствуем, то почему старейшины Ордена запрещают нам хулить его?

— Это сокрыто от моего понимания, ибо я не могу поверить, чтобы столь благочестивые люди поклонялись идолу.

— А кто же Вознесенный на Престол из видения Иезекииля, если он не телец и не Бог?

— Сын Человеческий, которого видел пророк Даниил. Он явится людям в день, когда Женщина будет наконец побеждена. Он не Бог и не человек. Он — образ Бога, ибо первый человек был сотворен по подобию Его, и обновится в чистой любви Бога к человеку и человека к Богу.

— А не может колесница поскорее доставить нас в тот день?

Однако на улице уже услышали их голоса, и к ним спешил надзиратель, а следом за ним — Менахем и Симон.

— Все поселение в огне! — кричал надзиратель. — А вы сидите себе спокойно, хотя огонь вырывается из-под крыши вашей хижины. Иошуа, сын Авиафара, Иоанн, сын Захарии, признавайтесь. Вы учите Ма'азеН Мегка-Ъак (что означает Текст о Колеснице), тайну которого не позволено знать никому, кроме главы Академии?

— Ни ты, ни мой учитель не запрещали мне проникать в эту тайну. Да и кто может воспрепятствовать мне в понимании того, что я должен выучить наизусть? И как я мог не рассказать о том, что понял, если поклялся ничего не держать в тайне?

— Осторожнее! Во времена моего отца мальчик из Кадес-Варини едва не сгорел в огне, поняв смысл лишь одного стиха.

— Но я же не сгорел! К тому же я слыхал: «Если огонь, сошедший с Неба, горит, но не сжигает, самое время для Хвалебного гимна».

— Ты учишь надзирателя?

— Его воля.

— Ты никогда не слыхал, что тому глупцу, который берется рассуждать о вещах, что впереди, позади, вверху и внизу, то есть о МагкаЪак, лучше было бы не родиться вовсе?

— Я слышал это рассуждение, но я еще слышал, что Иезекииль придет вновь и отопрет для Израиля двери темницы МагкаЪак. А что если Иезекииль пришел сегодня и уже отпер их?

— Иошуа бен Авиафар! — сказал надзиратель. — Это место не для тебя. Пока ты не раздвинул прутья решетки, собери пожитки и с миром уходи за ворота, в которые ты когда-то вошел. Я тебя предупредил. Известно, что когда Илии, который в Благословенной стране провожает души мертвых туда, куда им следует прибыть, разрешено было провести один день на земле, то он отправился в Академию в Иерусалиме. Обнаружив, что ученые мужи, обсуждавшие коней колесницы, поднявшей его на небо, заблуждаются, он вмешался в их спор, а когда вернулся на небо, был жестоко изруган Тем, Кто все видит.

— Кто же тебе рассказал о проступке Илии? Может быть, враг Божий? Слава Богу, ты освободил меня от обета послушания, и я могу говорить с тобой как мужчина с мужчиной. Ты убежал от мира, однако никакие торжественные обеты не охранят трусливого от греха. И запертые ворота, ров, терновые кусты, защитный пояс из телячьей кожи и тысяча и одно правило Ордена не изгонят отсюда врага Божьего, пока ты приманиваешь его, накрывая богатый стол искушений.

— Пусть Господь очистит наши сердца от тайного греха! В Нем наша сила! Иди с миром, храбрый сын мой, и вспомни о нас по-доброму, когда войдешь в свое царство.

Через месяц, гуляя по базару в Он-Гелиополе, Иисус размышлял о судьбе Иерусалима. Слова, сказанные Иеговой пророку Иезекиилю, не выходили у него из головы: «И ты, сын человеческий, возьми себе кирпич и положи его перед собою, и начертай на нем город Иерусалим…» Ударившись ногой о спрятавшийся в пыли красный кирпич, Иисус поднял его, сел на камень и принялся рисовать на нем углем. Он рисовал город, как было принято в старину, фасад храма и стену, быка и льва внутри за стеной и звезду над городом. Потом он долго смотрел на свой рисунок, и его сердце терзали вопросы: «Какой будет судьба Иерусалима? Выстоит ли Иерусалим? Или падет Иерусалим?»

Перед его глазами встало зыбкое видение, и внутренний голос сказал ему: «Немножко этого. Немножко того. Еще не пришел срок суда». Иисус положил кирпич.

Наблюдавшему за ним человеку он, не оглянувшись, сказал по-гречески:

— Если ты можешь научить меня, научи, если нет, иди своей дорогой.

Тот приблизился на пару шагов и спросил:

— Не ты ли иудей, которого я ищу?

— Ты же знаешь, что я, иначе ты бы не спрашивал. Высокий, худой мужчина с голубыми глазами и длинными, цвета кукурузы волосами держал в руке позолоченную стрелу. Он был одет в белую хлопчатую рубаху, такие же штаны и шестицветную накидку, застегнутую большой золотой брошью.

— Тогда разреши мне наточить мою стрелу о твой кирпич, — сказал он.

— Тебе понадобится еще масло.

— Масло у меня в закрученной спиралью склянке.

— Оно достаточно чистое для кирпича? Ты из необ-резанных? Ешь свинину и зайчатину?

— Я из племени Гадеса. С далекого Запада. Мой народ соблюдает те же святые обряды, что и твой. Наш прародитель — Иафет, а я целитель и кузнец.

— Твой народ поклоняется Царице Неба?

— Теперь нет. У нас говорят, что Бог (который был первым Богом иудеев) убил золотой стрелой самую большую медведицу во вселенной. Пожалуйста, объясни, что значит лев?

— С удовольствием. Это название города. — Леонтополя?

— Нет, Ариила. Так царь Давид назвал Иерусалим. — Ты посадил пальмы на крыше Храма?

— Соломон, сын царя Давида, посадил пальмы, украшенные золотыми цепями, на крыше Храма. Потолок его был из пихты, облицованной чистым золотом.

— Я слыхал об этом царе Соломоне, как он узнал все секреты Азии в Библе.

— Мы назвали это место Гевал. И в нашей Книге Царств записано, что люди из Гевала помогали Соломону строить Храм.

— Судя по твоим словам, он знал язык деревьев, который мы тоже узнали в Библе. Пихта, посвященная Адонису, называется Алеф, а пальма — Двойная Алеф. Алеф Алефей — титул Верховного Бога, которого мы радостно почитаем. Он напоминает о давних временах.

— Научи меня этому алфавиту.

— Все в свое время. А почему ты поместил рядом со львом быка?

— Бык — будущий царь, сын Иосифа. Звезда предсказала его приход.

— Как по-еврейски «бык»?

— Алеф.

Оба радостно рассмеялись, и гадитянин сказал:

— Я наточу мою стрелу о твой кирпич. Известны тебе размеры Храма?

— Известны.

— Скажи мне сначала, поставил ли Соломон перед ним две колонны — зеленую и золотую?

— Да, две колонны, только нам неизвестно, какого они были цвета.

— Как назвали колонны?

— Иахин и Воаз, но их настоящие имена давно забыты. Известно лишь, что Воаз соотносился с Иахин, как гора Гаризим с горой Гевал, своим двойником по другую сторону долины Сихем, как благословение с проклятием.

— Объясни.

— Сказано: «Когда введет тебя Господь, Бог твой, в ту землю, в которую ты идешь, чтоб овладеть ею, тогда произнеси благословение на горе Гаризим, а проклятие на горе Гевал…»

— Я могу восстановить их прежние имена, и имя долины тоже. Какой была высота колонн?

— Назови мне сначала имя Воаз, потому что у меня тоже есть стрела, которую следует наточить.

— Она зовется Аболлоний.

— Почему так?

— В алфавите согласные располагаются именно в таком порядке: Б, Л, Н. Между ними мы ставим гласные.

— Разве третья буква не должна быть на самом деле пятой?

— Так в канопском алфавите тельца и лотоса. В ахерузском же алфавите деревьев так, как я тебе сказал.

— Высота колонн была тридцать пять локтей, — сказал Иисус.

— Почему тридцать пять?

— Семь пятилетий. Половина человеческой жизни.

— Колонна Воаз означает восхождение, колонна Иахин — нисхождение, — сказал гадитянин.

— Зеленая колонна — взросление, сухая колонна — увядание.

— Хорошо сказано. Однако я слышал, самые удачливые из вас живут до ста десяти лет.

— Ты прав. Патриарх Иосиф, который первым привел мой народ в Египет, дожил до этого возраста, пройдя весь круг своей жизни.

— Ты действительно тот иудей, которого я ищу. У твоего Бога есть священный ковчег?

— Он спрятан в пещере, и с тех пор сменились восемнадцать поколений. Спрятал его пророк Иеремия, и где — неизвестно.

— Какой он размером?

— Полтора локтя на полтора локтя и на два с половиной.

— Иначе говоря, одна восьмая от сорока пяти квадратных локтей, то есть может поместиться в сундук размером пять локтей на три и на три.

— Правильно, это точный размер гробов, которые я делал у ессеев. Откуда ты знаешь?

— Тайна заключена в календаре, — сказал гадитянин. — Большой ковчег был пить локтей на три, потому что в Священном Году пятнадцать времен года. Высота же — три локтя, потому что в каждом времени года три недели, состоящие из восьми дней. В Большом ковчеге сорок пять квадратных локтей. Маленький ковчег сделан всего в одну восьмую, потому что восемь — число, указывающее на возрастание года от младенчества к зрелости.

— Ты пашешь там же, где я. Сорок пять — это также число колонн во дворце Соломона в Ливане, которые были поставлены в три ряда, по пятнадцать в каждом. Каждая символизировала неделю, состоящую из восьми дней. Таким образом, когда в году насчитывалось триста шестьдесят дней, пять дней оставались лишними, и они были как бы отдельно — святые дни. А как дальше в алфавите деревьев?

— SS. Н. D. Т. С — и опять СС. М. G. NG. R.

— Почему удвоились S и С?

— Чтобы несчастливое число тринадцать превратилось в пятнадцать.

— Значит, согласные — это месяцы, и в каждом из них четыре недели?

— Как ты это объяснишь?

— Очень просто. Поэту Иезекиилю дано было узнать в видении, какие деревья растут на обоих берегах Реки Исцеления, что в Небесном Царстве течет на восток из Божьего Дома. Они осыпаны вечнозрелыми плодами, и на них никогда не вянут целительные листья, а их достоинства записаны в порядке месяцев. Тринадцать колен Израилевых заселят землю, орошенную рекой, и к каждому колену будет сделан отвод с востока на запад, от Южной горы к Северной горе. Каждому колену соответствует один месяц, а месяцу — одно дерево. А как с гласными в алфавите?

— А, О, U, Е, I.

— Ты хочешь скрыть от меня две буквы, — с упреком произнес Иисус, — двойное Iod, и двойную Аleph, о которой мы говорили.

— Я так понимаю, что нам ничего не удастся скрыть друг от друга. Даже главную тайну. У тебя, как у Тифона, рыжая борода, ты левша, нос у тебя изогнут, как клюв орла, лицо бледное, глаза зеленые, как морская вода, и сверкают, а вены у тебя на лбу, словно синий ипсилон. А как насчет седьмого знака царственности?

Иисус ответил:

— Под одеждой. Правое плечо у меня белое, как слоновая кость.

— У нас говорят:

Трое всему цари: Рощи, поэты, цари.

Я — поэт, ты — царь, а «рощи» — семь священных деревьев, которые называются приютом белой лани мудрости.

— Один из наших еврейских поэтов сказал: «Мудрость построила себе дом из семи колонн».

— Хорошо сказано. А какое дерево из семи более всего любят люди?

— Дикую яблоню бессмертия.

— Согласен с тобой. Буква, обозначающая яблоню, — двойная С, а С — это ореховое дерево мудрости.

Римляне пишут ее как Q, а греки — как Коппу. Двойная S — это Z. S — безжалостная ива, а Z — жестокий белый дурман, то есть деревья злосчастья.

— У нас ореховое дерево тоже дерево мудрости. Наш священный подсвечник, символ Божественной Мудрости, сделан из миндаля в виде жезла первосвященника Аарона с семью почками, каждая из которых — свет и одна из семи небесных сил. Ствол подсвечника — это сам прут.

— Четвертая срединная почка, значит, символизирует планету Наву, то есть мудрость?

— В четвертый день наш Бог сказал: «Да будут светила на тверди небесной».

— И у нас так же. Это семь букв по алфавиту деревьев — В. S. Т. С. D. СС. F.

— Надо же! Эти буквы ессеи произносят, когда начинают молиться на рассвете.

— Гадитянский ты не поймешь, но уж латынь тебе наверняка известна:

Ветgпissiто Solo Тibi Соrdis Devotionem Quotidianan Facio. (Всеблагой, Тебе одному каждый день приношу я в жертву свое сердце.)

— Да, та самая молитва.

Они еще долго разговаривали, задавая вопросы и отвечая на вопросы, и были весьма довольны друг другом. Тем, кто плохо знает предмет, их разговор покажется странным, но я пишу для тех, кто хорошо знает. Они поймут, почему Иисус из упоминания гадитяни-ном числа 110 вывел, что алфавит содержит древний математический секрет. Отношение диаметра круга к его окружности равно семижды пяти к двадцати двум. Они поймут также, почему умолчание гадитянина о двух двойных буквах — А и I — привлекли к ним внимание Иисуса, который сразу уразумел, что семь гласных, прочитанных солнцемудрым, составляют священное имя. II. I. Е. U. О. А. АА. Если их написать по-латыни, будет YIEVOAA (ИЕГОВА).

Это было как чудесное озарение. Иисус понял, что имя из семи букв — главная тайна гадитянина — Бог ковчега, которому поклоняются многие народы, чужие друг другу по крови. Евреи, считающиеся богоизбранными, духовные учителя всех сынов Адама, называют его Иегова, намеренно искажая его имя, однако священные бараньи рога трубят истинное имя на больших праздниках. Говорят, стоило его произнести, и упали стены Иерихона, осажденные Иисусом. Древние фригийцы знали имя и узелками завязали буквы на бычьем ярме в городе Гордий, однако открывают его только поэтам. Иисус никогда не узнал бы его от своих собратьев, потому что ни один израильтянин, кроме первосвященника и его доверенного наследника, не ведает о нем. К тому же его нельзя ни написать, ни произнести губами смертного, разве лишь раз в году первосвященником, когда он входит в Святая Святых и шепчет его почти неслышно. Ему оно тоже передается не устно, а с помощью семи священных предметов, поставленных в определенном порядке, так, чтобы их первые буквы составляли Его имя, которое уже доказало свою силу и власть. С его помощью, как говорят евреи, Моисей навел мор на Египет, а Илия и Елисей подняли людей из мертвых. Иисус сказал гадитянину:

— Без первой и седьмой буквы Имени бык (мужчина) не может убежать из вселенского колеса, которое поворачивает Женщина: у него нет ни начала, ни конца. Однако двойная 1°6, и двойная А1ерН дарят ему бессмертие, ибо Давид говорит в Псалме: «Да славят великое и страшное имя Твое: свято оно!» Если пять дней Женщины растянуть до недели, тогда в первый день он празднует свое истинное рождение, а в седьмой — совершенный конец: он соединен с Богом, чье имя связано с его собственным на священном колесе. Несомненно, в этом надежда ессеев, которые празднуют первый и последний дни недели и запрещают хулить быка, которого они называют Моисеем.

