Book: Сокровища России



Сергей Петрович Голованов


Сокровища России

Авантюрный детектив


Детектив "Сокровища Росссии" - это иcтория обогащения нового русского, который разорил Россию.

ГЛАВА 1. Знакомство.

Во всем виновата женщина. Эдику Поспелову не следовало забывать эту библейскую истину, когда в одном из залов выставки русских икон к нему с вопросом обратилась симпатичная рыженькая девушка. Возможно, тогда шквал событий не занес бы Эдика невесть как далеко: событий, где ложь, взятки, хищения и даже убийства развернулись трудной и грязной дорогой, которую ему предстояло пройти.

- Вы не знаете, за сколько можно продать такую икону? - спросила девушка. Ее зеленые глаза говорили скорее о желании познакомиться, но вопрос понравился своей конкретностью, и Эдик обстоятельно объяснил положение на антикварном рынке, из которого выходило, что подобные иконы лучше всего продавать через него, Эдика, ибо во всех прочих случаях симпатичную девушку с зелеными глазами - как вас зовут? Таня? - так вот, его новую знакомую Татьяну обязательно кинут и обманут, а то и попросту ограбят жулики и проходимцы. Если, конечно, есть, что грабить.

В последующем разговоре Эдик сумел выудить достаточно интересного для того, чтобы продолжить знакомство. С чисто коммерческими соображениями, сама девушка его не заинтересовала. Недавний развод с женой оставил его в состоянии некоторой контузии - в моральном плане, и почти полной опустошенности - в финансовом. Продажа живописного антиквариата была основным его занятием уже который год.

Они стали встречаться, причем Эдик старался не выходить из чисто деловых отношений, держась с Танькой словно старший брат. Или старший товарищ. Могло показаться проще пробиться к коллекции ее деда путем охмурения девчонкиного сердца, но Эдик не привык врать, так его воспитали. Рассудив, что девчонке без разницы - кто именно будет ее трахать, годы такие, восемнадцать, он познакомил с ней своего приятеля Ивана, и спустя всего пару месяцев ребята сочетались законным браком, хотя при виде счастливой парочки Эдика не покидало чувство какой-то непонятной ошибки. Танька, кстати, не особенно и рвалась регистрироваться, пришлось уговаривать, Ивану в первую очередь, чтобы вплотную подобраться к коллекции. Таньке спешить-то некуда, дедушка старенький, хворый, и его коллекция так или иначе все равно ей достанется, стоит подождать. Но Эдику нужны были деньги. Ивану - тоже, и потому ждать у моря кончины их не устраивало. Эдику удалось, улучив момент, бегло осмотреть собрание Анатолия Ивановича Горшкова, после чего он без колебаний принялся занимать доллары у своего делового партнера Роберта Нортона, английского дипломата. Под такую коллекцию можно было занимать без раздумий. Иван мечтал о своей машине, иномарке, даже старенькой, и советы Эдика, что на такой коллекции можно жениться бегом и без раздумий, его убедили, хотя в свои двадцать один год планы женитьбы находились до этого в хвосте прочих.

Иван работал в охранной фирме. Работа совершенно идиотская, по мнению Эдика "псом за сто баксов", и в перспективе ничего парню не сияло. Он любил "тягать железо", не пил, не курил, и очень слушался свою мамочку, надежда уйти от которой повлияла не в последнюю очередь на решение сделать предложение.

Мысль женить Ивана на коллекции, то есть на Таньке, не вызывала у Эдика никаких противоречий, тем более, что Татьяне - как понял Эд, обрыдло торчать с дедом в трехкомнатной квартире - из-за этой квартире же, по сути - Танька пыталась вырваться из хомута: хоть как, хоть замуж. Да, московская квартира доставалась нелегко. Дед забрал внучку из мелкого городка на российских просторах не вовсе от широты душевной, а просто для ухода. Обещал завещать ей московскую квартиру, и все, что в ней находится - так что пахать девчонке приходилось, по сути, домработницей за одну только кормежку. Со стороны вроде нормально выглядит - дед припахал вроде как по-родственному, но Таньке как-то, если честно, это на фиг не нужно.

Историю появления Таньки в Москве Эдик выслушал, выцеживая главное для себя, и оно было мрачным - дед еще упертее, чем кажется на первый взгляд. Мысль уговорить старого продать коллекцию, хотя бы часть, постепенно усохла. Камень, а не дед, судя по Танькиным россказням. Его Петром бы звать, а не Анатолием. Впрочем, иначе ему не собрать бы такой коллекции. И не сохранить ее. Насмерть рассорился с дочерью и зятем, отказавшись продать из коллекции даже малость, чтобы помочь им.

- Работайте. Клянчить - это не работа, - ответ для родственников у него имелся только этот, как ни тяжело приходилось им в жизни.

Первое время Эдик надеялся разойтись с Горшковым по хорошему - просто предложить хорошие реальные деньги за все его барахло, тем более, что Нортон не отличался хитростью или скупостью: если вещи стоящие, он не имел привычки тратить время на торговлю. Но Горшков и слушать не желал о продаже. А на второй встрече ясно заявил, что не желает видеть Эдика вообще, и в дружках своей внучки - особенно. Пришлось тратить время на обходные пути, хотя Эдику надоело подделывать этот антикварный утиль. Впрочем, деньги сильнее всяких "не по душе", тем более Нортон отстегивал авансы только по описанию, он доверял Эду, зная его не первый год. Эдик таскал ему древнерусские побрякушки и прочее, всегда улыбался и никогда не приносил неприятностей, а они в таком бизнесе запросто случаются. Например, если ты покупаешь явно "паленую" вещи и не знаешь об этом. Менты, они такие - и убийство повесят только на этой вещице. Эдик не спихивал Нортону "паленого", а если это и случалось, то всегда предупреждал - так уж родители воспитали, правду говорить. Так случилось, например, с картиной Айвазовского "Утро на побережье", которая была украдена в Сочи и объявлена во всесоюзный розыск. Нортон, подумав, все-таки взял ее - и не пытался сбить цену. Среди торгашей это то же самое, что объятия и поцелуи для политиков, полное доверие, если оно возможно у политиков.

Старикан собирал коллекцию всю свою жизнь, работал в реставрационных мастерских Третьяковки, имел возможности, отличные от возможностей прочих коллекционеров. Сейчас, в свои восемьдесят с гаком, все еще работал, но уже по консультациям, на обмене опытом, для реальной реставрации требовались молодые глаза и руки.

ГЛАВА 2. "Облом? А мы тверже, чем кажемся".

Вся эта тягомотина кончилась, наконец, одним весенним, теплым солнечным днем, когда они решили действовать. В скверике, где они сидели на скамеечке, жмурясь под лучами, уже густо росла зеленая трава, а на деревьях распускались зеленой взрывной волной набухшие почки. Танька закинула ногу на ногу так, что из-под красной юбки показались трусики, но замечали их только прохожие, что изредка проходили по асфальтовой дорожке - вся троица, два парня и девчонка посредине - смотрели скорее в себя, в свои рухнувшие планы.

- Старый хрыч, - невесть который раз повторил Эд, - ну и старый… Новость, которую принесла Танька, просто убила его. Надежды на быстрое решение проблемы окончательно рухнули. Придется работать. Коллекция - вся! полностью! - завещана Российскому государственному Музею. И это решение давнее. Старый хрыч скрывал его даже от родных. Или - в первую очередь от родных. Танька нашла этот документ только потому, что искала нечто подобное по настоянию Эдика, хотя никто в такое и не верил. Но иначе Эдик просто не мог объяснить несуразиц в поведении старого хрыча, гада и жмота, да что говорить - просто старой сволочи. Эдик достаточно занимался скупкой и продажей икон и прочего антика, что пользуется спросом у иностранных покупателей, и потому знал достаточно коллекционеров, для того, чтобы понять - все они со сдвигом по фазе. Сдвиг этот незаметен для большинства окружающих, и Эдик надеялся, что Горшков все-таки в рамках, в терпимых для таких идиотов рамках, хотя этот Горшок и превзошел многих ему подобных чудиков - когда после тяжелой аварии его дочери потребовалась операция в зарубежной клинике, за которую запрашивали около ста тысяч долларов, он посоветовал зятю отвести жену в московскую клинику, где ей поправят коленный сустав почти бесплатно, и с тем же результатом, ведь ходить-то будет. Зять так и сделал - что оставалось, если Горшок отказался продавать дорогой его сердцу хлам. Кстати, большинство коллекционеров еще и торгаши в определенной мере - иначе трудновато пополнять коллекцию, продают ненужное задорого, покупают нужное задешево, это жизнь, норма, пусть полунорма, для Эдика, и тут Горшков виделся какой-то клиникой. Полностью нормальными Эдик считал торгашей, типа "купи-продай" что угодно, хоть Рублева-Репина, - он сам был такой, хотя его иногда одолевал соблазн оставить себе картину или икону, стукнувшую по сердцу - они же бьют, это факт. Не всем, конечно. Большинству людей до фени - смотрят рыбьим взглядом и вежливо эдак кивают, что да, шедевр, да, красиво…- но ни фига не чувствуют. Видимо, немного другая организация нервной системы. Может быть, попроще в этом отношении - но сложнее в другом. Ведь есть же, например, люди с абсолютным музыкальным слухом, те, которые различают в ноте половинки ноты и даже четвертинки - для человека без музыкального слуха они звучат одинаково. Так и в живописи. Кто-то видит, а кто-то - нет. Но эти "нет" - они нормальные люди, в отличие от коллекционеров. Эдик старался помнить это, он сам был таким еще несколько лет назад, когда только начал заниматься этим бизнесом. Конечно, с тех пор в нем многое изменилось. Образно говоря, в живописи он различал теперь не только четвертушки, и не только восьмушки, он различал даже одну/тридцать вторую, может, и шестьдесят четвертую… трудно сказать, но уж подлинник от подделки Эдик отличал с первого взгляда. Фальшь просто била в глаза. Однако, этот внутренний рост, или прогресс не мешал Эдику помнить первоначальный взгляд на такие вещи. Если точнее, то икона - это просто старая доска, испачканная старыми красками, а картина - кусок тряпки, тоже испачканный. Эдик знал, что такой взгляд терять нельзя, иначе незаметно можно опуститься до полного безумия… вроде этого старого хрыча Горшкова, который стал, по сути, просто рабом своей коллекции. Сотворил себе идола… Его дочери сустав, конечно, склеили. Ходит теперь с палочкой. Плохо гнется суставчик. А что вы хотели почти забесплатно? Вот на смазку и не хватило. Нет ее пока в России, дорогая смазка, в сто тысяч долларов. Конечно, Горшкова, как и любого психа, это не убедило - ворчал, что и за границей получилось бы то же самое, если не хуже, но что с психом спорить? У них ответы найдутся.

Нортон тоже был из породы коллекционеров, однако деньги для мужика, и так не бедного, всегда оказывались важнее этих антикварных глюков. "Не продам никому" - эту фразу от англичанина Эдик слышал не раз, и блеск в глазах отливал фанатизмом… который незаметно испарялся, едва Эдик, найдя более высокую цену, начинал убеждать Нортона продать картину или икону обратно. За хорошую цену - как убедился Эдик - Нортон продаст и Андрея Рублева, и Джоконду, попадись она в руки, вообще что угодно. Да, он коллекционер. Но не идиот. Нортон обладал еще одним ценным качеством - определенного рода бесшабашностью, то есть его не особенно пугала возможность скандала и трений с законом. В определенных пределах, конечно. Всякие виды силового раздобывания ценностей исключались напрочь, и воспитанием, и просто здравым смыслом - известно, что бесхитростные воры и грабители получают всех меньше денег и самые большие сроки. Эта бесшабашность и позволила Нортону расстаться уже с двадцатью тысячами долларов - по сути, только на разведку коллекции. На получение Эдиком информации. И вот она получена. Просто убойная. Вопрос о продаже снят. Коллекция не продается.

Эдик мрачно размышлял над загадками жизни и человеческой психики, стараясь не соскальзывать в простую ругню. Старый этот… сколопендра, он имел всех своих родственников по полной программе. Полный шизоид. Он держал и дочь свою, и зятя, и внучку Таньку за… за… пустое место? Хрен бы Таньку ему отдали фактически в услужение, не надейся родня на будущие деньги от продажи коллекции. Девчонке ж учиться надо. Квартира дедовская, положим, тоже что-то стоит. Ну, пусть дорого стоит. Старый хрыч мог честь достаточной такую квартирную - пусть оплату. Эдик вдруг понял, что его раздражает в таком решении старика. То, что тот завещал всю коллекцию государству, вот что. Если б этот дегенерат изрубил ее топориком на дрова, Эдик бы и слова худого не подумал. Имеет право. Но государству!!! Эдик не мог этого понять, но разобраться в причинах непонимания все же пытался.

Положим, все россияне ненавидят свое государство. Ненавидят - сказано слишком сильно, разумеется, но только для экономии слов. Скорее это страх и недоверие. Ненависть несет в себе активное начало, действенное, а уж такого отношения в культуре россиян давно нет, истреблено этим же государством. Такова уж история государства Российского, что его граждане по сию пору чаще получают от родимого по башке и по карману, чем по справедливости. Эдик в этом смысле был анархист, считая, что любить нужно людей и родину, а государство в лице его чиновников уж как-нибудь обойдется без любви. Этой сволочи и зарплаты хватит. Остальное вырвут и наворуют. Завещать государству в лице Российского государственного музея, это ж придумать надо! Ладно, еще можно бы понять, будь этот Горшков из прихлебателей этого самого государства, из шутов его, вроде композитора или писателя, но этот хрыч, он же пахал всю жизнь, и за копейки пахал. Если и срывал порой рубли, то вопреки воле государства. Или он думает, что отдает свои ценности народу? Не настолько же он дурак. Народ - вот он сидит на скамеечке. Внучка Танечка, у которой денег не хватает ни на что, ее муж Ванька, которому на иномарку денег нет, а он, Эдик, ихний друг и знакомый, он разве не народ? А дочка-хромоножка? Да вот тот бомж, что в траве неподалеку валяется - ему тоже денег не хватает - он не народ разве?

Эдик понимал, что не совсем справедлив в таких рассуждениях, но справедливость его не интересовала. Если будешь так думать за противника, то и воевать примешься сам с собой, и потому - к черту справедливость. Старый пень отдает деньги государству, его треклятым чиновникам, а не народу… такова реальность. По фигу народу иконы и вся прочая живопись - уж кто-то, а Эдик знал это из практики. Эти иконы ему тащили порой чемоданами, продавая чуть не на вес… народу деньги нужны, а не искусство - уж в этом Эдик убежден был на двести процентов. Иконы и картины, они иностранцам нужны. Вот он иностранец Нортон… и деньги дает нехилые,… а этот…ну, плесень! он что же задумал - этому вот бомжу, внучке Таньке, мужу Ваньке, дочке-хромоножке - он доски свои старые и холсты пачканные втетеривает вместо денег? Мол, любуйтесь в музее, и только? Дойди дело до самосуда, старого хрыча заколотили бы на месте, бомж бы начал, а родные закончили. Шизоид полный. Он где, в телевизоре живет или, как все, здесь и сейчас? В жизни? Видать, что в телевизоре. Ради двух секунд счастья, пока дура-дикторша читает новость о его пожертвовании Российскому музею… нет, таких пинать надо бы… ногами.

Примерно такие мысли зрели в головах его товарищей. Наконец, Иван мрачно спросил: - Тань, ты все еще любишь дедушку?

- Пошел он. Видеть его не могу. Вань, я туда не вернусь. Дай закурить.

- Обойдешься. Сегодня ты свою норму выкурила. Не желаю с пепельницей целоваться. - Иван воспитывал супругу при любом удобном случае.

- Ага. - Танька вздохнула и бросила голову мужу на плечо. - И где теперь целоваться? Эд, у тебя пожить можно?

- Можно-то можно, - сказал Эдик, вспоминая голые стены в своей квартире. Денег на мебель не было. - Только это не решение проблемы. - Он одернул ей юбку, чтобы не отвлекала.

- А что решение? Квартиру снять? И юбку не трогай. Я знаю, Ваньке так нравится. - Танька дернула длинными ногами, снова показывая трусики прохожим.

- Меня с тобой арестуют, - мрачно сказал Иван. - Волю дай, голой бы ходила. Чего ж ты дома скромничаешь?

- Там дед, - жалобно сказала Танька. - Он злой. Видеть его не могу. Если вернемся, я не сдержусь, я все ему выскажу.

- Это уже лишнее, - сказал Эдик. - Что ж, старый сам виноват. Теперь ты перестанешь ныть, что попадемся. Придется вернуться к моему прежнему предложению. Хотя и не хочется делать лишнюю работу.

- Я - за, - веско сказал Иван, прижимая жену к себе.

- Ой, а если заметит, Вань? - в голосе Таньки - желание сдаться.

- Старый пень ни хрена не видит. Даже в очках, - сказал Иван.

- Ну да. За пенсию он в очках расписывается. Но он и в лупу смотрит, а в нее-то он подделку увидит. Хоть маленько, но он же работает. Значит, достаточно видит.

- Чего ты понимаешь. - Иван чмокнул ее в лобик, одернул юбку. - Ты еще не видела Эдькиных подделок. Один к одному. Эд, скажи ты ей.

- Чего говорить? Сама увидит. - Сказал Эдуард. - Мало я их нарисовал что ли? До того, что надоело. Тупая работа. Я лучше знакомым художникам заплачу. Копиями многие промышляют. Ребята и Рублева левой ногой напишут, и Шишкина, причем с похмелья, да так, что сам Шишкин подпишется.



- Ну ладно, - подумав, сказала Танька. - Я на тебя надеюсь. Не подведи. Дед мне голову оторвет, если узнает.

- Не оторвет, - Ванька еще раз чмокнул ее в щечку. - Ты не боись, Танюша. В обиду не дам. Я муж или кто?

- Ну, ладно. - Танька решительно выпрямилась. - Рискнем. Что будем брать, Эдик?

Услышав ее деловой тон, Эдик подумал, что рисковать придется только ей. Квартирой рисковать. Но в себе Эдик был уверен - он постарается не подвести. Теперь, когда принятое решение предстояло оживить, настроение резко изменилось - словно машина жизни, пробуксовав в топкой колдобине, газанула, вырвалась на твердую дорогу и пошла набирать скорость. Начали обсуждать конкретные вещи из разряда "что, где когда", и мелкие нестыковки и шероховатости потребовали смазочной жидкости. Поспорили, кому идти, но молодожены победили, и за вином пошел Эдик. Когда он вернулся, скамейка уже пустовала. Привычка уединяться в самое неожиданное время и в самых неожиданных местах появилась у семейной парочки совсем недавно. Эдик никак не мог к ней привыкнуть. Поскольку в свое время, со своей женой такой привычки он не имел, она казалась какой-то искусственной. Почему-то раздражала.

Эдик поставил на скамейку литр греческого вина в картонной упаковке, стаканчики и полиэтиленку с абрикосами, и проснувшийся в траве бомж, углядев на скамейке этакое гастрономическое разнообразие, решил попытать счастья. И не зря - Эдик, погрузившись в свои мысли, только обрадовался возможности озвучить их на случайного собеседника. Радостный бомж по имени Леха только наливал и поддакивал. Сообщив, что его тоже выгнала из дома злая жена, он старался изо всех сил облегчить собрату по несчастью битву с зеленым змием и абрикосами, так сто ничего не мешало речевому аппарату Эдика рассказывать о несчастьях хозяина. Впрочем, развод Эдик несчастьем не считал, потому что не считал разводом, и скорее рассматривал эту жизненную коллизию как внеочередной отпуск, который вовсе не снимает обязательств. Тем более что новый муж Нины, он из породы упертых, но мечтателей. Денег таким не заработать. Деньги капают в конце механизма, как - чтоб бомжу понятней - самогон из змеевика - а этот Андрюха, аспирант-историк или кандидат наук уже, он ни о деньгах, ни об аппарате не заботится, он уже хватанул горючки и стоит на своем. Эдик пытался убедить Андрея, что направление главного удара следует изменить в более денежную сторону, чем дурацкая, никому не нужная история, но быстро понял, что убедить невозможно, как невозможно убедить пьяного. Это способ жизни, отличный от его собственного. Именно. В беседах с Андреем Эдик словно смотрел на мир другими глазами, или открывал для себя другую, невидимую прежде сторону мира, неподвластную пока, мистику своего рода. Эдик с его нюхом на подделку не мог постигнуть, где фальшь этой мистики, а где настоящее. Иначе говоря, не мог ей управлять. И самое странное, мысль не давала покоя - не она ли им управляет?

Андрюха при всей видимой простоте вызывал у Эдика дикое уважение именно тем, что жил своей непонятной реальностью, не замечая ее сложностей и ирреальности. Например, Эдик никак не мог бы упрекнуть его за увод жены. Это Нина ушла к Андрюхе, вот истина. Эдик понял, что никогда не любил Нину. Нет, любил, но… как-то по своему. Как его воспитали. Оказалось, это не любовь, а черт-те что. Нинка твердила: Андрей сказал, Андрей хочет, Андрей то, се… короче, Андрей невидимо поселился в их семье года за два до развода. Потом воплотился, и Эдику пришлось уйти. Так его воспитали. Он любил жену, пусть и по-дурацки, и если ей лучше с Андреем, то он рад за нее. И при чем тут развод? Формальность. Кончено, и то помогло, что знакомы были со студенчества, учились в одном институте, пока Эдика не увел оттуда мелкий бизнес на искусстве, точнее деньги. Они неизменно капали из всех краников всех аппаратов, составленных Эдиком из людей и обстоятельств, знаний и умений. Андрюха же фактически силой воли пытался чего-то воплотить, чего он там разглядел, в своей ирреальной исторической науке, вместо того, чтобы заставить работать аппарат по воплощению, сделать его. Определенная тупость тут присутствовала, но почему-то Эдик уважал эту тупость, трудно отличимую от упорства. Направленности, как у Андрюхи, у Эдика не было. Задумки, не больше, на два-три шага. Как и все, хотел разбогатеть, стать сильнее в жизненном плане. Эдик решал задачи, которые этому способствовали, вот и все. Андрюха же, например, все это отбросив, который год пытался доказать, что Кирилл и Мефодий, два монаха, которые разработали кириллицу и дали Древней Руси письменный язык, пришли вовсе не из Византии или из Греции, а вовсе из Сибири, с востока. У Андрея имелась своя теория происхождения и Руси, и славян, и вообще всего на свете, если разобраться, и по этому взгляду Кирилл и Мефодий просто не могли не прийти из Сибири. В архивах полно всякой письменной дряни, где правда, где вранье - без трудов не разобрать, и естественно, что и сибирское происхождение этих странников в архивах попадается. И еще всякое другое, чуть ли не с Северного полюса, только выбирай. Вот уже тут бы Эдик остановился, потому что начались непонятные, бесившие вопросы. Во-первых, на кой черт сдались эти два древних монаха? Тем более до фени - откуда пришли эти два придурка, хоть с Луны свались! Что это дает лично Эдику? Что дает Андрюхе? Ничего, это же ясно. Для Эдика. Андрей же давно вычислил по архивным следам место в Восточной Сибири, где стояла древняя ахинея вроде буддийского монастыря, при котором и выросли братья-монахи. Андрей считал их плененными детьми русичей, или еще кем-то в этом смысле, подневольными, из тех, какие были в то время, но дело-то не в этой фигне, а в том, что вся последующая карамель, которая должна была закопать или залить Андрюху, докажи он свою шизу, это шоколадка Андрюхе на фиг не нужна, в смысле там статей, гонораров, или там всяких званий вплоть до докторской диссертации. Андрюха, змей, придуривался, конечно, что он за этими коврижками и пашет, он такой же, как и все, сволочи, как и ты, но Эдика это не обманывало. Гадство в том, что все эти прибамбасы, столь ценимые нормальными людьми, Андрюха запихает тебе в грызло за возможность… чего? В принципе, ответ ясен - за свободу. За свободу в каком-то высшем смысле… делать что хочет, вроде этого. Так что Эдик, как и подобает собачке, которая лает на бульдозер, понял в конце концов - для себя - кто есть кто - и просто изредка эдак лаял. По дружески…Вперед, мол, бульдозер. Я, собачка, с тобой. Делаю, что могу. Охраняю. Тяф-тяф. Эдика ничуть не интересовало мнение других всяких коллег и злопыхателей - у него свое имелось, так его воспитали. Нюх на фальшивки работал у Эдика не только на предметы живописи. Плевать ему было, чего там пытается вытянуть Андрюха в глазах других людей, Эдик чувствовал - Андрюха тащит что-то стоящее. Пытается. Ну, как не помочь? Жаль, нечем пока. Андрюха все спонсоров ищет для своих экспедиций в Сибирь, но дураков-то нет. Нашел пока что только дураков из научной молодежи. Пяток студентов, пара засидевшихся в девках преподавательниц, еще несколько энтузиастов, включая и эту дурочку Нинку, бывшую жену Эдика. Все нищие, естественно, кроме жены Эдика, и потому фактически все экспедиции Андрюхи, если разобраться, финансировал Эдик. Впрочем, ребята вкладывали в экспедиции своим трудом больше, чем Эдик деньгами, тут и считать нечего. Палатки шили из своих старых плащей. Гадство. Эдику просто обидно было за российскую науку. Тем придуркам в Кремле, что распоряжались бюджетом, им виднее, конечно, куда что тратить - на бомбы или на раскопки, но Эдик придурком себя не считал, и потому никогда не отказывал на просьбы жены отстегнуть что-то, если есть, на будущее для российской науки. Институт Истории, где преподавал Андрей, денег на всякие там экспедиции если и имел, то уж не Андрюхе их выделял, а более маститым, более золотистым в смысле будущих прибылей и славы, что в наше время одно и то же. Конечно, гипотеза у кандидата наук Ростовцева перспективная, но… денег нет. За свой счет. Только документы разрешительные и согласования с местными властями - и за то спасибо скажи. Если б не богатые, в смысле взяток, периоды сессий и приемных экзаменов, из института все преподаватели давно бы разбежались…, какая тут наука. Вот и весь тебе и Кирилл, и Мефодий, и монастырь ихний…, в реальности.

Андрюха молодец. Его это не останавливало. Кто деньги, кто шмотки, кто продукты - но уже который год эти "кто" посылали его экспедиции в треклятую Сибирь, где копались и копались волонтеры истории. Молодец Андрюха. Жаль, денег нет, помочь.

Бомж, который все это выслушал, тоже посетовал на отсутствие денег у Эдика, а то бы он непременно занял сколько-нибудь. Едва он это сделал, как появилась пропавшая парочка.

- Это кто? - спросила Танька.

- Кореш, место освободи, - сказал Иван словно спросонья.

- Я че? Я ниче, - объяснил бомж, вскакивая со скамейки.

- Мой знакомый. Зовут Леха. - объяснил Эдик. - У него несчастье. Какое-то.

- Ага. - Танька потрясла пустым пакетом из-под вина. - Это несчастье нам ничего не оставило. И что теперь? Я пить хочу.

- Леха, сбегай, - сказал Эдик. - Не в службу, а в дружбу. - И протянул бомжу Лехе сотенную. Эдик во многих вопросах отличался удивительной доверчивостью. Иван это знал давно, привык и смолчал. Танька еще не знала, но врубиться не успела, и бомж, естественно, с подаренной денежкой не пришел. На упреке Таньки в сумасшествии Эдик вначале отвечал упреками в сторону российской культуры, которая отличается недоверчивостью, но потом обозлился и пресек это нытье деловым инструктажем, добавив, что свое вино оба уже получили в кустах. Таньке предписывалось стащить ключи от комнат, где пылились сокровища старого хрыча, а Ивану - выточить копии в ближайшей мастерской. И от стола ключи. И от всего прочего. Будут ключи - будет другой инструктаж. А насчет бомжа запомните - надо верить людям. Это не бомж обманул. Человек обмануть не может. Это Эдик ошибся. Бывает. Но людям верить необходимо. Иначе ничего путного не сделать. Понятно?

Иван, то это давно понимал. Танька - нет. В этом Эдику еще предстояло убедиться.

ГЛАВА 3. "Опять облом. Но мы выдержим".