— Но кто соединит быка с Богом?

— Страдающий раб Господа, обещанный Мессия, символ которого Алеф. Он победит смерть.

— Как же можно победить смерть?

— Отринув ложное начало и ложный конец.

— Кто первый принес ложь на землю?

— Соперник Бога, которого греки называют Космо-кратор, властелин призрачной материальной вселенной. Он соблазнил Женщину и через нее отстранил Мужчину от сотворившего его Бога. Защищаясь от его злодейства, ессеи носят пояса из телячьей кожи.

Обогащенный новыми знаниями, Иисус смог понять тайну драгоценных камней на нагруднике первосвященника, да и тех, что носил прежде на нагруднике царь Тира, добиваясь святости. Драгоценные камни были укреплены на золотой пластине, позади крепилось крутящееся колесо, а на колесе кусок фосфора, который светился в темной комнате, где происходило священнодействие, зажигая своим светом драгоценные камни, когда на них падал его свет. Все камни были разных цветов, и, когда колесо поворачивалось, высвечивались слова, правда, без гласных, потому что каждый камень символизировал какую-нибудь согласную букву ахерузского алфавита деревьев. На каждом камне, кроме того, было начертано имя одного из колен Из-раилевых и дважды имя Иосифа. Первый — красный едомитянский сардис — Рувим, потом слева направо — все остальные один за другим, и последний камень — желтый янтарь, то есть Вениамин. Рувим, имя первенца Израиля, означает «Зри сына», а Вениамин, имя последнего из сынов Израиля, — «Сын правой руки».

Иисус и гадитянин договорились поселиться вместе и вместе работать, так как гадитянин был кузнецом и мог делать замки и петли для красивых шкафов, которые научился мастерить Иисус. Гадитянин стал просить Иисуса отправиться с ним в Гордий, что в Галатии, где был разрублен узел, в азиатский Эфес, в Гадес и страну финикиян в Испании, на Ахерузский мыс в Вифинии, в Олбию в Скифии, в Гиерапитну на Крите и в Ласею в Аркадии — в те места, что когда-то были источниками знания, но Иисус сказал:

— Жернов (то есть смысл слова) и все зерно уже на месте: ты и я встретились в одинаковом поиске знания. Жди терпеливо, и все, что нам суждено узнать, мы узнаем.

Он оказался прав. Каждый год они встречали интересных людей, которые приходили в Он-Гелиополь паломниками, ибо это был самый старый город в Египте, и они проходили сюда в жажде познания: и перс, и лигур, и галат, и финикиянин, и грек, и армянин, и испанец, и скиф, и житель Каспия. Таким образом они расширяли свои знания о мире, однако неизменно встречали одно и то же страстное желание обрести бессмертие и слышали одну и ту же жалобу: «Народы рассеяны и разъединены. Когда же будет произнесено слово спасения, которое свяжет нас воедино? Мы приходим паломниками в поиске света и завершенности, а находим тьму и пустоту».

Иисус успокаивал их:

— Бессмертие — награда за мудрость, а мудрость — награда за поиск и страдание. Искать и страдать — значит любить Бога, который есть один, Бог Израиля. Повернитесь к нему лицом, и будет произнесено слово спасения.

— А как же Женщина? — спросил его сидонянин.

— Ни один мужчина не может одновременно любить Бога, как Он этого требует, и Женщину, как она этого требует. Он должен выбирать между Вечным Отцом и рыбохвостой Царицей Неба.

Позднее он еще яснее выразил свою мысль в разговоре с повитухой Силом, которая спросила его:

— Господин, до каких пор смерть будет властвовать над нами?

— До тех пор, пока женщины будут рожать детей.

— Значит, я хорошо сделала, что не родила ни одного, — сказала она в ответ.

— Не ты это решала, поэтому ты не отведала одной горькой травы, зато отведала другой. Я так тебе скажу: до тех пор, пока мужчина и женщина не станут одно, мужчиной и женщиной вместе, а не по отдельности мужчиной и женщиной, враг Божий всегда будет ждать поблизости.

— А ты что же? Ты не настоящий мужчина?

— Я пришел разрушить дело Женщины!

— Ты разрушишь то, что сделала твоя мать?

— Своей матерью я признаю только Святой Дух Божий, который летал над поверхностью вод перед Творением. Женщина — это вожделение, первая Ева, которая отдаляет час совершенства.

— Ты недоступен ее красоте? Значит, ты жестокосерднее нашего отца Адама?

— Надеюсь, мне будет позволено снять проклятие, о котором проповедник, сын Сираха, сказал:

Много трудов предназначено каждому человеку, и тяжело иго на сынах Адама, со дня исхода из чрева матери до дня возвращения к матери всех… от носящего порфиру и венец и до одетого в рубище, — у всякого досада и ревность, и смущение, и беспокойство, и страх смерти, и негодование, и распря, и во время успокоения на ложе ночной сон расстраивает ум его.

Ибо первая Ева, или Акко, или Лилит, или Пряха, которую Соломон называет Лошаком Несмышленным, а проповедник — матерью всех, имеет двух дочерей: Чрево и Могилу. «Давай, давай!» — кричит она. Когда же наступит час совершенства, она будет отвергнута.

Однажды утром, в последний год из пяти, которые гадитянин и Иисус провели вместе, они случайно набрели на раненого человека, лежавшего голым на одной из тропинок возле их дома. Они перенесли его в дом, хотя казалось, он вот-вот умрет, обмыли его, перевязали раны, накормили и одели. Немного придя в себя, он спросил их:

— Благодетели мои, чем я могу отплатить вам за то, что вы для меня сделали?

— Ты отплатил нам тем, что не умер.

— Однако ты, господин, иудей, и по твоему Закону я нечистый поедатель крыс и ящериц!

— Всякая жизнь драгоценна!

— Господин, я в большом долгу у тебя.

— Вот тебе моя рука. Иди с миром.

— Мне стыдно, что я похож на человека, который может уйти, ничем не отплатив спасшим его людям.

— Тогда дай нам, что хочешь, чтобы не отягощать себе сердце, однако, мне кажется, друг, у тебя ничего нет.

— У меня есть слово.

— Мы с радостью примем от тебя слово, если это доброе слово.

— В этом слове власть над злобными змеями, ибо я псилл из Большого Сирта.

— Имя демона Ливии? Не надо. Нам нельзя его произносить.

— Нет, господин. Это слово змей. Они им пользуются, чтоб узнавать друг друга и сообщать об опасности. Оно значит «любовь», и, зная его, ты можешь никогда больше не бояться змей.

— Слово «любовь», произнесенное с любовью, прекрасно на любом языке.

— Кто, кроме псилла и индуса, — воскликнул гадитянин, — может с любовью говорить со злобным демоном? Его ведь не обманешь.

— Давайте попробуем, — предложил псилл.

Они вышли из дома, и, найдя пустынное место, псилл припал к земле и как-то странно запел, словно закаркал. Тотчас черные змеи и всякие другие змеи выползли из-под земли. Он встал, собрал их всех одну за другой и, не переставая напевать, сказал Иисусу, который бесстрашно стоял рядом с ним:

— Посмотри, разве вот эта не красива? А эта? И эта? Острые белые зубы, блестящие глаза, разрисованная кожа! А какие они изящные! Господин, теперь я скажу слово любви, а ты повтори его за мной.

Он ласково сказал слово, и змеи мирно свернулись в его подоле. Иисус повторил слово, протянул руку к змее и прижал ее к себе.

— Повесь ее себе на шею, господин! Иисус сделал это.

А псилл принялся учить змея:

— Брат мой, иди и скажи всем, что отныне у вас есть еще один друг — иудей!

Змей уполз в пустыню, и с тех пор Иисус уже никогда не боялся змей, а слово псилла он сказал своим ученикам незадолго до того, как был распят на кресте.

Гадитянин не последовал примеру Иисуса.

— Мне не нужно твое слово, — сказал он псиллу. — В моей стране со времен Гада нет ни одной змеи.

При расставании Иисус и гадитянин, успевшие полюбить друг друга, обменялись подарками. Гадитянин отправился в Африку, а Иисус вернулся в Назарет к своему ремеслу и размышлениям обо всем, что узнал за прошедшие годы. Расходясь в разные стороны, они условились, что, если кому-нибудь из них придется покинуть родину, он будет искать убежища на родине друга.


Глава семнадцатая ЧЕТЫРЕ ЗВЕРЯ ХОРИВ

В Назарете Иисус, найдя свою мать в добром здравии, ненадолго поселился в ее доме. Она не задавала ему вопросов, и он почти ничего не рассказал ей о том, что было с ним в Египте. От нее же он узнал, что его брат Иосий процветает в Вифлееме, а Иаков постепенно становился все более и более набожным и в конце концов, дав обеты, поселился в Нижнем Заиорданье с людьми, называющими себя евионитами, или «бедными людьми». Секта евионитов отделилась от ессеев, от которых евиониты отличались главным образом нежеланием изучать астрологию, отказом стричь волосы, нить вино и вести отшельнический образ жизни. Они считали своей задачей призывать людей к покаянию и молитве, отрицательно относились к кровавым жертвоприношениям, а Пасху праздновали, как это делали их предки, то есть как праздник уборки ячменя, признавая ложным то место в Книге Исхода, которое требует от благочестивых евреев каждый год приходить в Иерусалим, чтобы съесть пасхального барашка. Они многое отвергали в Моисеевых книгах, принимая, например, всего лишь несколько стихов из Книги Второзакония, которая была впервые написана во время правления доброго царя Иосии и придала как бы древность и святость Храмовым обрядам. Жили они на милостыню, но никогда ее не просили. Заиорданцы считали для себя честью содержать этих святых людей, чьи колени были такими же грубыми, как ступни, ибо они много времени проводили в молитвах.

Иисус стал работать вместе с плотником из Капернаума Иудой, который походил на него и фигурой и цветом волос. А так как их все время видели вместе за двуручной пилой, то Иуду прозвали Близнец, по-арамейски Фома. Чуть ли не каждый третий житель Назарета звался Иудой, поэтому все они получали прозвища. Иисус постоянно ходил в синагогу и, когда наступала его очередь, подавал священные свитки старцам, которые их читали, а потом убирал в священный сундук. Иногда он сам читал молитвы, однако избегал толковать Закон и показывать свое умение творить чудеса, которому научился в Египте. Он терпеливо дожидался знака. Дожидался целых семь лет, живя уже в доме Фомы и раздавая беднякам большую часть заработанного, ибо близко к сердцу принял завет из Книги Товита: «… милостыня избавляет от смерти…»

В конце концов знак ему был дан. Это случилось, когда к нему пришли его братья Иуда и Симон, опять поселившиеся в Кане. Едва ли не первыми словами, с которыми Иуда обратился к Иисусу, были:

— Брат Иисус, пойдем с нами в Бет ха-Арава очиститься от грехов.

От неожиданности Иисус растерялся:

— Благодарю тебя, брат, что ты заботишься обо мне. Но от каких грехов мне надо очиститься? Что тебе не нравится во мне?

— Какой человек свободен от грехов? Разве ты не совершаешь грех гордыни, вопрошая: «От каких грехов мне надо очиститься?»

— Если я не прав, пусть Бог простит меня! Ты пригласил и нашего брата Иосию?

— Нет. Он обиделся на нас из-за порванной сбруи.

— Неужели из-за сбруи стоит рвать отношения с братьями? Скажите же, кто снимет с меня мои грехи? Такое ведь дано только немногим избранным?

— Брат, разве ты не слышал о чудесах, творимых нашим двоюродным братом Иоанном из Аин-Риммо-на? Он уж точно избранный! У него словно не рот, а горн, он призывает покаяться все четыре части света и посылает в стремительный Иордан грешников, которые приходят к нему. Когда они выходят на берег, то чувствуют себя словно родившимися заново.

— Расскажите же мне о купальщике, возможно, я тоже пойду с ними.

— Семь лет он провел в Каллирое с благочестивыми ессеями, а потом ему разрешили путешествовать. Сначала он крестил всех в Аин-Риммоне, а потом пришел в Бет ха-Арава. Он длинный и тощий, ест рожки и дикий мед, пьет воду и ходит в белом одеянии из шерсти верблюда с кожаным поясом.

— Из шерсти верблюда? Ессеи говорят: кто носит одежду из верблюжьей шерсти, тот или дурак, или грешник, или сам Илия.

— Как так?

— Самый первый запрет в Законе касается как раз верблюда. Верблюд так же нечист, как заяц или свинья. Хотя наш праотец Авраам принял в подарок от фараона верблюдов, нигде не записано, чтобы он притрагивался к ним или ел их мясо. Известно, что Лаван, тесть Иакова, держал верблюда или, по крайней мере, у него было верблюжье седло, однако Лаван не от семени Авраама. У царя Давида тоже были верблюды, но ухаживал за ними измаильтянин, а не израильтянин, да и вьючных животных он использовал только для торговли с Дамаском и Вавилоном. Земля Уц, где жил Иов, находится вне границ Израиля, и, несомненно, уцитяне держали верблюдов. Однако верблюда держать опасно, потому что его шерсть может попасть в еду и осквернить человека, а как же он избегает осквернения, если носит одежду из верблюжьей шерсти?

— Шерсть — еще не мясо!

— Значит, если щетина свиньи попадет в похлебку, вам не станет плохо и вы не выльете ее на помойку? Иоанн не дурак и не грешник, как же он смеет носить верблюжью шерсть? Надеется, что ангелы отведут ее от его рта? Ведь он должен быть человеком среди людей.

— Мы можем тебе только сказать, что, когда в Иерусалиме его допрашивал Высший суд, он отрицал, что он Илия, хотя называл себя пророком, предсказанным Исайей, предвестником, который, призывая к покаянию, расчищает дорогу Царю.