Первую икону для Нортона Эдик получил уже через неделю, и неделя вышла нервотрепистой для всех, кроме деда. Ключи от рабочего кабинета и так называемого склада, комнаты, где хранилась основная часть коллекции, он таскал всегда с собой, и заполучить их в свои руки хоть на часок представлялось делом весьма сложным, но Танька поймала момент, когда на другой же день к старому хрычу завалился в гости такой же хрыч-коллекционер. Такой, да не такой, ибо редко с кем дед распивал чаи, а, тем более, что покрепче. С четвертинки старых мухоморов изрядно развезло, и когда гость захотел подымить беломориной, они вышли на балкон, оставив дверь в кабинет, где проходила пьянка, открытой. Ключи лежали на столе между винегретом и тарелкой с колбасой. Танька не удержалась, заглянув в кабинет, и сцапала, не думая о риске, надеясь на "авось". И оно не подвело, родимое, вывезло, стариканы ничего не заметили. Иван успел сбегать за угол и выточить новый комплект ключей, а жена вернула их на стол во время очередного похода на балкон. Если б дед заметил пропажу ключей, кранты всему - подозрительный, он ничего не ожидал от окружающего мира, не доверяя даже родной внучке. Мир отплатил ему тем же - вот к чему приводит недоверие к людям. Так горько размышлял Эдик, когда попал уже на следующий день в старикашки кабинет, чтобы порыться в его бумагах. Прохиндей утопал в Российский Музей "для консультаций", и Эдика тут же вызвали по телефону. Просмотр бумаг жадного старикашки был необходим - Эдик знал, что все коллекционеры ведут уход-приход по коллекции, а Анатолий Иванович еще и бывший реставратор-профессионал, поэтому брать что-то наобум из его хлама - значило спалиться в пять минут. Надо сперва вычислить, что можно брать. Все реставраторы ведут "журнал" работ по отдельным единицам коллекции, у Анатолия Ивановича он имелся, с кучей других тетрадок, и все это ознакомилось с Эдиком, одно за другим, появляясь из левой тумбочки стола. Журнал подтвердил подозрения Эдика в слабости глаз Горшкова - за последние пять лет в графе "вид работ" значилась в основном очистка и укрепление красочного слоя. Расчисткой отдельных участков с помощью скальпеля, микроскопа и растворителя старик больше не занимался, тем более - восстановлением "пробелов" - все эти работы очень ответственные, руки и глазенки не тянут, боится испортить. Эдик отбросил последние сомнения - можно заменить подделками хоть всю коллекцию. Старикан не заметит. Журнал, кстати, высветил, словно прожектор, направленный в колодец, всю глубину черной, подлой душонки мерзкого старикашки. Нехристь уже два года систематически отдавал иконы и картины для реставрации в Российский Музей, причем - как это следовало из бухгалтерского журнальчика - реставрация даже приносила ему мелкие, но доходы. Ну, короче говоря, Российский Музей оплачивал ему трамвай или метро, типа того, что говорило Эдику о многом. Никто не будет реставрировать бесплатно, даже если захочет, не сможет расторгнуть договор о завещании с Российским музеем. Фактически тот оплачивает - пусть по символическим ценам - эту дареную коллекцию. Заранее. Из обоюдного интереса. Через мастерские Российского Музея прошло уже не меньше четверти коллекции, сумма уже набежала. Странным показалось то, что музейщики брали в реставрацию по критерию чисто денежной ценности - без всякой там тематики и годам. Подумав, Эдик нашел объяснение - руководство музея готовится принять в дар коллекцию явно для обмена, а не для экспозиции. Короче, темнят. А ведь старикан в том, перехваченном Танькой письме, хвастал дружку, что существует твердая договоренность об этом! Конечно, любой коллекционер, передавая коллекцию в дар, надеется на экспонирование, чтобы люди смотрели, чтобы знали мозгляки, что он круче их - вот взял и пожертвовал, вот я каков карась, не то, что прочая мелочь. Память надеется оставить, Иуда. Чтоб хоть там ожить, когда посетитель рыбьим взглядом скользнет по мемориальной табличке с фамилией…, вот же гад старый! знает, что родные и так не забудут, проклиная веки вечные, и внукам это завещая. Как же надо ненавидеть людей, чтобы отдать им в дар свою гадскую коллекцию?! Но Бог не фраер, он все видит. Коллекции старого придурка уготована даже не экспозиция, а распродажа своего рода, когда она пойдет на обмен с другими музеями, с приплатой, разумеется, в карман руководства. Так для кого, спрашивается, собирал всю жизнь коллекцию этот старикан? Для этих чужих ему людей? Да, любить человечество можно, только ненавидя своих родных. Хромает дочка-хромоножка. Внучка мается в комнатенке-чуланчике вместе с квадратным мужем, только мечтая кувыркаться в собственной квартире. Он, Эдик, гораздо лучше старика - тот обворовывает родных, а он, Эдик, его, мерзавца, которого сам Иисус бы - и тот…, ну, Иисус бы, может, и простил негодяя, ему по рангу прощать положено, однако вот апостол Петр, какой ни ангельский чин, а непременно даст еще старикану по уху на том свете, а Павел - тот и в глаз засветит. За то, что старый греховодник не возлюбил своих ближних, да еще и кумира себе сотворил их старых загаженных досок и холстов…, впрочем, уже терпилово Божие истощилось - недаром тут Эдик стоит, а старый уже получил и по рукам, и по гляделкам.

Положим, Эдик сознавал, что такими рассуждениями он скорее успокаивает собственную совесть - но только краем сознания. Мир несправедлив, и кто такой Эдик, чтобы пытаться установить справедливость? Свою. Это все. Всеобщая - это к Господу. Даже Он отказался от этого. Раз простил. Эдик и выбрал из списка уже отреставрированного этого "Георгия" XV века. Уж его старикан, если и наткнется, особо разглядывать не будет. И копию изготовить несравненно легче, чем с Рублева. Автор-живописец крепкий, по письму видно, но таких Эдик подделывал пачками. Такого рода "новоделов" Эдик намастрячил в свое время достаточно, затирая потом живопись для придания старины чуть ли не сажей с краплаком на масле.

Этот "Святой Георгий, поражающий Змия" был скопирован за один день. Эдик получил за оригинал восемьсот долларов. Сюжет распространенный, но тысячу долларов икона стоила. Эдик не стал спорить с Нортоном, помешало нехорошее предчувствие, которое только усилилось, когда он подделывал "Троицу". Побогаче отделкой, на золоте, но главное - не по канону писана, ни в цвете, ни в форме. Таких мало осталось, сжигали в первую очередь, если дрова вышли. Любой поп, зашед в в избу или в палаты, упрет перстом и зибисит - не та икона, не прайская, то раскольничья, али от беса, не от Духа Святага. Все-таки шестнадцатый век, и Эдик рассчитывал, по Божески, по очень Божески, но тысячи на три. Нортон выдал только две, но Эдик возникать не стал. Дурное предчувствие усилилось. Ладно, потом наверстает, коллекция большая…, хотя подделка "Троицы" влетела в сто баксов, не считая собственного труда. Самостоятельно наклеить сусальное золото Эдик мог, но время поджимало, лучше обратиться к тем, у кого технология "в работе".



Это предчувствие помешало вовремя и молодоженов одернуть. Первые восемь сотен - ладно, уступил Таньке, прогуляли "на почин", в ресторане да в казино. Но эти две тысячи следовало уже в дело пускать, хоть на покупку видеокамеры и компьютера, для подделок будущих. Танька разорялась на весь сквер, и он опять выдал тысячу на гулянку. Только остерег, что дед тупой, но если внучка примется фуфыриться на ровном месте, он что-то почует.

А на третьей иконе, "Св. Параскева", уникального письма и редких по сюжету боковых клейм, грянул гром…, точнее, заворчал, еще издали, но очень явственно - и куда там старикашке до такой угрозы! Когда Эдик выписывал клятые клейма, он просто сам себе приказал верить. И на вере этой только хватило наглости запросить пять тысяч баксов, однако Нортон разглядывал "Параскеву", словно дешевую шлюху, вырядившуюся в светскую одежду. Эдик понял, что ошибся. Нортон разбирался в подделках не хуже Эдика.

- Не стоит пока о цене, - мрачно сказал Нортон. Его ореховые глаза занавесились пшеничного цвета бровями. - Эдуард, я вам верю. Поймите меня правильно, дело тут не только в вас. Я отдал "Георгия" на экспертизу. Обошлось дороже, чем я вам заплатил за нее, однако… почему-то вызывала подозрение.

- У меня тоже, - сознался Эдик.

- Вот видите. Икона оказалась очень и очень качественным новоделом. Доска, естественно, старая, но левкач… К вам претензий у меня нет, но советую разобраться с этой коллекцией.

Эдик уныло кивнул, думая, что старикан мог и пропустить "мяч в свои ворота", неудивительно. Такое случается со всеми.

- Мало того, - Нортон сказал тихо, - ваша вторая…, "Троица"… -

- Так и знал. Тоже подделка?

- Как сказать. Лики родные, но весь фон и одежда - недавняя работа. Это не то, что я хотел, и не то, что вы продавали. Я не за это платил деньги…Вы же понимаете.

- Вот гадство, - сказал Эдик. Он понимал. Пусть "новоделы" и "деланные" и в спросе, и стоят порой чуть меньше, а то и больше настоящих, однако ни Нортона, ни самого Эдика такие вещи не интересуют.

Встреча проходила в номере гостиницы, где жил Нортон, и Эдик от огорчения выпил банку пива, стоящую на столике. Стало еще горьче. Вера в "Параскеву-Пятницу" усохла. Он взял ее в руки, уже без веры. Теперь он видел, что и она - подделка.

- Пятьсот долларов я дам. - Сказал Нортон. - Если эта настоящая, доплачу потом.

- Давайте тысячу, и не надо никакой доплаты.

- Хорошо. Пусть будет тысяча, - безразлично сказал Нортон. - Надеюсь, в следующий раз… - Он замолк. Обоим и без слов было все ясно.

- Я разберусь, - сказал Эдик, запихивая в карман несчастную тысячу.

Он позвонил молодоженам и вечером сел на знакомую скамейку в скверике. Первым пришел Иван. Узнав новость, он не очень огорчился - и эти тысячи в его глазах выглядели деньгами. В вопросе - кто является источником подделок, он согласился с Эдиком без особых раздумий. Дед? Он профи, спец. Эдик? Иван? - это не обсуждается, знают друг дружку. Танька? Несерьезно. Остается Российский Музей…, точнее, та хитрая гнида, которая там завелась и которая их облапошивает. Иконы отбирались из побывших на реставрации в этом музее - их дед хватиться по какой-то надобности не должен. Но Иван Ради прикола предложил завиноватить Таньку.

Она тут же прибежала - дед припахал ее на домашней работе, задержалась, но успела притащить картонный литр вина, в этот раз французского "Авиньон", и три апельсинчика. Эдик ошандарашил ее новостью - ошандарашилась так, что и вино упало, и апельсинчики раскатились. Вместо денег - предъява.

- Вы что? Думаете, что я? - Танька немножко испугалась. Зеленые глазищи часто заморгали и увлажнились. Пальчики вцепились в скамейку.

- Пока… мы ничего не думаем, - сердито сказал Иван. - Тебя просто спрашивают - никому больше про иконы не рассказывала?

- Вы с ума сошли? - Танька ничего не понимала, глядя то на одного, то на другого. Оба стояли перед ней, стараясь сверлить и испепелять. - Я их у деда взяла. Мы вместе взяли.

- А может у тебя знакомый художник, какой есть? - небрежно спросил Иван.

- Ты с ума сошел! - Веснушки на ее лице, казалось размножались на глазах. При всей рыже-кошачьей, ведьминской где-то по загадочности - внешности Танька оставалась дура-дурой, сплошь на эмоциях.

- Ну и Танька, - мрачно сказал Иван. - Всем Танькам Танька. Я тебя отколочу. Вот только разозлюсь. Эдик, стукни меня, а то никак не злится.

- Я тебя стукну, - пообещал Эдик. - А ну, прекращай. Ваши семейные разборки - это одно, а дело - совсем другое. Он шутит, Таня.

- Я тебе отколочу. - Танька неуверенно заулыбалась. - Прикалываешься, да? - Она встала, подняла руки и упала на Ивана. Приняв бросок на грудь, тот закряхтел. - Нет, я тебя должен исколотить. За все хорошее. В кустах где-нибудь. Идем.

Провожая взглядом исчезающую в зелени парочку, Эдик подумал, что у супругов начались проблемы, но это его не касалось. Сев на скамейку, от нечего делать вскрыл вино и тут краем глаза углядел вроде знакомую фигуру. Тот чертов бомж…, ситуация повторялась. Он живет тут, что ли? Бомж Леха, небритый и несчастный, посматривал издали, борясь с противоречивыми желаниями. Конечно, он решил рискнуть. Вино - единственное спасенье от заклятого друга бомжей - похмелья. Приняв одновременно дружелюбный, виноватый и независимый вид, он подошел в пределы слышимости.

- Эдик, честно… менты забрили, едва твою сотку у киска вытащил. Эдик, сотка за мной, отвечаю. - Его лживые глазенки так и бегали.

- Бывает, - согласился Эдик. - Менты, они такие. Присаживайся.

Тратить злость на несчастного бомжа Эдик не собирался. Людям надо верить. Удовольствие это дорогое, и не каждый может его позволить. Но иным путем вообще невозможно получить хоть что-то путевое. Эдика же, к примеру, никто не обвинял во вранье совсем недавно.

Бомж рассказывал какие-то сказки о своей жизни, запивая горе французским сухим вином и заедая апельсинами.

"Счастливый человек, - думал Эдик, глядя в глаза небритого собутыльника, в которых сияла искренняя вера самому себе, - у него все просто. Он очень хороший человек, только ему очень не везет. С такой верой нужно бомжевать. Если ему взбредет в голову, что он очень плохой, и ему еще очень везет, у него появится шанс подняться. Но для этого надо поверить людям. Даже ментам. Вдруг они правы, называя его грязным бомжом и попрошайкой. С бомжом все ясно. Как и с директором Российского музея. Тот уж точно знает, что он очень плохой, и что ему страшно везет. Но он верит людям, значит, с ним можно иметь дело".

- Мужик, ты уже надоел, - сказал Иван еще издали. - Эд, он тебе что - родной?

- Вообще-то, - заметил Эдик, - существует мнение, что все люди - братья.

- Ага, - ядовито сказала Таня, тряся пустым пакетом из-под вина. - Твой брательник обнаглел. Опять вина нету.

- Я че? Меня угостили, - объяснил Леха, неприметно откатываясь от скамейки.

- Его милиция обижает, - заступился Эдик, - Леха, не в службу, а в дружбу, сходи за вином для дамы.

Как у бомжа хватило смелости вернуться под многообещающими взглядами супругов, и взять стольник, остается очередной загадкой русской души.

- Я сейчас. - Бомж Леха с прихваченной сотней исчез в мгновение ока.

- Может, совесть проснется? - понадеялась Таня.

- Не знаю, - с сомнением сказал Иван.

Эдик с симпатией оглядел обоих, ему повезло с друзьями. Оптимисты, верят людям. Но еще многого не поняли. Что человек поступает всегда одинаково. Бомж однажды не пришел. Не придет и теперь. Никогда не придет. Эдик не впервые ошибся в человеке, но при чем тут человек? Просто Эдик верит людям. И всегда будет верить. Иначе ничего путного не получить.

- Значит так, ребята, - сказал Эдик, - забудьте вы про Леху и про вино. Это мелочь. Вернитесь из своих зеленых облаков на грешную землю. И вы увидите, что нас имеют по полной программе. А больше всех - нашего деда-кормильца. Тань, тебе старенького не жалко? Всю жизнь, как придурок, собирал свое барахло…для неизвестного хлюста. Не зря я считаю коллекционеров сумасшедшими.

- Нет, ну кто мог?! - завопила Танька.

Она наверняка пыталась припомнить сейчас кого-то из друганов деда, но самое очевидное так и не приходило в ее головенку. Но Эдика не могла обмануть защитная маскировка в виде звания, должности и прочей солидной вывески даже со словом "государственный". Он верил людям. Он верил директору музея. Танька не поверила. Так и сказала. - Не может быть. Да и зачем ему? Если все и так музею завещано?

Эдик в двух словах объяснил дурочке разницу между карманом директора и музейным карманом, государственным и предложил рискнуть, проверить гипотезу. Если отреставрированные в музее оказались подделками, то другие, которые на очереди, должны быть настоящими. Как, проверим? Есть риск, что деду взбредет в голову отдать в реставрацию именно эту вещь.

- Рискнем. - Танька решительно тряхнула рыжими волосами. - Плевать на деда. Он точно - сумасшедший. Аж плакать хочется.

- Ну, и нечего тогда, - сказал Иван, - стащим Рублева, а? Денег все нету, Эд.

- Не дай Бог… и Рублев поддельный, - сказал Эдик.

Чего?! - возмутилась Танька. - Ты деда за лоха не держи! Он специалист! Он…он…он вообще хороший, просто старенький, и обманывает его сволочь всякая. Это все Российский музей. Какое право имеет моего деда обманывать?!

- У нас прав больше, - поддакнул Иван.

- Вот именно, - согласился Эдик.

ГЛАВА 4. Вроде успех? Чего же не хватает?

На этот раз Эдик не стал раскошеливаться на качество. Подделку, оставленную в коллекции Анатолия Ивановича вместо "Жития св. Ионы", редчайшего сюжета, XV век. Двадцать клейм-миниатюр, сусальное золото с рифлением, доска - из лиственницы "двойной ковчег", эту подделку даже старик с его пусть ослабевшим зрением, увидел бы издали и без очков. Такую вещь за неделю не подделать, одну только голую доску - наищешься…, а работа? а сусалки? миниатюры? А… а! пройдет! Танька запихала подделку в самый дальний угол, чтоб случайно не наткнулся, и спустя два дня супружеская парочка нетерпеливо копытила асфальт возле метро в ожидании Эда, после звонка о хороших новостях. Таньке надоело жевать дедовскую пенсионную колбасу, хотелось сервелата. Иван вообще размечтался бросить работу "бобиком"…, если повезет, конечно, с суммой. В этот раз их оптимизм полностью оправдался. По одной невозмутимой Эдькиной роже еще издали поняли, что икона прошла, и за настоящие бабки. Танька подпрыгнула и завизжала. Пыталась свалить Эдика, кинувшись на шею, но Иван поймал вовремя, в полете.

- В сквер, скверные ребята, пойдем… - Эдик не сумел удержать искренней улыбки. Да, надо верить людям. Нортон отвалил без торгов пятьдесят тысяч долларов. Это зацепило и Эдика, который собирался вырвать тридцать. Не меньше, и по-Божески, потому что в этот раз все его чутье так и вопило о настоящем раритете. Нортон изучал ее с час, наверное, но потом без торгов - полтинник. Хотя прошлая, Параскева-Пятница, опять оказалась подделкой. Что делать, никакой девственнице не уцелеть, оказавшись в цепких лапах директора Российского музея. Этот тип занимал все больше места в голове Эда. Наезд на супостата представлялся неизбежным. Но пока не хотелось думать о неприятном.

- Эд!!! - завыли оба, едва Эдик достал из кармана первую пачку долларов. - Ну, Эдик!!!

Этот упреждающий залп по экономическим соображениям, еще не высказанным и неизбежным, заставил Эдика немного отступить от них.

- Ладно, делим по пять тысяч на нос, а остальное…

- По десять! - Таня пыталась схватить его за горло.

- По десять, - поддержал жену Иван. Мне машина нужна. Хватит на общак и двадцатки.

Спорить бесполезно, Эдик сдался, выдал на руки по десять тысяч. Потом - еще по пять, из-за всяких соображений. Иван обещал объяснить деду неожиданную прибавку к зарплате огромной премией, которую получил за спасение босса от бандитской пули, Эдик решил, что пора покупать мебель, И машину.

К скверику подходили с пакетами вина и фруктов.

- А где наш бомжик? - у Тани добрая душа, все обиды забыла.

- Идем прогуляемся, Тань. На радостях, - предложил Иван.

- Обсудить кое-что надо. Подождите маньячить. Неужели не надоело? - сказал Эд.

- Нет, - хором отозвались маньяки.

- Ну и маньяки. Вы что не врубились, что означают эти пятьдесят тысяч?

- Поняли, поняли. - Танька уселась на колени мужа, завернув юбку до отказа.

- Фигу вы поняли, - сказал Эдик, спихивая ее обратно на скамейку. Иван тоже пытался, но сил не хватало. Вдвоем справились. - Сядь спокойно, мелочь рыжая. И слушай.

- Я слушаю. - Рыжая погладила сумочку, где успокоились 15 тысяч долларов. Ее глаза сверкали.

- Теперь можно считать доказанным, что Российский музей залез к нам в карман… Танька, да перестань ты тискать Ивана! Я серьезно. Сами видите. Какие бабки можно сделать на коллекции. Они не отстанут, музейщики. Им понравилось, крысам, в нашем кармане. За того, первого "Георгия" уж они взяли даже не тысячу долларов. У них есть возможность пустить ее через хороший зарубежный аукцион, а это значит, не меньше десяти тысяч. Мы неизбежно с ними столкнемся. Поэтому я предлагаю наехать на директора Российского музея, пока у нас есть определенные преимущества.

- Ты с ума сошел! - взвизгнула Таня.

- Тебе, конечно, видней, - неуверенно сказал Иван. - Но директор Российского музея - это фигура. Он с мэром московским за руку здоровается.

- Бабки тоже фигуристые, - обозлился Эдик. - За Иону мы получили пятьдесят кусков. И вырвали у него из зубов, считай, что триста тонн баксов. А то и все полмиллиона. Вот тут какие бабки, если умеючи, при его возможностях. Если он натолкнется на нашу подделку - а рано или поздно так и случится - он быстро сообразит что к чему - и сдаст нас. Подставит. Под деда, а то и под ментов. Надо наезжать, пока не поздно. Если он жулик-одиночка, он половину еще и вернет, скандала испугается. Если поод "крышей", то фигу чего вернет, но зато в дальнейшем примемся доить старого хрыча вместе.

- Думаешь, он признается? - с сомнением сказал Иван. - Ему есть на кого свалить. Скажет, что реставратор иконы подменил. Или еще кто.

- А так и есть, - сказала Таня. - Ты нас всех продашь, Эдик, и все провалишь. Не вздумай наезжать, я - против.

- Все равно надо наезжать, - стоял на своем Эдик. - Даже если директор не при делах, он тут же согласится делить бабки Набьем морду реставратору, и будем работать вместе. Надо верить людям.

- Ага. Бомжу ты два раза поверил. И что?

- Да ничего! - Эдик повысил голос. - Он же не обманул, пойми. Это я ошибся.

- А если с директором ошибешься?

- Он не бомж. А если ошибусь тебе же лучше. Дед поймет, что в музеях сидят такие же сволочи, как и его родные.

- Это почему это мы сволочи? - возмутилась Танька.

- Это твой дед так считает. Раз не хочет оставить вам коллекцию. Он что, думает, что незнакомые люди лучше? Если директор музея поднимет скандал вали все на нас с Ванькой. Мы выдержим.

- Конечно, на вас и свалю, - убежденно сказала Таня. - Я и не знаю ничего. Иван иконы воровал. А ты подменял. Я и не знаю ничего.

- Так мы и договаривались, - терпеливо сказал Эдик. - Но директор не поднимет скандала. Иначе, какой он директор.

Спор быстро затух. Возразить что-то стоящее молодожены не смогли, решение было принято, после чего молодожены ушли мять траву. Недавно Иван признался Эдику, что Танька вела себя дома как принцесса в руках злого разбойника. Даже ночью. Видать присутствие деда за стенкой связывало желания не хуже веревки. С детства его боится.

Бомжа повстречали на выходе из сквера, случайно. Складывал пустые бутылки с весьма деловым видом. Танька кинула в него апельсином - и попала. Бомж от неожиданности упал, перепугался: - Вы чего?!

- Леша, вы где пропадаете? - воспитанным голосом спросила Таня. - Мы за вами гоняться должны, да? Вот вино обратно тащим. Нехорошо. - У Таньки в руках действительно был пакет с вином - последний. Бомж ничего не понял, но побледнел и замер.

- Во напугала мужика, - огорчился Иван, когда Леха, попытавшись вскочить на ноги, запнулся за бутылки и снова упал.

- Ребята…, я это… отдам…, менты проклятые все забрали…- бормотал он, глядя снизу вверх на подошедшую троицу.

- Ты стольник забыл, - сказал Эдик, вытаскивая сто долларов. - Леха, ты невезучий. Тань, отдай вино. Мы тебя ждали.

- Я…это…хотел…, - ныл бомж, с видом приговоренного беря зеленую бумажку.

- Держи, Леша. Не опаздывай больше, - Таня бросила ему вино.

- Нам бы твои проблемы, - сказал Иван. - Ты че, совсем дикий?

- Я отдам. - Бомж Леха отползал подальше. - Ребята, я отдам.

- Ты чокнутый, - вздохнул Иван, и троица, полная крымским вином, надеждами на светлое будущее, прошла мимо, словно трехмачтовый фрегат мимо полузатонувшей посудины.

ГЛАВА 5. Наезд на музей.

Директор Российского музея господин Пузырев Иван Иванович оказался щекастым, полноватым человеком лет тридцати пяти. Выглядел он моложе, из-за румянца, но очки возвращали украденные румянцем года. Эдик доброжелательно глядел ему в синие бесстыжие глаза, стараясь думать только хорошее. Не выходило, уж очень глаза синие… как лед. Эдик перевел взгляд на белобрысые остатки волос на круглой голове директора. Вроде еще прическа. А вроде уже лысина, замаскированная прической.

- Итак, чем могу служить? - сухо спросил белобрысый прохиндей. Письменный стол, за которым он восседал, подавлял размером - красного дерева, массивный. - Мне доложили, что Вы от Анатолия Ивановича Горшкова?

- Ну да. В определенном смысле. - Эдик положил ногу на ногу, уселся в кресле поудобнее. Эдик вспомнил тоненькую беленькую секретаршу в приемной директора. Вид неприступный, несмотря на хрупкие размеры. Наверняка оттого, что директор ее трахает. Или наоборот - чтоб не затрахал. Эдик оглядел кабинет еще раз - впечатляет. Картины, иконы, старинное оружие…, не кабинет, а еще один зал музея. Проходимец неплохо устроился.

- Я слушаю, - с нотками нетерпения напомнил о себе директор.

- А, ну да, - спохватился Эдик. - Я отвлекся, извините. Думал, Вы серьезнее.

- В каком смысле?

- Это неважно. Я от Горшкова, да. Только сам Горшков об этом не знает. Мы с ребятами принялись было его доить - в смысле, тырить иконы из его бесценной коллекции и заменять их подделками. И что оказалось…

- Как? - встрепенулся директор, - как Вы сказали?

- Ну да. А что такое? Старый пень все равно не хрена не видит, сами знаете, иначе не рискнули бы втюхивать старому свои подделки вместо реставрации. Кстати, отличное качество - я как специалист говорю. Мои подделки не хуже - проскакивают любо-дорого. Фирма веников не вяжет. - Эдик приветливо заулыбался. Директор снял очки и принялся их протирать. Пальцем. Опустив глаза. Лицо не поменяло выражения, разве что на лбу появилась черточка меж белесыми бровями. Он молчал, и это Эдику понравилось.

- Короче, Иван Иванович. Вы скоммуниздили у деда сорок шесть икон и восемнадцать картин разных авторов, согласно записям Горшкова. Я прикинул, на какую сумму. Заметьте, считал по нашим российским ценам, но когда счет перевалил за второй миллион долларов, я бросил считать. Я реалист, поезд уже ушел, но триста тысяч долларов Вы мне пришлите, будьте добры. В счет возмещения ущерба, пусть и невольного с вашей стороны. Реального ущерба. На продаже только одной иконы из еще не реставрированных вашим музеем я легко сорвал пятьдесят тысяч, а на ваших реставрациях - в сумме три штуки за несколько икон. Триста тысяч - это справедливо, согласитесь. Тем более, я навел справки о вашем финансовом положении. Очень поверхностные, у одного из ваших работников за бутылкой коньяка в пивной. У вас новенький "Порш" за сто двадцать тысяч долларов, у вашей жены - "Рено" за девяносто. Дача на Рублевке - это с полмиллиона, по самым скромным. Квартира из пяти комнат в центре Москвы - тут счет сами знаете. А неделю назад Российский музей - нищий, по словам собутыльника, - вложил двести тысяч долларов в экспедицию какую-то в югах российских. Уверен, это ваши деньги. Я понимаю, вам такая трата зачем-то нужна. Так что еще триста тысяч, уверен, наскребете. Но не эта мелочь главное. Важнее второе, насчет будущего. Раз уж так получилось, предлагаю курочить коллекцию старикашки совместно. Чтобы не случалось подобных накладок. Надеюсь, возражений не будет? Предлагаю в половинной доле, при этом вся реставрация - за ваш счет. Я ясно изложил?