— К тому самому покаянию, к которому призывали все пророки?

— Он говорит, что для нас, евреев, недостаточно хвастать перед всеми: «Мы дети Авраама», — потому что, захоти Господь, и Он все камни в пустыне может обратить в сынов Авраамовых. Еще он говорит, что близится Судный день, что топор уже лежит возле каждого неплодоносного дерева, что тропа Феникса пересеклась с тропой Голубки (вот это совсем непонятно), и он расчищает дорогу для великого, который идет следом за ним.

Наконец-то! Знак! Феникс и Голубка! Но Иисус недрогнувшим голосом спросил:

— Он более велик, чем этот великий? Уж не Мессия ли он, не сын Давида?

— Мы думаем, что он говорит о Сыне Человеческом, предсказанном пророком Даниилом, который должен явиться в Иерусалим на грозовой туче. Он говорит: «В руках у него метла, и всю солому он сметет в неутолимый огонь, но зерно сохранит».

— Мне нравится то, что вы рассказываете об Иоанне, и я пойду с вами. Посмотрим, кто он, мой двоюродный брат, — пророк, сумасшедший или самозванец, подобно Афронту? Но сначала сделайте доброе дело — помиритесь с Иосией.

— Не нам заговаривать с ним первыми, ведь это он виноват перед нами.

— А он говорит, что виноваты вы.

— Он лжет.

— Я пойду с вами как примиритель и возложу вину на врага Господа.

Они все втроем отправились к Иосии в Вифлеем и там решили, что виноват во всем враг Господень. Потом они поцеловались и вновь воссоединились в своем братстве. Иисусу же пришлось чинить упряжь, потому что его братья были люди гордые.

Иосия согласился совершить омовение, и на другой день четверо братьев отправились в Бет ха-Арава, что находится в самом узком месте Нижнего Иордана, почти там, где он впадает в Мертвое море. Обычно здесь мрачно и безлюдно. Над Иорданом нависают грозные утесы. А братья увидали толпу заждавшихся омовения женщин, мужчин и даже детей. Иоанн был похож на стригаля за работой. Он стоял, широко расставив ноги, и окунал в воду всех, кто подходил к нему. Сопротивлявшихся он держал под водой подольше, пока те не начинали пускать пузыри, а сам в это время истово молился. Когда же, кашляя и отплевываясь, люди вновь выбирались на берег, они принимались громко смеяться и плясать, прославляя Господа за новую святость, которая им открылась.

Иисус с братьями со стороны наблюдал за происходящим, когда вдруг Иоанн закричал:

— Я крещу водой, а за мной идет тот, кто будет крестить огнем, и он выжжет огнем все грехи, которые я не смою водой. Выжжет их все, говорю я вам, пока не останется один белый пепел!

Не дожидаясь своей очереди и расталкивая всех на' своем пути, Иосия, Иуда и Симон бросились к реке. Иоанн окунул их в воду, и когда они, радостные, выбрались на берег, то тоже принялись плясать и вопить вместе с остальными, хотя их считали людьми в высшей степени уравновешенными.

— Иди в воду, лентяй, омойся! — крикнули они Иисусу, который сидел поодаль на пеньке. — Какое блаженство, когда тяжесть сваливается с плеч! Иди же, брат, освободись от черной коросты грехов! Чего ты волынишь?

— Жду своей очереди.

— Ладно, ладно! Делай, как знаешь. А мы люди занятые, и нам некогда тут рассиживаться. Без грехов мы полетим домой, как на крыльях.

Они двинулись в обратный путь.

Иисус подождал, пока все окунулись в реку и разошлись по домам. Тогда он встал и сделал несколько шагов к реке. Иоанн бегом бросился к нему, обнял его и закричал:

— Наконец-то! Наконец-то!

— Братья уговорили меня принять твое омовение, брат, — сказал Иисус.

— Подожди. Сначала я объявлю тебя Царем, а потом уж омою тебя.

— Кто вложил слово «Царь» в твои уста?

— Блюститель Горы и твой бывший учитель Симон.

— Горы Хорив, что есть центр земли?

Они перешли вброд Иордан и зашагали вдоль восточного берега Мертвого моря мимо Каллирои и крепости Махерон, считавшейся второй после Иерусалима, потом, перейдя реку Арнон, ступили на землю Мо-авитскую, после чего, повернув на юго-запад и оставив позади руины древних городов Содома и Гоморры, приблизились к подножию горной гряды Сеир. Усталые, они помедлили у подножия Акравим, где начиналась извилистая тропинка, соединявшая Петру с Хевроном, а над ними возвышалась великолепная Мада-ра, которая под именами горы Хорив, горы Сияющего Солнца и горы Хор упоминается в Книге Исхода как священный престол Иеговы. Саддукеи отрицают, что Мадара — это Хорив. Говорят, будто она должна находиться на земле едомитян, а не израильтян, ссылаясь на то, что Моисей выводил народ из Египта через Красное море, а не Тростниковое море — лагуну к востоку от Пелусия. Они прилагают имя «Хорив» к горе Синай, которая вздымается над мысом Посейдон в Красном море. Однако ессеи сохранили свое знание. Кадес-Варини, главное поселение иудеев во время их последних странствований в пустыне, лежит на расстоянии одного дня пути к западу от Хорив, и там Иегова впервые явился Моисею.

Когда перевал остался позади, Иоанн сказал:

— Отдохни тут под ракитой и хорошо выспись, потому что тебе понадобится много сил в ближайшее время.

Иисус заснул, а когда утром открыл глаза, то увидел рядом кувшин с водой и несколько горячих хлебов.

— Ешь, пей и спи, господин, — услыхал он голос Иоанна, — потом будет не до еды.

Иисус поел хлеба, выпил воды и опять заснул. Вечером, когда он проснулся, рядом опять лежали горячие хлебы и стоял кувшин с водой.

— Ешь, пей и еще немного поспи, — сказал Иоанн, — иначе тебе не выдержать.

Иисус опять ел, пил и спал.

Пока он спал, освещенный луной Иоанн вскарабкался на гору Хорив к башне, которую ессеи построили для Блюстителя.

Постаревший Симон, сын Боефа, дрожащим голосом поздоровался с Иоанном и спросил:

— Ты пришел с доброй вестью?

— Да.

— Он здесь?

— Спит под деревом Илии. Завтра будет испытание.

— Много лет я ждал этого дня.

Утром Иоанн привел Иисуса к Симону. Они поцеловались, и Симон спросил его:

— Господин, ты учен в цифрах?

— Учен.

Тогда Симон сказал своему ученику Иуде из Кери-офа:

— Отведи моего господина на место!

Иуда отвел Иисуса на ровную площадку немного пониже вершины, где рос терновый куст, и оставил его.

Наступил полдень. Иисус указательным пальцем очертил круг и трижды повернулся вокруг себя по часовой стрелке. Потом он разделил круг на четыре части, так что получился равносторонний крест, сел в его южной части и стал смотреть на Красное море и Аравийскую пустыню.

Десять дней и десять ночей он терпеливо ждал под терновым кустом, не позволяя себе заснуть, замедляя биение сердца и не вкушая ни еды, ни питья. Утром десятого дня, когда солнце встало со стороны Елама, послышался грозный рык и показалось, будто из глаза солнца выпрыгнул в круг огромный рыжий лев с окровавленными когтями, собираясь пожрать его. Иисус сказал льву:

— Приди с миром, Божье творенье! Тут хватит места для нас обоих.

Он вспомнил рассказ о том, как Иегова послал ангела, чтобы он не дал львам разорвать пророка Даниила. Лев яростно рычал, угрожающе поднимался на задние лапы, бил хвостом, но ничего не мог сделать Иисусу, ибо не в силах был одолеть границ восточной четверти круга.

Прошло еще десять дней и десять ночей. На двадцатый день в полдень дикий козел впрыгнул позади Иисуса. И если лев был Яростью, то козел — Похотью.

— Приди с миром, Божье творенье! — сказал, повернувшись к нему, Иисус. — Тут хватит места для нас троих.

Огромный козел блудливо плясал, закатывая глаза, вскидывая рог и распространяя вокруг себя острый запах серой амбры. Иисус вспомнил стихи из Книги пророка Даниила: «Тогда козел чрезвычайно возвеличился: но когда он усилился, то сломился большой рог». Козел не мог причинить вред Иисусу, потому что был заключен в северной части круга. Лев и козел провели с Иисусом еще десять дней.

На вечерней заре в последний день поста Иисуса в западную часть круга вошел еще более страшный зверь — серафим, огненный змей с крыльями, скрипевший и скрежетавший бронзовой чешуей. И если лев был Яростью, козел — Похотью, то серафим был Страх. Иисус сказал:

— Приди с миром, Божье творенье! Тут хватит места для нас четверых.

Иисус сказал слово любви, которое узнал от псил-ла, но серафим шипел и бросался к нему с вечера до полуночи, и это было самым тяжелым испытанием для Иисуса. Однако он вспомнил, как царь Езекия разрубил серафима на куски, после чего испуганные жители Иерусалима кричали: «Да это всего лишь обыкновенная железка». Серафим не мог причинить Иисусу вреда, потому что был заперт в западной части круга.

На рассвете три существа соединились в одно с головой льва, туловищем и копытами козла и хвостом серафима. Иисус узнал химеру карийцев, символ трех времен года; потому что, подобно этрускам, карийцы не брали в расчет мертвое время зимы. Лев — весеннее прибывание солнца. «Я — дитя белого быка зимы». Обернувшись, он увидел по левую руку от себя белого быка. Но едва он захотел познать его силу, бык исчез. И Иисус сказал:

— Этот зверь был рядом со мной в южной части круга. Неужели он мой тайный порок? Защити, Господь!

В полдень исполнился ровно месяц, как Иисус вошел в круг, и теперь он мог выйти из него. Притихшие лев, козел и серафим следовали за ним по пятам. Так он получил власть над тремя силами: Яростью, Похотью и Страхом. Однако мучительные мысли о белом быке не оставляли его.

Симон, который испытывал Иисуса, ласково приветствовал его. Он сказал:

— Господин, ты хорошо выдержал испытание. Три зверя следуют за тобой по пятам. А теперь тебе надо поесть. Вот свежий хлеб и вода из источника.

— Не обманывай меня! Ты знаешь, что впереди еще десять дней и десять ночей. Сорок дней потребовал Господь от Моисея и Илии на этой самой горе, и они не ели хлеб и не пили воду сорок дней.

— Моисей был пророком, и Илия был пророком. А ты разве не больше, чем пророк? Зачем ты обременяешь себя такими пустяками, как подсчет дней?

Аромат свежего хлеба и вид воды кружил Иисусу голову, однако он разломил хлеб и отдал его птицам, а воду вылил себе на руки, чтобы к ним не пристало ни крошки.

— Господин, — сказал Симон, — ты поступил честно. Однако почему ты не превратил камни в хлебы и песок в воду? Пусть бы ты ел не хлеб, а камни, и пил не воду, а песок, все же муки твои не были бы такими тяжкими.

— Сказано, что человек жив не хлебом единым, но и словом Господним. Тридцать дней моя душа насыщалась хлебом Вифлеема и утоляла жажду водой Вифлеема.

Едва он произнес эти слова, как Симону показалось, что дикий кабан отскочил от того места, где лежал хлеб, и послушно присоединился к остальным зверям. Этот кабан был — Жадность.

Симон сказал:

— Господин, ты поступил честно. И будешь вознагражден.

Он повел его в башню и попросил посмотреть на восток, на запад, на север и на юг.

— Красивый вид, как ты думаешь? — спросил он. — На западе — Средиземное море и Египет, на востоке — Моав и Елам, на юге — Аравия, на севере — ах, на севере священная земля Израиля простирается до Ер-мона, который приветливо сверкает снежной вершиной. Однако то, что ты видишь, ничто по сравнению с тем, что вскоре будет принадлежать тебе. За Аравией расположены Эфиопия, Офир и земля Ладана, за Египтом — Ливия и Мавритания, за Еламом — Индия, за Израилем — Сирия, Азия и Черное море, за Средиземным морем — Греция, Италия, Галлия, Испания и земля гиперборейцев. Копьем ты изгонишь римлян из всех завоеванных ими земель, разобьешь царей Юга и Востока, установишь империю Бога над всеми ста пятьюдесятью тремя народами, станешь Царем Царей, самым великим из когда-либо правивших. Александр в сравнении с тобой покажется всего-навсего предводителем воровской шайки!

— Сказано, что великий Цезарь убил миллион человек, Помпеи Великий — два- миллиона, Александр Великий — три миллиона. Должен твой раб убить десять миллионов или даже больше, чтобы удостоиться титула Величайшего? Не может этого быть. Разве твой раб воин? Разве его дело проливать кровь и править мечом? Разве не сказано: «Не убий»?

— Твой прадед Давид никогда не брал в руки оружие, и все же дух от Бога сошел к нему. На глазах двух воинств он победил Голиафа, лучшего воина филистимлян, который ростом был шести локтей и пяди, и освободил свой народ от рабства. Ты увиливаешь от битвы? Разве ты не знаешь пророчества о том, что сын Давида сильной рукой спасет свой народ, победит в кровавой битве и восстановит мир на земле Израиля на тысячу лет?

— Пусть другие выбирают тропу завоеваний и дерзким мечом разрубают узел тайны, как это сделал Александр Великий в Гордие. Лучше я вновь скреплю этот узел золотой иглой и повешу его над моим троном. Разве ты не слышал, что мудрый Гиллель сказал черепу в озере: «Тебя утопили, коли ты утонул, но рано или поздно утонет и тот, кто тебя утопил». Так и я говорю: «Меч ничего не решает, только запутывает еще больше, и тот, кто идет с мечом, от меча и погибнет». Моя битва на другом поле.

— Господин, честно сказано. Выбирай поле себе по вкусу, лишь возьми власть над своим народом и освободи его. Ты будешь править Римской империей именем Владыки сей Горы, чей символ — золотой телец — сверкает там, где иудеи вышли из Египта. Смотри туда. Вон он — телец, сын Коровы Лии (она же Ливна, или Белая), Великой матери, которую греки называют Ио, а египтяне — Исидой, или Хатхор. Возлюби его, и весь мир, по которому бродит, гонимая слепнем, его несчастная мать, — твой!

— Ты хочешь, чтобы я возлюбил золотого тельца?

— А кого же еще славил Соломон, мудрейший из людей?

— Уходи от меня, враг Божий! Разве не написано: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи»?

При этих словах Симону показалось, что слон с золотой башней на спине вышел из-за скалы и покорно встал позади Иисуса рядом с другими зверями. Слон был Гордыней.

— Хорошо сказано! — воскликнул Симон. — Я боялся, что ты сделаешь тот же выбор, что и твой дед Ирод в Доре. Его мать была наследницей наватеянки Лат, а в жены он взял Дориду, наследницу едомитян-ки Доры. Ему предложили царство больше Соломонова со всеми почестями, полагающимися царю, если только он преклонит колена перед Ваалом, и он проглотил наживку. Ирод доказал, что недостоин того царства, что выбрано тобою, большего царства и больших бедствий. Он выбрал меньшее бедствие — долгую, счастливую жизнь и беду перед самым концом, а ты погибнешь, не одолев серединного рубежа.

— Для меня не новость, что Ирод поклонялся золотому онагру. Лучше расскажи мне о его старшем сыне, настоящем царе, ибо он вел свой род от Халева и наследницы Мелхолы.

— Он правил в Иудее, но только как сын своего отца. Он не захотел восстать против отца, и его конец был бесславным.

— Нет, нет, славным. Во сне я видел, как он сидит под сверкающей серебром яблоней в яблоневом саду Западного Рая.

Минула сороковая ночь. В полдень Иисус закончил поститься. Он съел немного овсянки и понюхал яблоко, которое принес ему Иоанн.

Симон запел хвалебную песню, которую до сих пор поют хрестиане, хотя ее содержание доступно лишь немногим посвященным:

— Господь, позволь рабу Твоему отойти в мире, как Ты обещал. Ибо его глаза видели Твое спасение, которое должно свершиться на глазах всех народов: он будет светоч, который просветит язычников и прославит народ Твой израильский.

Симон умер на той же самой горе, на которой умер Аарон, первый первосвященник, ибо он завершил дело своей жизни.


Глава восемнадцатая ТЕРПЕНТИННАЯ ЯРМАРКА

Симона похоронили на горе, в расселине скалы, и Иоанн возвратился в Бет ха-Араву. С помощью Иуды из Кериофа Иисус медленно восстанавливал свои силы. Через десять дней он покинул Хорив и извилистой тропинкой отправился в обход горы Акравим, что в пятидесяти милях севернее Хорив.

Иуда из Кериофа (деревня вблизи Хеврона) стал его учеником. Этот благоразумный, душевный и образованный человек торговал со своим дядей соленой рыбой и стал евионитом, разочаровавшись в людях после того, как его несправедливо обвинили в кровосмесительной связи с молодой женой дяди, повесившейся из-за этого. Он был весьма полезен Иисусу, потому что за десять лет торговли немало узнал о взаимоотношениях римлян с их греческими и сирийскими подданными, о городских начальниках, синагогальных служителях, чиновниках всех сортов, чтобы вести себя с ними, не заискивая, но и не дерзя. Семь лет, что он провел с евионитами, научили его также понимать бедняков и отверженных.

На узкой тропинке им повстречался высланный вперед дозор, следом за которым ехало множество людей, объединившихся на время путешествия ради своей безопасности. В основном это были едомитяне, но были и арабы из Синая, и финикийские купцы, и два грека, облаченных в серые одежды философов.

Иуда приветливо обратился к арабу, начальнику дозора, и учтиво поинтересовался, почему на всех траурные одежды. Неужели случилось какое-нибудь несчастье, о котором они ничего не знают?

— Мы — паломники и едем в Хеврон оплакать нашего предка Авраама и почтить его тень жертвоприношением. Разве вы не знаете, что послезавтра начинается Терпентинная ярмарка? У нас две тысячи ослов и верблюдов с товарами.

— Не будете ли вы так добры и не разрешите ли моему учителю и мне ехать с вами? Мы тоже сыны Ав-раамовы.

— Из какого народа?

— Мы иудеи. Мой учитель святой человек.

В тот вечер просвещенные паломники, собравшись у костра, беседовали о древней истории Хеврона. Как сказано в Книге Бытия, в плодородной долине, которая находится на высоте четырех тысяч футов над Средиземным морем, Авраам посадил священную рощу, Дубраву Мамре, и вырыл колодец в честь Иеговы. Он был похоронен недалеко от этого места, в пещере Мах-пел, которую купил у Ефрона, одного из детей Хета, для себя и своей сестры Сарры, которая также была его женой. Патриархи Исаак и Иаков со своими женами Ревеккой и Лией тоже похоронены тут. Однако купец из Петры заявил, что это не так.

— То, что евреи называют Дубравой Мамре, мы, жители Петры, называем Дубравой Мириам, сестры полубога Моисея и богини халевитян, которые вместе с иудеями пришли с юга и отвоевали Хеврон у Анаки-ма. Иудеи предубеждены против богинь, поэтому они скрыли правду и, воспользовавшись созвучием имен, заявили, будто это место названо в честь некоего Мамре, амореянива и брата Эшколы. В священной роще есть изображение Мириам, Богини Любви с рыбьим хвостом, что подобна Афродите из Иоппии, хотя жители Хеврона утверждают, что это облик Сарры, жены Авраама.

Старший из греческих философов, спартанец, совершавший путешествие вместе со своим сыном ради географических познаний, не утерпев, воскликнул:

— Говоришь, Мириам? Наверное, это морская богиня древних фригийцев Мирин, которая дала имя главному городу Лемноса и которая, как говорит Гомер, была прародительницей дарданцев из Трои. Схолиасты считают ее эгейской морской богиней Фетидой, или Тефидой, а мифографы соединили ее имя с именем героя Пелея. Может, дети Хета — это эгейцы, дети Фетиды, а Махпел была когда-то святилищем та§из Пелея, или Пелея-предсказателя?

— Ты хочешь сказать, отец, — спросил его сын, — что иудеи и халевиты, чьим праотцом был Авраам, выкинули Фетиду из ее святилища ради своей богини Сарры?

— Нет. Скорее, клан Халева вытеснил клан Ефрона ради Фетиды, которую они называют Саррой. Может быть, кто-нибудь расскажет нам о Сарре?

Откликнулся купец из Петры.

— О ней мало известно, разве что она рассмеялась, когда услышала слова ангела, который уверял Авраама, будто ее потомки числом превзойдут песчинки на морском берегу.

— Хорошо, — сказал старый грек. — Тогда верно, что ее назвали в честь ее рыбьего хвоста, и, значит, Мириам и Сарра — одно и то же божество. Упоминание морского берега — достаточное тому свидетельство, даже если забыть о смехе. Морские богини, которые также всегда были богинями любви, известны своим смехом. Знайте же, этот вопрос имеет для меня и моего сына особое значение. Наши спутники-иудеи подтвердят, что мы, спартанцы, будучи дорийцами, тоже сыновья Авраама.

Иисус промолчал, уловив насмешку в голосе спартанца, а Иуда вежливо ответил:

— Это так. Сочинитель Первой Книги Маккавеев цитирует письмо, посланное вашим царем Ареем первосвященнику Онию в Иерусалим сразу после смерти Александра Великого. Он подтверждал родственные связи наших двух народов, ибо и тот, и другой происходит от Авраама. Еще одно письмо было послано Симоном Маккавеем спартанцам через полтора века. В нем он тоже подтверждал это родство. И все же я не думаю, что вы, дорийцы, — сыновья Авраама от Сарры, скорее от его жены Хетуры или от Агари.

Грек снисходительно улыбнулся.

— Что ж, возможно, Арей говорил правду, но, возможно также, что он спутал Авраама с Гераклом. Оба героя известны своей готовностью убивать своих сыновей. Однако, всю жизнь изучая мифы, я готов поверить, что какие-то наши и ваши предки поклонялись одной Морской Богине в Дубраве Мамре. Имейте в виду, наши легенды о Хевроне очень запутанны, и я не беру на себя смелость утверждать, будто Хет — это Фетида. Она может быть и Хатхор, Бирюзовая госпожа, чье имя означает «жилище Бога Солнца», или «море». Так и Пела, возможно, эпонимическая прародительница палестинцев или филистимлян.

— Тогда, просвещенный грек, скажи, кто был Авраам?

— Ключ в его имени, которое, как говорят ваши книги, было Аврам до его прихода в Хеврон. Некоторые из ваших талмудистов, которых я спрашивал, считают, что оно означает «Бог любит». Другие в этом не уверены. Один известный ученый в Александрии убеждал меня, что сначала его звали Авураму, «отец великого», а потом уже Авраам, что значит «сын Ра-ав», или «избранник Раав». Раав — имя Морской Богини, которую евреи изображают жадной морской дра-конихой и еще считают, что это поэтическое имя Египта, поскольку Израиль был проглочен, как Язон или Иов, а потом вновь выплюнут на волю. Он сказал, что Раав в имени Авраам было постепенно изменено на Раам, на имя так называемого внука героя Хеврона, чтобы уничтожить зависимость Авраама от Раав. Поэтому, когда ты спрашиваешь меня: «Кто был Авраам?» — я отвечаю: «Это титул царей Хеврона после захвата святилища арамеянами».

— Просвещенный грек, — возразил ему Иуда, — ты прав, когда называешь Авраама арамеянином, потому что, принося в жертву от первых плодов, говорят: «… отец мой был странствующий арамеянин…» Однако когда ты утверждаешь, что Авраам — это титул прежних царей Хеврона, беря в доказательство усыпальницу Авраама, то то же самое можно сказать и об Авенире. Усыпальница Авенира, сына Нира, находится рядом с Авраамовой. Пусть ты даже прав насчет Авраамова имени, Авенир же означает одно: «Господь — мой свет». А свет со времен Моисеевых всегда имел отношение только к нашему Богу.

— Напомни мне об Авенире. Как он умер?

— Это был начальник войска, у которого Давид потребовал в жены Мелхолу из Хеврона. Он был убит слугами Давида, больше всех опечалившегося его смертью.

— Скорее всего, он был изгнанный Давидом царь Хеврона. Однако «Авенир» может еще означать «избранник Нереиды», избранник Морской Богини. От нее пошли потом нереиды. Халев наверняка тоже царский титул. Кстати, что значит Халев? Я плохо знаю древнееврейский.

— Значит «собака», — ответил купец из Петры. — Едва ли «собака» подходит для царского звания.

— Почему нет? — торопливо возразил грек. — Почему бы халевитам не быть сынами Сириуса? А так как пещера пророков Махпел не похожа на все остальные пещеры пророков, которые мы с сыном видели во время нашего путешествия, то почему бы Великой Богине, которая вдохновляет оракулов, не быть тоже собакой? Собакой — потому что, во-первых, она неразборчива в любви, и, во-вторых, она ест трупы. В ее честь так же, как в честь прекрасной Исиды, или Ас-тарты, посвященные надевают собачьи маски и в ее честь, как в честь несущей смерть Гекаты, или Бримо, приносят в жертву собак на перекрестке трех дорог. Ярче всего Сириус светит в самое плохое время года. И собаки всегда сторожили землю мертвых для Великой Богини. Вспомните Цербера, например, или египетского Анубиса, сторожа Западного Рая. Разве нет ничего общего между Халевом и богиней Калипсо, царицей райского острова Огигий, которую поэты называют дочерью Фетиды и Океана, или Нерея, или Атланта, прозванного Теламоном? Разве пес не синоним смерти в еврейской поэзии? Я читал псалмы Давида в греческом переводе.

— В пещере больше не пророчествуют, — сказал Иуда. — С тех пор как добрый царь Иосия закрыл вход в самое дальнее из трех помещений, в котором Халеву во времена Моисея было дано пророчество об Адаме, остались доступными только два помещения, и в одном из них — усыпальницы трех патриархов и их жен.

— Пророчество об Адаме? Не об Аврааме? Я думал, что Адам — просто халдейский герой.

— Евиониты считают, что он был сотворен и похоронен в Хевроне. Ангел Михаил сотворил его внутри мистического круга, взяв прах из всех четырех частей круга: восточной, западной, южной и северной. Когда он и его жена, вторая Ева, подпали под власть врага Господа и ослушались Его, он остался в Хевроне (после долгого покаянного стояния в Иордане), но за пределами Сада, вход в который охраняли серафимы. Через много лет он умер в Хевроне и был похоронен в пещере Махпел.

— Михаил? — вскричал купец из Петры. — Думаю, ты ошибаешься. Разве Адам не был сыном нимфы Мелхолы, или Мириам, не имевшим отца? И еще в одном ты не прав, евионит! Пророк не молчит, как ты сказал. Сюда еще приходят за советом. Прорицательницу, которая сейчас сторожит пещеру, зовут Мария-цирюльница.

— Чьим именем пророчит эта женщина? — спросил грек.

— Именем Матери, взявшей себе пророческую челюсть Адама.

— Как так? — вмешался Иуда. — Сказано, что, когда минуло семь лет царствования Давида в Хевроне, он перенес свою столицу в Иерусалим и там воздвиг ковчег на току, до этого посвященном Арауну. Череп Адама он увез с собой и похоронил его за пределами Иерусалима на скрещении дорог для защиты города. Таким образом, Иерусалим стал вторым после Хеврона. Пророк Иезекииль пишет: «… отец твой Аморрей, и мать твоя Хеттеянка…» Наверно, он имел в виду Мамре.

— И все же Давид оставил в Хевроне челюсть Адама и его скелет. Да-да, все так и есть. Мой родной брат, ныне покойный, сам говорил с прорицательницей. По его словам, эта Мария очень страшная.

Они продолжали беседовать. Только Иисус молчал.

— Интересно, — сказал старший грек, — почему ярмарка совпадает с трауром в Афинах и Риме? Май ведь время очищения, когда греховные фигурки из тростника бросают в реку и запрещено соединяться даже мужьям с женами, когда подметают во всех храмах, моют и чистят священные предметы, когда везде горит свет, изгоняющий злых духов из фруктовых деревьев, и люди ходят в грязных одеждах, не смея улыбнуться. Мне говорили, что этот обычай почти в точности сохраняется в Мамре. Но у него нет продолжения. Обычно за трауром и запретом, наложенным на любовные сношения, следуют оргии, когда отпущенные на свободу страсти достигают радостного исступления. Здесь же, говорят, ничего подобного не происходит.

Араб рассмеялся.

— Хеврон больше не такой, каким он был, когда непокорный сын Давида Авессалом развлекался на крыше дворца, на виду у всех, с двадцатью царевнами из отцовского гарема. Однако и «ничего подобного» — это уж слишком. Зачем, как ты думаешь, мы, арабы, привозим сюда наших бесплодных жен, если не для того, чтобы они понесли от Кермесоносного царя. Однако и это, и лишение невинности девушек-иевусеянок происходит за пределами города и после закрытия ярмарки.