- Ясно то оно ясно…- Директор вновь надел очки, - но я…что-то плохо сейчас соображаю. Мне потребуется время, чтобы…осмыслить…такие…невероятные новости…, так что…, насколько я понимаю, Вы кого-то представляете?

- Родственников этого старого придурка Горшкова. Это и крыша, и прикрытие. Триста тонн нужны, чтобы их утихомирить. Я еле отговорил их, а то собирались раскрыть глаза старому дуралею на Ваши художества. В надежде, что коллекцию он им отдаст. И прослезится от благодарности. А я решил, что дурак всегда поступает по-дурацки. Горшков, чего доброго, надумает, что в Третьяковке люди честнее вас, и завещает свое вторсырье им. Так когда прикажете получить эти три несчастные сотни? Желательно побыстрее, это в ваших интересах. Уверен, что недели вам хватит, если все деньги в разгоне. Займите, в крайнем случае. А пока давайте ускорим, начнем неизбежное сотрудничество. Сейчас у вас в реставрации находится горшковская картина. Ранний Серов "Девочка с котом". Ваша подделка, видимо, уже высыхает, но еще не у Горшкова, значит, подпадает под наше сотрудничество. Поэтому половина прибыли от продажи положена мне. Чтобы не мелочиться и не терять время на споры, оцени "девочку" в червонец. Дешево, сами знаете, но условие - выплата сейчас. Чтобы не мешали эти мелочи нашему будущему. Не хочется терять время на оценки экспертов, они вечно разные, штук сто зарядят, тогда придется отдать полтинник. Не сейчас, позже, но это полтинник. Согласитесь, я веду себя по- христиански. И еще - впредь будете брать у деда вещи вот из этого списочка, - Эдик вытащил из кармана бумагу. - Я наметил кое-какие, по принципу скорости и ценности. Прошу придерживаться. Самодеятельность в этом вопросе исключается. Договорились?

- У меня голова идет кругом, - сказал блондинчик в очках. - Не так сразу - я мало что понимаю. Вы хотите сказать, что в коллекции Горшкова…

- Если Вы девочку хотите из себя разыгрывать, Иван Иванович, воля ваша. - Эдик говорил очень доброжелательно. - Но советую не тратить попусту. Пока Вы не вызовете милицию, или охрану, или, на худой конец, пока не позвоните Горшкову, я вам как Станиславский скажу только одно: Не верю!

- Милиция…при чем тут милиция…- директор поморщился, опустил глаза. - Может до нее и дойдет дело, но сначала я должен выяснить…, я должен разобраться сам…найти виновного…, ваше заявление…о безобразиях, оно нуждается в проверке…

- Не верю, - отрезал Эдик. - На своих реставраторов бочку не катите. Я не новичок, поверьте. Без вашего ведома подделка и подмена попросту невозможна.

- Однако…это я скорее…новичок. - Пальцам директора, видать требовалась работа, и он снова снял очки. - На своей должности я всего лишь два года. Еще многого не знаю. Мне приходится доверять людям. Обратите внимание, вам я тоже верю. Полученный сигнал я…проверю. Приму меры. Ваши финансовые претензии - это не ко мне.

- Не верю, - Эдик обозлясь, решил форсировать события. Он вытащил сотовый телефон, набрал номер.

Директор беспокойно спросил:

- Куда Вы звоните?

- Не волнуйтесь, все будет тип-топ, - заверил Эдик, улыбаясь. - Алло, могу я Горшкова побеспокоить, Анатолия Ивановича?

- Подождите…- директор встрепенулся.

- Да успокойтесь Вы. Анатолий Иванович? Здравствуйте, из Российского музея вас беспокоят. Я его заместитель, он просил передать вам…, простите только что вошел Иван Иванович, передаю трубку. Это насчет картины Серова.

Эдик сунул сотовый телефон в руку Пузырева. И подвинул свой листочек бумаги.

- Анатолий Иванович, здравствуйте…да, новый зам. - Лицо директора словно пригасло. - Я хотел сказать, что реставрация Серова несколько затягивается, извините…- Директор увидел палец Эдика, который настойчиво тыкал в листок бумаги, и лицо его чуть убавило энергии. - И вот еще, Анатолий Иванович, у нас освободились люди, появилась возможность привести в порядок сразу несколько вещей из вашей коллекции…Нет, нет, мне бы хотелось самому отобрать вещи, я заеду к вам…хорошо, сегодня же…да-да…так получилось, что…да, до встречи, Анатолий Иванович.

Пузырев положил сотовый себе в карман, спохватился и передал Эдику. Лоб директора покрылся потом.

- Мне просто дорога репутация Российского музея, - с неприязнью сказал он, - я не могу…так же безответственно рисковать ею. Только поэтому я пошел у вас на поводу. Это не значит, что…простите, как ваше имя - отчество? из головы вылетело…, неудивительно, при ваших новостях.

- Эдуард Максимович Поспелов. Можно просто Эдик. Или Эд. Мы же свои.

- Эдуард Максимович, повторяю, что я…- начал было свою песню директор, но Эдик перебил:

- Ну, хорошо, я понял: Вы - гордость культуры, эталон честности, и все такое. Я только рад сотрудничать с таким человеком. Вопрос в другом - где мои деньги? Пять тысяч долларов. Я должен получить их сегодня. - Эдик, взяв сотовый, нацелил палец в кнопки набора.

- Это…это шантаж? - проскрипел директор.

- Перестаньте. Какой шантаж, если Вы честный человек. Вы меня убедили. Это ваши реставраторы виноваты. Но Вы же не захотите выглядеть ослом, которого подчиненные столкнули в яму. Выбираться придется. Значит, сотрудничать. И подменять коллекцию. Потом Вы все свалите на меня. А пока пришлите пять штук. - Эдик застучал по цифрам телефона.

Директор вскочил:

- Да подождите Вы! Я…у меня нет таких денег…, разве только в сейфе посмотреть…

- Я жду.

Директор торопливо отпер сейф в стене, долго шарился там, но через пять минут пятьдесят сотенных долларовых бумажек, пересчитавшись, спрятались в кармане Эдика.

- Только нежелание скандала вынуждает меня, - то и дело повторял Пузырев, - мне дорога репутация Российского музея.

- И еще расписочку накатайте, - сказал Эдик. - Что Вы одолжили у меня триста тонн баксов и обязуетесь вернуть их через неделю.

- Это исключено, - твердо сказал директор. Он начал приходить в себя. - Эдуард Максимович, эти деньги Вы будете требовать с виновного, которого я обязательно найду. Триста тысяч - это огромная сумма. Репутация Российского музея столько не стоит.

Но твердость эта касалась только собственного кармана. Когда Эдик втолковал ему, что вместо расписки лично от директора его устроит какой-нибудь долговой документ от Российского музея, директор стал поддаваться. Эдику пришлось напомнить и о милиции, и о существовании статьи за мошенничество, и о Горшкове, который имеет все необходимые подписи на необходимых документах - лично директорские - для того, чтобы подать в суд и выдрать не меньше двух миллионов. Эдик устал давить, но сумма окупала усталость, и он давил. Кончилось тем, что директор сдался и вызвал секретаршу:

- Людочка, зайди. Ручку, блокнот.

Зашла беленькая секретарша с блокнотом наготове.

- Отпечатайте и принесите на подпись трудовое соглашение следующего содержания…- Директор принялся диктовать. Эдик узнал, что обязуется перевести с французского языка рукопись семнадцатого века "Воспоминание о Руси" француза Пуассона, а Российский музей в лице директора обязуется заплатить переводчику триста тысяч долларов США.

- Не пойдет, - сказал Эдик, когда секретарша ушла печатать. Кто рукопись переводить будет? Не я же?

- Перевод на русский уже существует. Выполнен одним из членов общества дружбы "Россия-Франция". И бескорыстно передан в Российский музей, вместе с рукописью. Есть еще, знаете ли, энтузиасты, чуждые корысти.

- Я ими горжусь, - сказал Эдик. - А ревизоры поверят? Не много ли за перевод?

- Вы рукопись не видели. Чуть не полметра высотой. Парень пять лет работал. Правда, скверно получилось.

- А что Вы хотите от энтузиастов? Вот за триста тысяч вам бы профессионал смастерил высший класс перевода. Если б я не пришел, Вы бы и эти три сотни…среставрировали, да? У вас не должность, а Клондайк. В самом деле, возьмите заместителем, Иван Иваныч.

Директор воспринял это всерьез, его брови поползли вверх:

- Вас?! Такого наглеца? Я в тюрьму не собираюсь. Да у меня и нет заместителя. По штату не положено. Мы - очень бедный музей.

Когда секретарша принесла отпечатанный текст договора, Эдик в этом убедился. Наложив короткую резолюцию "В бухгалтерию. Оплатить", Пузырев затем позвонил в эту самую бухгалтерию и сказал:

- Александра Семеновна, сейчас к вам товарищ подойдет, Поспелов, постарайтесь найти возможность к оплате, передаю ему трубочку…

Ехидно-злорадную усмешку директора Эдик понял через две минуты разговора с главным бухгалтером. Оказывается, на зарплату работникам денег нету который год, на ремонт, и вообще ни на что. Как только появятся деньги на счету - так сразу и оплатим. В порядке очереди. Вы невесть какой по счету.

- Ладно, - сказал Эдик. - Я не вредный. Я могу и подождать.

Он ничуть не огорчился. Конечно, тут Пузырев его провел, как говорится. Но главное - в другом. Теперь никто не помешает Эдику подделывать коллекцию Горшкова. Этими деньгами никто с Российским музеем делиться не собирается. Все под контролем, что и требовалось.

ГЛАВА 6.

Эту "копейку" раньше иногда водил Иван, по доверенности от соседа-пенсионера, за двадцать баксов в день. Теперь Иван приобрел за пять тысяч почти новый, по российским меркам, "Мерседес" серого цвета, а за рулем вишневой "копейки" наводила ужас на прохожих его рыжая жена Татьяна, только что получившая права на вождение, ас-водила, по прозвищу "мама: не надо", каким наградили ее инструкторы автошколы. За руль "мерса" Иван ее не пускал - пусть лучше бьет соседскую "копейку", тем более сосед об этом и мечтает, чтобы пустить залоговые две тысячи на что-нибудь поновее.

"Копейка" уже стояла у подъезда Эдика, когда он вышел на улицу. На встречу с майором ФСБ Гольцовым решено было поехать вместе. Ребятам не терпелось узнать новости, на улице подождут. Этот майор позвонил Эдику вчера, впервые за полгода или больше, предложил встретиться по одному делу, и Эдик сразу сообразил, чьи уши торчат из-за майорской спины. Пузырев должен был навести справки об Эдике, и он навел. В милиции на Эдика навряд ли даже досье есть, а вот ФСБ такое имеет, ввиду долгого сотрудничества Эдика с этой организацией. Грубо говоря, Эдик "стучал" туда, и стучал именно майору Гольцову, своему куратору, или как они там называются. В сфере торговли антиквариатом часто крутятся иностранцы, интересные комитетчикам, и этих иностранцев среди покупателей Эдика хватало. Впрочем, Эдик являлся, так сказать, стукачом идейным, не на крючке у органов, как большинство этой публики. В середине девяностых, когда через Измайловский рынок проходили тысячи икон, рэкитеров тут не было - эта сфера традиционно находилась в сфере интересов комитетчиков, а те, если и выносили конкурентов, только вперед ногами. Эдика же воспитали законопослушным, в определенных границах, конечно, и он не выносил этой уголовной шушеры вроде воров или убийц, тех, кто за старые доски из сельской глубинки с легкостью шел на грабеж или на удар по старой голове владельца этого старья. Попав в кабинет к майору Гольцову по какой-то мелкой причине, Эдик без раздумий согласился помогать в очистке искусства от уголовщины, чем и преуспел, сдав майору Гольцову немало грабителей и даже, как потом оказалось, убийц. Ясно, что и Пузырев должен знаться с ФСБ, должность такая.

Он сел на заднее сиденье машины, и Танька тут же кинула ее вперед, да так резко, что мотор заглох.

- Я сцепление рано отпустила, - объяснила она, получив в ответ настороженное молчание.

Вторичная попытка тронуться с места закончилась плавным на удивление вписанием в поток машин по проспекту.

- Куда ехать? - спросила Танька, едва не врезавшись в чей-то красный багажник.

- Дистанцию держи! - рявкнул Иван.

- Я ее обогнать хочу, - сообщила Танька.

- Обгон запрещен. Знак видела?

- Ну. Как только кончится, сразу обгоню, - упрямо сказала Танька.

- А пока держи дистанцию! - заорали оба. Эдик подумал, что майор Гольцов может его не дождаться сегодня, но тут показался знак, и Танька принялась обгонять красную "Тойоту", за рулем которой сидела средних лет женщина. Обогнала, и мужчины перевели дыхание, когда встречный "Камаз" просвистел мимо.

- Так куда ехать? - бодро спросила Танька.

- Ехать…- пробормотал Эдик. - Ты не отвлекайся. И никого не обгоняй.

- А чего она тащилась, кляча старая.

- Неважно. Ты поняла?

- Я водила, мне видней. Адрес давай.

- У старой клячи иномарка была. И ума хватило…, будь такой же дурой как ты, мы бы сейчас под "Камазом" отдыхали. Который по встречной гнал. Улица Родионова. Знаешь?

- Знаю. Пусть Ванька свой "Мерседес" отдаст. Тогда никуда не вклеимся.

Эдик мысленно поклялся никогда больше не ездить с Танькой. И вообще, надо купить машину.

На Родионова, в конце улицы, имелся дом - пятиэтажник, а в нем - конспиративная квартира, на которую Эдик приходил уже пару раз, для инструктажа вроде фотографий похищенных шедевров. Эдик поднялся на третий этаж, майор уже ждал. Прошли на кухню - в комнате бардак в виде скомканной постели и пустых бутылок. Конспиративную квартиру майор использовал чаще в личных целях.

На столе находилась пара бутылок пива.

- Угощайся, - пригласил майор, садясь за стол. - Ты извини, что сюда выдернул. Пришлось, По дружбе.

- Что случилось? - Эдик открыл пиво себе и майору. Гольцов за эти полгода мало изменился - те же морщинки у глаз навыкате, такой же тощий, словно живет на одну фээсбэшную зарплату.

- Я вообще с тобой встречаться не должен, - сказал майор. - Твое досье у меня забрали. С тобой будет работать мой коллега, полковник Онищенко.

- А мне до лампочки. Плевать я хотел на полковника. Если что подвернется, все равно тебе стукну, - улыбаясь, заявил Эдик.

- Не все так просто, - майор поскучнел.

- Что, он мне деньги платить собирается? - удивился Эдик. Майор смутился. Чуть-чуть, словно тень на лице промелькнула - вот так выглядит у фейсов смущение. До сих пор деньги переходили от Эдика к майору, и никак наоборот. Небольшие, скорее на выпивку, чисто по-дружески, но тем не менее. Вдогонку к тем "наградным", которые майор тоже присваивал, списывая эти оперативные расходы на своего стукача. Что делать, если Эдик зарабатывал куда больше майора.

- Не все так просто, - опять повторил Гольцов. - Я предупредить должен тебя. По дружески. В досье на тебя крючок имеется. Ну, извини, пришлось. Для начальства. Так что…

- Какой еще крючок? - удивился Эдик.

- Ну, ты помнишь банду Лямкина. Я тебя туда наводчиком заделал. Взял показания с двух членов банды. Им все равно, кого виноватить. Объяснил, что мне для дела нужно, передачку организовал - ребята и подписали. Ну, ты и краденое покупал заодно. Я ж не знал, что так обернется. Извини, Эд.

- Не извиняйся. - Эдик махнул рукой. - Это же ерунда. Туфта обычная. Плевать. Так что плевать, полковник твой не дурак, сам сообразит.

- Он не дурак, - согласился Гольцов. - Все он сообразит. Но для тебя это реальный крючок. Будешь фордыбачить, он превратится в реальный срок, какая ни туфта.

Эдик думал недолго.

- Все равно плевать. Это не угроза, а дым. Пусть попробует применить - Пузыреву не поздоровится. За мной горшковская родня, да и сам Горшков, если припахать умеючи в скандал. Мало не покажется. Так что за меня не беспокойся.

- Что за Пузырев?

- Я его плохо знаю. Мелкий жулик. Ты лучше о нем Онищенку расспроси, он лучше знает.

Как же, расскажет он, - майор усмехнулся. - Он больше вопросы задавать приучен.

И какие вопросы он задавал? Обо мне? Чем объяснил свой интерес к моей скромной персоне?

Майор неопределенно пожал плечами, налил в стакан пива. Подумал и честно сказал:

- Не знаю. Видимо, он запросил в электронном архиве твое досье. У этого Онищенко большие полномочия. Какие - никто не знает точно. Но только при малейшем напряге раздается звонок сверху, из кабинета директора ФСБ, и проблема решается. Так что досье ему выдали, это я уверен, а на досье пометка - Д/И, то есть действующий информатор, ну и моя фамилия, само собой. Так полковник вышел на меня. Пригласил в кабинет и давай про тебя расспрашивать. Пришлось говорить, потому что перед этим вызвал меня начальник отдела и попросил оказать Онищенке всяческое содействие, вплоть до отмены режима секретности и наплевательства на все правила работы с агентурой. Вот так у нас в ФСБ ценят агентуру, Эдик. - Майор горько усмехнулся. - Бардак. Но ты не волнуйся особо. У него интерес, я бы сказал, явно не репрессивный. Его очень интересовала твоя работа по подделкам. Или копиям. Или новоделам, как вы их называете. Ты же спец.

Эдик кивнул, думая о своем. Так оно и было. Едва поняв, что новоделы ценятся чуть ниже настоящих икон, в свое время Эдик тут же переключился с простой перепродажи к реставрации - частичной, а потом и на полное изготовление иконы. Дело нехитрое, было бы желание и трудолюбие. Но зачем это полковнику? Точнее…Пузыреву? Хочет спихнуть всю ответственность за подделку горшковской коллекции на Эдика? Это невозможно.

- Короче говоря, - продолжал майор, выпив свое пиво. - Онищенко забрал тебя под свое крылышко и приказал мне забыть. Ну, и организовать вашу встречу, плюс самые лучшие для него рекомендации. Вот они - держи ухо востро, прохиндей еще тот.

Поразмыслив, Эдик понял, что смысл в интересе полковника может быть единственный - Пузырев решил-таки курочить коллекцию вместе, решил, что Эдику и впрямь можно доверять, но подделку спихнет на Эдика. Фигу ему, пусть сам работает.

- В наше время прохиндей - это и есть лучшая рекомендация, - сказал Эдик. - Я скажу тебе, отчего ты грустишь. Причем искренне. Ты чувствуешь, что у тебя из-под носа вместе со мной увели хорошие бабки, и ты не ошибаешься. Жаль, что Пузырев обратился за помощью не к уголовникам - а то мы бы с тобой вообще этого директора до нитки раздели. Я на него по делу наехал. Все в рамках закона, если реально смотреть на вещи. Он умней оказался, решил поделиться, и тебе обломилось. Ничего, Костя, не грусти, я тебе по дружбе всегда чего-нибудь отломлю, дай только срок. Где встреча?

- Деньги - это неплохо, но…- майор развел руками, - от тебя нужно другое.

- Что?

- По-прежнему. Информация. Про Онищенко. Я не от себя говорю. Это меня начальник отдела озадачил. Видишь, до чего бардак в конторе дошел? Правая рука хочет подсмотреть за левой, а спросить боится. Короче, желательно знать, чем этот Онищенко у нас занимается. В действительности.

Само собой. Я верю людям. Всегда продам все его злодейские планы. Где встреча?

- Я серьезно. Звони, не стесняйся, всегда помогу. Договорились?

- Ты что, меня плохо знаешь? - обозлился Эдик. - Плевать мне на все ваши секретности, и потому я все тебе выложу. И не только тебе, а вообще первому встречному, потому что ваша контора только ерундой занимается. Сейчас серьезное - это бабки, а вы, дураки, за какими-то…а кстати, за кем вы сейчас гоняетесь? Ах да, за террористами. Но только за нищими, потому что сейчас все через бабки делается. У кого они есть, он в столице хоть метро взорвет, хоть Кремль, а вы последними узнаете. Костя, бросал бы ты этой фигней секретной заниматься, шел бы бабки делать. Где встреча?

Значит, мы договорились. А встретиться он хочет…, если не против, он в гости к тебе зайдет. Сегодня устроит?

Жучков, поди, понатыкать хочет, - решил Эдик. - Я не возражаю. Пусть к шести подходит, поговорим.

ГЛАВА 7. Предложение полковника.

Полковник Онищенко пришел ровно в шесть. Его круглое лицо лоснилось приветливостью и дружелюбием. Мощные плечи борца или штангиста, рукопожатие, похожее на захват. Против воли он вызвал у Эдика симпатию. Этот человек знает свою силу и знает, что ее необходимо обклеивать улыбками. В эту первую встречу он очень много улыбался. Как будто Эдик его родной брат, который пропадал невесть сколько лет и вот нашелся. Любопытно же брательнику, где его брательник пропадал столько лет и что делал - так можно было подумать со стороны, если б при встрече присутствовал кто посторонний, кому взбрело бы в голову присутствовать здесь, в этой пустой квартире из пяти комнат, с голыми стенами, где из мебели сиротились только стул и табуретка. Полковник удовольствовался неопределенным ответом Эдика: "Были бы кости, мясо нарастет" и сел на предложенную табуретку у подоконника, на который и пришлось выставлять принесенный коньяк, сухое вино и всякие закуски - он словно знал, что и холодильника у Эдика не было и еды, даже для тараканов. Тараканов, кстати, тоже не было. Имелся зато матрас и одеяло в самой светлой комнате, ну, и рабочий стол, заставленный кистями, красками и иконами. Эдик мог бы объяснить, что деньги есть, но он не знает, что покупать, так ему всего этого с избытком хватает, так его воспитали родители. И еще не знает, что надо покупать в первую очередь, ибо она еще не наступила. То ли жене понадобится, то ли еще кому, то ли себе самому. Эдик по опыту знал, что такие объяснения, вроде простые, бывают бесконечно долгими, и потому просто врал, что денег нет, и вообще он очень жадный, и сколько не зарабатывает, все мало. И расписку на триста тысяч Пузыреву нипочем не отдаст, просто руки не разжимаются. Удивительно, но полковнику это понравилось. И сам Эдик, и вообще его отношение к жизни, хотя многие называли Эдика наглецом. Впрочем, именно наглости, как потом понял Эд, и не хватало - ни полковнику, ни Пузыреву. По сути, сам того не понимая, полковник и пришел за ней, за этой наглостью - и он ее получил. Настолько, что через край - как потом оказалось. А пока полковник просто спрашивал, просто получал в ответ вранье, и просто размышлял. Насчет разногласий с Пузыревым мимоходом заметил, что это его не касается. Конечно, Пузырев попросил помочь разобраться с претензиями Эдика, это и полковник бы мог разобраться, как того Пузырев хочет - то есть по-другому, нежели сейчас разбирается. Будь Эдик какой уголовник…, ну, тут понятно. Никакие бы горшковские родичи не помогли Эдику отбиться от этих собак, что навешал бы на него полковник ФСБ. Он умеет, учили. Но Эдик наехал по делу, причем именно тому самому, каким и занимается полковник. И тут разбор может быть один - сотрудничество.

О нем полковник заговорил вплотную и только во время второй встречи, на следующий день. Сначала в дверь вошли двое грузчиков, и между ними - письменный стол, и только потом появился Онищенко.

- Это в подарок, - пояснил он, пожимая руку Эдику. - А то как-то не по себе.

Только усадив Эдика напротив себя - через стол - на табурет, полковник заулыбался, как и вчера.

- Короче, Эдик,- сказал он, наливая в рюмки коньяк, - я согласовал вопрос с Пузыревым. Ты набивался ему в замы. Так вот, он согласен.

- Да? - Эдик вовремя закрыл рот, и слова о шутке так и остались внутри. - Конечно, конечно, но только при моих условиях.

- Это каких?

- Всего, побольше, и желательно сразу. А что от меня-то требуется?

- Сейчас скажу. - Полковник отодвинул налитые рюмки. - Начну издали, так оно проблему видней. Наш российский бизнес нуждается в защите государства, особенно и в первую очередь - в сфере международной конкуренции. У этих западных, у них давно все вместе - и бизнес, и политика, и разведка, и прочее. Спелись и спаялись тыщу лет назад. У нас все по отдельности. Бизнес бьется сам по себе, а мы, ФСБ, само по себе. Это неправильно, и наши политики начали это понимать. Вот тебе пример из недавней практики. На совещании прозвучал, вроде несекретно, только я тебе без конкретных имен, не обижайся, привычка. Наш агент в Японии, крупный бизнесмен и политик, он целый год докладывал и запрашивал, что ему делать, а наши ослы в руководстве все хлопали ослиными ушами. В компанию по разработке новейших роботов, акциями которой этот агент владеет, в течение этого года так и лезли промышленные шпионы. Они всегда лезут, но эдак осторожно, вежливо, а тут - ну, как с цепи сорвались. Тупые и наглые, как танки, тыкали пачками денег в рожи чуть не всех сотрудников, за секреты технологии, одному голову проломили, двух японок изнасиловали, на компьютеры - атака за атакой от хакеров, даже попытались выкрасть вице-президента компании. Словом, целая война, и на этой войне нападавшие, естественно, несли потери - в смысле пленных. Исполнители, естественно, японцы, но вот деньги им отстегивал за эту бяку один гражданин России, который, естественно, смылся вовремя. Он всем своим наемникам тыкал в рот удостоверение российского дипломата и красные ФСБ-шные корочки. Специально, гад. Наш агент все японские секреты, за которыми охотился этот российский идиот, эти секреты он давно нам передал, в ФСБ, и теперь удивлялся - неужели не дошли? Ну, мы выяснили, что за господинчик буйствовал в Японии. Оказалось, один из владельцев небольшой такой компьютерной компании, которая специализировалась на программах для роботов. Оказалось, он и к нам, в ФСБ, обращался, и тоже с пачками денег, но его послали. Что в результате? Крупнейший американский заказ получила эта самая японская фирма, хотя первоначально вела переговоры с нашей компанией. Наш агент в Японии, как дурак, все передает в тупой ФСБ драгоценные секреты, на которых наше начальство так и сидит своими жирными задницами. Лопнула наша компьютерная компания, весьма перспективная, и только один плюс в этой истории имеется - японцы все дерьмо так и вывалили на ФСБ, там в прессе жуткий скандал разгорелся, так что начальнички, наконец, призадумались. Что сотрудничать с бизнесом, что не сотрудничать - все равно ФСБ во всем виновато. Так уж лучше сотрудничать. Тут хоть денежка перепадет. Так вот, я и занимаюсь одним таким делом в нефтяной отрасли. Помогаю решить проблемы одной крупной нефтяной компании, неофициально, однако с полного благословления и полной поддержке с самого верха, от директора ФСБ. Суть проблемы такова… -

Полковник ладонью как бы протер край стола. - Вот это море, представь. Под ладонью. На юге. Неважно какое - Черное, Каспийское или Азовское. Сам выбери. Слева - наше государство, справа - неважно какое, рано тебе пока знать. Может, Грузия. Или Армения. Или Азербайджан. Граница имеется между государствами, прямо из моря выходит. Но какая? Условная, скорее, спорная, потому что раньше ее тут и вовсе не имелось. Раньше Советский Союз затер все границы, а еще раньше, при царях, это пограничье и вовсе невесть кому принадлежало. А тут нефть, еще при Союзе обнаружена. Не на суше, а в море, на шельфе, очень перспективное месторождение. Стоит передвинуть границу на тридцать километров влево или вправо, и разрабатывать это месторождение будет или наш сосед, или мы. Поэтому до сих пор, уже лет десять, идет такая тихая дипломатия, но уточнить границу окончательно никто не желает. Конечно, можно качать нефть совместно, однако одному - куда лучше, и никто не уступает. Если б на берегу там хоть какой поселок был, давно бы воду замутили с местным населением, которое бы начало качать права, но там нет никого. Одни курганы в степи. Могильники древние.

Поскольку силовые варианты - а мы сильней - в наше время уже не прокатывают, остается, собрав аргументы, обратиться в международный третейский суд - пусть он определит спорную границу. Никто не обращается потому, что аргументы у обоих - спорные.