— Кто же такой Кермесоносный царь? — спросил младший грек.

— Убийца Терпентинного царя, которого мы оплакиваем, и его главный плакальщик.

— Значит, отец Авраам и есть Терпентинный царь?

— В священной роще, — пояснил купец из Петры, — два вида дуба: кермесоносный дуб и терпентинное дерево. Они и близнецы, и соперники, как Елин, синайский Осирис, и его брат Мот. Возлюбленные Царицы поровну делят между собой год. Сын убитого Терпентинного царя в сентябре, то есть в праздник Нового года, радуется, что может отомстить своему дяде, Кермесоносному царю, после чего становится главным плакальщиком и наследует царство.

— Правильно, — подтвердил араб, — только мы называем Терпентинного царя Авраамом, что очень не нравится иудеям, потому что вы сами скоро увидите, каким Авраам был патриархом и какой красавицей была его рыбохвостая жена.

Тут следует сказать, что терпентинное дерево, или фисташковый дуб, высоко ценится в Палестине за свои сладкие орешки и ценное масло, которое из них получают, и еще за густую тень, спасающую от летнего солнца. Этот дуб, в сущности, то же самое, что царский дуб, посвященный Меркурию или Зевсу в Греции, Юпитеру — в Италии и кельтскому Гераклу — в Галлии. Древесина царского дуба обыкновенно шла на статуи этих западных богов, так же как терпентинное дерево — на статуи соответствующих богов Палестины, более того, «1егеЫпШ» и «з1аШ1; е» — слова-синонимы на древнееврейском языке.

Кермесоносный дуб, или падуб, или красное дерево (так по-разному его называют), — это вечнозеленое дерево с плодами, из которых получают алую краску, прославившую Хеврон. Некоторые, однако, отрицают, что это плоды, потому что дерево дает еще урожай желудей. Они считают, что это малоподвижные насекомые женского рода, так как над дубом постоянно летают необычные мушки, вероятно, мужские особи. Однако по виду это сочная ягода, к тому же оказывающая сильное возбуждающее действие.

— Честное слово, — сказал грек, — кажется, я начинаю понимать запутанную мифологию Хеврона. Вероятно, тут кроется ключ к эолийскому двойному царству, как в Спарте, Аргосе и Коринфе, и к мифам о близнецах Геракле и Ификле, Ромуле и Реме, Идасе и Линкее, Калаиде и Зете, Пелии и Нелее, Прете и Ак-рисии, которые сражались за первенство еще во чреве матери, и о множестве других царственных близнецов, в изобилии населяющих мифологический словарь Аполлодора. Но если Адам, Авраам и Авенир — один человек, то что вы скажете о мертвых героях Исааке и Иакове, которые тоже считаются похороненными в Хевроне?

— Это сын и внук Авраама, — сказал Иуда. — Исаака, сына Сарры, мы, евиониты, называем Сыном Смеха. Он жил возле Кадеса в Беер-Лахай-Рой, что значит «колодец челюсти буйвола». Это милях в пятидесяти отсюда к югу.

— Хорошо. Тогда ЪоиЪа1оз, или буйвол, — его священное животное, а колодец наверняка был обиталищем прорицателей. Если его матерью была смеющаяся Сарра, то сам он один из царей Хеврона. А Иаков?

Иуде очень не нравилась свобода, с какой грек обращался со священными именами, поэтому он промолчал, и вместо него ответил купец из Петры:

— В Петре мы зовем его Иа Акев, полубог со священной пятой. Выйдя в борцовский круг, он сделал неосторожное движение правой ногой, отчего она укоротилась, и его пятка перестала доставать до земли. Это спасло его от скорпиона, змеи и щетины кабана, под-кладываемых ему врагами, но также дало и множество поводов для насмешек.

— Наши западные боги Гефест и Вулкан тоже были хромые, — промолвил, глубокомысленно кивая, старший грек. — И египетский Пта тоже.

— Не только эти трое, отец, — сказал младший грек.- #9632; Некоторые считают, что Дионис означает не «Зевс из Нисы», а «Зевс хромой». И котурны, на которых его обычно рисуют, помогают ему скрывать свою хромоту, подобно сандалиям Гефеста, о которых пел Гомер. Его еще называют Меротраф, что вполне можно перевести, как «Тот, кто заботится о своей ноге». Я слышал, тут упомянули Аргос, так мне помнится, что один из царей Аргоса был хромым и ходил на котурнах: аргонавт Навплий. Если царем Хеврона избирался обязательно хромой или его делали хромым для избрания, тогда Иаков тоже династический титул, а не имя исторического лица, так?

Старший грек похвалил сына за сообразительность.

— Я ничего не знаю о ваших греческих богах, и мне нет до них дела, — сказал купец, — но я могу кое-что рассказать вам об Иакове. Он вывихнул себе бедро во время свадебных игр в Пенуиле, когда взял себе имя своей жены Рахили и стал Ис-рахиль, или Израиль. С тех пор его бедро священно, поэтому евреи не едят эту часть принесенных в жертву животных. Когда он заставил своего сына Иосифа дать клятву, то потребовал, чтоб он положил руку под священное бедро. Кстати, в Писании никто больше не давал такую клятву, какую потребовал от сына Авраам.

— А что означает имя Рахиль? #9632;- спросил старший грек.

— Овца.

— Тогда ясно. Голубка-Богиня на Кипре, которая, как мы знаем из мифов о Кинире и Адонисе, как две капли воды походила на Богиню-палестинку, известна и как Богиня-овца. Иаков, несомненно, женился на Царице Хеврона.

Никто, кроме Иисуса, не в силах был проанализировать столь бессвязное построение, но Иисус ничего не сказал ни в похвалу, ни в порицание.

В конце концов караван приблизился к Хеврону, где уже собралось много паломников. Ярмарка расположилась в миле от города. К ней вела мощеная дорога, проложенная в необозримых виноградниках Есхо-ла, где подосланные Моисеем Иисус и Халев нарезали большое количество винограда в доказательство неисчислимых богатств хананеев. По левую сторону на склоне холма росли оливы, а сам холм был увенчан двумя огромными устремленными ввысь камнями.

Старший грек сказал:

— Интересно, почему никто из ваших царей-преобразователей не сбросил священные алтари и не приволок их на царскую давильню?

— Ты ошибаешься, господин, — сказал Иуда. — Это не алтари. Это столбы от старых ворот Газы, которые герой Самсон, как сказано в Книге Судей Израилевых, унес от своих врагов филистимлян и поставил тут им в насмешку.

— Ладно, — ответил ему грек, — по мне так это обыкновенный алтарь, поставленный в честь многоименной богини здешних мест. Ясно, что на эту святыню посягало столько же разных богов, сколько на Дельфы, где сначала пророчествовал Пифон в облике жрицы Бримо и Фурии, а потом Дельфы захватил Аполлон с позволения своей гиперборейской матери Латоны-пальмы. Некоторые говорят, что пчела-богиня Кибела также некоторое время хозяйничала там. Однако Аполлон, в котором соединились тени бесчисленных богов и богинь, теперь один владеет Дельфами. Все уединенные горные святилища, связанные дорогами с Гадесом, — естественные заповедники всего чудесного, над чем властвовали сивиллы. Здешние пле-; мена разрушали их одно за другим, чтобы прибавить к уже имеющимся кости собственных пророчествовавших героев. На первый взгляд воцарение в Хевроне Морской Богини довольно странно. Действительно, вряд ли кто ожидает встретиться с ней вдали от ее естественного обиталища, да еще на вершине высокой горы. Хотя в общем-то Хеврон расположен между тремя морями: Мертвым, Красным и Средиземным. И к тому же надо быть очень осторожным в отделении Морской Богини, и одновременно Богини Любви, от ее других воплощений — Богини Рождения и Богини Смерти.

Греки отправились на гору осматривать камни и вернулись очень довольные открывшейся им сверху перспективой. С западной стороны перед ними простиралась большая часть гористой Иудеи и той страны, что когда-то называлась Филистией. С самой высокой точки Негев они увидели горы, переходившие в прибрежную равнину, и на расстоянии миль сорока, а то и больше, выстроившиеся в ряд знаменитые города: Газа, Аскалон, Азот, Иавнеил, а за ними широко раскинувшееся море.

— Если ваш Самсон тащил эти столбы из Газы, — сказали они, — то ему ничего не стоило и с Гераклом справиться, как справляется пастух с заблудившейся овцой.

Они подошли к Дубраве Мамре и колодцу Авраама, где тысячи людей раскинули шатры вокруг нескольких старых каменных домов. Сыны Авраама, одетые в свои самые ветхие одежды (женщины, наоборот, были одеты очень нарядно), собрались в пеструю и крикливую толпу — арабов, едомитян, израильтян, мидиани-тян, иудеев, галилеян, финикийцев, дорийцев и заиор-данцев. Посреди этого временного поселения стоял каменный алтарь, отмечавший то самое место, где Авраам услышал ангела, возвещавшего ему рождение Исаака. Алтарь укрывался в тени самого большого в округе терпентинного дерева, как говорили, стоявшего тут со дней Творения, и еще пятнадцати деревьев, поменьше и помоложе, украшенных по обычаю и увешанных фонарями, освещающими по вечерам все поселение. Алтарь из необработанного камня был красным от крови принесенных в жертву животных и птиц, в основном кур, баранов и быков, которая стекала в подставленную чашу. Тут же ею обливали фруктовые деревья и виноград, чтобы защитить их от бесплодия.

Вскоре после появления у шатров Иисуса и его спутников громко оплаканный итифаллический образ Авраама, подобие Осириса, подняли и понесли к колодцу, где омыли чистой водой, а потом, под ужасный вой, рогатая, золотолицая и голубоглазая статуя была умащена терпентинным маслом и уложена в гроб. Все это время жгли ладан, чтобы отогнать злых духов, и лили вино на землю, чтобы утолить ее смертельную жажду. В конце концов гроб унесли в Махпел и оставили там до следующего года.

Главным плакальщиком, как сказал араб, был убийца-падуб с головой козла, красной мордой и агатовыми глазами, фаллический идол, которого несли стояком. Оба грека заявили, что царь Мамре в точности такой же, как Мамурий в отдаленных римских деревнях и Гермес — в Аркадии. Царица была с широким задом, огромными грудями и рыбьим хвостом, умащенная нардом и одетая в алое платье. Лицо ей выкрасили в зеленый цвет, как полагается Богине Любви, а на шею надели ожерелья из жемчуга и морских раковин. В одной руке она держала фигурку дельфина, в другой — голубя. Старший грек вспомнил, что такой же праздник видел в терпентинной роще на Кипре, и он был посвящен Морской Богине, а роща эта называлась, по его словам, треминтовой, потому что там так называют терпентинное дерево.

Иудеи и едомитяне, оказавшиеся на ярмарке по делам, старательно отводили глаза от царственных идолов и изо всех сил удерживались от хотя бы намека на идолопоклонство, правда, они выли вместе со всеми, но говорили при этом, что оплакивают жертвы, принесенные непотребным деревяшкам, а не почему-либо другому. Храмовые служители в Иерусалиме давно уже запретили массовые оргии, которыми обычно заканчивалось это празднество, однако воздержались от уничтожения идолов, боясь погубить прибыльную ярмарку. Шатры были поставлены в несколько кругов и завалены товарами, главным образом красками, пряностями и благовониями, какие только известны на земле. К тому же эта ярмарка была настолько свята для всех, что никто не брал с собой оружия и не боялся за свою жизнь. По религиозным соображениям, паломникам запрещалось пить воду из колодца до конца траура, однако разрешалось бросать в него серебро и золото.

Иисус, с детства привычный к идолопоклонству, был огорчен, что оно процветает в таком священном месте. Он не счел для себя возможным нарушить обычай чужеземцев, однако, не желая подчиниться власти Женщины, разыскал купца из Петры и спросил, как ему найти Марию-цирюльницу.

— Спроси любую шлюху, — удивился он. — Они обычно поджидают сынов Авраама, которые не очень усердствуют в оплакивании царя, в оливковом саду у подножия горы. Мария над ними владычествует. Она душа их промысла. Сама причесывает их, добавляет к их волосам волосы мертвых, отбирает ворованные украшения, следит за платой, снабжает приворотными зельями и амулетами, обряжает, когда они приходят к ней умирать. Она слишком стара, чтобы работать сама, но у нее твердая рука, и все они до смерти ее боятся.

— Кто она?

— Кинеянка, как почти все они. Однако позволь мне дать тебе совет. Лучше не соваться к Марии, не то она оберет тебя так, что от тебя останутся только косточки.

Иисус поблагодарил купца и, под каким-то предлогом отделавшись от Иуды, пошел вниз по склону к оливковому саду. Наступил вечер. На небе взошла луна. Девушки, окруженные поклонниками, плясали под звуки бубна и флейты. Молодые арабы громко рассмеялись, завидев Иисуса.

— Ого-го! Смотрите-ка! Иудей! Сюда идет иудей! Да еще святой иудей, судя по бороде!

Иисус увидел, что окружавшие девушек мужчины в основном арабы. Правильно говорят: из десяти мер разврата девять взяла себе Аравия.

Две или три не принимавшие участия в общей пляске кинеянки подбежали к Иисусу.

— Дети мои, — весело произнес Иисус, — не покупать я пришел сюда. На мне обеты. Лучше скажите, где мне найти вашу царицу?

В ответ они засмеялись громче, чем только что смеялись мужчины, и даже флейтисты оторвались от своих флейт посмотреть, что происходит у них за спиной. Девушки перестали плясать. Вскоре Иисуса окружила праздная и любопытная толпа.

— Что тебе надо от Марии, красавчик? — спрашивали его девушки. — Приворотное зелье? Да? Предсказание судьбы? Нет, не предсказание? Колдовскую штучку, которую ты закопаешь у ворот соседа? Или немножко яду, чтобы не слышать хныканья больной жены?

— Я сегодня ничего не покупаю, хлопотуньи, — сказал Иисус.