Пока что воюют взятками. Наш нефтяной концерн заявку на разработку давно подал, как и ихний, и давил чиновников наших деньгами, и дожимал вроде чертовых политиков, но тут к нашим соседям на помощь подоспел американский нефтяной магнат, и ихние взятки стали перевешивать. Наши чиновники, ты ж их знаешь, всю страну готовы продать за зеленую денежку. Короче говоря, если в течение трех-пяти лет мы не подадим в третейский суд в Гааге, то границу утвердят окончательно, причем не в нашу пользу. Для этого нам нужен весомый, бесспорный аргумент того, что нужная территория всегда принадлежала России. Где его найти? Только в прошлом. Не помню, кто сказал, но сказал очень верно - тот, кто владеет прошлым, владеет и будущим. Так вот, чтобы в будущем это месторождение принадлежало нам, мы должны доказать, что тут всегда раньше жили русские.

Владелец нашей нефтяной компании и обратился за помощью в нашу организацию. Он мужик богатый, олигарх этот, и мог бы и сам справиться, но тут самое главное - полнейшая секретность, и ему нипочем не справиться по-тихому. Короче, он финансирует всю операцию, а проводим ее мы, ФСБ. Точнее, один я. Задача - организовать в том районе археологическое открытие, желательно даже несколько, а уж шумиху вокруг раскопок и найденных результатов наш олигарх обеспечит. Так вот, сейчас Пузырев скупает через свой музей всю эту археологию - ну, браслеты, фигурки, прочие украшения, которые находят на мертвецах в тех могильниках. Есть мысль подкорректировать их надписями по-старославянски, или еще чем, чтобы на Россию указывали, закопать в тамошних курганах, а потом уже науськать нашего археолога, желательно с мировым именем…, ну, ты идею понял?

- Как не понять. Отличная идея. - Эдик задумался. - Идея просто супер. Но на практике, боюсь…, не все так гладко будет. Опыта в таких делах, как я понял, у вас нет?

- Откуда? Дело совершенно незнакомое. Сложностей хватает.

- От меня-то что требуется? - повторил вопрос Эдик.

- Взять на себя всю практическую часть по этим чертовым подделкам. Что и как закапывать - это твое. И чтоб потом не подкопались, когда выкопают - тоже ты отвечаешь. Вся организационная сторона - это ко мне. Говори - что нужно, когда, где и сколько - я обеспечу.

- Насчет сколько - можно уточнить пределы?

- Сколько надо, столько и будет. Наш олигарх за это месторождение столько выложить готов, что тебе столько не съесть. Насчет финансирования не беспокойся. А Пузырев… - полковник скривил губы, - он скорее отговорки ищет, а не решения проблем. Да деньги клянчит. Нанял пока что скупщиков, экспертов, а что делать - он у меня спрашивает, представляешь? Как будто я знаю. Короче, помоги ему. Ты сможешь, я же чувствую. Пузырев, он же из номенклатурщиков. Чиновник. Шагу не сделает, если задница не прикрыта. Ты же - жук, вполне сам по себе. Прохиндей еще тот. И нашим, и вашим, и до сих пор живой и здоровый.

- Ваше предложение мне нравится, - сказал Эдик, думая о своем. - Значит, за удачные раскопки - тоже я отвечаю?

- Передо мной. Чтоб комар носа, понял? В результатах сомневаться будут очень многие заинтересованные лица, и потому…

- Тогда это не только от моей работы зависит, - перебил Эдик. - Еще во многом от того типа, который будет раскапывать, так?

- Тут ты прав, - признался Онищенко, - но подходящую кандидатуру я подберу, не сомневайся. Такого, который рискнет и карьерой, и профессиональной репутацией, но будет с пеной у рта доказывать, что все твои изделия подлинные. Тут в чем трудность - ученый должен авторитет иметь, и мировой, чтоб ему верили…

- Вот-вот, - опять перебил Эдик, - чтобы верили. У меня уже есть такой, которому я верю. Андрюха Ростовцев, кандидат исторических наук и мой друг. Мирового имени пока нет, но это дело наживное. До первых раскопок. Они начнутся через месяц, так что мы уже опаздываем. Обеспечьте мне еще месяц, для гарантии. Лучше закройте этот район от посторонних, чтобы я смог спокойно поработать. Это в Сибири, Усть-Олонецкий монастырь, точнее, развалины…

- Постой-постой! - вскинулся полковник. - Не так быстро. Кто такой этот…

- Какая вам разница? - удивился Эдик. - Главное, на нем можно отработать технологию захоронения. Шума он поднимать не будет в любом случае. К тому же я узнаю лично от него его впечатления и мнения, очень искренние и правдивые. А то, что он раскопает, и создаст ему авторитет и имя в научных кругах.

- Ты не с того конца начинаешь, - буркнул полковник.

- Надо со всех сразу. Кстати, у него денег на экспедицию нет. И на раскопки. Так что потрясите нашего спонсора тысяч на сто баксов. Лучше на двести. Я завтра же приготовлю вам список прочего, что от вас требуется.

- Дружка пристраиваешь, да? - прищурился полковник. - Так не пойдет.

- А кого еще пристраивать? - искренне изумился Эдик. - Вашего неизвестного? Давайте работайте, и пошустрей, а не то на кой мне тут с вами время терять? К завтрашнему утру я приготовлю… - Эдик запнулся, наткнувшись на непонятный взгляд полковника Онищенко, - ну что я не так сказал?

- Да…все так. - Онищенко внимательно разглядывал Эдика. - Кажется, я в тебе не ошибся.

ГЛАВА 8. Российский музей живописи.

На другой же день Эдик явился в Российский музей. По дороге, правда, явился плохой знак, но Эд решил не обращать на него внимания. В нем виновата, тем более, дура Танька, нашарила в радиоприемнике по дороге в музей какой-то концерт для виолончели с оркестром, Эдика затрясло, он велел выключить, да таким тоном, что Танька удивленно оглянулась, чуть не врезавшись "копейкой" в старый жигуленок. Иван, который следовал за их машиной на "Мерседесе", возмущенно загудел.

Эдику пришлось объяснить своему водителю, чтобы она никогда и нигде не вздумала в компании Эдика включать эти треклятые смычковые инструменты, потому что у него типа аллергия на такие звуки. Даже хуже - страшная головная боль, учащенное сердцебиение, потливость, слабость, страх и ощущение сильной боли во всем теле. Эдик подробно описал свои симптомы, потому что Татьяна во время объяснений вела машину просто образцово-показательно, и попросил никому про это не рассказывать, даже Ивану. Никому не хочется признаваться в своих слабостях. Да и коситься могут. За психа посчитать. Причину такой напасти Эдик понять не может, это к психологу надо, а пока - молчок.

Однако в кабинет Пузырева Эдик Поспелов вошел в самом скверном расположении. Настроение поднялось только после полуторачасовой экскурсии по музею, когда Пузырев знакомил своего заместителя со своим хозяйством и посвящал в тонкости музейного делаю Они заинтересовали Эдика только в одном смысле, и вскоре он смотрел на картины взглядом козла, которому доверили беречь и хранить склад с капустой. Пузырев это уловил, и в конце экскурсии в его пояснениях стала появляться некая скупость, даже настороженность, а когда в конце дня он увидел Эдика, который сидел в центральном зале у мольберта и увлеченно копировал картину Моне, он решительно подошел и сказал:

- Позвольте вам напомнить, Эдуард Максимович, что вы, так сказать, фанерный заместитель. Ненастоящий. Занимайтесь делами полковника…, словом, делами нашего общего знакомого, и не тяните свои лапки к моим картинам.

- Вашим?! - изумился Эдик. - Вы что, уже все тут подделали? Быть не может.

- Шуточки ваши оставьте при себе, - раздраженно сказал Пузырев. - Если я допустил…гм, некоторые нарушения в отношении коллекции Горшкова, это не значит, что я такой же…

Пузырев запнулся, явно в подборе эпитетов, и Эдик решил подсказать:

- Наглец, мерзавец, негодяй. Но вы ошибаетесь, Иван Иваныч. Я же просто рисую. Вот и все.

- Нет, вы не просто рисуете, уперся директор.

- Ну да, - согласился Эдик. - Я рисую с задней мыслишкой. Я вам ее не скажу, раз вы ее уже придумали. Но мысли к делу не пришьешь. Я просто рисую Моне. Разве нельзя?

Пузырев промолчал, разглядывая то картину Моне, висящую на стене, то на холст перед Эдиком. Получалось очень похоже. Директор, потоптавшись, прокашлял горло и предупредил:

- На обратной стороне картины имеется инвентарный номер.

- Спасибо, я учту, - ответил Эдик.

Еще потоптавшись, Пузырев решил пойти, наконец, по своим делам. Углядев в его спине что-то неуловимо лживое, Эдик положил кисти и поспешил догнать своего начальника.

- Иван Иваныч, а вам не приходило в голову, на кой черт начальство решило создать ваш музей? Я имею в виду настоящую причину?

- Настоящую? - недоуменно спросил Пузырев.

- Ну да. Я говорю не об Указе первого президента России о создании вашего, именно Российского музея. Это ж не причина, а обычная его болтология, которая не воплощалась в реальность. Ну кто бы из чиновников-исполнителей всерьез отнесся к его словам, что де Россию-матушку заедают всякие республики и культуру ее заели до того, что нет ни одного Российского музея? Глупость его очередная, очередной мертвый Указушка, и любой чин знает, как его не исполнять, делая вид, что исполняет. Тем не менее этот Указ выполнен - вам выделено из фондов города отличное здание, да и средства в свое время, наверное, нашлись без задержек?

- К чему Вы клоните, Эдуард Максимович? - Директор прищурил глаз.

- К тому, что надо верить людям. Чиновники в Министерстве Культуры - они что, не люди? Тогда вовсю шла приватизация, и начальство делило собственность, согласно рангу и занимаемым постам. В Министерстве Культуры тоже чего-то поделили, я не знаю - чего точно, но по мелочи. Как всяким нормальным людям, им хотелось все и сразу, потому и создали ваш музей, я в этом уверен. Была мыслишка о приватизации музея, наверняка была. Напихали бы сюда картин из запасников всех музеев, да и пробили бы Указ о частичной приватизации музея. А потом - продали бы, и денежки, согласно рангам и постам, как и в прочих отраслях. Но тут пришел новый президент, и дело сорвалось. При нынешнем-то делят не так откровенно и по топорному, а картины - общенародное достояние. Хороший замысел сразу встал, и это неправильно…

- И все-таки, к чему Вы клоните?

- Да к тому, что надо верить людям. Чего вы боитесь? Почему не верите чиновникам из Минкульта? Почему считаете их хуже и тупее, чем мы с вами? Я им верю. Они нас поддержат, потому что такие же, как и мы с вами, мечтают продать этот музей.

- Я фофсе не мечтаю! - от волнения или возмущения в произношении Пузырева сверкнул детский акцент. - Зачем вы мне это говорите?

- Чтоб вы перестали считать меня картонным заместителем, Иван Иваныч, - серьезно сказал Эдик. - Не мечтаете - и хорошо, я буду вами гордиться. Но я нахожусь здесь именно из-за музея, а не из-за фантазий полковника Онищенко. Он хочет использовать музей как прикрытие для своих делишек, так почему бы нам не использовать его делишки для прикрытия музея? Я -ваш настоящий заместитель. Согласны?

- Ну…предположим, - осторожно сказал Пузырев. - И что вы предлагаете?

- Как что? Спасать картины и сохранять их. Для этого мне нужна ваша помощь, как директора. Что я один, с кисточкой, наспасаю? Нам нужен настоящий реставрационный центр. Для начала выделите для него помещения, а я поищу реставраторов подходящей квалификации.

- Помещений…- Пузырев говорил все еще неуверенно, - помещений, положим…у нас хватает…, но средств на…

- Средства я возьму у полковника, - перебил Эдик. - Я знаю, чем это обосновать. Чтобы подделать эти финтифлюшки, надо научиться подделывать вообще, изучить этот вопрос. Углубленно. Так как? Будем спасать картины?

- Ну…, спасайте, - решился Пузырев. - Реставрация - дело нужное…У нас в запасниках…есть картины, которые требуют реставрации. Если Вы так ставите вопрос, я возражать не намерен. - И Пузырев, помешкав, все-таки пожал протянутую Эдиком руку, и тут же едва не пожалел об этом, ибо Эдик так ее и не отпустил, пока не вырвал согласия директора на выдачу ему для работы уже начатого Моне, который явно требует реставрации. А потом - и Шагала заодно, из витебской серии.

Директор, как чувствовал Эдик, еще сопротивлялся. Вырвать согласие - и отдать картины, это разные вещи, а Шагала Пузырев отдавать не спешил, откладывая на потом. Шагала подделать легче, он почти наш современник, да и состав красок наш, российский, и Эдик, чтоб директор "дозрел", принялся долбить крепость в двух местах, надеясь, что она падет. Так, были написаны заявления на прием в Российский музей его друзей - Ивана - водителем и Таньки - пока что уборщицей, а затем Эдик убедил Пузырева позвонить Андрею Ростовцеву сегодня же, да что откладывать? прямо сейчас! Услышав о возможном спонсоре, он все тут же бросит, всех студентов своих, и прискачет, и Онищенко будет доволен такой оперативностью и сам быстрей зашевелится, чтобы деньги выбить из спонсора…, ну, и Шагала, пока ждем, давайте заодно посмотрим…

Этот натиск принес успех - директор опомнился только когда Эдик, упаковывая в хранилище картину Шагала, стал поглядывать и на две очень древние, ценные, но побитые иконы. Опомнился - и заслонил их от жадных взглядов подлого заместителя своим телом, и наглец только облизнулся.

Но - странное дело! - все мучения директора мигом кончились, сменившись диким приливом уверенности и даже наглости, когда Эдик буднично затолкал бесценного Шагала и бесценного Моне в багажник побитой "копейки", за рулем которой презрительно лыбилась рыжая новая уборщица. Эдик уехал, а заряд наглости, что остался после него, погнал директора Пузырева в несколько неожиданном направлении.

Директор Пузырев ощутил такую уверенность в себе, что решил трахнуть, наконец, свою секретаршу Людочку. Эдик слишком уж верил людям, и потому ошибся в своей оценке их отношений - так далеко те не зашли. Людочка работала всего пару месяцев, а у Пузырева имелась красавица жена и двое детей. Как водится у мужиков его возраста, жена уже не вдохновляла на подвиги, и потому блонидинка-секретарша так и просилась в штампованный сюжет отношений между начальником и секретаршей. У Людочки имелся жених, нехилый парень, и робким атакам директора мешал страх…, который и увез в своем багажнике, как оказалось, наглый Эд, вместе с картинами.

Директор даже дверь в свой кабинет не запер. Идя на штурм, он загадал: "Если успею до прихода Ростовцева, то…Эдик прав". Руку со своего бедра Людочка привычно шлепнула, но рука против обыкновения не убралась - напротив, принялась исследовать ягодичные рельефы.

- Что такое?! - возмутилась было Людочка, поворачиваясь храбро лицом к супостату, но Пузырев залепил ее говорилку хозяйским долгим поцелуем. Конечно, жених…, потом - жена и дети, наконец, и разница в возрасте, лет в пятнадцать…, но все это куда-то исчезает, если всерьез разъяриться. После затухающих упреков и телодвижений Людочка сдалась, и пришла очередь выдавать упреки дубовому столу скрипучим своим голосом, а также терпеть посторонние тяжести и толчки - упреки и советы, которых никто не понял - купить для подобной работы спецстанок вроде дивана, а то нашел тут слесаря-универсала, сломаюсь от такой новой нагрузки…

Загаданное сбылось. Пришедший Андрей отметил только краем сознания, стараясь усмирить дыхалку, что секретарша похожа на истоптанную, встрепанную курицу, и только. Что Пузырев походил на довольного петуха, Ростовцев уже заметить не мог - перед ним сидел возможный спонсор, а в определение спонсора входят только возвышенные эпитеты. Андрей Ростовцев, сухощавый, энергичный, чем-то похожий на атакующего хищника, вытащил из кейса пухлую папку, каковую и обрушил, фигурально говоря, на беднягу Пузырева. Он засыпал директора фактами, обстрелял цитатами и выдержками из исторических документов, накопанных в архивах, и заколотил призывами о помощи исторической науке. Все это - совершенно зря - так мог бы какой-нибудь ОМОН долбить и таранить входную дверь, пока хозяину не надоест шум, и он не распахнет свою незапертую дверь навстречу похвально упорному ОМОНу. Пузырев вытерпел этот час только под наркозом воспоминаний о трепещущем теле Людочки, мысленно пристраивая ее в разных позах на разных предметах и в разных углах кабинета - недавняя, наспех победа его мало удовлетворила. Однако "второй забег" требовал-таки отдыха и накопления сил, поэтому Пузырев вытерпел папку до последней цитаты. В правильности выбора Эдика директор уверовал с первых же шагов Ростовцева от двери - встретив взгляд темных и блестящих глаз. Пузыреву захотелось убраться с дороги.

- Интересный проект, - сказал, наконец, Пузырев. - Я рад, что мой заместитель порекомендовал именно вас, как объект спонсорской помощи. Однако, окончательное решение должна принять экспертная комиссия нашего музея. Оставьте вашу папочку на его рассмотрение, и в течение недели ее обязательно изучат и примут решение. Уверен, что ваша тема вне всякой конкуренции. Поиск корней российской культуры - что может быть важнее для нас! Я позвоню в течение недели, устраивает?

Конечно, Андрея это устраивало. Он ушел окрыленный, что называется, апостол духа, рыцарь науки в белоснежных одеждах, так и не заметив толпы голых секретарш в соблазнительных позах, которых Пузырев видел столь явственно, что прихватывало дыхание.

ГЛАВА 9. Усть-Олонецкие развалины.

Вот тут пустоты обнаружены. Еще тут…, вот здесь, и тут еще одна. - Ноготь на указательном пальце саперного капитана, грязный и обломанный, ползал по схеме развалин, которую держал перед собой Эдик в широко разведенных руках. По вискам капитана ползли грязные струйки пота из-под зеленой, набекрень, пыльной пилотки. Для начала лета в этих краях стояла небывалая жара.

- А это что? - Вместо обломанного ногтя в карту ткнулся чистенький, на ухоженном толстом пальце, который принадлежал полковнику Онищенко.

- Тоже пустота, - пояснил капитан, - но ниже уровня грунтовых вод. Так где копать-то?

- Вот товарищ скажет. Специалист. - Полковник кивнул на Эдика.

- Грунтовые воды…, - сказал тот задумчиво, - кислые или нейтральные?

- Тут болота кругом, - капитан шмыгнул носом. - Значит, кислые.

Эдик знал, что в кислой среде болот вся эта археология отлично сохраняется, но вдруг Андрюха решит махнуть рукой на затопленные подвалы. Или погреба - сейчас не разобрать.

Они втроем стояли почти в центре невысокой возвышенности, в которую время превратило остатки стен и строений Усть-Олонецкого, некогда большого и богатого монастыря. Вокруг него, насколько хватало глазу, чахлый лес, довольно редкий из-за болотистой местности. Эдик уже был тут один раз, когда поддался уговорам жены и Андрея. Немного покормил комаров - летом их тьма - и сбежал. Жена осталась. И прочие студенты остались. Эдик зауважал их еще сильней, хотя так и не понял их сумасшествия. Эдик много чего не понимал. Эйнштейна, например. Что за теорию относительности тот набредил?

Снег сошел совсем недавно, однако поодаль от раскопов уже проглядывала густая зелень травы. Тайга - если это можно назвать так - уже давно зеленела не только хвоей, но и листьями. По делу, Андрей давно бы тут уже ковырялся вместе с ребятами, если б не коварная помощь спонсора.

Вся подлость заключалась в спешке. Занятый делами музея, Эдик отпихивался от полковника до последнего. Да и что от Эдика требовалось? Подделать несколько икон. Успеет. Чтобы качественно подделать, товарищ полковник, Эдику необходим "реставрационный центр", которым Эдик и занимался. Свободных помещений в здании хватало, и уже на другой день после разговора с Пузыревым в трех больших помещениях закипела работа. Начинался этот центр как обычные реставрационные мастерские, которые имелись, кстати, у музея в зачаточном состоянии. Однако стараниями Эдика центр этот походил скорее на научно-исследовательский. Мастерские представляли из себя только видимую часть того айсберга, что скрывался по лабораториям заводов и институтов, где по заказам Российского музея ученые головы находили ответы по ускоренному старению материалов, а затем воплощали найденные ответы в конкретные технологии. Позже, когда Эдуарда Поспелова попыталась "взять за жабры" Прокуратура, ее следователи просто замучились излагать своими короткими словами суть этих многообразных технологий, сознательно замусоренных научной заумью с целью выжать из заказчика в лице Российского музея побольше денег. Достаточно сказать, что проблема растрескивания красочного слоя в течение максимум недели была решена шестнадцатью способами - три чисто физических, четыре химических, девять - физико-химических. Да, именно столько технологий ускоренного растрескивания имелось у Эдика в виде приспособлений, приборов, реактивов и растворов, а также сотрудников Центра, умеющих пускать это все в дело, и еще помещений для всего этого, которые разрослись со временем до того, что их стало не хватать. Впрочем, вся наука необходима была и полковнику, который едва успевал погашать кредиты, взятые Российским музеем в разных банках. Конечно, львиная доля этих денег шла на оплату личных замыслов Эдика, но и "Ежику в тумане" - так называлась операция по курганам - тоже кое-что перепадало. Так, проезжая случайно мимо Института стали и сплавов, Эдик ни секунды не колебался и тут же развернул машину в обратную сторону. В курганы требовалось закапывать как раз не живопись, а сплавы, да такие древние, чтоб ни один эксперт не усомнился, что они древние. Институт стали, как и большинство подобных заведений, в своей научно-исследовательской части тихо загибался, поэтому предложение от Российского музея встретило живой интерес со стороны ректора института. Ректор почувствовал российской культуре, которую заедают подделки из древних захоронений, всякие браслеты и кольца, серьги, статуэтки и оружие, и все из металлов, и фиг отличишь, если не знать древних технологий. Ректор выделил на исследования целую лабораторию с тремя десятками сотрудников, которых иначе пришлось бы все равно увольнять. Так что совесть Эдика в отношении полковника чиста. Впрочем, полковник пока что и не вспоминал про курганы. Усть-Олонецк оказался настолько крепким орешком для него и Эдика, что тут не до курганов. Своеобразный пробный камень, этот монастырь помог понять, что технологию отработать не получится - для каждого случая придется разрабатывать свою конкретную технологию, на месте. Закопанные подделки - это очень важно. Настолько, что надежнее закопать не подделки, а подлинные древности…, которые мигом превратятся в подделки, если земля над ними окажется свеженькой. В Усть-Олонецке выручили подвалы и погреба, а может быть, подземные ходы - теперь это были просто пустоты под землей, до которых не докопался дотошный Ростовцев. Не успел, из-за отсутствия денег, которые позволили бы нанять роту рабочих с лопатами…, теперь эта рота у него будет.

- Так где копать? - терпеливо повторил вопрос капитан.

Эдик решился. Черт с ней, с водой, пусть и кислой. Надо наверняка, значит…

- Здесь. Здесь. И здесь, где повыше, и чтоб никакой воды. Обязательное условие - чтобы аккуратно, чтоб никаких следов от раскопок не осталось.

- Как это? Это невозможно. Прошлогодние раскопы - в стороне, следы останутся.

- Сделайте все, что в ваших силах. А невозможное - это к товарищу полковнику.

Онищенко ухмыльнулся. "Невозможное" по его радиокоманде примется прогревать моторы. Эскадрилья боевых вертолетов, загруженная боезапасом по самое некуда. Временный аэродром "подскока", который располагался в двухстах километрах примет их для дозаправки, после чего…да, Андрей будет долго проклинать "гадов-военных" за то, что они избрали для своих боевых стрельб приметный с воздуха район монастырских развалин. Навряд ли ему придет в голову, что боевые вертолеты на само деле пробивали ему дорогу к славе.

Действительно, Усть-Олонецк оказался необходим. Подготовка к этой операции отняла намного больше нервов и усилий, чем предполагалось поначалу. Даже у Эдика, вроде простого исполнителя…, но это ему в земле рыться, и ему слышней, чем она пахнет, поэтому полковнику приходилось выделывать, он не рассказывал. А только все опасения Эдика по маскировке закладок он решил этой вот эскадрильей, и чего это ему и олигарху стоило - не расскажут. Или другой простенький вопрос - где копать? Как глубоко? Чтобы ответить на них, полковнику пришлось задействовать единственную в России систему "Энекс" - три шкафа с электроникой и три техника в погонах - уникальную разработку для обнаружения тайников и подземелий в боевых условиях. Девяносто шесть зарядов, взорванных вокруг монастыря на глубине два метра и два часа работы компьютеров - и вот она, в руках, точная карта пустот и уплотнений, по которой можно вычерчивать даже фундамент монастыря и план всех построек. Эдик искренне гордился Андрюхой, который кже несколько сезонов упорно пытается это выяснить с помощью лопат.

Были еще вопросы, которые ставил Эдик, и перед отлетом в этот Усть-Олонецк задолбанный полковник перестал возражать Эдику, что его предложения - утопия, сел с ним за стол, и за несколько часов они накатали своеобразный "крик о помощи" - докладную записку на имя директора ФСБ под названием: "Доводы в пользу создания специального отдела ФСБ по корректировке истории России". Впрочем, два последних слова все-таки вычеркнули - полковник убедил Эда, что это походит на прикол. Предложили назвать новый отдел просто отделом "К" - пусть гадают, то ли культуры, то ли корректировки, то ли контроля - все, кто наткнется на следы отдела. Эдик требовал себе удостоверение сотрудника отдела "К", однако полковник заверял, что докладная записка отвергнута после рассмотрения, отдел "К" признан лишним, и просто дела резко пошли в гору потому, что ему теперь помогает Отдел по координации, который давно существует в ФСБ. Вот и все. Но Эдик ему не верил. Отдел "К" наверняка создали и так засекретили, что даже полковнику не сказали.

Пока солдатики в пыли и в поту ковыряли в указанных местах шурфы для проникновения в пустоты, Эдик принялся готовиться к закладке артефактов. Он переоделся в полотняный комбинезон, вооружился металлическим щупом, фонарем, ножом и саперной лопатой, противогазом в сумке и прочим необходимым. Полковник играл роль ассистента - помогал и застегивал, поправлял и подтягивал, а потом потащил за Эдиком чемодан с иконами, чашками и прочей археологической мелочью.

Первый шурф углубился быстро, пока не наткнулись на кирпичную кладку. Солдаты взялись за ломы и вскоре пробили отверстие, в которое можно было пролезть.

- Ну, с Богом, - напутствовал полковник, и Эдик полез внутрь. надев противогаз. Луч мощного аккумуляторного фонаря впервые за несколько сотен лет вырвал из тьмы кучи земли и камни с обрушившегося свода, прошитые почернелыми бревнами. Эдик очутился в бывшем подвале под крепостной стеной. Да, это явный подвал - и почему бы тут древние иноки или монахи не припасли несколько полуоконченных икон? Эдик бочком пробрался вдоль стены, поближе к приглянувшейся куче и принялся закапывать взятые с собой иконы в металлических окладах. Иконы эти были взяты, как и прочие вещи, в запасниках Российского музея, они были настоящими, лет по семьсот - тысячи, рухлядь, которую даже реставраторы откладывали на "потом" в надежде, что она развалится окончательно. Эдик нацарапал на них и на окладах несколько надписей на кириллице, причем с ошибками - ибо тогда ошибок не было - ошибки становились правилом правописания.

На четвертой иконе Эдик и сам не заметил, как машинально снял противогаз - воздух подземелья оказался вполне пригоден, ядовитых газов нет. Дело пошло быстрее, но маскировка следов заняла куда больше времени, чем закладка. Конечно, удар с вертолетов должен обрушить все, что можно, но Эдик привык работать на совесть - так его воспитали.

Потом была другая полость в земле. И еще одна. И еще. Работать пришлось всю ночь - ни Эдик, ни полковник не сомкнули глаз, пару раз только заходили в палатку саперов, где их отпаивали горячим сладким чаем. Уже утром вдвоем с Онищенко опустошили второй чемодан с артефактами рангом пониже - просто предметы быта и утвари, осколки, фрагменты - их прикопали прямо на территории, в ямках на полметра. К полудню закончили уборку следов - весь мусор до последнего окурка в пластиковых мешках погрузили в вертолет, саперы подмели всю площадь, погрузили метлы, погрузились в вертолет сами - и улетели. Следом за вертолетом, уносящим саперный взвод, взлетел и вертолет, где у оконца клевал носом смертельно усталый Эдик. Не от работы усталый, от нервной лихорадки, которая напала, едва взглянул в первый пролом, и которая трепала всю ночь. В голову лезла всякая чушь, чуть не с мистическим оттенком, и он успокаивал себя - мол, чего проще - переделать историю? все ее переделывают, кому взбредет в голову, дело привычное настолько, что всем уже плевать. Что далеко ходить - царь Николай был кровавый, стал святой. Бомбисты-террористы - из героев революции превратились в мерзавцев-психопатов, да что! весь социализм из закономерности стал прихотью диктатора…, чего уж из-за мелочи волноваться, каких-то братков Кирилла и Мефодия? Говорить не стоит. Мелочь. Так чего нервничать? В чем дело?

Вертолет поднимался все выше. Вертолет с саперами давно исчез из виду, но полковник Онищенко не спешил за ними - он привык лично убедиться, что дело сделано, поэтому круг за кругом вертолет облетал Усть-Олонецкую возвышенность, пока Эдик не увидел на фоне облаков несколько черных точек. Они стремительно вырастали, превращаясь в грозные машины с хищно опущенной к земле мордой. Эдик видел, как вдруг засверкали в подвесках пушечные очереди, как срывались вперед ракеты, оставляя позади черные длинные хвосты дыма. Эдик кинулся к другому борту посмотреть на развалины - и увидел только всполохи огня в холме пыли и дыма, который разъезжался в стороны, рос в высоту. Даже в грохоте винтов отчетливо пробивались глухие удары взрывчатки. Эдик показался сам себе на какой-то миг неким "учеником чародея", который простым заклинанием, сотрясением воздуха вызвал могучие силы, которыми не мог управлять и которые, в конце концов, разорвали его самого. Потом Эдик часто вспоминал этот миг просветления, когда терял свои клочья, образно говоря - немало суждено было потерять, и только наглость, пожалуй, и помогла Эдику уцелеть, в конце концов, ибо он научился управлять чудовищами. Пока же Эдик впервые увидел их столь явственно, воочию, до этого случая он ощущал их только косвенно, как в смешном случае с задержкой экспедиции, например. В один из визитов Эдика к бывшей жене Андрей и Надя дружно ругали военных, которые закрыли район от туристов и прочего населения на неопределенный срок и непонятной причине. Тогда Эдик только-только начинал работать у Пузырева, и как-то не врубился, посчитал случайностью, забеспокоился о деле - и поспешил к Онищенко в кабинет, на Лубянку, чтобы тот попробовал выцарапать у военных разрешение для Андрея и его ребят. И только наткнувшись на изумленный взгляд Онищенко, Эдик "пробился", наконец, к истине, заглох тут же и сумел сказать только одно: "Вот это да…". - Он понял, что район откроется в любой день, который назовет он, Эдик Поспелов.

При виде разбухающего дымом холма Эдик ощутил, что в душе лопнула какая-то донельзя натянутая струна…, стало вдруг покойно и легко…, весело стало! Все тревоги исчезли. Эдик понял, в чем дело…ведь история - и впрямь штука очень обратимая. Как резиновое изделие для мужчин. Наизнанку выворачивается в секунды, если умеючи. Закапывая свои артефакты, он ведь почти физически ощущал некое…сопротивление? Ну да. Мистика? Или дело - в нем самом? Теперь ему казалось, что это сама история, поддаваясь его наглому давлению, пыталась, пыталась вернуться на старое русло…, но теперь - лопнуло - история пойдет по новому руслу. Эдик ощутил, как похолодели кончики пальцев, а по спине пробежал озноб. Озноб радости и свершения. Эдик покосился на сонное, серое лицо полковника Онищенко. Тот дремал, он явно не понял всей важности момента. А ведь то, что они только что сделали - это не болтовня с телеэкрана, где политики заумью слов зомбируют зрителя, перетаскивая того в свою веру…, что ж, перетащится, на пару минут, пока не услышит другого болтуна…, это все фальшь, а они только что…сотворили что-то донельзя реальное.

ГЛАВА 10. Денежный вопрос.

Говорят, деньги портят людей, Эдик считал такое мнение неверным без поправки - деньги портят уже испорченных людей. А Пузырев и до знакомства с Эдиком не мог похвастаться чистой совестью. Теперь же, когда с трудов Эдика закапали реальные деньги, Пузырев испортился окончательно. Денег от продажи картин, по крайней мере, Эдик не видел, только сетования, что "…всем дай, и побольше, и самому-то ничего не осталось…". Эдик просто не имел времени заняться сбытом, продажей картин. Он занимался, так сказать, производством, а сбыт целиком лежал на Пузыреве. В конце концов, он директор музея, и все вопросы по уходу-приходу картин в музей и наружу решал только он. Ну ладно, Моне и Шагал, первые из проданных картин, ушли каждая за несколько тысяч рублей. Эдик верил Пузыреву, тот попросту трусил запрашивать в долларах. Ладно, первый блин всегда комом, хотя Эдик и не сумел удержаться от скрытых упреков, которые со стороны и на упреки не походили. Подловив Пузырева в зале, где висела вместо проданного подлинника написанная им копия Моне, Эдик подколол директора, заметив мимоходом, но громко, так, что услышала и уборщица Танька, и экскурсовод тетя Маша: "Иван Иваныч, а Моне после реставрации - как новенький. А Вы реставрировать не хотели…". Пузырев быстренько убежал из зала, наклонив голову, и после полдня дулся на Эдика, как мышь на кошку, напугался, бедняга…, хотя ему-то чего бояться? Если какая-нибудь ревизия и выяснит, что вместо Моне висит тщательная копия, отвечать Эдику, который "перепутал" подлинник и копию. Это если одну "перепутал", могут еще поверить, но ко времени скандала их уже штук пятнадцать накопилось! Эдик подключил к копированию старший курс художественного училища, ребята сидели в залах и корпели, а лучшие копии Российский музей у них покупал, так что картин на продажу становилось все больше, они уже в очередь просились, а Пузырев все спихивал в "час по чайной ложке", причем чуть не себе в убыток…, Эдику в убыток - уж точно, тот ни доллара за свои и чужие копии не получил от Пузырева, одни оправдания…, правда постоянно выдавал Эдику "на текущие расходы" - что ценно, по первой просьбе, бывало и по три раза в день. По сто-двести долларов, без отчета и записи - этого хватало не только на мелкие расходы, вроде кресла или стульев, но и самому Эдику. Правда, только на жизнь. На будущее не откладывалось. Так что скандал назревал, и виноват в нем был, как понял потом Эдик, даже не Пузырев, а сам способ жизни и особенно руководства, когда начальник утаивает, зажиливает и не выдает информацию, рассматривая ее как свою особо засекреченную частную собственность и богатство. Скандал произошел после первой командировки Эдика на курганы юга, довольно длительной, когда они с полковником Онищенко за месяц нудной и утомительной нервотрепки, наконец, слепили некое подобие практического инструмента из людей, денег и договоренностей, инструмента для реализации "Ежика в тумане". У Эдика образовалось двое сыновей, которые требовали машину, собака, которая требовала прогулок и прививок, и кот, которого Эдик искренне уважал за то, что тот ничего не требовал. Кот брал все сам.

Только крепкие руки полковника Онищенко и цепкие пальчики секретарши Людочки спасли рожу директора от синяков. Эдик же верил людям, так уж воспитали нехорошие родители, но оказалось - недостаточно верил. Он же думал, что хоть с музейщиками Пузырь нагреет его на - пусть половину полагающейся доли, но оказалось - Пузырев нагрел на все сто процентов. Опять ничего. Хотя по областным музеям, мелким и хиреющим, в мелких городах мотался как раз Эдик - на "мерседесе" с Иваном или на Танькиных жигулях. Дело было в том, что Пузыреву удалось вытянуть из Министерства культуры, в ведении которого находились все музеи, бумагу, разрешающую Российскому музею обмен фондами с другими музеями на договорной основе, с целью поддержки и укрепления Российского музея. Эдик согласился заниматься этим делом только потому, что надеялся…, нет, был уверен, что директора этих периферийных музейчиков с радостью примутся отдавать для реставрации в его Центр свои осыпающиеся шедевры - он же вернет их куда красивше, чем были, новее, крепче и к тому же забесплатно. Пока забесплатно. Потому что у Эдика нет денег, а директор - жадина. А потом - Эдик и платить за реставрацию обещал. К сожалению, ему не поверили…, впрочем, это недоверие к людям сам Эдик, как человек доверчивый, встречал повсюду в российской жизни и культуре, это был естественный, родной элемент культуры, и потому Эдик не удивлялся, не возмущался, зная, что недоверие это пройдет. Во второй его визит. В третий или в двадцать пятый, но директора поверят, что Эдик несет им действительно зеленые доллары, а не фальшивки и неприятности. Но пока Эдик просто уговаривал поделиться фондами. Есть же лишние. Старые. Побитые. Ненужные этому музею из-за другого профиля. Тем более волшебные слова "на договорной основе" Действовали магически. Каждый директор понимал, что за такую бескорыстную помощь Российскому музею ему заплатят. Тут дело пошло, да. После переговоров директора обещали посмотреть, что можно и привезти лично Пузыреву. Решал же он, у Эдика, как зама, полномочия только на переговоры.

Так вот, пока Эдика не было, все эти директора, как с цепи сорвавшись, и перевозили свои шедевры Пузыреву, причем большинство, как "утратившие художественную и культурную ценность и не подлежащие восстановлению" - так было указано в документах, на которых Пузырев, как любой хороший начальник, был он мастак - в актах на передачу и в актах на списание. Короче говоря, продал Пузырев большинство картин. Наверное, он и раньше такое проворачивал. И без Эдика. С какой стати делиться с ним? Эдик только потом это и сообразил, а пока попытался полезть прямо через стол, разъярился вгорячах, так и полез, пытаясь достать мерзкую толстую рожу, но полковник и секретарша оттащили. Эдик чуть не заплакал, пытаясь вырваться. Так мечталось вдавить правильный носик промеж очков.

- Ах ты, кобра лысая…, - шипел он, как мангуст, схваченный за хвост, и пытался лягнуть Пузырева, но доставалось только ножкам стола. Пузырев строил возмущение на своей роже, но глазенки бегали. Все его объяснения звучали правдиво только для дубового стола. Эдик взбесился даже не от того, что Пузырев "скинул" по дешевке и за копейки возможные миллионы долларов - возможные всегда отступают перед реальными деньгами - он взбесился из-за того, что Пузырь "кинул" его, считая за пустое место. Плевал на все планы Эдика, будто уехал - и нет. Но если "пустое место" чуть-чуть не достало тебе по носу, только сумасшедший вроде атеиста может по-прежнему считать его пустым местом. Так что Эдик не жалел о скандале. Результат он принес. Но поостыв, он простил Пузырева в денежной части претензий. Потому что понял. Пузыревские оправдания во многом истинны. И министерская бумага с разрешением обошлась Пузыреву далеко не бесплатно. И вообще, Пузырь тоже рискует. И, в конце концов, при чем тут Эдик…, пусть и договорились. Просто мало денежек получается. Надо просто больше работать, тогда и денег будет столько, что и Эдику хватит. Правда, потом, когда ушел Онищенко, Пузырев "сдал назад", выдал-таки Эдику десять тысяч долларов за реставрацию и долго выговаривал с возмущением, что свара возникла только из-за присутствия фээсбэшника. Не сошел ли с ума Эдик, при нем претензии вываливать?

Эдик уже успокоился и отмахнулся:

- Да "фейсу" плевать. Вы еще плохо чекистов знаете. Вы подумайте, с кем они работают? Со всякой сволочью, даже с убийцами. Мы хоть весь музей продадим, Онищенко по фигу. Лишь бы его дело толкали, вот и все, что его интересует. Вы лучше скажите честно - неужели Вы все оригиналы так и продали за копии?

- Ну…, пришлось…, - выдавил Пузырев. Глазенки его юлили, как две мышки на дне банки. - Естественно, дешево. По цене копий. Надежным партнерам, своим.

- Нашим, да? Россиянам?

- Конечно. Вы знаете, Эдик, сколько с меня запросили за разрешение на вывоз за границу? Хотя я заявил их как копии?

- Да хоть миллион, за границей бы оправдалось…

- Именно, что миллион! - взвизгнул Пузырев. - Причем долларов! Значит, они догадываются. И где гарантии, что на таможне не задержат картину?!

- Ну почему Вы не верите людям? - горько сказал Эдик. - В Министерстве же мигом проверили, что Вы хотите вывезти оригинал. Раз миллион запросили. Почему же Вы им не верите?

- Я не решился, - буркнул Пузырев. - Это риск. Обязательно стукнут, куда надо.

Эдик посмотрел на начальника, подумал, вздохнул и решил промолчать. Не такой уж дурак Пузырев, как прикидывается. Есть же у него проверенные покупатели, им и продал, и куда дороже, чем говорит. Но ему видней, в конце концов, как держаться с чиновниками из Минкульта. Ладно, поезд ушел, пусть и с чемоданами. Криком не вернуть. Пусть даже Пузырев трус и жадина - что с того? Пусть по улицам ходят просто толпы щедрых храбрецов, Пузырев для Эдика гораздо роднее. Отличный мужик. Он хоть свой карман, но набивает все-таки! Ровно на десять тысяч долларов роднее. Но теперь Эдик не оставит директора биться с этим миром в одиночку. Неподалеку отсюда, в мастерских Центра, уже два десятка опытных реставраторов укрепляют, чистят и восстанавливают шедевры, а другие, подобрав старые холсты, делают с них тщательнейшие копии с применением компьютерных уже технологий, а затем придают им действительно старый вид - уже ни по краскам не подкопаться, ни по фактуре, ни по технике…, разве что, более тонкие экспертизы могут выявить фальшивку, но ученые головы то и дело сшибают этих последних защитников выстрелами новых технологий старения… Центр все больше приобретает черты конвейера, скоро грянет просто девятый вал шедевров! Но кому их продавать?! Кто у нас в стране поверит, что тебе предлагают купить оригинал, если известно, что оригинал висит и будет висеть в Российском музее?!

Эдик, наконец, понял - в чем дело. Пузырев просто не представляет еще масштабов предстоящей работы по спасению шедевров, которую провел уже Эдик. Думает, есть время. Пусть рискуют и вывозят за границу шедевры его покупатели, пусть они пробьют каналы за рубеж, где настоящие деньги, а уж потом можно будет повысить цены. Наверняка, он не верил Эдику, думал, что тот тратит его несчастные сотни-две в день на себя - но Эдик и их большую часть пускал в дело, вдогон к деньгам от Онищенко.

- Иван Иваныч, наша проблема - в отсутствии покупателей, которым Вы можете поверить. Нашим Вы не верите. Но иностранцам-то Вы можете поверить? Я вот верю, что они такие же, как и мы с вами…

- Сволочи, Вы хотите сказать? - обиделся Пузырев.

- Нет, стремятся к лучшему для себя. Но я рад, что хотя бы иностранцам Вы верите. Мне и за вас обидно, и за российскую культуру, что оригинал Рубенса Вы продали за десять тысяч рублей. Он полмиллиона стоит, если дешевить. Иностранцы дадут гораздо больше, если мы пробьемся на ихние аукционы.

- Вы с ума сошли! - испугался Пузырев.

- В будущем, если мы хотим помочь российской культуре. Это неизбежно. Или Вы не хотите помочь российской культуре?

Пузырев промолчал, он беспокойно заерзал, но отрицать не решился.

- Поймите, чем богаче становимся мы, тем больше перепадет российской культуре, - сказал Эдик. - Как Вы не жадничайте, а так и выйдет. Это же общая политика правительства - забыли? Чем больше богатых, тем богаче Россия. Так что аукционов нам не избежать. А пока давайте проведем этакую рекламную акцию. Этакую выставку-продажу за рубежом.

Эдик вкратце изложил свою идею, и Пузырев нехотя согласился, что…да, риск тут минимальный…, кажется…

- Я обеспечу нужное количество продукции, а Вы должны все это организовать. Согласны? Думаю, это легко.

- Легко - сказать, - раздраженно огрызнулся Пузырев. Он подыскивал возражения - и не мог найти. - А делать-то мне.

- Вы директор, а не я, - отрезал Эдик. - Пусть каждый тащит свой крест - так в Библии написано. Тащите. Или вам деньги не нужны? Я уж не говорю о российской культуре…

- Не надо про крест, - помрачнел Пузырев. - На нем нас и распнут. Ну, не распнут, так посадят. Нельзя воро…, то есть, нельзя действовать такими темпами, так нагло и открыто.

- Вот видите! - обрадовался Эдик. - Вы не решились назвать это воровством и правильно сделали. Воруют по тихому и помаленьку. А когда открыто и масштабно, это называется по-другому. Например, приватизация - и такое мнение есть, не так ли? Можно - коммерция. Или еще как. А мне нравится простое слово - работа. Это наша работа на благо общества. Мы же работаем, а не воруем. Так Вы будете тащить свой крест?

- Нас расстреляют, - уныло сказал Пузырев.

- Вас - обязательно, раз Вы в это верите. А меня, уверен, еще и наградят.

- Ну-ну…, - хмыкнул Пузырев. Наглость и оптимизм Эдика действовали на душевную его ржавчину как кислота. - Ну…, хорошо. Я попробую…организовать такую выставку…где-нибудь…во Франции, там множество музейчиков в провинциальных городках… В самом деле, мне тоже за Рубенса обидно. - Он помолчал. - Только и Вы постарайтесь. На стенах Российского музея висят только подлинники - в этом никто не должен сомневаться.

- Пусть только попробуют, - насупился Эдик. - Это аксиома, с которой не спорят.

ГЛАВА 11. Явление детей.

Мальчишки образовались вскоре после приезда из Усть-Олонецка. Вначале один. Мальчик попадался на глаза Эдику все чаще. И начал немного доставать. Смотрел, когда Эдик проходил мимо, но тут же отводил взгляд, стоило повернуть голову. Лет девяти-десяти. Неумытый, неухоженный, немного жалкий. Костюмчик типа "после драки", в руках всегда - потертая синяя сумка. Чего смотрит? Чего отворачивается? Нет, достал.

Двор в доме Эдика большой жильцов хватает, Эдик знал далеко не всех, но этого мальчика Эдик раньше тут никогда не видел, наверняка. Наконец, Эдик обнаружил паренька в своем подъезде. Стоял на лестничной клетке, вроде как в окно смотрел. Второй раз - сидел на подоконнике. И снова отвернулся. Как ни занята была голова Эдика пакостями родной культуре, свободного места в ней еще хватало, и он спросил, возясь с ключами у двери:

- Мальчик, ты чей?

Мальчик опустил голову.

- Я к тебе обращаюсь.

Ответа нет.

- Как тебя зовут хоть?

- Витя. - Голосок звонкий, ясный.

- И откуда ты, Витя? - Дверь, наконец, открылась.

- Ниоткуда.

- Ты живешь здесь?

- Нет.

- А что тут делаешь?

- Ничего.

- Молодец. Хорошо устроился. - Одобрил Эдик и двумя прыжками преодолел лестничный пролет. И взял мальчишку за плечи. - А ну выкладывай - кто такой. А то живо в милицию сдам.

Мальчик молчал, не пытаясь вырваться.

- Что у тебя в сумке, Витя? Часом, не бомба?

Эдик вытряхнул на подоконник содержимое. Две пустые пивные бутылки, батарейка, часы без браслета, сломанный перочинный ножик, пара конфеток, прочий мелкий хлам. Из кармашка сумки выпал фотоснимок.

- Вы мой папа! - вдруг выпалил мальчишка. И поднял голову. Глаза у паренька искренние и честные. Людям надо верить.

- Ну-ну, - сказал Эдик и поднес к глазам фотоснимок. На фоне пляжа и полуголых тел стоит парочка, обнимая друг дружку за талию. Улыбаются в объектив. С удивлением Эдик узнал в мужчине самого себя, а рядом…ах да! Как ее звали? Лена, как же! С этой девушкой он познакомился года четыре назад…нет, пять - тогда он поехал отдыхать в Геленжик, они познакомились в пляжном кафе. Обычный курортный роман…, вот оно что! он вспомнил! Это же ей он дал совет подыскать ее сыну какого-нибудь придуманного отца и - вот оно, ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Тогда Лена, помнится, пожаловалась, что растит сына одна, кто его отец - не знает, если честно, а мальчишка уже спрашивает, где папа, да кто. Кажется, он оставлял ей свой адрес, ну точно, они же переписывались, два-три письма он получил, и сам что-то ответил, вежливое. Вот такая-сякая. Сосватала его в отцы, недолго думая. И что делать? Мальчишка ей поверил. А вот ему не поверит наверняка, сбежавшему отцу-подлецу, сколько не уверяй, что отец - не он. Интересно, что эта Лена наплела мальчишке? Вот нахалка.

- Сын, говоришь? - Эдик скептически оглядел мальчика. - И что тебе мать обо мне нарассказывала? Что я сбежал, да? Что я подлец, и все такое?

- Нет. Она говорит, что Вы добрый и хороший. Что сама виновата. Что вы поссорились. - Мальчик попытался улыбнуться.

- Ну…, в общем, все так и есть. Но как ты здесь очутился? Как ты меня нашел, Витя?

А так. Я адрес наизусть выучил. Я от мамки сбежал. - Выпалил мальчик.

- Что так?

- Ну ее! - Витя опустил голову. - Она за уши дерет. И отчим дерется. Дядя Вася.

- И где она, мамка-то?

- Где-где…, дома осталась. А я сбежал.

Эдик помнил, что Лена жила в Курске. Где-то должен быть записан ее адрес. Надо узнать телефон или написать, чтобы забрала мальчика.

- Дома - это где? В Курске? - уточнил он.

- Ага. А я сел на поезд и сюда.

- Ну, ты и молодец. Мать переживает, тебя обыскалась, а ты…

- Я записку оставил, что к вам.

- И сколько дней ты уже шляешься?

- Неделю. Или две.

- И где ночевал?

- На улице. Где придется.

- А чего сразу ко мне не подошел? Скромный, что ли?

- Не знаю.

- Голодный?

- Не. У меня еще деньги остались. Я у мамки взял.

- Стащил?

- Ну…, я немножко. Она и не заметит.

- Ага. Ты и воришка еще. Ну, пошли.

- Куда?

- Ко мне домой. Живи пока. За котом хоть присмотришь, а то выгонять приходится.

- У вас кот есть? Ух, ты! - обрадовался Витя.

- Не у вас, а у тебя. Повтори-ка свой вопрос по-другому.

- Это…у тебя, пап, кот есть? - у Вити загорелись глазенки.

- Нет. Потому что присмотреть некому. Он приходит иногда и мяукает. Я его кормлю, а в квартире не оставляю жить. Нагадит, убирай потом. Теперь ты присмотришь. Будешь кормить и убирать, впускать и выпускать. Понял? Когда поймаешь. Сейчас его нет. Он рыжий, гуляет во дворе где-то.

- А можно я лучше щенка поймаю?

- Лови кого хочешь.

Особой проблемы в мальчике Эдик не разглядел. Выделил ему пустую комнату, привез из мебельного кровать, стол и стул. Еще чашку, ложку и кружку. И стал выдавать по две сотни на питание и конфеты. Послал телеграмму в Курск и забыл про мальчика, вспоминая только, когда попадался. Потом пришлось лететь на месяц в южную командировку с полковником и он нанял за штуку баксов соседку - пенсионерку, чтоб присматривала за мальчиком и отдала его матери, когда приедет. Тетя Маша Витю так и не отдала, потому что никто не приехал. Пришло письмо, и то только после второй телеграммы, со всевозможными извинениями, сетованиями на отсутствие денег и возможностей и просьбой привезти мальчика или отослать с кем-нибудь. Отослать - это Эдик и мог бы поручить кому-нибудь, заплатил бы и за доставку, хотя подозревал, что Витя вернется с неизбежностью самонаводящейся ракеты. Но куда тогда Колю девать? Этот мелкий самозванец и адрес свой забыл, если ему верить. Эдик верил. Иначе ничего стоящего не сделать. Надо верить людям. Дело в том, что Витек в своих скитаниях по Москве вокруг дома Эдика успел подружиться с беспризорником по имени Коля, своим ровесником или чуток постарше. Когда Витя поселился у папы, этот Коля вначале приходил во двор, где Витя откармливал его конфетами и котлетами, потом в гости приходить стал, а к приезду Эдика с югов уже поселился в Витькиной комнате на правах родного брата Витьки, который…ну, чего он там наплел, про это только тетя Маша может вспомнить, это ей он наплел. Эдику он тоже что-то пытался плести, но Эдик так и не вспомнил, как ни пытался, его матушку Лидию Марковну. Конечно, знакомых Лидий у него вроде бы несколько имелось…, если повспоминать…, если они еще не соврали, что не Лидии, а.Светланы или еще кто…если…если…если время еще есть и желание разбираться и выводить врунов на чистую воду…, если не верить людям. Эдик людям верил, и хотя второй сынок и сам скорее старался заставить поверить себя, что нашел папу, чем верил, но…деньги есть, в конце концов, да и некогда. Эдик выделил ему вторую пустую комнату, купил еще одну кровать, стол и стул, а также еще чашку и ложку, и еще плошку, для щенка, которого Коля с Витей, наконец, поймали. Тетя Маша рассказала, что это уже пятый. Те четверо оказывались с хозяевами, которые скандалили. Хотя сами щенки явно верили, что Витя и Коля - вот их хозяева, хозяева с точки зрения самих щенков ничуть не считались и утаскивали их с собой.

Один мальчик - это еще терпимое бедствие, но двое - уже стихийное бедствие, которое не только выходит из-под контроля, но само устраивает людям другую, веселую жизнь. Чем больше приходило времени, тем больше убеждался в этом Эд. Марью Ивановну пришлось после возвращения нанять на постоянной основе, за полторы штуки в месяц, ибо Эдик не справлялся. Потом он их под метелку. Только случай подвернется. Как только мать Витьки приедет. Он и Колю ей всучит, с приплатой. Или в детдом сдаст. А сейчас, в конце концов, денег на всех хватало. Да и его самого мальчишки не так уж доставали, если честно. Времени не было доставать, так что Эдик достаточно редко в своей обороне от мальчишек прибегал к самому страшному оружию - к сомнениям в своем отцовстве. В их годы, по мнению Эдика, они были просто образцовыми мальчиками, а дети всегда походят на отца. А если мальчишки не образцовые…, договорить Эдику никогда не удавалось - все признаки непослушания исчезали, споры и нытье прекращались, и ребята кидались исправляться, хоть что - хоть уроки наизусть зубрить, как папа в детстве, хоть полы мыть, хоть за пивом бежать в магазин, как сам Эдик бегал. Нет, особых хлопот с ними не было. Все под контролем. Только кот пытался еще оспорить у Эдика верховную власть. Своим упорством он, как ломом, вскрывал души людей. Он любил валяться на дороге по всей квартире, так что приходилось или перешагивать, или обходить. Мальчишки уважали кота за то, что он спал, где хотел, даже у папы на кровати, даже на папиной подушке, да так нагло и безмятежно, что Эдик только орал и выговаривал коту всякие пакости, но так и не мог дать вразумительной затрещины. Эдик звал Витька, и тот уносил кота вместе с подушкой, за которую кот цеплялся, как за символ верховной власти. Потом приносил подушку. Эдик даже коту верил - а вдруг это и правда его подушка? Эта вера и мешала накостылять коту, тем более, кот запросто развязывал мешок с царапинками и острыми зубами.

Появление сыновей привело к непредвиденному следствию - одному из многих наверняка - Эдика накрыла слава развратника. Даже бывшая жена Нина, когда он пришел к Андрею узнать об успехах раскопок, и та назвала его кобелем и обманщиком. Мало того, мерзавцем, который бросил собственных детей. Эдик извинялся, что так долго ее обманывал, и уверял, что теперь исправился и раскаялся. Нина простила. Ее перестала мучить совесть за то, что она бросила Эдика и ушла к Андрею.

ГЛАВА 12. Гипотеза Ростовцева.

В начале осени экспедиция Андрея Ростовцева вернулась из Усть-Олонецка. Эдик зачастил к нему в гости, жадно слушал впечатления. Благодаря спонсорской помощи для раскопок действительно были наняты около двух сотен рабочих, и они словно выдавили из земли монастырские развалины вплоть до подошвы фундамента. Андрей сверкал глазами, проклинал тупиц-военных, избравших развалины целью бомбометания, и на вопросы о результатах отвечал очень уклончиво. Эдик слегка даже обеспокоился, но бывшая жена Нина, вдоволь наобзывав Эдика кобелем и простив, по секрету рассказала, что результаты ошеломляющие. Андрей просто боится спугнуть удачу, все его догадки о русской истории нашли фактическое подтверждение, точно уложившись в концепцию монографии, которую Андрей начал писать еще пару лет назад, а теперь срочно заканчивает.