— Тогда, значит, продаешь? — спросила его главная плясунья, судя по одежде и выговору, галилеянка, и, тряхнув ножкой, прозвенела ножными колокольчиками. — Ага, я угадала? Тонкие пальцы — пальцы вора! Ты умен, значит, ты надул охрану и отрезал пальцы и нос у разбойника Оведа, которого на прошлой неделе римляне распяли возле прудов Вифлеема. Однако как бы ты ни был умен, малыш, не стоит тебе до утра встречаться с цирюльницей! Умный человек не станет затевать с ней дело, если у него за спиной нет надежного человека и солнце не светит вовсю! Один несчастный три года назад решил назначить ей встречу у столбов Самсона, чтобы что-то продать, так она взяла его за запястье, пихнула легонько меж столбов, помахала перед ним руками, как травка колышется в роще, и приказала ему спать. Когда же он проснулся — ни ее, ни товара. Но самое главное случилось, когда он чихнул! У него отлетел нос! Потому что он был восковой. Она позаботилась оставить ему восковой вместо его собственного, который забрала себе.

— Я сегодня не торгую, дочь Израиля.

— Тогда я ничего не понимаю. Малыш, только дурак будет искать цирюльницу, пусть даже днем, если ему не надо ничего купить или продать.

— Я не скажу тебе о моем деле.

— Благослови меня от чистого сердца, и я провожу тебя туда, где ее можно найти. Но не жди от нее доброго приема, сегодня ночью она постится в своей иве.

— Ты, правда, хочешь получить от меня благословение?

— А кто же из нас не хочет? Сюда редко заходят святые люди.

— Тогда пусть Господь явит тебе Свою милость. Пусть порвется твой бубен.

Она показала ему язык и вновь стала плясать и бить в бубен. Однако он не сводил с нее глаз, и, едва она захотела сделать движение, которое называется «лошак несмысленный», бубен лопнул у нее в руках. Девушка споткнулась и на несколько мгновений застыла на месте. Потом, завизжав, она упала, и ее оттащили в сторонку, обрызгали водой, после чего она перестала визжать, но больше уже не плясала всю ночь.

— Я с удовольствием провожу тебя к МариИ-ци-рюльнице, святой злюка, — сказала кинеянка, — и не забудь рассказать ей о порванном бубне.

— Проводи, и я скажу тебе спасибо.

Она повела его обратно, вверх по склону. Недалеко от пруда, где когда-то поймали священную рыбу, она перелезла через стену и жестом пригласила его последовать ее примеру. Однако возле самого пруда, над которым склонилась гигантская ива, девушку охватил страх. Она бросила освещенного лунным светом Иисуса и убежала прочь, крича на прощание:

— Стучи в дверь, если смеешь. Она там. Иисус не стал стучать. Он приказал:

— Дерево смерти, ива Хеврона, именами Салмона и Салмана и снявшего с себя твои зеленые оковы силача Самсона подай мне ведьму, что прячется в твоем дупле.

Мария-цирюльница (которую в хрестианских книгах называют Марией Магдалиной) кипела от злости, когда явилась его глазам. Это была высокая голубоглазая женщина с крючковатым, как клюв сокола, носом.

— Кто мешает мне поститься?

— Смотри!

— Я ничего не вижу.

— Твои глаза закрыты. Открой их. И ты увидишь.

— Кто приказывает мне?

— Прочисть свои уши, глухая гадюка. И ты услышишь.

— Учитель, чего ты хочешь от меня? — спросила она, подаваясь назад.

— Твоей помощи против врага Господа!

— Против того, кто владеет моей госпожой?

— Против него!

— Следуй за мной в дом моей госпожи, безумец, и посмей там повторить то, что сказал здесь!

— С радостью.


Глава девятнадцатая ЦАРЬ АДАМ

Мария-цирюльница повела Иисуса через калитку к пещере Махпел, к тому скалистому месту, где обычно бросали рыбью требуху. Стая бездомных собак, бродившая среди костей и протухших останков, уселась в ряд и приветливо залаяла, а когда она приказала им замолчать, они тихонько заскулили. Прямо по куче гнили она прошла к скале и сказала молитву на неизвестном Иисусу языке, хотя он знал, к кому она обращена. Мария стояла, прижав ухо к скале, словно в ожидании ответа. Наконец она навалилась плечом на камень, и он поддался. Луна осветила маленькую квадратную комнату с винтовой лестницей, уходившей во тьму.

Когда они вошли, камень встал на прежнее место. Мария вытащила из-под плаща фонарь и жестом пригласила Иисуса следовать за ней. Воздух в пещере был свежий. Они долго спускались по винтовой лестнице, пока опять не оказались перед каменной стеной. Мария произнесла ту же молитву, потом подождала ответа, потом повторила молитву, опять нажала на камень, и он отошел внутрь.

Они оказались в пещере, похожей на улей и выложенной огромными плитами необработанного известняка с нарисованными на них красными и желтыми спиралями, свастиками, перевернутыми свастиками и разветвленной молнией. Посредине возвышалась колонна-фаллос, возле которой лежала пара свернувшихся клубком скелетов, один без черепа, а между ними — позолоченные рога буйвола. Из трех углублений в пещере одно — справа — было пустым, в другом — слева — стояли две полосатые жертвенные чаши, треножник из слоновой кости и еще лежала маска бледного бородатого человека со впалыми щеками, в третьем — посредине — стоял украшенный золотом сундук с кольцами-ручками, на котором сидел золотой серафим. Напротив этих углублений уходил во тьму длинный узкий коридор. Возле входа в него к стене справа и слева были прислонены две продолговатые каменные пластины, одна из красного едомского сардиса, другая — из золотого нумидийского мрамора, с обеих сторон покрытые бесчисленными крошечными изображениями.

В обеих жертвенных чашах не было видно дна из-за черной крови. Иисус укорил Марию:

— Это кровь быка.

А она насмешливо спросила:

— Разве ты не читал, как Моисей поднял двенадцать колонн, поставленных кругом, и тринадцатую внутри них, и еще жертвенных быков и собрал их кровь в эти самые чаши?

— Я знаю, что я читал. Но это другая кровь. Ты приходишь сюда напиться из чаш бычьей крови и пророчествуешь в маске смерти с челюстью Адама.

— Что бы я ни делала, я всегда послушна моей госпоже.

— Я отвергаю ее в ее собственном доме!

— Как бы тебе не получить гангрену в ногу и проказу в рот!

— У твоей госпожи нет надо мной власти. Я никогда не был близок ни с одной из ее дочерей и никогда не взывал к ее имени. Поэтому я еще раз прошу тебя, помоги мне сокрушить ее любовника.

— Нет, бунтовщик. Почему ты не преклонил колени перед херувимом? Разве ты не узнал священный ковчег завета из Писания, который пророк Иеремия отдал моей госпоже на хранение перед бегством в Египет?

— Пророк Иеремия хорошо сделал, что убрал его с глаз людей. Когда-то святые дочери Аарона осквернили его своей мерзостью. Он стал принадлежностью смерти, и Иеремия правильно поступил, что поместил его в дом смерти.

— Возьми фонарь и прочитай, что написано на обеих табличках, и на золотой, и на красной. Они были в ковчеге вместе с черным чертовым пальцем, который твои праотцы вкатили в ковчег как амулет против дождя. Смотри, вон он лежит на дне ковчега. Это древний слезник Мириам, который (говорят) всегда был с Израилем, и за то, что он разбил его, Моисей поплатился жизнью.

Иисус взял фонарь и, делая вид, что это его не очень интересует, стал читать таблички.

— Зачем мне их читать, ведьма? Разве я не читал Писание? Смотри, здесь все перемешаны, и цари, и царевичи, и пророки Израиля.

— Все перемешалось в твоем сердце. Здесь же то одно и единственное, что есть. Только читать надо по порядку, как пахарь ведет свой плуг, сначала справа налево, потом слева направо. Где заканчивается золотая табличка, там начинается красная. Здесь сказано о людях, которые жили в стародавние времена и от которых ковчег получил свое название, о том, как они поклялись в верности моей госпоже и близнецам — царям Хеврона, а она обещала делить свою любовь и свою ненависть поровну между обоими, пока они будут ей покорны. Вот начало.

Мария забрала у него фонарь и ткнула пальцем в табличку.

Потом Мария и Иисус заспорили, и ни один из них не уступил другому:

— Посмотри на рисунок, где моя госпожа — первая Ева — сидит на своем родильном стуле под пальмой, — сказала Мария. — Люди ждут великого события, потому что у нее уже начались схватки.

— Нет, ведьма, — поспешил ответить Иисус, — это не первая Ева, это Девора судит израильтян под пальмой Деворы. Так написано.

— Неправильно. Здесь моя госпожа дает жизнь близнецам от разных отцов: Адаму, сыну Терпентинного царя, и Азазелу, сыну Падуба. Она обвязывает красной ниткой запястье Азазела, чтобы отличить его от брата Адама.

— Нет, это Фамарь, невестка Иуды, рожает своих незаконных сыновей Зару и Фареса и обвязывает ниткой запястье Зары. Так написано.

— Неправильно. Здесь маленького Азазела показывают его царственному отцу, а Адама кладут в ковчег, сплетенный из ивовых прутьев осоки, и опускают в воды Есхола, чтобы царь его не убил.

— Нет. Младенца. Самуила показывают Илии в шатре силомском, а младенец Моисей предан реке Нил. Так написано.

— Неправильно. Здесь жена пастуха кормит Адама, а моя госпожа, первая Ева, стоит поодаль и смотрит на них.

— Нет. Это фараонова дочь находит Моисея в тростнике и поручает его матери его Иохевед. Так написано.

— Неправильно. Здесь моя госпожа, первая Ева, возвращает себе девственность, купаясь в пруду Хеврона, и становится дочерью царя и моей госпожой, второй Евой.

— Нет. Царь Давид с крыши дворца в Иерусалиме увидел жену Урия Хеттеянина и воспылал к ней любовью. Так написано.

— Неправильно. Здесь опять Адам. Он уже юноша и убивает льва и медведя, повадившихся ходить в его стадо. А здесь он предстоит перед своим дядей-царем, не ведавшим о своем отцовстве.

— Нет. Это юноша Давид, сын Иессея, а это — царь Саул. Так написано.

— Неправильно. По повелению царя Адам задушил ужасного змея, который своим огненным дыханием убил тысячи подданных царя, и показывает его народу.

— Нет. Это Моисей поднимает медного серафима в пустыне, чтобы спасти народ от мора. Так написано.

— Неправильно. Здесь царь берет Адама в свой дворец. Он и его брат Азазел некоторое время были очень привязаны друг к другу.

— Нет. Это Давид и Ионафан, сын Саула, полюбившие друг друга, как свою душу. Так написано.

— Неправильно. Здесь Адам берет воловий рожон и без предупреждения нападает на стражей царя.

— Нет. Это Самегар, сын Анафов, побивает воловьим рожном филистимлян. Так написано.

— Неправильно. Здесь Адам убивает своего дядю-царя и мечом отрубает ему голову.

— Нет. Это Давид убивает Голиафа Филистимлянина. Так написано.

— Неправильно. Здесь Адам оплакивает своего дядю в дубраве Мамре.

— Нет. Это Давид оплакивает своего врага Авени-ра. Так написано.

— Неправильно. Здесь Адам готовится стать царем. Смотри, он отдыхает под царской ивой, готовясь к посту.

— Нет. Это Илия отдыхает. Так написано.

— Неправильно. Здесь Адам во время поста приручает диких зверей.

— Нет. Это Адам в Эдеме дает им имена. Так написано.

— Неправильно. Здесь Адама называют царем Хеврона.

— Нет. Это Самуил называет Давида царем над Израилем. Так написано.

— Неправильно. Здесь приготовления к празднеству. Адам берет в жены мою госпожу, вторую Еву.

— Нет. Это пшеница и ячмень, и мука, и пшено, и бобы, и чечевица, и жареные зерна, и мед, и масло, и овцы, и сыр коровий, и постели, и блюда, и глиняные сосуды, принесенные Давиду в дар в Механаиме. Так написано.

— Неправильно. Здесь есть и другие дары, которых ты не упомянул.

— Нет. Это Сива, раб Мемфивосфея, принес царю Давиду хлеб и изюм, и фрукты, и вино. Так написано.

— Неправильно. Здесь запечатлены состязания на брачном пире. Всю ночь дерется Адам со своими врагами. На заре он захромал на правую ногу.

— Нет. Это наш отец Иаков боролся всю ночь с ангелом в Пенуиле и там стал хромым. Так написано.

— Неправильно. Здесь, возле Беф-Оголы, брачного дерева Хромца, мимы с бычьими голосами вызывали жениха Адама побегать на хромой ноге.

— Нет. Это жрецы Ваала на Кармиле пляшут свои хромые резаск и закалывают себя, напрасно взывая к Ваалу. Так написано.

— Неправильно. Здесь Адам бежит, хромая, к своей невесте и моей госпоже, второй Еве, которая танцует возле пруда со своими пятьюдесятью дочерьми.

— Нет. Это Мириам с девушками танцует от радости возле Тростникового моря после того, как войско затонуло. И Аарон, ее брат, танцует с ней вместе. Так написано.

— Неправильно. Здесь начался брачный пир Адама, и он сидит за столом, положив ногу на скамейку.

— Нет. Это хромой Мемфивосфей приглашен на пир к царю Давиду. Так написано.

— Неправильно. После пира Адам на глазах у всех входит к моей госпоже, второй Еве, и к пятидесяти дочерям госпожи.

— Нет. Это бунтовщик Авессалом входит на глазах у всех к Авигее Кармилитянке и другим женам и наложницам своего отца Давида. Так написано.

— Закончилась золотая табличка, и восторжествовал золотой царь. Дальше надо смотреть красную табличку, и тогда восторжествует красный цйрь. Гляди! Видишь Адама, сотворившего лиру? Он играет на ней и поет себе во славу. Его брат Азазел, сын убитого царя, злобно смотрит на него, держа в руках копье и придумывая, как бы отомстить.

— Нет. Это Давид играет и поет псалмы, чтобы развеять печаль Саула. Так написано.

— Неправильно. Здесь Азазел пляшет голый перед ковчегом, уговаривая мою госпожу поверить ему. Она же радостно улыбается, и на голове у нее рогатый лунный убор.

— Нет. Это Давид танцует перед ковчегом, а его жена Мелхола, или иначе Егла («нетель»), насмехается над ним из-за решетки. Так написано.

— Неправильно. Здесь моя госпожа, вторая Ева, верная уговору, зовет Азазела к себе в постель.

— Нет. Это Амнон принуждает свою сестру Фа-марь лечь с ним. Так написано.

— Неправильно. Здесь моя госпожа привязывает полосы Адама к кровати, чтобы Азазелу было удобнее состричь их.

— Нет. Это лживая Делила привязывает волосы своего мужа Самсона к ткацкой колоде. Так написано.

— Неправильно. Здесь Азазел приходит ночью в комнату Адама, чтобы состричь его священные волосы.

— Нет. Это Давид, найдя царя Саула спящим в пещере, оставляет ему жизнь и отрезает кусок с его одежды. Так написано.

— Неправильно. Здесь у Адама уже срезаны волосы и священный лоскут с пятью синими кисточками тоже. А здесь Азазел со своими приятелями бьет и поносит его, когда он идет на гору умирать.

— Нет. Это Семей и его приятели поносят и бьют Давида в Бахуриме. Так написано.

— Неправильно. Здесь Азазел ослепляет Адама.

— Нет. Это филистимляне ослепляют Самсона в Газе. Так написано.

— Неправильно. Здесь Азазел зелеными прутьями ивы Хеврона привязал Адама к терпентинному дереву Хеврона и оскопил.

— Нет. Это царь Гайский, которого Иисус повесил на дереве. Так написано.

— Неправильно. Здесь Азазел поднимает двенадцать колонн, выстроенных в круг, и алтарь вместо тринадцатой. Он собирается принести Адама в жертву моей госпоже, второй Еве, поэтому рядом стоят полосатые чаши для крови.

— Нет. Это Моисей поднимает двенадцать колонн у подножия Синая — на гору Хорив — по одной на каждое колено Израиля, а чаши тут для крови убитых буйволов. Так написано.

— Неправильно. Здесь искалеченный Адам, хромая, прошел в круг, и здесь его разрубают на куски.

— Нет. Это царь Агаг, дрожа, вошел в круг в Галга-ле, и Самуил разрубил его мечом. Так написано.

— Неправильно. Здесь двенадцать мужей Хеврона вкушают от плоти Адамовой, а плечо Адамово оставлено Азазелу.

— Нет. Это плечо вола, сбереженное Самуилом для царя Саула и поданное ему во время пиршества в Мицпе. Так написано.

— Неправильно. Здесь посланец приходит к моей госпоже, второй Еве, и говорит ей: «Сделано». Она заворачивается в саван и становится третьей Евой, а возле нее собака, сова и верблюд.

— Нет. Это Ревекка сходит с верблюда и покрывает лицо при виде нашего отца Исаака, который подходит к ней, чтобы предложить стать его женой. Так написано.

— Неправильно. Здесь народ Хеврона оплакивает Адама. Дурак, неужели тебе неведомо, где ты стоишь? Это самое дальнее помещение пещеры Махпел. Злой Иосия заложил вход сюда, но мы, кинеяне, хорошо храним тайну второй двери. Гляди, здесь моя госпожа, третья Ева, несет ободранные кости Адама в эту самую пещеру, чтобы положить их в погребальный ковчег.

— Нет. Это дети Израиля оплакивают Моисея на вершине Фасги. И Господь в облаке, чтобы люди не увидели Его лица и не умерли, хоронит его тайно в долине Моавитской. Так написано.

— Неправильно. Здесь тебе нечего сказать, потому что наконец-то ты видишь мою госпожу в Троице. Мою госпожу, первую Еву, белую, будто она больна проказой, мою госпожу, вторую Еву, черную, как шатры моего народа, мою госпожу, третью Еву, которая милосердно покрыла свое лицо, чтобы ты не умер. Гляди, как дух Адама простерся перед моей тройственной госпожой и завладел ею с ее согласия, а Азазел, пораженный, смотрит на них.

— Нет. У меня есть, что возразить тебе! Это Моисей жалуется Господу на свою сестру Мириам, а рядом его брат Аарон, который насмехался над его женой-эфиопкой. Аарон простерт перед Господом, который наказал Мириам проказой. Так написано.

— Неправильно. Твои увиливания тебе не помогут. Гляди, здесь моя госпожа отвечает на мольбу Адама. Его дух подымается от сухих костей в погребальном ковчеге и, угрожая Азазелу, еще раз поворачивает колесо жизни. Он еще раз родится у моей госпожи, первой Евы, и будет ей сыном и Азазелу — братом-близнецом.

— Нет. Все не так. Это царь Саул разговаривает с волшебницей из Ен-Доры, которая вывела дух Самуила из костей Самуила. Так написано.

— Неправильно. Всё здесь, клянусь именем Матери! Здесь кончается красная табличка, и надо взять золотую табличку, где моя госпожа, первая Ева, в родовых муках лежит под пальмой.

— Я уже на все ответил. Зачем начинать сначала?

— Твои ответы не годятся для моей тройственной госпожи.

— Сущий Бог, в которого я верю, гораздо могущественнее твоей госпожи. Он может сотворить нечто из ничто. Он может сделать то, что было, не бывшим вовсе. На ее древних табличках завет смерти, и Господь Бог перевернул их и отставил в сторону у колодца в Кадесе, когда Он через своего раба Моисея провозгласил новый завет жизни. В Книгах Моисея есть этот завет. Они хранятся в святом ковчеге в каждой синагоге, где живут евреи, а сам завет начертан на таблице каждого верного Господу сердца.

— Как бы Он ни был могуществен, сумеет ли Он освободить тебя из дома смерти в долине смерти? Еще ни один человек, поносивший мою госпожу в ее доме, не вышел отсюда живым. Дурак, на этом месте прощаются с жизнью все безрассудные дураки. Коридор завален их костями.

— Написано: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…» Моя судьба будет такой, какой назначит ей быть Отец, а не твоя госпожа. Нет надо мной власти Женщины. Я пришел разрушить сделанное ею.

Мария-цирюльница принялась гребнем из слоновой кости расчесывать свои длинные белые волосы и, расчесывая их, призывать древние силы зла погубить Иисуса. Она звала шедим с ногами, покрытыми чешуей, и гнусавых рухим, и зловредных миззиким, и живущих в горах козлоподобных сеирим, и с ослиными копытами лилим из песчаной пустыни, и Сави-ри, демона слепоты, который живет невидимый в лужах, и демона каталепсии Руах-Зилахту, и Бен-Не-филима, демона эпилепсии, и демона ночных кошмаров Руах-Кецарита, и демона безумия Руах-Тегапита, и демона печали Руах-Кардияко, и Шиббе-ту, и Руах-Зенунима, и Девера, демона чумы, и, наконец, Пуру, коварного демона лени и беспамятства, которого богобоязненные иудеи страшатся больше всех остальных.

Они явились и яростно крутились вокруг Иисуса, стараясь сорвать святую бахрому с его одежды и амулеты с его руки и со лба. Он же оставался спокоен и недоступен им, только губы его трижды три раза прошептали: «Слушай, о Израиль», Три раза, чтобы одолеть первую Еву, три раза, чтобы одолеть вторую Еву, и три раза, чтобы одолеть третью Еву. Когда с этим было покончено, он сказал:

— Именем благословенного Бога Израиля, уйдите от меня, творения ночи и смерти, туда, где Вершителем Всего вам назначено быть.

И они все с невнятным бормотаньем один за другим исчезли.

Мария громко крикнула:

— Я знаю тебя, враг моей госпожи! Наконец-то ты явился сюда, отступник Адам, сын Давида!

Иисус велел ей замолчать, но она зажала уши руками и завизжала:

— Отступник был изгнан из рая в Эдеме, изгнан из Хеврона. Он должен был скитаться по земле, но сказали пророки, что когда-нибудь он вернется в Хеврон посчитаться с Великой Богиней. Отступник может свергнуть свою мать, первую Еву, он может отвергнуть свою невесту, вторую Еву, и все же третья Ева, его жена, подчинит его себе.

— Если первая Ева будет отвергнута из любви к Вездесущему, и вторая Ева будет отвергнута из любви к Вездесущему, найдет ли третья Ева косточки, чтобы похоронить их?

Мария крепкими, как у собаки, зубами прокусила себе руку и стала жадно пить кровь. Потом схватила маску старого Адама, надела ее на себя и, то и дело всхлипывая, принялась прорицать грубыми гекзаметрами:

— Сын теревинфа Адам, первородное чадо,

Мириами зеленоглазой по' смерти года покинув утробу,

От Азазелова гнева восхищен ты был пастухами Хеврона:

Вести о подвигах первых твоих изумили край сей чудесный,

Тайны твои непостижны, и мудр ты, как царь Соломон.

Сын теревинфа Адам, достойно ты выдержал пост

Сорокадневный и силы нечистые ты сокрушил.

Вновь возвратится пророк вечно юный помазать тебя,

Будешь ты господином земли, в дом Мириами войдешь,

И на Адамову станешь стезю, по реченному сбудется всё -

Вплоть до того, что повиснешь, оставлен родней и друзьями,

На теревинфе, привязанный крепко ветками ивы,

Муки терпя во исполнение предначертанья.

Пастырей смелых двенадцать вкусят от крови и плоти твоей.

Еиа же восторжествует — пифия ей возвестит:

Там воскреснет Адамова кость, где череп Адама зарыт. {10}

Когда она прокаркала последние стихи, фонарь зашипел и чуть было не погас. Холодная капля упала с потолка на ногу Иисусу, через минуту — другая.

Он сказал:

— При чем тут старый Адам, еле слышно лепечущий во прахе? Новый Адам приходит с именем Высочайшего, чтобы покончить с прошлым, связать Женщину ее же волосами и надеть несокрушимые оковы на врага Господа. В старом Адаме все умирает, в новом Адаме все оживает.

— Осторожно! Зверей, которые вошли в круг, очерченный тобой под хоривским терном, было четыре числом. Троих ты приручил, а четвертый разве не идет в стороне от них?

Задрожал Иисус и взмолился:

— Господи, кто разберется в его блужданиях? Молю, очисть меня от моего неведомого греха!

Мария сняла маску, рассмеялась и принялась поносить Иегову. Тогда Иисус схватил ее за волосы, и она, как гиена, дралась с ним.

— Именем Того, Кто властен над всеми горами и норами, покинь ее! — крикнул он.

Один за другим нечистые с неохотой вылетели у нее изо рта. Он назвал их всех по имени и навсегда запретил им забираться к ней внутрь. Первым был Алу-ка, лошак несмысленный, вторым — Зевув, трупная муха, третьим — Аквар-мышь, четвертым — Ата-лев — летучая мышь, пятым — Гинсимет-ящерица, шестым — Арневет-заяц, седьмым и последним — Шафан-кролик. С каждым выдохом она сопротивлялась все меньше и в конце лишь дрожала, опустошенная и обессиленная, не в силах даже закрыть рот.

Он освободил ее и сказал примирительно:

— Пойдем, Мария! Вернемся на землю живых. Мы разделались с твоими мучителями.

Она открыла дверь и пошла первой по лестнице, так качаясь из стороны в сторону, что на нее было страшно смотреть. Она открыла вторую дверь, и ночной ветер затушил фонарь у нее в руке. Бок о бок ступили они на освещенную звездами землю, ибо луна скрылась за облаком.

Мария прошла немного вместе с Иисусом по дороге в Иерусалим, но неожиданно села на обочину и заплакала горючими слезами. Едва слышно она прошептала ему:

— Ладно, господин, это еще не конец. Когда Мать призовет меня к себе, я исполню свой долг.

— Конец будет, когда пожелает Вездесущий.

Несколько дней оставалось до летнего солнцестояния. Иисус стоял на восточном берегу Верхнего Иордана, где река широко течет между высокими скалистыми берегами. Он терпеливо ждал. Иоанн в белом полотняном одеянии, подпоясанный, стоял в реке, и еще девять свидетелей собрались на противоположном берегу.

— Иди, господин! — крикнул Иоанн. — Ибо сказано: «Я вложу в вас дух мой, и оживете…»

Иисус разделся и вошел в реку. Водой из потока Иоанн наполнил два кувшина, один — золотой, а другой — из белой глины, закрученный спиралью, потом вылил двойную струю на голову Иисусу и на тело его и пропел древние стихи, сохранившиеся почти без изменений во втором псалме:

Я помазал Царя Моего над Сионом,

святою горою Моею;

возвещу определение: Господь сказал Мне:

Ты Сын Мой; я ныне родил Тебя;

проси у Меня, и дам народы в наследие Тебе и пределы земли во владение Тебе;

Ты поразишь их жезлом железным;

сокрушишь их, как сосуд горшечника.

И прокричал в восторге:

— Смотри, Господи, твоя Ка нисходит к тебе голубкой!

Иисус поднял голову. В это мгновение солнце вышло из-за скалы на востоке и засверкало в водах Иордана. Ка — это судьба, или двойник царя, и во время коронации египетского фараона ее рисуют как слетающего к нему ястреба. Но Иисус еще не получил царского титула от Ястребиной царицы.

Осиянный славой, он перешел на другой берег. Иоанн последовал за ним и, взяв чашу с терпентинным маслом, вылил его ему на голову.

— Именем Господа нашего, Бога Израиля, я нарекаю тебя царем Израиля!

Стоявшие на берегу стали трубить в трубы и кричать:

— Боже, спаси царя! Они кричали от радости.

Потом, держа в руках цельнотканое полотняное одеяние, какое носят первосвященники, вперед выступил Иуда из Кериофа и сказал:

— Мой прежний учитель перед смертью повелел мне одеть тебя в него, когда тебя помажут на царство.

И он одел Иисуса.

Иоанн усадил его в крытые носилки, и, сменяя друг друга, девять свидетелей понесли его на север, в Галилею. На второй день они подошли к крутому склону горы Фавор. Иоанн поспешил наверх сквозь заросли падуба, терпентинных деревьев, мирта, рожковых деревьев и горных маслин, и дикие звери разбегались перед ним во все стороны. Он поднялся на вершину горы, где на плоской площадке расположено селение Атавирий — некогда торжище и общая святыня трех колен Израилевых — Иссахарова, Завулонова, Не-ффалимова.

Это здесь в дни судей три колена объединились под предводительством Барака и пророчицы Деворы, и Барак напал отсюда на колесницы Сисары в долине Киссона, а в более поздние времена здесь поставили золотых тельцов в честь Атавирия, бога горы — «западни для уловления обманутых», как назвал их пророк Осия. Жители Фавора соединяют Атавирия с Иеговой, греческие мифографы описывают его как одного из Тельхинов, то есть бога пеласгов, а для ессеев Атавирий — титул их полубога Моисея. Другое горное святилище того же бога — Атабир на острове Родосе, где два медных быка, говорят, громко ревут, когда что-то должно случиться. Атавирий будто бы способен принимать любой облик, подобно Дионису или пелас-гийскому Протею, или богу Хорива, который явился Моисею в кусте акации в Кадесе и назвался: «Я есмь Сущий».