Пока что Андрей отнес в журнал "Археология" статью с кратким отчетом о результатах раскопок. Эдик, прочитав, понял, что Андрей нашел все, что напрятали они с Онищенко. Полковник похлопал Эдика по плечу, эдак одобрительно - выкопанные древние реликвии сомнений у специалистов не вызывали.

Монография - дело другое. Андрею же не терпелось, и он накатал большую-пребольшую статью с кратким изложением своей гипотезы и выводами, но статья эта сходу была отвергнута, и во втором, специальном, отвергнута. Эдик не сообщал этих обломов Онищенко, чтобы не беспокоить попусту, он верил Андрею и названивал через знакомых по западным изданиям, искал и нашел хорошего переводчика, и западные журналы не подвели. Выводы Ростовцева не показались им таким уж абсурдом, как российским редакторам. Статья появилась в известном британском журнале, потом - в американских и европейских, и в определенных научных кругах вызвала эффект кирпича, упавшего в лужу.

В узких научных кругах много чего происходит, неизвестного широкой общественности - кипят споры, всплывают и лопаются гипотезы, но средства массовой информации, которые и делают популярность, зарабатывают на интересе читателя. Если какой-то ученый утверждает, что какой-то Кирилл и какой-то Мефодий пришли на какую-то Русь задолго до монголов и ихнего Чингисхана, с какой-то еще славянской азбукой, да и хрен бы с ними, читателю на Западе это не интересно. Он за такие новости деньги не заплатит, что и произошло в свое время, когда такая гипотеза впервые была высказана то ли сто, то ли двести лет назад каким-то ученым. Но если автор утверждает, как это сделал Андрей Ростовцев, что раскопал неоспоримые доказательства того, что Кирилл и Мефодий пришли на Русь одновременно с монголами и ихним вождем, это уже интересно из вопиющих противоречий и даже крушения взгляда на мир и историю. В самом деле, как-то странно звучит, когда война кругом, вопли, стоны и пожары от татаро-монгольского нашествия, звон сабель и треск бревен, а Кирилл с Мефодием в тишине и покое монастырской обители маракуют над славянской азбукой, чтобы перевести, наконец, Библию с греческого на славянский, маракуют, кумекают и в ус не дуют…, как будто это и есть для Руси первейшая и наиглавнейшая забота - азбука ихняя, вместо нашествия. Ростовцев делает логичный и единственный вывод - так и было, именно…, значит, для них и не нашествием выглядело нашествие, а планомерным долгожданным освоением территории, созданием на этом месте долгожданного государства, где общая письменность, азбука должна была играть роль объединителя племен и народностей, и потому необходима в первую очередь. Может и нашествия-то на самом деле не было? С точки зрения получокнутого монаха-летописца, который и упомянул впервые о монголах, это могло выглядеть и войной, и нашествием, хотя в реальности он мог видеть мелкую, нетипичную свалку, типа ссоры между путешественниками татарами с местными аборигенами из скифского племени.

Андрей Ростовцев описал раскопанные иконы, на которых с обратной стороны имелись надписи на кириллице с ошибками типа "писана Кириллом и братом его Мефодием, в лето…от рождества Христова для х.ч.". Х.Ч. - это Хан Чингиз, делал ошеломляющий вывод Андрей. Мало того, из ряда слов и следов надписей можно было сделать вывод скорее о панибратском отношении братьев-просветителей к хану, даже скорее, насмешливо-уважительному, так как одна из переведенных надписей - если Андрей правильно перевел - гласит: "Злыдню сей образ в подарок и в укорение". Находки сногсшибательные, что говорить. Напрашивался вывод, и Андрей его сделал - о подчиненной роли монголов в так называемом нашествии. Монголы играли роль рабочих лошадок, инструментов - для кого? Тут Андрей перебрал несколько теорий о происхождении славян и русских, в частности, где славяне притащились на место своего жительства и, как водится у ученых голов, со всех сторон света - и от викингов, с севера, и из Европы, и с юга, но с командованием над монголами сочеталась только одна, а именно - русские - это предки племен ариев, которые пришли из Индии в незапамятные времена еще намного раньше монголов…или не так уж и раньше, а и вовсе почти перед монголами…или одновременно с монголами? Следом, как и положено командирам, господам?

Находки Ростовцева подтверждали именно это. Но что тогда такое есть настоящая, общепринятая история возникновения государства Российского? Андрей делает вывод о ее сплошной фальсификации, сказочности. Если татары принесли на Русь и христианство, и письменность, и культуру, то не было никакого князя Владимира - Красно солнышко, княгини Ольги и прочих типов из летописей, которые насочиняли тогдашние лизоблюды для сокрытия истины - кому ж не хочется прибавить к своему новенькому государству несколько сотен лет для солидности? Даже американцам. Не было ни Киевской Руси, ни древлян - и причина этой ужасающей по наглости и цинизму древней фальсификации в том, что отстроившие Русь, свое государство, построили столицу Москву, другие города, вроде Твери и Нижнего, и решили в духе - мавр сделал свое дело, мавр должен уйти. Так бедняги монголы были объявлены завоевателями, поработителями и новое наглое племя Россов принялось за дело освобождения. Короче говоря, монголов вместо обещанных рек с кисельными берегами искупали в студеной ледяной, во время тамошних массовых чисток и репрессий, которыми и позже отличалось новое государство. Арии, или теперь - россы, русские решили отделиться от материнской Золотой Орды и всячески уничтожали малейшее упоминание о своем монгольстве или арийстве. Что ж, нечего удивляться, это в природе человека - писал Ростовцев - стоит посмотреть на самые свежие недавние события, когда республики спешили отделиться от России и Союза, при этом ругая русских и говоря о своей борьбе с ними и всячески выставляя свою национальность. Во всех учебниках по истории во всех новых государствах вокруг России клялось советско-русское иго, и живописался героизм в борьбе коренной нации, будь то латыши, украинцы, туркмены или кто другой…, хотя какие они национальности? по-русски говорят, пьют не меньше, едят и не молятся одинаково, а уж вражеских русских генов в каждом столько намешано, что никакой ДНК-анализ не найдет чистенький эстонский, например, ген. По сути, такая же история и произошла в древности с монгольским нашествием.

Гипотеза эта, растиражированная на западе, только отблесками промелькнула в российских средствах массовой информации, в основном - в виде мнений и комментариев известных российских историков. Все они цедили примерно одно - мол, данные находки очень интересные, но для перемены точки зрения на нашествие маловато фактов. Хотя подлинность находок сомнений не вызывает, но для признания дружбы Чингисхана с братьями-просветителями нескольких надписей на древних иконах явно не достаточно. Шутников и мистификаторов хватало и в древние времена. Кроме того, гипотеза Ростовцева о происхождении Руси многого не объясняет. Например, с какой радости монголы подчинялись довольно малочисленному племени ариев? И почему арии, выходцы из Индии, страны буддизма и кришнаизма, были христианами, да настолько оголтелыми, что насаждали его во всем созданном своем государстве?

Однако, несмотря на возражения этих историков, гипотеза эта пришлась по душе некоторым российским патриотам, в числе которых был и Эдик, естественно. Не как там всякие националисты, а сам по себе, в силу доверчивости. Если Андрюха говорит, что предками Эдика были россы и арийцы, то ему видней. Людям надо верить. Эдик как-то даже подошел к зеркалу, из любопытства, чтобы глянуть на себя под новым углом - арийским. Или русским. Арийско-русским, короче, и поискать примесь, быть может, от монголов…и ему показалось…, да нет! он ясно увидел, что подрос минимум на пять сантиметров, нет! на восемь! Грудь расправилась, плечи развернулись…, неудивительно - ведь его предки пришли на эту прекрасную северную землю свободными. Его мудрые и могучие предки, покорители диких монголов, выстроили эту дикую студеную землю в могучее государство, которое никогда не было завоевано, всегда оставалось свободным. Еще бы он не вырос на восемь сантиметров! Эдику стало почти до слез жаль своих сограждан, которые все еще верили официальной исторической лжи, а не Андрюхе Ростовцеву. Неудивительно, что большинство россиян ходят согнувшись, никогда не улыбаются незнакомцам, хмурые, робкие и - не наглые, как он, свободный Эдик. Неудивительно, что они такие бедные, ведь предков этих бедолаг - и они верят в это! - восемьсот лет били, насиловали и нещадно ездили все, кому не лень, от каких-то паршивых монголов до собственных правителей! Они верят, что их предки были рабами. И чувствуют себя рабами. Неудивительно, что ходят согнувшись, что вымирают - миллион в год - настолько сокращается население России. Такова цена лжи и неверия людям. Андрей сделал великое открытие!

Коля и Витя, увидев, что папа непривычно долго стоит перед зеркалом, забеспокоились, прибежали и стали рядом.

- Что, разве не похож? - обиженно спросил Коля. - Еще как похож!

- Спину выпрями. Грудь вперед. Вот теперь оба похожи. Просто копии. Как монголы, - сказал Эдик.

- Мы разве монголы? - удивился Витя.

- Нет, мы арийцы, - сказал Эдик. - Но это устарелое название. Теперь нас называют русскими.

- Ага. Так мы русские! - обрадовался Коля.

- Только по названию. Но вы должны помнить, что в душе ты арий, то есть тот, кто сгибает жизнь в дугу, вскакивает на нее верхом и гонит, куда ему надо. Если ты забудешь про свое арийство, то потащишься за жизнью как пленник на аркане.

Полковник Онищенко на археологические новости отреагировал раздраженно, однако вяло - вроде угроза его планам, однако пока смутная…, да и угроза ли?

- Эдик, неуч, ты чего там понаписал на иконах? - укорял он своего сотрудника, на что Эдик вначале пытался оправдаться отделом "К" - мол, это его работа, наверняка - ведь ничего, кроме подписи "Кирилл" и других служебных слов Эдик не пририсовывал. Но пенял на этот мифический отдел Эдик весьма неуверенно - тот попросту не успел бы подсуетиться с подсовыванием новых артефактов в процессе раскопок. Тем более, что Онищенко продолжал уверять, что их докладная записка отвергнута, отдела "К" не существует. Тогда оставалось одно объяснение появлению лишних надписей. Эдик сказал, что Андрей из тех людей, которым можно дать любой набор деталей - он все равно соберет пулемет. Или самогонный аппарат. Он сам и накарябал недостающие ему надписи. Еще поскромничал. Написал х.ч. вместо Хан Чингиз, как это сделал бы сам Эдик, приди ему такое в голову. Да и прав Андрей. Обидно ему стало, что надписи безвозвратно утеряны временем, вот он и восстановил. Они же просились. Надо же верить людям. Или товарищу полковнику больше нравится иметь у себя в предках свору рабов, которых били и грабили все, кому не лень?

Полковник нехотя согласился, что он в душе тоже арий, и его предки приехали осваивать и строить Русь на монгольских крепких шеях, и претензии тут же высохли.

Интересно отреагировал Пузырев на открытие Ростовцева.

- А я то, дурак, хотел стать евреем, - поделился он с Эдиком. - Сам-то я русский, но отчего-то все мечталось сдернуть в Израиль. Я ошибался. Я же росс. Мне здесь хорошо. Это же, оказывается, моя родная страна.

ГЛАВА 13. Выставка в Дъеппе.

Переговоры с зарубежными музеями шли полным ходом, потому что денежки хотят заработать все, а Пузырев обещал определенный процент от проданных копий. Предложение Российского музея походили на губку, пропитанную золотой водой - руку протяни, закапает монетный дождь. Руки протянули столь многие, что Пузырев мог выбирать подходящий музей из нескольких. Он выбрал тихий, скромный музейчик в Дъеппе, городке на юге Франции, где хватало туристов, которые в живописи ни уха, ни рыла, но в смысле специалистов - не густо. Он два раза вылетал туда, для утряски мелочей и знакомства, а Эдик, разрываясь между литьем и картинами, совсем забросил литье, за что Онищенко весьма недовольничал. Но Эдик решил достичь небывалых высот в искусстве подделки, тем более, что технологии старения уже вовсю работали в мастерских, составляя своеобразный конвейер, и потому отпихивался от дел полковника, как мог. К середине зимы копии были, наконец, готовы, качество удовлетворительное, но Эдику пришлось вылететь в срочную командировку на курганы - так наказал его Онищенко. Пузырев с картинами вылетел в Дъепп без него, и когда Эдик, наконец, прибыл следом, оказалось, что директор так и не решился поменять таблички на картинах - а без этого выставка имела смысл только для дурней туристов, которые ходили, разинув рты, по всем залам и глядели коровьими глазами на труды Эдика и тупость Пузырева. Но теперь эти все колдобины позади. Эдик перевесил таблички, где они висели, и перевинтил их, где они винтились. Запомнился момент, который показался хорошим знаком - перевинчивая последнюю табличку, Эдик выпустил ее из рук, но металлическая пластиночка не упала, каким-то чудом прилипнув к картинной раме. За что зацепилась? только Господь ведает. Эдик торопливо прижал ее, ввинтил шурупы - и отошел полюбоваться. Табличка извещала всех любопытствующих, которым хватило наглости заплатить пять долларов за вход в музей, что перед ними висит произведение великого Рембрандта. Только ушлый в темных делах искусства пес вроде Эдика поймет, что табличка нагло врет - это копия, хотя и очень хорошая. Андрей вот картина рядом, под которой такая же врунья извещает, что над ней висит копия Рембрандта, написанная его учеником с голландской фамилией, вот картина рядом и принадлежит, на самом деле, кисти Рембрандта. Причем продается как раз вторая картина "копия". Первая - что вы! Это достояние России. Национальное сокровище. Можно только глазеть, раскрыв пошире рот. Но кто-то же сообразит. Эдик верил людям. Эдик гордился собой и Российским музеем, репутация которого, как делового партнера должна просто дико подскочить, если все пройдет гладко. Если…если верить людям. Эдик верил.

Эдик, погруженный в свои мысли, брел следом за горсткой школьников от картины к картине, не слушая французской речи миловидного экскурсовода Риты. Он плохо понимал французский. Он брел и просто наслаждался прохладой в залах выставки Российского музея. В кабинете, который был ему выделен, сломался кондиционер, и жара просто убивала. Этот чертов городишко развалился на самом юге Франции, в январе тут вовсю купались и загорали. Прошла уже неделя его пребывания здесь, и время словно остановилось для Эдика.

- Эдуард Максимович! - Обернулся на голос экскурсовода. - Этот господин к вам.

Эдик с ленцой пожал руку спортивного вида мужчине. Усики, костюм - несмотря на жару - неестественная улыбка. Глаза, как у жулика. Эдик уже привык к таким. Насмотрелся за неделю. Подлый Пузырев предпочитает прохлаждаться на пляже, спихнув все общение с возможными покупателями на заместителя. "Клевала" на картины пока что…не мелочь, нет, скорее - средняя "рыба", но в костюме Эдик еще не видел. Все больше в рубашечках.

- Простите, не расслышал ваше имя? - переспросил Эдик по-английски, давая понять, на каком языке он будет говорить. Впрочем, фамилия незнакомого господина показалась странно знакомой.

- Месье Жак Дюбуа. - Француз поклонился, и Эдик на миг застыл. Он вспомнил эту фамилию. Справочник "кто есть кто" они с Пузыревым изучили очень тщательно, подчеркивая фамилии людей, которым следует прислать приглашение на выставку. Этому Дюбуа точно посылали. Сонливость Эдика испарилась. Этот наверняка просек, где что висит. Крупный галерейщик. Значит, и крупный торговец.

- Месье Поспелов, ваша выставка впечатляет. Откровенно говоря, я не нашел бы времени посетить вашу выставку-продажу, несмотря на всю рекламу в присланном вами приглашении. Торговля копиями - дело не столь для меня доходное, чтобы…, но один мой приятель, случайно отдыхавший в Дъеппе, сообщил мне о необыкновенно высоком уровне копий…, и вот я здесь. И не жалею. - Дюбуа остановился у картины Дега "В тени платана". - Не знал, что у Дега имелся такой ученик. Причем настолько неплохой. - Француз кивнул на висящую рядом "копию", и глаза его сверкнули, как это бывает у волка при виде добычи. - Гм…Дюран…Дюран…нет, не припоминаю, но - неплохо, неплохо…

Фамилии учеников Эдику пришлось выуживать из биографий художников. У этого Дега, помнится, он так и не нашел учеников. Не успел обзавестись, то ли спился, то ли с голодухи ласты склеил. Этот Дюран был просто соседом, или приятелем - Эдик уже не помнил. Не важно.

- Знаете, я тоже такого не припоминаю, - чистосердечно сказал Эдик. - Разве это главное?

- Вы правы, - охотно согласился француз. - Главное - писал отлично. Сам Дега мог бы поставить под этой копией свою подпись.

Француз пожирал глазами картину.

- Вряд ли, - твердо сказал Эдик. Подпись этого Дега он соскабливал лично и ни за что не позволил бы после этого подписывать картину всяким Дегам. По шее бы тут же получил, какой ни Дега. - Очень сомневаюсь. Простите, месье Дюбуа, но какие картины вас интересуют?

- Пока…меня интересуют…скорее цены…- француз скользил словами осторожно, словно по тонкому льду.

- Они умеренны. Очень, - как можно скучнее ответил Эдик. - В среднем - около тысячи евро за картину.

Француз покачнулся. Глаза на миг выпучились, как у любимых им лягушек, он даже что-то невразумительно проквакал, потом, прокашляв горло, повторил торопливо и раздельно:

- В таком случае. Я покупаю все копии. Все покупаю.

Эдик ощутил, как мгновенный жар поднялся вдоль позвоночника, ударил в голову, выдавив со лба и висков капли пота. Наконец-то! Впервые Эдик видел столь доверчивого человека. Родную душу. В России таких не встретить. Он соскучился по ним, хотя никогда и не встречал. Доверчивых такого масштаба. Француз поверил, что все эти "ученики" на самом деле - подлинники. Он не верит табличкам. Он верит людям. Он верит Эдику. И он не ошибся. Жаль, что Эдик не сможет обрадовать его ценами. Доверчивых, но мелочи, хватало и до француза.

- Тут есть одна тонкость, - сказал Эдик. - Тысяча евро - это наша цена, однако мы работаем уже неделю, и потому появилось довольно много желающих купить картины…, так что нам пришлось устроить своего рода конкурс предложений. В смысле - кто больше. Это неофициально, разумеется. Если вы захотите принять в нем участие, вам придется назвать те суммы, которые вы сочтете нужным заплатить за картины. И немного подождать. Всего с неделю, до окончания работы нашей выставки. Если ваши цифры окажутся наибольшими, я вам позвоню, и можете приезжать за картинами.

Во взгляде француза не мелькнуло разочарования, как у прочих - нет, там светилось понимание, даже…восхищение.

- А каковы примерно предлагаемые цифры? В среднем? - небрежно спросил он.

- Доходят и до миллиона евро за некоторые картины, так же небрежно сказал Эдик.

Сомнений нет, взгляд француза сиял восторгом и восхищением.

- Пусть…даже миллион в среднем, - сказал француз, - но я покупаю все копии, оптом. На какую скидку я могу рассчитывать?

- Ну, разумеется. Думаю, скидка в двести тысяч с картины вполне реальна, - сказал Эдик благожелательно. - Однако окончательные цифры не в моей компетенции. Их определяет директор Российского музея, месье Пузырев.

- Я заплачу за каждую копию только семьсот, - твердо сказал француз. - И я должен иметь возможность осмотреть полотна вплотную. Так сказать, наощупь.

Эдик расправил плечи. Да, это акула. И вцепилась изо всех сил. Кажется, удалось.

- И я должен посмотреть сопроводительные документы на копии, только после этого и возможен разговор с вашим директором об окончательных цифрах, - непреклонно сказал француз.

- Конечно, все это мы обеспечим. Пройдемте в мой кабинет - я покажу сопроводиловки.

Спустя три часа Эдик спускался по каменной лестнице к пляжу, с самочувствием боксера после тяжкого поединка. Победа…оно так. Но в голове - пусто и гулко.

Пузырев лежал на обычном месте, у третьего пляжного зонтика. На животе, умильно разглядывая фигуристую блондинку лет тридцати, которая втирала в плечики крем от загара. он пытался познакомиться с ней уже третий день, вплотную, так сказать, познакомиться, но пока что блондинка встречала довольно холодно его робкие попытки. Он не смог даже ее имени узнать. Сейчас он явно мечтал помочь ей с этими втираниями, аж слюнки пускал, но - только мечтал. Увидев заместителя, директор встрепенулся.

- Что случилось?

Эдик уловил в голосе тревогу и подумал, что Пузырев до сих пор чувствует себя жуликом, несмотря на все уговоры.

- Все, торги окончены, - сказал Эдик, плюхнувшись прямо на песок. - Был Дюбуа, из списка приглашенных. Берет все, предварительно - по семьсот тысяч за копию.

- Все?! С ума сойти. - Пузырев стал расспрашивать о подробностях. - А он…он понял?

- Еще бы. Крупняк, на торговле зубы сточил, - сказал Эдик. - Но даже бровью не шевельнул. Не то что эти…которые спрашивают про перепутанные таблички. А когда я втолковал, что по тысяче евро - это официальная цена, которая нам до фени, и что нас интересует неофициальная наличка, тут он малость раскрылся. С минуту меня разглядывал. Как лилипут мог бы разглядывать великана. Такой масштаб у него в голове укладывался явно с трудом. Уважение неимоверное. Обещал нам оперу показать. Еще фигню какую-то. В знак дружбы и дальнейшего сотрудничества

- Да, наш российский размах даже меня…зацепил, - с гордостью сказал Пузырев, - не то что француза какого-то.

- Бедняга, он просто нашу приватизацию вблизи не видел, вот его и стукнуло. А для меня его паршивые миллионы только начало. Мелочь. Вы согласны, Иван Иваныч?

- Неужели он притащит наличными? - заволновался Пузырев. - Это же…это же опасно!

- Он придет завтра. Со своими экспертами. Уже к вам. Договаривайтесь о любой форме оплаты - все сделает, ему до фени. Парень верит нам.

- А он не потребует, чтобы я признался, что…что…это оригиналы? - Пузырев понизил голос. - Я полностью не в курсе, мы с вами договорились. Если что…- Он поежился. - Зачем садиться вдвоем? Я в живописи ничего не понимаю, полностью доверяю…вам…, и в тюрягу всегда передачку подгоню. Правильно?

- У прокурора спросите, - устало сказал Эдик. - Отступать поздно. - Он лег на спину, закрыл глаза и повторил слова Бендера из широко известного литературного произведения: - Сбылась мечта идиота. Вот я и миллионер. Где же радость?

Вопрос он добавил от себя, и Пузырев это понял. Намеки насчет денег его не пробивали - кожа толстая. Да и надоели обоим эти намеки. Эдик ничего поделать не мог - почти все деньги проходили через руки директора. Разве что морду набить…, но доверчивость Эдика, она мешала - может Пузырев прав? деньги требовались всем, и в Министерстве культуры их требовалось куда больше, чем Эдику. Все эти разрешительные документы на вывоз выставки - и уплочено, и еще больше обещано…, чиновники же толстые, им много нужно. Эдик тощий, он подождет. Главное - дело сдвинулось. Главное - просто работать - и миллионы тебя догонят. Так воспитали Эдика.

Когда Эдик ушел, Пузырев, взволнованный, принялся торопливо одеваться, но вдруг замер, вновь увидев привлекательную блондинку. Морща носик, она снова мучилась с кремом. Пузырев нахмурился и шагнул к ней. Молча и хмуро цапнул тюбик из ее пальчиков и так же молча принялся натирать ей спину.

- Месье…- растерянно сказала блондинка, - э-э, благодарю вас…

- Меня зовут Иван Пузырев, - сказал Пузырев. - А вас?

Вечером Эдик увидел обоих в ресторане, за одним столиком. Только вздохнул. На ней Пузырев экономить не будет. Славную традицию российского начальства - экономить на работягах, а не на себе, любимом - Пузырев расшатывать не собирался.

На другой день, как и обещал, явился Дюбуа, и закипела работа по осмотру и упаковке картин. Все три дня продажи француз усиленно лез в друзья к обоим, но пролез только к директору. Зная точку зрения заместителя, Пузырев даже начал говорить эдак в пространство, но при Эдике, что в дальнейшем ради безопасности желательно бы иметь только одного покупателя. Своего, надежного, проверенного. Не выдержав, Эдик холодно возразил:

- А цена? Чтобы взвинтить ее, надо сшибить покупателей лбами. Вы лучше думайте об аукционах. О Сотбис и Кристи.

- Посадят.

- Вы не верите людям. Наградят, - с ожесточением ответил Эдик. Француза он возненавидел за трехчасовую пытку перед самым отлетом на родину, и потому непреклонность в голосе звенела металлом, перебить который директор был не в силах. Правда, француза извиняло то, что он хотел порадовать новых друзей из России, доставить удовольствие. Пузырев, как выяснилось в разговоре, обожал музыку, причем серьезную, классику. Толстую паскуду Господь наказал абсолютным слухом, и уж он-то, в отличие от Эдика, музыку любил от души. Посещение оперы в Париже для Эдика прошло вполне терпимо. Конечно, он скучал, терпеливо пережидая вопли - для его слуха - со сцены. Но вполне ничего. Поразмышлять можно. Пузырев прослезился, да не один раз. Француз засиял, что так угодил гостям, и на другой день опять отвез их на личном самолете в Париж, где Эдика чуть не убил виолончелист Распропович своим концертом для виолончели с оркестром. Французский гад так до конца и не говорил, куда их тащит, хотел осюрпризить, и ему это удалось. Уже сидя в кресле партера, до последнего момента перед раздергиванием занавеса Эдик не знал, что ему предстоит.

Эдик и сам не мог предположить от своего организма столь сильной реакции. Раньше, встречаясь с "пилением дров" - как он называл работу смычковых инструментов - Эдик успевал покинуть "зону поражения", но теперь "выйти броском из-под обстрела" помешали приличия. Как же, Париж! Всемирно известный театр "Олимпия". Сам Распропович. Француз же вообще его за дикаря будет держать…, как же, на опере морщился, картины продает, музыку ненавидит… То, что он сумел объяснить в свое время Таньке, для француза не прокатит. Все эти оправдания про слух звучат не убедительно. Другие же любят эту чертову волынку, хотя тоже без слуха. Ну, пусть не особо любят. Но терпят же. Считается, что такая бодяга - удел элиты человеческой. Но он - росс с арийским духом. Его предкам прислуживал хан Чингиз. Он выдержит…

…О, как визжала, как злобно выла треклятая бандура, которую вдохновенно насиловал своим смычком счастливый садист Распропович! Эдика трясло и корчило. На лоб высыпал обильный пот. Вцепился в кресло и закрыл глаза, судорожно сглатывая пересохшим ртом противную тошноту. Из последних сил попытался из сигаретных фильтров скрутить затычки для ушей, но пальцы слишком трясло. Эдик сходил с ума. Душа рвалась из тела, не в силах вынести лупцевание с размаху длинных и обжигающе горячих звуковых бичей. От сумасшествия Эдика спасла только плоская бутылочка коньяка, которую он совершенно случайно прихватил из бара в самолете француза. Нащупав ее, он без раздумий скрутил горлышко и припал к источнику пересохлыми губами. Спасительный коньяк, огненная вода, напалмом выжег всю скверну и музыкальную гниль с больных, замученных нервов. Они словно бы оделись в кевларобую рубашку. Звуковые клинки били, но не пробивали, уже не резали, отскакивая, оставляя только синяки. Эдику стало чуть легче. Он даже смог - пусть перекошенно, болезненно-пристрастно - но размышлять, искоса посматривая на соседей. Сосед слева закрыл глаза. Чуть подальше - мотает головой, как лошадь, в такт скверне со сцены. Жалкое зрелище. Звуковые наркоманы. Балдеют, падлы. В подворотне за театром наверняка ширяются героином, парижские клошары. Эти, побогаче, ширяются здесь. Каждому - свое. Странно, отчего музыку древние называли голосом божественных сфер? Возможно, тогда была другая музыка. А может быть, он страшный грешник? Расхищает национальные ценности. Говоря православным языком, душа его полна бесов, которые корчатся и воют под божественным бичом очкастого виолончелиста. Бесы жадности, подлости и тщеславия…Но он вовсе не жадный, не подлый и уж никак не тщеславный. Если он и делает невольно подлости российской живописи, она с избытком искупается искренностью Эдика. Они приносит благо, умножая вдвое число шедевров в мире, он попросту спасает их. Сам Рембрандт пожал бы Эдику руку за передачу своих творений в более заботливые ладони, нежели равнодушные лапы российского государства, которое выделяет на культуру шиш без масла. Жадность, подлость, тщеславие…да это же Пузырев! Отчего же он, паскуда, млеет от счастья? Нет бесов в Эдике. Они скорее там, на сцене, толпами вырываются из мерзкого инструмента. Нет, недаром церковь называет современную музыку бесовской. Этот Распропович его не победит. Француз и Пузырев неодобрительно поглядывали в его сторону, обчиркивая ему перышки по-французски.