В стародавние времена Фавор была не единственным святилищем Атавирия в Израиле. В своем вен-

----

нет страниц книги 276–277!!!

----

Благословен будь Распорядитель сил. Владыка Субботы. Ему одному я поклоняюсь.

Никанор внимательно следил, под каким из семи деревьев сядет Иисус, и удивлялся, что он не приблизился ни к дереву царственности, ни к дереву волшебства, ни к дереву силы, ни к дереву мудрости, ни к дереву богатства, ни к дереву святости, а смиренно опустился на колени под деревом любви.

Иисус, прочитав мысли Никанора, спросил:

— Разве не через это дерево мудрый Соломон возвестил иносказанием о любви Господа к Израилю: «В тени ее я люблю сидеть, и знамя его надо мною — любовь»?

Никанор почтительно склонился перед Иисусом и спросил его:

— Господин, готов ли ты претерпеть необходимое для царя? Готов ли ты стать калекой?

— Готов. Написано: «Вот, раб Мой будет благоуспе-шен, возвысится и вознесется, и возвеличится. Как многие изумлялись, смотря на Тебя, — столько был обезображен паче всякого человека лик Его, и вид Его — паче сынов человеческих! Так многие народы приведет Он в изумление; цари закроют перед Ним уста свои, ибо они увидят то, о чем не было говорено им, и узнают то, чего не слыхали».

На третий день, перед самым рассветом, Иисуса с факелами проводили к Камню Подножия, который прежде был восточным жертвенником давно уже исчезнувшего гилгала, каменного круга. Возле камня стояла Мария из Вифании, дочь Иосия, прозванного Клеопой, прекрасная собой родственница Марии, матери Иисуса, рядом с ней сама Мария, а из лесного мрака вышла еще одна женщина с лицом под покрывалом и стала возле них, но не сказала ни слова.

Никанор привязал, как полагалось по обряду, голубиные крылья к спине Иисуса.

— Не бойся, великий господин. Господь наш повелел ангелам позаботиться, чтобы ты не разбил свою священную стопу.

Когда рассвело, Иисус взошел на камень, и Мария, дочь Клеопы, вскричала:

— Лети, Голубь из Голубей, лети!

Кинеяне стали забрасывать Иисуса камнями, палками и грязью, пока наконец, окровавленный и обе: юбраженный, он не упал с камня, как крылатый Икар падает с неба на знаменитой картине Зевксиса, однако семь старейшин Фавора, названных архангелами Рафаилом, Гавриилом, Самаилом, Михаилом, Изидкиилом, Анаилом и Кефарилом, стояли у камня и подхватили Иисуса прежде, чем его ноги коснулись земли.

Кстати, и великий царь Вавилона во время венчания на царство терпел удары по лицу от священника, и царь Ирод, венчаясь на царство Иудейское, прошел через такое же унижение и тогда-то вспомнил пророческие удары, нанесенные ему отцом Менахемом в Восоре. Однако ритуальное избиение царя Иисуса семью старейшинами Фаворскими, совершаемое во исполнение пророчества, было гораздо более древнего происхождения и гораздо более жестокое.

Они били его, семеро — одного, пока он не упал на широко расставленные колени. Тогда самый высокий и самый смелый взобрался на камень и с него бросился на Иисуса. Это был конец ритуального избиения, во время которого Иисусу вывихнули левое бедро. У него сместилась головка кости, и нога судорожно вытянулась и вывернулась, так что отныне он был хром священной хромотой — так это называлось. Он обрел восьмую царскую мету, не издав ни единого крика, ни единого стона и не попросив о пощаде. Старшая Мария и младшая Мария заливались слезами от жалости к нему. А высокая старуха, стоявшая с ними рядом, вдруг откинула покрывало и расцеловала младшую Марию в обе щеки, после чего страшно расхохоталась и вновь скрылась в лесу.

Кинеяне, бережно подняв Иисуса, принялись молить его о прощении. Они вымыли ему лицо, наложили мазь на его раны и ближе к вечеру отнесли его в носилках в сад Никанора под широкий навес из кедровых досок и пихтовых веток. При его появлении все, кто там был, молча вскочили на ноги.

С западной стороны под навесом стоял покрытый пурпуром трон. Мария Клеопова сидела на нем, одетая, как царица, — в золотом платье, в ожерелье из янтаря и раковин, со звездной диадемой на голове. Семь старейшин вышли вперед, чтобы послужить Иисусу, Кефарил надел ему на ноги алые царские котурны с золотыми высокими, как у трагиков, каблуками. Четыре ангела низшего чина облачили его в священные одежды. Рафаил увенчал его золотым венцом, а Гавриил вручил ему скипетр из тростника-пушицы.

Когда облачение завершилось, царица, ласково улыбнувшись, чинно сошла с трона и подала ему руку. Превозмогая боль, он одолел три ступеньки и сел рядом с ней, ибо смыслом сего венчания был брак с наследной владетельницей земли.

Затрубили бараньи рога, раздались приветственные крики, и брачный пир начался. В честь царя и царицы зарезали белого быка, и теперь, проголодавшись после целых суток поста, все ждали, когда Иисус подаст знак, вкусив от священной лопатки.

Но он отодвинул ее в сторону со словами:

— Тот, кто любит меня, воздержится вместе со мной. С прежним обычаем покончено.

Никто не осмелился перечить ему, и быка унесли, чтобы предать его земле. Однако он принял чашу красного вина из Назарета, из древнего Дома Вина, принадлежащего святилищу Фавора, и разделил ее с царицей. Кинеяне тоже выпили вина, освобождаясь на время от обязательного для назореев воздержания. Принял он и хлеб из Вифлеема Галилейсхого, древнего Дома Хлеба, и разделил его с царицей до самой последней крошки.

Потом, под свирель и барабан, кинеяне двумя полу-хориями запели благословение Рахили Израилю, тайную песнь священного года, в которую включены имена первоначальных четырнадцати колен, и Дины тоже, от Рувима до Вениамина:

Видишь Сына? Вот он, плывет сюда,

Во всей совершенной мощи.

Он отдыхает до нового подвига.

Заплатил корабельщику -

И на всем корабле один.

Ветер гонит его домой.

Он рыкает, как молодой лев,

Имя его восхваляют братья!

От эшколских вин глаза его красны,

Белы зубы от молока.

Счастлив он, и хлеб его вкусен,

На блюде царские угощенья.

Те, кто творил на него гоненья,

Сами падут от его руки.

Далеко отойдя от братьев,

Мужем он стал ханаанеянки.

Яро слово его и неистов гнев,

Его приказов слушаются все,

Он умножает добро,

И людей перед ним, точно рыбы в море.

Еще умножится его семя,

И утолит он печали ближних,

Мудрый, как змеи, он заблуждению чужд.

Его приговоры язвят, как гадючий зуб.

Никто не ропщет перед лицом престола,

Когда на суде сидит он с царицей рядом

И мудрое слово его настигает врага,

И убегает враг, как олень в чащобе.

Взгляни на Сына Правой моей Руки,

Когда он делит меж всеми добычу ночи {11}.


Потом мужчины пели первую часть сорок четвертого псалма — песнь любви в честь свадьбы царя Давида, в которой царю предлагается перепоясать себя по бедру мечом и скакать в царских великолепных одеждах на битву, потому что Господь навеки установил его трон, вручил ему скипетр и помазал его елеем радости.

Женщины во главе с сестрой царицы, Марфой, пели вторую часть псалма:

Дочери царей между почетными у Тебя; стала царица одесную Тебя в Офирском золоте.

Слыши, дщерь, и смотри, и приклони ухо твое, и забудь народ твой и дом отца твоего.

И возжелает Царь красоты твоей; ибо Он Господь твой, и ты поклонись Ему…

Вся слава дщери Царя внутри; одежда ее шита золотом; в испещренной одежде ведется она к Царю; за нею ведутся к Тебе девы, подруги ее…

Потом прибежали танцоры, одетые, как птицы и звери, и веселили всех, пока не настало время Иисусу и Марии удалиться в брачные покои. Однако Иисус повернулся лицом к своей царице, и его слова устрашили всех еще более, чем нежелание вкусить от лопатки быка. Ни тени сомнения не было в его голосе, когда он говорил:

— Я — твой царь. Я пришел не возродить древний обычай, а положить ему конец. Возлюбленная моя, не сотворим темного, смертельного действа. Ты — моя сестра! Ты — моя сестра! Ты — моя сестра!

Таким образом он твердо отверг их воссоединение в браке. Молчание, словно смерть, пало на потрясенных людей. Царица Мария сначала густо покраснела. Потом побледнела как смерть.

Первой заговорила Мария, мать Иисуса. Она встала и строго спросила Иисуса:

— Мой сын, что же ты делаешь со своей невинной невестой? А если б царь, твой отец, повел себя так же бесчестно?

Он ответил:

— Женщина, власть Мелхолы покинула тебя, и отныне она в руках твоей невестки. И это дело мы должны решить между собой.

Ессей Лазарь, брат царицы и ее опекун со времени смерти их отца Иосия Клеопы, попытался успокоить сестру:

— Царь поступил мудро и посрамил всех нас. Только идя по этой дороге, мы можем познать чистую любовь. Утри слезы, Мария. Утри слезы из любви к Вездесущему.

— Разве мой господин царь, — спросила она, — мудрее царя Соломона, чья сестра была также его супругой? С голубиными глазами Соломон всю ночь лежал у нее между грудей на зеленой постели в их просторной беседке и, как голубь, искал расщелину в скале. Однако кто я такая, чтоб быть судьей в этом деле? Я открываю мое лицо перед моим царем, и его слово — закон для меня.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ


Глава двадцатая

ЦЕЛИТЕЛЬ

Религиозные таинства очень часто связаны с астрономическими расчетами, и хрестианские отнюдь не исключение. Иисус родился во время зимнего равноденствия, то есть в день рождения солнца, когда оно находится в своей самой южной точке. Его омовение и помазание, то есть церемония второго рождения, пришлись на второй день месяца Авив, когда начинается восхождение Сириуса, совпадающее с солнечным. Согласно еврейским апокалиптическим авторам, рождение Мессии было предсказано на девятый день месяца Авив, ибо Мессианская звезда из. пророчества Исайи — это как раз Сириус, звезда халевитов из дома Давида. Более того, восход Сириуса определяет начало и конец года Феникса (или Сотиса), который включает 1460 обычных лет, а Мессия, сын Давида, в мистических писаниях назван новым Фениксом. К тому же достойно упоминания, что, имея два дня рождения, Иисус похож на бога Диониса, «дважды рожденного» сначала своей матерью Семелой, а потом отцом Зевсом. Именно так учит посвященных Александрийская церковь, когда они одолевают третью ступень познания.

В последний вечер брачных празднеств, продолжавшихся целую неделю, Иисус сообщил своим приближенным, что, как только рана ему позволит, он отправится- обозревать свое царство, и, если то, что он увидит, ему понравится, он вновь соберет их и произнесет первые царские приказы. А пока он всем разрешил разойтись по домам, наблюдать за происходящим и усердно молиться.

Царице он сказал:

— Я не могу взять тебя в мой дом, возлюбленная моя, хотя бы тебе это и обещали, потому что у меня нет дома. До тех пор пока я не поселюсь во дворце, мне не нужен другой дом. Я буду спать под открытым небом или где придется, даже под самой бедной крышей, если ее предложат мне друзья. Хочешь идти со мной, иди — я не могу тебе запретить.

— Господин мой, ты называешь меня возлюбленной и говоришь «если ты хочешь», а ведь я знаю, что когда-то у тебя был дом и все остальное, и ты отдал все своей матери. Все, что ты заработал с тех пор, ты тоже отдал. Когда у тебя опять будет дом, позови меня, пусть это даже будет не дворец. Разве я могла представить, когда надевала царские одежды и возлагала на голову корону, что стану невестой нищего бродяги? Господин мой, или прикажи своей рабе следовать за тобой, и она подчинится твоему слову, или позволь мне вернуться в Вифанию и терпеливо ждать лучших времен.

— Возвращайся с миром в Вифанию, живи в доме твоего брата Лазаря и жди меня.

— Слово моего господина — закон для меня.

В самое сердце Иисус ранил Марию. Против своей воли она полюбила его и была бы рада следовать за ним хоть на край света, надеясь, что ее любовь когда-нибудь смягчит его сердце. Она знала, что всегда можно найти способ нарушить опрометчиво данную клятву, но женская гордость (можно даже сказать, гордость Мелхолы) вынудила ее изобразить безразличие. К тому же сестра Марфа сказала ей:

— Твоя красота не оставит его равнодушным, и скоро он, как милость, будет выпрашивать у тебя то, что ему принадлежит по праву.

Когда Иисус почувствовал, что в состоянии, хотя и с трудом, двигаться, он послал за Иоанном, немедленно возвратившимся на Фавор, и они встретились в священной роще.

— Виноградарь, — спросил Иоанн, — как ты поступишь: соберешь сначала большие гроздья или маленькие, или будешь собирать все подряд, какие попадутся тебе под руку?

— Сначала маленькие, потому что они требуют большей заботы.

— Но ведь большие лучше.

— Собрать надо весь урожай. Ученые мужи из Академии и правители из Синедриона могут подождать, а вот бедные и отверженные ждать не могут.

— Значит, ты идешь не в Иерусалим? Скажи, в какой из северных городов ты держишь путь, и я подготовлю твой приход.

— Сказано: «Вот, на горах — стопы благовестника, возвещающего мир».

— Что мне делать?

— Подготовить столбы для моего гилгала. Один столб ты мне уже дал.

— Тебе нужны хорошо обработанные камни, полуобработанные или не обработанные вовсе?

— Полуобработанные. Остальное я сделаю сам. Иоанн отправился спешно готовить дорогу Иисусу,

последовавшему за ним в сопровождении Иуды. Сначала он пошел в Капернаум, зная, что тот взял имя от усыпальницы пророка Наума, написавшего стихи, которые Иисус часто вспоминал. Капернаум — маленький приграничный городок, расположенный на главной дороге из Египта в Дамаск к северу от Галилейского озера. В нем есть таможня, рыбный промысел, а вокруг знаменитые пшеничные поля.

В Капернауме Иоанн уселся прямо в пыль возле гончарной лавки на базарной площади и принялся всматриваться в лица прохожих. Ни одно лицо ему не понравилось. Тогда он встал и отправился к пристани. Увидав двух рыбарей, собиравшихся ставить паруса и идти за плескавшейся недалеко от берега рыбой, он узнал их, потому что сам их крестил за несколько недель до этого в Бет ха-Арава.

— Скоре