Второе отделение прошло тоже мучительно, хотя и легче первого. Эдик нашел утешение и поддержку в мысли о своей сверхчувствительности. Он же чувствует фальшь в живописи. Подделку "видит" почти сходу. Наверное, он реагирует так рьяно вовсе не на звуки, а на фальшь. Не в нотах. Возможно, в людях. В этом Распроповиче. В этих зрителях. Во всем этом. Он, наверное, не ушами слушает, а мозгом. Если ушами - все прекрасно. Как у Пузырева. Он не экстрасенс, как Эдик. От этого и мучается, а вовсе не от грехов.

В конце второго отделения он победил Распроповича. Слушал почти спокойно. Руки и вовсе перестали дрожать - заметил это, приканчивая бутылочку коньяка. И, наконец, заснул, даже принявшись похрапывать - достойный ответ кривляньям музыканта.

ГЛАВА 14. Золото фараона

Онищенко местоположении организованной преступной группировки МТС-33 знали точно только три человека - Пузырев, Эдик и та неизвестная сволочь, что втихую царапала мелкими, еле заметными буковками это название в уголке подделок и настоящих картин. Эту абракадабру - МТС-33 на продукции Российского музея впервые обнаружил Эдик, незадолго до приезда в Российский музей на экспозицию египетского золота. В принципе, ее многие сотрудники музея замечали и раньше, но значения не придавали. Вроде мальчишки нашалили. Эдиковы. Они часто по музею бегали. Ну, не Эдиковы, так еще кто. Мелочь.

Про саму же МТС-33 знали многие люди в мире, включая и Пузырева, которому порой присылали, как директору одного из музеев, ориентировки из МВД, ФСБ и Интерпола по поводу этой самой преступной организации, которая занимается подделкой и продажей произведений искусства. Пузырев и Эдику как-то говорил про этот Международный торговый Синдикат-33, который ищут по всему миру лучшие полицейские силы. И только когда озадаченный Эдик ткнул директора носом в эту свеженькую надпись, надпись, которую нацарапать не могли нигде, кроме музея, в силу свежеиспеченности подделки, он понял - где находится МТС-33. Он и Эдик стояли в его центре - ибо центр МТС-33 всегда был под их ногами.

Когда подлая новость утряслась в их головах, принялись расшифровывать, это кровно теперь задевало. Поуспокоясь и развеселясь после трех рюмок коньяка у себя в кабинете, Пузырев предложил расшифровку из анекдота: "Мощный, толстый, сильный - 33 сантиметра". Сказал Эдику, что это, конечно, вредительство - так демаскировать "родное гнездо", но в душе он понимает того неизвестного - видимо, реставратора или художника, который ставит этот знак. Человека распирает гордость за то, что российская культура - и с его посильной помощью - задвигает этой кривляке Европе свой мощный, толстый, сильный на все тридцать три сантиметра! Ну, точно. Парень - патриот, и должен догадываться - куда идут его копии.

Основания для такой расшифровки звучали правдоподобно. Да, такое могло быть. Ведь после успеха в Дъеппе словно стекло лопнуло - невидимое, что отделяло Российский музей от Европы. Посыпались предложения о выставках, о сотрудничестве. Недавно за кордон была отправлена уже третья выставка из коллекции Российского музея. В страны Скандинавии. Первая до сих пор путешествовала по Франции, вторая - по Германии. Выставки приносили - пусть не столь большой - но валютный доход, причем ни один западный эксперт не усомнился в подлинности картин. В Российском музее - только оригиналы. МТС-33! Да, можно понять гордость парня из мастерской, который изготовлял эти "оригиналы" своими руками. Понять можно, да, но голову оторвать все равно следует. Только как его вычислить?

Эдик предложил свой вариант расшифровки, тоже из анекдота, просто в пику Пузыреву: "может только сикать", размер - три целых и три десятых сантиметра. Такое мнение о российской культуре Пузыреву не понравилось, но он нехотя согласился, что возможен и такой вариант расшифровки, тем более, что на иных надписях и впрямь между тройками стояла вроде запятая. Этот реставратор мог скорбеть и горько стенать в душе о современной российской культуре. И лучше, чем МТС-3,3, о ней не сказать.

Пузырев, впрочем, немного повозражал, но под аргументами Эдика быстро умолк. В самом деле, производство фильмов, хороших фильмов - где? В глубокой заднице. Нищее кино, больное и чахоточное - и фильмы рождаются такие же, нищие и больные духом, фильмы для показа рекламы. Эстрада где? Эти придурки в телевизоре - это эстрада? Они же петь не умеют и не хотят. Только кривляются. А изобразительное искусство? Ширпотреб, нет ни одного мастера мирового уровня. А спорт? Проиграли и проигрываем наперегонки, где можно и где нельзя. Спорт - тоже культура.

Когда в девяностых годах американская культура вломилась на наш рынок, то одной левой сбила российскую, пинать даже не стала - и так бедняга загибалась, до сих пор в реанимации. Хилая была культура, искусственная, нежизнеспособная, ходить могла только на костылях государственной поддержки. Без костылей и по сей час встать не может, как ей не помогают. Ничего жизнеспособного такая культура создать не в состоянии - ни в области духа, ни в области жизни. Может только сикать. И если мы и задвинули своими выставками Европе, то уж не три целых, три десятых, а все тридцать три - и не старой дохлой культуры, а новой, истинно российской, народной культуры - пусть и культуры подделок. Но уж нас-то государство не поддерживает. Это скорее мы его поддерживаем, разве нет?

С такой точкой зрения Пузырев согласился, но, чтобы не означали МТС-33, их автору в любой расшифровке следовало что-то, но оторвать. Своими действиями он ставил под сомнение авторитет Российского музея, который рос, как молодой бамбук, в определенных кругах и Запада, и нашей страны. Не в тех болтологических кругах, где вьются критики от искусства, всякие там искусствоведы, профессора культуры и прочие из породы рекламщиков, а в других, которые смотрят на культуру, и на живопись, в частности, сквозь столбики золотых монет, в кругах, которые реально зарабатывают на культуре, которые платят и потому командуют - пусть и негласно. Разве Лувр согласился бы привести выставку "Золото фараонов" в никому неизвестный Российский музей, которому всего-то десяток лет? Раньше Лувр привозил свои ценности еще в Советский Союз, больше десяти лет назад, и экспонировал их во всемирно известном Эрмитаже и Русском музее, причем те, в свою очередь, возили взамен выставлять свои коллекции в Лувр. Только так тот и мог заработать. Русские граждане, как известно, всегда нищие, благодаря мудрой политике своего правительства, и ихних копеек за осмотр "золота Египта" не хватило бы даже на оплату охраны этого золота. Выставки - это ведь своего рода шоу, музеи всего мира этим живут, и неплохо, кроме российских, с их нищими зрителями. Российские едва-едва выживают, их поддерживает государство. Чуть-чуть, чтобы вовсе не загнулись. Чтобы такому задохлику, к этой нищете - Тутанхамон приехал во второй раз?! Причем - без обменных договоренностей? Да, это крупный прорыв Российского музея. Пузырев ходил по коридорам Министерства культуры гоголем и павлином, а в иные кабинеты примеривался открывать дверь уже левой ногой. У заместителя - трудяги в связи с приездом выставки имелись более прозаические заботы - он подыскивал ножовку и кувалду - этих инструментов в реставрационных цехах не оказалось. Как обычно, Пузырев мандражировал и пытался отговорить заместителя от распиливания золотого саркофага и переплавки его в золотые слитки заодно с маской Тутанхамона и прочими кладбищенскими причиндалами, однако упрямый Эдик стоял на своем - на кой бы черт тогда Лувр везет сюда это золото? Показывать что ли? Хватит, в прошлый раз привез, до сих пор убытки считает. На кой бы черт суетился француз Дюбуа в качестве посредника в переговорах с Лувром? Надо верить людям. Берите пример с Дюбуа и директора Лувра. Они же верят, что мы переплавим без шума и пыли, втихую и культурно ихние ценности, подсунув им качественную подделку. Они верят в нас, иначе бы не везли свое золото.

Пузырев, заряженный наглостью Эдика, начинал размышлять над более важным вопросом, чем распиловка саркофага - как делить золото? Это хорошо, что Лувр им доверяет. Поэтому он отстегнет им четверть золота. С другой стороны, Лувр все-таки не Эдик, которого можно безнаказанно обкрадывать…, пожалуй, третья часть - самый раз. С другой стороны, наш свинцовый саркофаг, он тоже денег стоит, тем более старательно позолоченный несколькими слоями сусального золота. Надо сказать, что к этому времени даже недоверчивый и трусливый Пузырев не сомневался, что такая подмена прокатит без шороха. Лувр высоко ценил новую российскую культуру. Пусть Дюбуа видел пока что уровень их живописи, но для любого культурного человека же ясно, что подделка живописи куда сложнее металлических изделий. И Лувр не зря доверился мастерству и честности русских партнеров. В новой для себя области, подделке золотых и прочих металлических изделий, Российский музей уже поднялся на должную высоту. Этому способствовали заказы от Онищенко, по скифскому золоту, которое Эдику предстояло закапывать в курганах в рамках операции "Ежик в тумане". Подделка древних золотых изделий - вообще плевое дело по сравнению с подделкой живописи. Золото не стареет, как живопись. Отлил точно такую же брошку или заколку, покрутил минут пять в пескоструйной машине, для матовости и следов времени, для б/ушности, ну, еще на пол покидал, попинал, попрыгал для вмятин - и все!

Именно такими словами и доказал в свое время Эдик пользу идеи металлических подделок для операции "Ежик в тумане". Подделку практически невозможно отличить от подлинного старья, которое скупал для Онищенко Пузырев через свой музей. Подделки имеют еще неоценимое преимущество - они дополняют друг друга, складываясь в единую картину захоронения, а скупленные древности - они сами по себе, могут не сочетаться. К тому же, где гарантии, что Пузырев скупает подлинники, а не подделки? Короче, Эдик убедил полковника, и на металлические подделки полковник денег не жалел. Древние золотые и серебряные изделия оказались не так просты, как думал вначале Эдик. Во-первых, и золото не чистое, а с массой примесей, причем в редких сочетаниях, а во-вторых - технология в несколько ступеней, многие из которых пришлось нащупывать опытным путем. Но за это и платили нанятым ученым - они нащупали, так что по химсоставу и технологии изготовления подкопаться к изготовленным "древностям" смогли бы только сами изготовители, и то, если не выпускают из рук. Проблема возникла на ровном месте - Эдик отличал эти подделки без всякого хим. спектрального анализа с первого взгляда. И Онищенко, и Пузырев орали на Эдика, что хрен отличишь, хватит измываться! если перемешать настоящее скифское золото и поддельное…, перемешали ведь, когда Эдик вконец достал их своим упрямством. Эдика это и самого бесило, но что делать? Он привык работать до отказа. Так уж воспитали злыдни родители.

Ну, хорошо, музыку он не слышит. Но с визуальщиной проблем не было - он по-прежнему, как компас чувствует север, чует подделку. Если он чувствует, то и другой увидит. Нельзя рисковать. Скифское золото…какой дурак из современников именно так изобразит буйвола на гребне? Да нет таких. По буйволу видно, что его создатель знаком с такси, электричеством и ядерной бомбой, а вот убитого собственной рукой буйвола и во сне не видел. Почему так, Эдик объяснить не мог, но подделки выбирал безошибочно во всех экспериментах, которые, обозлясь, устроил Пузырев. Сваливали в кучу настоящее древнее золото из могильников и подделку. Выбери. Одну из двадцати. Из пятидесяти. Из ста…

- Сволочь ты, - сказал в сердцах Пузырев. - Онищенко же не видит. Мы же "Ежика" провалим.

- Провалим, если по-твоему делать, - стоял на своем Эдик. Да, проблема… На ровном же месте!

По роду своей работы Эдик постоянно разъезжал по областным краеведческим музеям, долбил директоров по картинам и реставрации, ну и выставки в этих музеях изучал - святое дело! И вот на выставке народного творчества в дальнем закутке области в каком-то райцентре его вдруг зацепила фигурка совы. Да, это была сова. Клала она все на весь двадцать первый век. Она - Сова, и катись, придурок, пока не клюнула. В гробу она видала тебя, зритель затреханный. Конечно, на скифов работа не больно походила, кроме одного - такая же настоящая, не фальшак. Эдик решил, что такие вещи покатят за неимением настоящих скифов. Если еще с художником поработать… Им оказался парнишка-даун из приполярного села. Его фигурки оказались в музее чисто случайно, в гости сюда приезжал с матерью, к родственникам. Глаза у парнишки синие и бессмысленные. Эдик с трудом установил контакт, парнишка скифским фигуркам обрадовался, как родным - и пошел лепить не хуже, а чаще и лучше…как он видел?! надо быть сумасшедшим, чтобы такими видеть окружающие предметы. Или гением. Эдика устраивали оба варианта. Полковника Онищенко - тоже. Родители, правда, повышали цену за каждую новую партию глиняных украшений, но дальше рублей их фантазия не взлетала.

Увидев первую партию украшений по эскизам Васи Логинова, Онищенко в сердцах заорал на Эдика:

- Я тебя расплющу! Это - скифское золото?! Таких, как ты, мы в тридцать седьмом к стенке ставили, за вредительство!

- И напрасно, как всеми признано, - упрямо сказал Эдик. - Значит, именно это и есть скифское золото. Даже лучше.

Так оно и оказалось. Спустя некоторое время полковник признал, что литье Эдика лучше скифского барахла подходит под наименование "археологическое открытие". А скифы, их давно открыли, какое же они открытие?

Одним словом, к прибытию саркофага Тутанхамона не только Эдик, даже Пузырев, и тот был уверен в своих силах по отношению металлических изделий. Эдика распирала гордость за новую российскую культуру. Разглядывая цветные иллюстрации из присланного рекламного альбома, он бормотал Пузыреву:

- Распилим и расплавим…это сколько же золота?! Тут, наверное, полтонны…или больше…Французу - нехилые бабки в зубы, гроб на месте, рожа у этого Тутанхамона Египетского - смотри, Иван, ничего ж сложного! будет такая же, как и была, вот эту фигню - массивная - тоже слепим…, оставим только мелочевку фараону - возни много, весу мало…

Пузырев, однако, предполагал вначале поговорить с французом, а потом уж - пилить. Эдик настаивал - распилить, а потом поставить перед фактом. Вести предварительные переговоры - значит сбивать цену. Француз торговаться будет. Условия ставить. А если распилить - возьмет, сколько дадут.

Пузырев сдался, решился - и после прибытия долгожданного саркофага они с Эдиком, запершись в хранилище, в две ножовки принялись его распиливать. Иначе саркофаг из хранилища было не вынести. Только по частям. Мумию фараона вынули и поставили в угол. И за дело. Вначале планировали просто расплавить ацетиленовой горелкой, но из-за технических трудностей от этой идей пришлось отказаться. Хранилище старое, вентиляция слабая, можно задохнуться и не заметить. Золото - металл мягкий, не железо, так что ножовочкой, по тихому, не торопясь…

До прибытия основной части коллекции - массы украшений типа скипетра, короны, фигурок богов и прочего оставалась еще неделя, так что времени хватит с лихвой, чтобы устранить возможные мелкие неточности в саркофаге. Тот был снят на видеокамеру, переведен в цифры и компьютер в первый же день по прибытии. Эдик не особо доверял данным саркофага, взятым через Интернет в архивах Лувра, согласно которым в Институте стали и сплавов изготовили стенки саркофага вместе с прочими причиндалами, но оказался не прав - после введения новых данных в компьютер, тот выдал весьма коротенький список погрешностей - и то весьма мелких, вполне устранимых в течение двух дней. Погрешностей типа: у быка в углу левый рог на миллиметр короче. В целом "шкаф", "гроб", "кейс" - так называли его сотрудники НИИ - являлся полным близнецом своего золотого братца из Египта, если подходить без лупы и сантиметровой линейки.

Вид сосредоточенно пилившего ножовкой Пузырева что-то неприятно напоминал Эдику. Никак не вспомнить. Вдруг в голове всплыла и назойливо закрутилась глупая фраза: "…пилите, Шура, они золотые…" - и он вспомнил. Как же. Их ситуация напоминает кадры из фильма "Золотой теленок", где два жулика на пустынном пляже распиливали двухпудовые железные гири, думая, что гири золотые…да, внешнее сходство имеется…, но и только…Он пилит золото…вот оно сердце Эдика вдруг замерло. Брошенный вниз взгляд обнаружил у стенки саркофага горку серых опилок…почему серых?

- Черт! - сказал вдруг Пузырев, останавливаясь. - Это же свинец. Как понять? - Он растирал опилки в пальцах, недоуменно хмуря светлые брови.

- Мы что? Наш саркофаг пилим? Мы перепутали?

- Наш нераспакованный, - сказал Эдик, и сердце его ухнуло вниз. - В соседнем отсеке.

- Может, кто-нибудь распаковал? - без надежды спросил Пузырев. Кто мог? Ключи от хранилища только у него самого.

Все же решили посмотреть. Отперли тяжелую стальную дверь, вошли, включили освещение - и вот он: размером с большой стол, зашитый досками.

Пузырев не мог поверить, отодрал доски, распорол брезент - блеснуло золото саркофага. Он все равно не поверил, стал примериваться ножовкой, и только нервный смех Эдика его остановил.

- Что за подлость? - растерянно сказал Пузырев. - Где же золото?

- Француз спер, - сказал тупо Эдик. - Видишь, Иваныч, какие мы еще серые? И насколько еще не верим людям? До Европы нам еще расти и расти. Они уже давно сперли саркофаг. Расплавили и подделали. И возят по миру свинцовую чашку с позолотой. Они думали, мы - ослы. Они нас за дикарей держат.

- Да нет…- тяжело и угрюмо сказал Пузырев. - Думаю, дело в другом. Нас хотят подставить. - Пузырев принялся бледнеть. Сами продали, а свалят на нас. И МТС - их рук дело…

- Не может быть, - сердито сказал Эдик. - Какой им смысл? Они же бешеные бабки на нас зарабатывают. Нельзя до такой степени не верить людям. Француз просто посмотрел на мою тощую рожу и на ваше упитанное личико и все понял. Он нам верит. Поэтому украл гроб заранее, чтобы диктовать свои условия при дележке.

Пузырев задумался. Потом принялся багроветь.

- А ведь верно! Этот француз, как он в Дъеппе торговался! Рехнулся от жадности. Ты, Эдик, тоже хорош…жаден до безобразия, если честно, но французу ты и в подметки не годишься. Он украл этот гроб. Прикрылся нами. И еще условия диктовать?! - Пузырева переполнял гнев. Он хватанул из горлышка коньяка, бутылку которого взял в каземат для поддержки длительной, на всю ночь, своей трудоспособности, и решительно сказал:

- Поехали, разберемся. И морду набьем. Раз он украл, так и делиться не надо? Мы отвечаем, они с Лувром бабки ныкают? Крыса. Он мне давно не нравится. Пусть отстегивает наши три четверти.

- Поехали, - зло сказал Эдик. Он нам в душу плюнул.

Охранникам на входе, усиленным нарядом милиции по случаю прибытия саркофага, Пузырев приказал бдить, включил сигнализацию - и они направились к стоянке, где стоял Мерседес Пузырева. Дорогой Пузырев позвонил в гостиницу. Долго не мог дозвониться. Эдик вел машину - по случаю распиловки саркофага Пузырев отпустил своего шофера - и слушал чертыхания. Наконец, француз отозвался. Он не спал, но собирался, причем не один, как настоящий француз, поэтому энтузиазма по поводу срочной встрече не выразил. Но понимание проявил - раз надо, проблему решим, приезжайте.

В шикарном номере француза на диване сидела полуодетая блондинка. Ну и везет французам. Только из-за нее Пузырев и не заехал Дюбуа в ухо вместо приветствия, вместо этого пригласив француза поговорить в соседнюю комнату, вежливыми словами, но неприветливым тоном.

Эдик, глядя на блондинку, решил оправдать в глазах блондинки возможные несуразности, и сказал:

- Мы из мафии, мадемуазель. А вы откуда, нельзя узнать? Случайно не из бюро добрых услуг?

Блондинка хихикнула и попыталась покраснеть. Эдик поспешил за Пузыревым. Успел вовремя, французу уже некуда было отступать. Оттесненный в угол, он плюхнулся на диван, пытаясь схватить за руки Пузырева. К его счастью, Пузырев драться не умел. В школе комсомольского актива учили, видимо, врать, воровать, давать на лапу и делать вид. Пузырев умел все это делать на "отлично", а вот кулаками махал - на троечку, поэтому французская физия пока избежала сильных повреждений. Эта испуганная физия что-то лепетала, закрываясь руками, но когда пузыревская туша нависла над прижатым супостатом, собралась явно вульгарно заверещать…, но тут Эдик оттащил взбешенного начальника.

- Успокойтесь, Иван Иваныч. Дайте негодяю шанс оправдаться.

- Я же не думал, что вы будете ее пилить! - испуганно затараторил француз.

- А что ты думал? - рычал Пузырев, пытаясь вырваться. - Что русские - дикари, так? Ах ты, Европа! Молиться на твой ящик будем? Где золото? Подставить нас захотел?

- Нет, нет! - вскричал француз. - Лувр всегда вывозит копию саркофага! Я думал, вы знаете. Дело в том, что во время оккупации Франции немцы увезли саркофаг в Берлин, и там…

- Все ясно, - Пузырев махнул рукой. - Счастье твое, что его фашисты расплавили, а то бы…

- Нет, что вы! - удивился француз. - Они же считают себя культурной нацией. Просто саркофаг был поврежден во время бомбардировки Берлина, и с тех пор Лувр предпочитает возить копию.

- Хочешь сказать, - начал снова закипать Пузырев, - что мы оказались хуже фашистов?!

- Лучше, гораздо лучше! Поторопился заверить француз. - С вами можно иметь дело, не то что с этими фашистами! Ни я, ни директор Лувра не верили, что вы сходу приметесь пилить саркофаг! Я счастлив, господа! Директор Лувра, честно говоря, прислал саркофаг для того, чтобы вы примерились, так сказать…, прикинули свои возможности…неужели у вас уже изготовлена копия саркофага?!

- Нет, он нас точно за дикарей считает! - заревел Пузырев. - Пусти меня, Эдик! Значит, мы такие тупые, что паршивую копию сделать не можем?! Прикинули! Наша копия давно пылью заросла! Пусти меня, Эд! Он мне в душу плюнул.

- Это не я! - испугался француз. - Это директор Лувра! Это он сомневался, несмотря на все мои заверения. В другой раз мы привезем настоящий, заверяю! Господа, остальные сокровища, которые приедут на днях, настоящие. Нам будет, что делить. Половина стоимости золота - ваша.

- Чего? А накладные расходы? А дефицит времени? - Пузырев торговаться умел, и вскоре Эдику стало скучно. Он пошел присмотреть за блондинкой из бюро добрых услуг. Вдруг услуги окажутся не совсем добрыми?

Блондинка пила шампанское. Ее звали Иветта, и это имя Эдику как-то не приглянулось. Впрочем, имя - не главное. В последнее время Эдик рассматривал женщин с точки зрения мальчишек Коли и Вити - победит она их или нет? Кроме того, должна уметь готовить, высшее образование неплохо бы, педагогическое, стирать…

Выяснилось, что готовить не умеет, не любит и не хочет, и вообще привыкла к ресторанам. Минус, конечно, однако терпимый - если Иветта возьмет мальчишек в ресторан, они пойдут, куда денутся, жрать-то надо. Но вдвоем с Иветтой они бы справились с мелкими мерзавцами, которые настолько заполнили квартиру, что хоть не возвращайся. Пенсионерка Марья Антоновна явно не справлялалсь, просто сил не хватало на четверых.

Стирка для Иветты выглядела экзотикой. Она просто покупала новые вещи, а грязные выбрасывала. Тоже минус, но Иветта не плохо бы смотрелась в его квартире. Денег хватает, пусть покупает. Главное, чтобы детей любила - думал Эдик. Выяснилось, что Иветта детей не любит, что секс с детьми - это слишком, и стоит невесть сколько, но почему бы и не попробывать?

Эдик понял, что опять ошибся в человеке, и с радостью передал блондинку Пузыреву, который забрал ее в качестве компенсации у француза, тем более, что ее добрые услуги оказались оплаченными на всю ночь. В виде трофеев Пузырев прихватил из номера Дюбуа шампанское и закуску, и велел Эдику везти их обратно в музей.

- Француз - это просто тормоз какой-то! - жаловался обиженный Пузырев, лапая на заднем сиденье хихикающую блондинку. - Примерились, ишь ты! Мы без примерки - бац! В десятку! Вот увидишь… Ты, веточка, трахалась на золоте? Нет? Мы займемся этим втроем…

- Эй, групповуху не заказывали, - забеспокоилась блондинка.

- Это не Эдик. У него трое детей. Тот, другой, тебе понравится. Он старенький, весь в бинтах, ха-ха…

В музей завалились уже за полночь, хотя Эдик и пытался отговорить Пузырева от дикой идеи, даже стращал местью фараона, однако Пузырев был атеист и покойников не боялся. Охранники выслушали объяснения Пузырева об эксперте-искусствоведе в мини-юбке, пряча ухмылки. Им плевать, что начальство куралесит. Эдик тоже плюнул и уехал домой в пузыревской машине. Ему было жаль фараона. Парень в свое время командовал миллионами людей, и не просто командовал, нет - держал в руках их жизнь и смерть. Фараон… Эдик бы поостерегся устраивать оргии на его саркофаге. Еще обидится.

ГЛАВА 15. Большой прорыв.

На другой день, поздним вечером Эдуард Поспелов вылетел в Лондон на аукцион Кристи. Российский музей выставил там на продажу несколько копий Ренуара. Цель прежняя, как и в Дъеппе - разведка боем и рекламная акция. Мелочовку из наследия Тутанхамона Эдик решил не подделывать - возни много. А несколько более-менее весомых золотых вещей вроде скипетра скопируют из свинца и позолотят без него, в двух экземплярах. Подменить золото свинцовыми чушками он успеет по прибытии в Москву. Если успеет до Пузырева.

Мысли Эдика под гул моторов то и дело возвращались к Пузыреву. Вдруг пришло в голову, что Пузырев чересчур уж вчера разбушевался. И напился вдрызг до полной потери почти работоспособности. Эдик списывал нервозность начальника на Тутанхамона - не каждый день гробницы из золота приходится распиливать, но, если честно, чего ж тут бояться? Гробницу организовал Дюбуа, свой уже в доску до того, что Пузырев и морду ему без раздумий побил. Нет, из-за поездки в Лондон напился Пузырев. Он не хотел лететь в Лондон, вот в чем дело. Как они там среагируют, в Лондоне? А лететь бы надо Пузыреву. Он директор. Нет, опять послал вперед зама, как Эдик не упирался. Ну почему, почему он не верит людям?

Последние возражения Эдика против поездки Пузырев выслушал еще утром, вздыхая и охая, держась за голову. И ничего не сказал - весь его страдальческий вид явился ответом, и таким ясным, что Эдик умолк. Придется лететь ему. Пузырев косился на голую ногу, что свешивалась из золотого саркофага. Оргия явно удалась на славу. Оба еле живые. На полу - куча бинтов. Зачем мумию распеленали?

Оказалось, Иветта залюбопытничала, какой член у этого египтянина Тутанхамона? Как будто мало членов видит каждый день, бюро добрых услуг… Впрочем, разбинтовали не без пользы - мумия оказалась не мужчиной, а женщиной. Сухая шершавая кожа, очень легкая. Ничего, симпатичная египтяночка. Наверное, жена Тутанхамона. Или его любовница.

- Ты ее не изнасиловал? - подозрительно спросил Эдик.

- С ума сошел, - простонал Пузырев, но глазенки блудливо забегали. Иветта из гробницы то ли заплакала, то ли засмеялась. - Француз нам не верил, собака. Бабу подсунул. А не императора.

- Как раз верил, раз фараона пожалел, - возразил сухо Эдик. - Ты и его бы изнасиловал. Вы развлекаетесь, а я бинтуй обратно? Давайте-ка за работу. У меня самолет скоро. Еще визу получать.

По тому, как засуетился Пузырев, Эдик понял, что этих слов тот и ждал. Понял теперь, в самолете.

В Лондоне Эдика встретили двое - один из директоров Кристи, сэр Лаверс, седой джентльмен с глазами убийцы, и средних лет, очень живой американец Генри Уэстлейк, одетый несколько небрежно. Его глаза излучали доброжелательность. С некоторым вопросом, впрочем.

В отличие от французского, английским языком Эдик владел весьма неплохо. По крайней мере, мог разобрать некоторые странные интонации, вроде подковырок и намеков, поэтому "наезд" англичанина заметил сразу. Тот "взял быка за рога" после первых же приветственных фраз в аэропорту Хитроу, где их на стоянке ожидал большой серебристый Роллс-ройс, похожий на космическую ракету. Едва "ракета" стартовала, англичанин сухо сказал:

- Странно, что не приехал сам господин Пузырев. Мы вели переговоры с ним. Возможно, вы, как заместитель, не в курсе… и не сможете прояснить некоторой путаницы с вашими картинами. Возможно, произошла… случайная ошибка…

- Да-да, - сказал живо американец, - именно случайная. А каковы ваши полномочия, мистер Поспелов?

- Все, необходимые для торгов, - сухо сказал Эдик. - Сомневаетесь, позвоните моему директору. А насчет ошибки…я и слышать не желаю. Никакой ошибки нет. Российский музей не ошибается, господа. - Эдик глядел вперед, в затылок шофера за стеклянной перегородкой впереди. Англичанин сидел слева от него. Американец - справа. Похоже на перекрестный допрос, но Эдику скрывать нечего, совесть его чиста. Сам факт, что его, одного из многих владельцев выставленных на торги лотов, встречал на представительском Роллс-ройсе один из директоров Кристи - пусть вместе с каким-то американским жуликом - говорил сам за себя.

- Так это не ошибка? - спросил быстро Уэстлейк. Казалось, его припекало сиденье - он вроде как подпрыгивал. - Я правильно понимаю?

- В ы в с е п о н я л и п р а в и л ь н о, - четко и раздельно сказал Эдик, повернул голову и уставился в глаза жулика честным морозным взглядом. - Я лично отправлял картины. Лично. Это копии Ренуара.

- Вы…уверены? - неуверенно спросил англичанин. - То есть, вы абсолютно в этом уверены?

- Конечно. - Заморозив американца, Эдик повернул свой ледяной взор в другую сторону. - Абсолютно уверен. Это копии. Очень хорошие, но копии. Копии потому, что оригиналы висят на стенах Российского музея. Прошу запомнить, господа, в Российском музее висят только оригиналы. А если там висят оригиналы, то у вас - копии. Где тут ошибка? Покажите мне ее.

Воцарилось долгое молчание. Яснее ответить, конечно, можно. А зачем? Они все поняли достаточно ясно. Подобные взгляды Эдик уже видел. У француза Дюбуа. Так смотрят лилипуты, поняв, что ошиблись, поняв, что перед ними - не горе ошибки, а великан. Эдик принялся рассматривать в окно лимузина лондонские пейзажи. Лондон зимой…такой же противный, как мокрая Москва глубокой осенью. Или - такой же прекрасный. Выбор эпитетов Эдика не заботил - не будь в этом городишке знаменитого аукциона, этот Лондон и ноги б его не увидел. И англичане - явно тормоза. Первый же встречный - на тебе, до сих пор тянет уточнения.

- …э-э…- англичанин явно заставлял себя говорить, -…наши эксперты…э-э, сомневаются, что…

- Гоните их в шею, - посоветовал скучно Эдик, не переставая загрязнять свой взгляд городским пейзажем.

- А вот у многих наших экспертов, - поторопился влезть американец, - мнение идентично вашему, мистер Поспелов. Это копии. Очень хорошие, ровесники шедевров, однако только копии.

- А я что твержу. - Эдик одобрительно посмотрел американцу в хитрые глазенки. - Разве мы прислали бы на торги оригиналы? Мы что, дикари? Или наглецы, каких свет не видывал? Это ж национальное достояние России.

- Да-да.- Американец от восхищения вытаращил глаза. - Честно, говоря, я в этом был уверен с самого начала, едва увидел ваши…копии. Поэтому у меня есть деловое предложение. Я готов купить заявленные вашим музеем копии Ренуара. Все, и по двойной заявленной цене. Еще до торгов. Зачем вам излишние вопросы?

- Российский музей не опасается вопросов, - возмутился Эдик. - Уверен, что участники аукциона оценят картины куда дороже.

- Если вопрос только в деньгах, я готов выслушать ваше предложение.

- Не только, - отрезал Эдик. - Нам, пожалуй, гораздо важнее реклама Российского музея.

Англичанин хотел было что-то сказать, но передумал. Ему-то как раз выгодны торги. Владельцы аукциона, устроители получают определенный процент от достигнутой суммы.

- А вы не думаете, что слишком широкая реклама…- американец чуть замялся, - может повредить…лично вам?

- Это каким же образом? - уставился на американца Эдик, забыв про лондонскую унылость.

- Некоторые тупые…ваши полицейские…- американец, не смущаясь, выдержал взгляд русского гостя, - могут подумать, что вы продали на Кристи вовсе не копии. Что с полиции взять? Зачем вам эти возможные неприятности?

- Неприятности? - Эдик усмехнулся, чтобы отразить давление американского прохиндея. - Чем больше денег я привезу, тем меньше возникнет вопросов. Даже у полицейских. Это в вашей стране родилась поговорка: "Если украдешь кошелек, сядешь в тюрьму, а если украдешь железную дорогу - в сенаторское кресло". Поэтому - аукцион, сколько бы вы не предлагали.

- Я понял. - Американец не сдержал вздоха разочарования. - Вы абсолютно правы. Пусть будет аукцион, ваших Ренуаров я куплю все равно.

- Генри, реальных торгов не будет, - успокоил его англичанин. - Это копии. Много за них никто не даст. Уверен, что всего лишь двойная цена остановит всех, кроме вас.

- Надеюсь, - буркнул американец. Вдруг он подозрительно прищурился. - А вы, Джон, никому из постоянных покупателей не говорили о возможной ошибке наших русских партнеров?

- Нет, Генри, что вы! - Голос англичанина звучал так уверенно, что американец не поверил. Эдик тоже. Чтобы у американца не оставалось иллюзий, Эдик сказал:

- Один конкурент у вас, мистер Уэстлейк, точно будет. Это Дюбуа, из Франции. Его человек наверняка уже в Лондоне. Недавно наш музей возил свою выставку-продажу в городок Дъепп, во Франции. Старые мастера и копии их картин работы учеников этих мастеров. Дюбуа закупил все копии. Оптом.

Американец подпрыгнул, англичанин заерзал.

- Не люблю французов, - сказал американец. - ух, проныры. Если не секрет, по какой цене он покупал? И кого?

- По семьсот тысяч евро в среднем за копию. Были Рембрандт, Веласкес, Гойя, а также - Моне, Дега…

Американец всхлипнул. Его затрясло. Англичанин хватался при каждом новом имени то за сердце, то за голову, как будто получал удары с левой и правой от невидимого противника. Гордость за новую Российскую культуру затопила Эдика.

- Я бы тоже…купил по семьсот. - Американец с трудом ворочал языком. Эдик решил не жалеть обоих. Добить. Пузырев все время жаловался, что английские и американские музеи на все его предложения вежливо, но посылают. Если вообще отвечают.

- Сейчас Дюбуа в Москве, сопровождает выставку "Золото Египта", которую прислал в наш музей Лувр, иначе бы он прибыл на ваш аукцион лично. Жаль, что Кристи так мало интересуется копиями. Российский музей мог бы выставить на ваши торги в самом скромном времени множество копий из украшений фараона. Включая саму гробницу, саркофаг.

Англичанин потерял дар речи. Американец обмяк. Противники получили нокаут - чисто психологический. Дальнейшие слова Эдика выглядели избиением лежачих ногами, но Эдик решил не милосердствовать.

- Самое обидное, джентльмены, - с обидой сказал Эдик, - это пренебрежительное отношение к Российскому музею англичан и американцев. Лондонский музей отказался экспонировать нашу выставку-продажу. Нью-йоркский даже не ответил. Руководству Российского музея и мне лично не нравится, что нас путают с каким-то захолустным музейчиком из какого-нибудь Саратова или Кинешмы. Надеюсь, это не нравится и вам, господа. Между прочим, сэр Лаверс, приглашение на выставку в Дъеппе мы посылали всем, кому возможно, и в адрес вашего аукциона также. Уверен, что и вам, мистер Уэстлейк, было послано приглашение. Результат вы знаете. Ни вы, ни Сотбис даже не удостоили нас ответом. С нами сотрудничает Лувр. Наши выставки бороздят всю Европу…вам не кажется, господа, что вы на своих островках малость отстаете от современных веяний в культуре? Многие, менее воспитанные, чем я, могли бы сказать что-то про дикарей, но я даже мыслей таких не допускаю, предпочитая винить себя. Мы мало себя рекламировали.

Как понял Эдик их предварительной беседы еще в аэропорту, по дороге к машине, мистер Уэстлейк был крупным коллекционером, весьма состоятельным человеком и немалой величиной в бизнесе и культуре. Например, он лично знал всех директоров всех крупных музеев мира, многих накоротке. Слушая извинения американца и его слова о своем знакомом директоре Нью-йоркского музея, Эдик увидел, как тот делает непроизвольные движения руками, и понял, что американец мысленно просто избивает беднягу. Эдик глянул вниз - ну точно, директору Нью-йоркского музея могло достаться и ботинками. И за дело. Не знать Российского музея! Позор!

Англичанин, оправдываясь, так в сердцах ссылался на нерадивую секретаршу, что Эдик подумал - после этого разговора сэр наверняка мыслил ее изнасиловать, причем в извращенной форме, побив плетью, и та дрожащими пальчиками впишет Российский музей первым номером в список деловых партнеров ее босса.

Аукцион, назначенный на завтрашний день, уже мало занимал умы хозяев. Куда больше их интересовали планы Российского музея и перспективы сотрудничества с ним. Поскольку машина уже подкатила к гостинице, где Эдику был забронирован номер, оба поспешили пригласить его на ужин в один из модных лондонских ресторанов, сегодня же вечером, едва гость устроится. За ужин заплатил мистер Уэстлейк, и не зря. Перспективы сотрудничества, которые разворачивали рассказы Эдика, клубились облаками, беременными долларовым градом. Разговор шел о будущих выставках, реставрационных работах и прочем культурном сотрудничестве. Особенный интерес у американца вызвал Реставрационный Центр при Российском музее. Эдик откровенно рассказал и о научных разработках, и об исследованиях в области старения материалов, и о возможностях Центра. Американец соображал очень быстро, он сам, опередив Эдика, предложил привезти для реставрации в Центр кое-что из коллекции Нью-Йоркского музея. Для пробы.

- Да вы целую выставку везите. Заодно и покрасим, что надо. Будут, как новенькие. То есть, старенькие, но в отличном состоянии. Однако наша реставрация, господа, сами понимаете, гораздо дороже обычных расценок. Намного дороже. Плата за качество. Понимаете?

Конечно, оба понимали. Оба сокрушались, что отсутствует господин Пузырев, иначе многие проекты можно было тут же начать воплощать в жизнь. Когда хозяева оценили в полной мере все сказанное, когда осознали огромную ценность - для культуры, конечно, - Российского музея, Эдик завел разговор об этих мерзавцах и пачкунах, мелких жуликах, которые именуют себя МТС-33. Возможно, об этой банде хозяева еще не слышали, но наверняка услышат, потому что ее разыскивает даже Интерпол, не говоря о российских службах. Так вот, российских музейщиков очень оскорбляют подозрения, которые нет-нет, да и получают гласность. Намеки, что МТС-33 находится в России! Более того - в Российском музее живописи! Те, кто имеет такие подозрения, просто плохо информированы о Реставрационном Центре и Российском музее, они не глядели в честные, чистые глаза их художников и реставраторов, прозрачность которых соответствует прозрачности всей бухгалтерской отчетности. Чтобы не мутить эту прозрачность всякими мелочами, руководство музея и он, Эдик, предпринимают все усилия. В частности, расчеты в Российском музее очень часто производятся просто наличными, из рук в руки, без этой ненужной писанины, минуя всякую бухгалтерию. Мы верим людям - это основной принцип Российского музея.

Услышав о доверии и расчетах "черным налом", собеседники переглянулись. Если до этого у них могли оставаться сомнения - где именно находится Международный Торговый Синдикат-33, то теперь они исчезли. Мистер Уэстлейк твердо заявил, что, по его мнению, МТС-33 находится в Венесуэле, и он со своей стороны сделает все, чтобы накрыть этих негодяев. И доверительно сообщил Эдику, что давно сотрудничает с Интерполом, знает накоротко его руководителей и пользуется их уважением. Он гарантирует, что в самое ближайшее время банду МТС-33 накроют в Венесуэле, которая давно подозревается, как мировой центр фабрикации подделок. Тогда и исчезнут возможные недоразумения с реставрацией из Российского музея.

Эдик сказал, что уже сейчас можно снизить риск подобных недоразумений, вроде опознания оригинала в копии, в этом могли бы помочь эксперты, в частности, эксперты, работающие на Кристи…К счастью, независимые до изумления. Не так ли, сэр Лаверс?

Англичанин возмутился, заявил, что эта изумляющая независимость некоторых экспертов кажется дирекции Кристи, да и любому директору, признаком легкомысленности и некомпетентности эксперта, и от услуг таких людей всегда легко отказаться, что он и сделает, если кто-то из них будет сомневаться в том, что в Российском музее остались только подлинники.

Эдик, услышав это, окончательно уверился в радужных перспективах культурного сотрудничества.

Собеседники тоже, однако, у них имелись-таки сомнения. Опять всплыл вопрос отсутствия господина Пузырева. Эдик - все-таки заместитель. Они ему верят, но…пусть Эдик хотя бы расскажет о своем начальнике, опишет его. Эдик честно рассказал, какой негодяй этот Пузырев - жадный, хитрый, лживый, трусливый, ленивый и развратный - и с огорчением понял, что лучшей характеристики для собеседников трудно было придумать. Эдик даже повторил, что Пузырев очень жадный, но собеседники не поняли, они явно считали это плюсом. А ведь жадность говорит о недоверии к людям. Пузырев не верит, что другим тоже нужны деньги, как не верит Эдику. А людям надо верить. Без доверия нет сотрудничества, а в одиночку ничего стоящего не сделать.

Расстались за полночь, весьма довольные беседой, знакомством и будущим, без договора о будущей встрече - все трое знали, где встретятся и когда - в зале для торгов, завтра.

И оно неизбежно наступило, это "завтра". Копии Ренуара, представленные Российским музеем, интереса у большинства покупателей не вызвали. Пять копий кисти Волошина, современника этого самого Ренуара. Будучи в России, Волошин решил привезти в Россию образчик нового направления в живописи. Попросту купить картины у Ренуара вначале не смог - денег не было. Ренуар тоже нищий, жил картинами, и подарить брату-художнику не захотел, уперся. И Волошину пришлось делать копии, прямо в мастерской художника, причем пропили они вместе во время этого процесса в несколько раз больше, чем запрашивал за картины Ренуар. Такой русский бизнес…- эта шуточка, в конце этой, сочиненной Эдиком сказочки, ее пересказал аукционист - интереса не подогрела. Как и упоминание о том, что оригиналы висят в стенах Российского музея. Их Волошин все-таки купил, за копейки, напоив Ренуара до потери сознания. Бились только три претендента. Двоих из них Эдик не знал - явно представители от американца и француза, наемные маклеры - а третьего он видел совсем недавно, утром, когда нанял его для торгов, чтобы поднял цену хотя бы до миллиона евро. И это маклеру удалось - первая же картина ушла за миллион двести. Вторая - за два. Третья - уже за четыре, и это расшевелило, наконец, прожженную, ушлую, недоверчивую аудиторию. За четвертую принялись сражаться еще трое, которые подняли цену до восьми, а вот за последнюю, пятую, разгорелся настоящий торг, она ушла неизвестному покупателю за рекордную сумму в двадцать пять миллионов евро.

Эдик считал, что рекламная компания на Кристи достигла своей цели. Дураков нет. До причины такого феномена все заинтересованные лица будут докапываться и непременно докопаются. Неофициальный рейтинг Российского музея - и официальный следом - вырастет уж куда выше Эрмитажа, Русского музея и Третьяковки. В самом деле, кому они нужны, эти кладбища древностей? Российский музей - это да! Это…это жизнь, это прибыль, все захотят иметь с ним дело…пожалуй, он неизбежно станет монополистом своего рода…монополистом в сфере культуры. Тогда, кто они с Пузыревым? Олигархи?! Да, олигархи…своего рода…

ГЛАВА 16. Танькины заморочки.

Рекламная акция в Лондоне денег лично Эдику не принесла. Деньги за проданные копии ушли государству и музею, то есть, Пузыреву. Сколько он там хапнул, понятно, не скажет, но Эдик понадеялся, что много, и подвалил, забыв, что количество денег лишь увеличивает жадность. Пузырев дал только десять тысяч и чего-то еще бурчал. Эдик просил стольник - именно столько требовалось на покупку загородного дома с участком подальше от Москвы.

- Сто тысяч долларов, - бухтел Пузырев себе под нос. - Нашел миллионера.

- Олигарх олигарху - друг и товарищ, - уныло сказал Эдик. - Иван, ну дай стольник. Надо же. Мальчишки заели.

Пузырев нахмурился, заговорил официально - так проявлялась крайняя степень недовольства, даже обиды:

- Эдуард Максимович, возможно, вы считаете себя в праве требовать эти сто тысяч, но я считаю по-другому. Хватает вам и мальчикам вашим - с горшковской коллекции. Позвольте напомнить - я ни цента не получил с нее, хотя договаривались о равной доле.

Эдик опешил.

- При чем тут горшковская коллекция? Мне пока некогда ею заниматься. Если Танька с Иваном чего и продали, по мелочи, то и черт с этой мелочью.

- По мелочи? - На толстом лице Пузырева змеей разлеглась усмешка.

- Я б знал, если что ценное, - раздраженно сказал Эдик. - я же с реставраторами работаю, все копии идут через мои руки.

- А зачем вам теперь копии, если можно продавать оригиналы? Горшков умер месяца два назад. Вы что, не знали?

- Не знал. Это новость…

- И Татьяна Витальевна вам ничего не сказала? - у Пузырева не голос, а сплошное недоверие.

- Ничего. - Эдик задумался. - Да я занят все время. Я ее редко вижу. Здороваемся только. Поговорить некогда. Наверно, я был в командировке.

- Я не был в командировке, - с остаточной обидой сказал Пузырев, - и я подошел к Татьяне Витальевне с некоторыми вопросами. Во-первых, коллекция завещана музею. Во-вторых, наша договоренность о половинной доле. В-третьих, вопрос продажи - кто будет этим конкретно заниматься. И ваша рыжая заявила в ответ, чтоб я катился. Я так понял, что это с вашей подачи.

- Танька? Послала? - Эдик не мог прийти в себя от удивления. Конечно, Таньке всегда денег не хватало. Ну ладно, Пузырев…но, выходит, она и его кинула, Эдика? Два месяца…Что ж она с коллекцией делает? Да уж не молится на нее.

- Иван Иваныч, - сказал Эдик, - не стоило обижаться и таскать обиды с собой. Я полностью не в курсе. Что ж, попробую вырвать свой стольник у Таньки.

- Желаю удачи, - Пузырев, наконец, заулыбался.

- Я разберусь, - пообещал Эдик.- Подзатыльников нахватается.

Однако от подзатыльников жену подстраховал Иван. Он угрюмился позади жены, в глаза не глядел и рожу перекашивал, словно ныли все зубы. Поймать Таньку в музее этим днем у Эдика не получилось, пришлось встречаться вечером, договорившись о встрече по телефону. В скверике, по старой привычке. Танька так и сверлила черными расширенными зрачками на зеленой радужке - с рыжей гривой волос и бледно-белой кожей - зрелище для художника. Такой агрессивной Эдик ее еще не видел.

- Это моя коллекция. Моего дедушки. Понятно? - заявила Танька вместо "здрасьте". Она явно старалась сдерживаться. "Ругательными грамотами" высокие договаривающиеся стороны успели немного обменяться и по телефону.

- Тань, мы так не договаривались, - сказал Эдик. - Иван, а ты чего молчишь?

Приступ "зубной боли" заставил парня замотать головой. Он промычал:

- Пусть Танька говорит.

Вдруг Эдик увидел, что его друзья - уже чужие. А они…они давно, видимо, так его видели. Редкие встречи, на бегу, в стенах музея, создавали у Эдика видимость прежних отношений. Он же все делал, что в его силах. Пузырев платил своему водителю две штуки, из своего кармана, а его жене Татьяне, единственной среди технического персонала - те же две штуки, и не в рублях, естественно. Так договорился Эдик. Что мог, он делал. Откуда такая агрессия?

- И скажу. - Танька упрямо склонила голову. - Хватит, Эдик. Ишь, присосался к нам. Ты всегда обманывал.

- Танюха, я Эда лучше знаю, - промычал Ванька. - Ничего он не обманывал. Зря ты Нортону веришь.

- А людям надо верить, - мстительно кривя губы, отрезала Танька. Ноздри ее раздулись и побелели. - Ты нас нагрел на бабки. Сколько тебе отвалил за Георгия Нортон? Десять кусков или двадцать? А за "Пятницу"? Чего молчишь?

- Спроси у Нортона, - довольно спокойно посоветовал Эдик. Ясно, что Танька не хочет ему верить. Так ей кажется выгоднее. Откуда эта жадность?

- А чего спрашивать - у него на роже все написано.

- Что написано?

- Что вы меня за дуру считаете. Иван, ты чего молчишь?

- Ты не права. Нельзя так…- пробубнил Иван.

- А дедушку моего больного грабить можно было?

- Ладно, давай короче. - Эдик посмотрел на часы. - Мы больше не друзья и не партнеры. Так?

- Коллекция моя, понятно?

- Ну, твоя. Я понял. Коллекция твоя. Что-нибудь еще?

Танька немного растерялась, не нашлась, что сразу ответить.

- Значит, ничего. - Эдику стало скучно. Немного обидно. Почему-то обида была на Пузырева. - Давайте останемся друзьями.

- Непременно, ага. Если денежки вернешь, которые украл.

- Верну, как только уточню у Нортона - сколько мы там наворовали у тебя, - насмешливо обещал Эдик. Он обратил внимание на то, что Танька стоит набок, словно собирается упасть…и упала бы, не упирайся спиной на грудь Ивана. Отступи тот на шаг, так и шлепнулась бы.

- Давай, давай, уточняй. - Танька, усмехаясь, змеей извернулась и повисла на муже. - Не мешай нам травку мять. Идем, Иван?

Тот почему-то обозлился, встряхнул жену, мотнул шеей, повернулся - и пошел к выходу, потащив за собой и ее…

Что-то у супругов явно было не так, но Эдику их проблемы не решать. Где-то нужно снять стольник, и почему бы не у Нортона? Эдик давненько не встречался с ним, погрузясь с головой в свою работу. При встрече Нортон выразил удивление - уже погасшее, остаточное, и досаду, крепенькую тем, что Эдик отказался работать с горшковской коллекцией. Эдику удалось перехватить англичанина у знакомого художника уже поздним вечером. И рта не успел раскрыть, как Нортон принялся убеждать его вернуться к работе над коллекцией.

- Ведь это неплохое, налаженное дело, - удивлялся англичанин.

- Я был занят, - сказал Эдик. - Новая работа отнимает много времени. Я - замдиректора Российского музея. Не слышал о таком?

- Постарайся найти время, - настаивал Нортон. - Эд, с Татьяной Витальевной невозможно вести дела. Она фантазерка. Не верит моим оценкам. Часто я ее просто не могу понять.

- Я тоже, - сказал Эдик. - Да ну ее, и Таньку, и коллекцию.

- Тебе что, деньги не нужны? - подозрительно спросил англичанин.

- Как раз нужны. Забудь ты про Таньку, лучше вот над чем подумай - Рембрандта не купишь? Или Шишкина? Есть Васнецов, Репин, Куинжи, Айвазовский…да, в принципе, для тебя - все есть. Малевич, Шагал… - Эдик задумался, - ну и зарубежные художники, пожалуй, почти все, перечислять лень.

Англичанин давно знал Эдика и потому мигом забыл про горшковскую коллекцию. И соображал хорошо. Оглянулся по сторонам - нет ли чужих ушей - и понизил голос:

- Не понял. Откуда у тебя могут быть…это связано как-то с музеем?

- Ну да, - сказал Эдик. - Я же заместитель. Уэстлейк нас в музее полно картин.

- У вас разве частный музей? Я считал, что Российский…

- Какой частный? Государственный. Поэтому картины у нас гораздо дешевле. А тебе по дружбе - совсем задешево. Деньги нужны - стольник. Нет, сто десять. Червонец - для мамаши мальчишкиной. А то никак не приедет.

- Какая мамаша?

- Мальчишкина. Это неважно. Хоть одолжи, на недельку.

- Для мамаши… - тупо сказал Нортон, - на алименты?

- Нет. Просто ей деньги нужны, - терпеливо сказал Эдик. - Я ей два раза высылал, она все не едет. Я ей телефон сотовый купил и послал - она и по нему денег просит. - Эдик задумался. - И ведь опять не приедет, когда получит перевод. Наоборот, заглохнет на месяц. Может, если фигу ей послать, тогда приедет? Ладно, хоть стольник одолжи. Без червонца. Мамаша обойдется.

- Отстань, пожалуйста, со своей мамашей, - нервно сказал замороченный англичанин. - Меня твой музей интересует. Впервые слышу, чтоб из государственного музея…продавали картины. Если б тебя не знал, счел бы шуткой. Разве так можно? Какое ты имеешь право продавать картины?

- Я же начальник. Ну, заместитель, но мы с начальником заодно.

- И что из этого? Вот, разве директор Третьяковки смог бы продать мне, скажем, Васнецова "Трех богатырей"?

- Мог бы, - сказал Эдик со вздохом. - Но он же из старых "совков". Они запуганные. Работать не умеют по новому. Но я буду иметь в виду "Трех богатырей". Третьяковку надо продавать - мы с Пузыревым подумываем над этим, но…пока некогда. Руки не доходят.

Англичанин уставился в лицо Эдика очень внимательным взглядом. И чего-то в нем отыскал. И спросил, нервничая все больше:

- Уточни, Эд. Вы продаете Российский музей?

- Ну да. - Эдик начал терять терпение. - А что еще с ним делать? Он же убыточен. Значит, никому не нужен. Вот и продаем.

Англичанин тупо молчал. Эдик жалел немножко этих иностранцев. Жесткие, практичные и прагматичные, по сравнению с мудрыми россиянами они во многом остались наивными детьми.

- А вы…не боитесь?

- А чего бояться?

- Что посадят. В тюрьму.

- За что? - изумился Эдик. - За картины? Так они на фиг никому не нужны.

- Но музей - государственный?

- Ну и что? - Эдик начал закипать.

- Ничего. - Нортон смотрел подозрительно. - Такие картины мне не нужны. Ты же в курсе, Эд, что уголовщина - не для меня. То, что ты предлагаешь… Эд, не ждал от тебя такого.

Они не поняли друг друга. Эдик не сумел найти подходящих слов, чтобы выразить мироощущение россиянина в России - англичанину. Потом нашел, задним числом - всем же плевать - но тут же понял, что это могло бы убедить лишь россиянина. Англичанин бы не поверил. Чтобы расшифровать эти слова, надо тут родиться.

Нортон все-таки одолжил сто тысяч Эдику, и тот на прощание сказал:

- Ты все-таки загляни к нам в музей, Роберт. Просто из любопытства. Работаем с восьми до восемнадцати, входной билет - двадцать рублей. Может что и подберешь, в счет долга.

Нортон решил нанести визит в музей через пару недель. Эдика вызвала смотрительница.

- А! Это ты! - обрадовался Эдик. - Надумал, в счет долга? Есть Брюллов, Иероним Босх и еще кто-то на подходе, уточню сейчас у своих парней. Выбирай. Если не торопишься - выбирай любого, что на стенках висят. В течение недели будет готов. За стольник. Кстати, жаль, не взял у тебя больше - мамаша приехала со своим мужиком, и все равно пришлось у Пузырева одалживать.

- Неделя…мамаша…- Нортон захлопал глазами, - я ничего не понимаю, Эдуард.

- Уэстлейк меня дел много. Ты пока прогуляйся по музею. Посмотри, подумай. Потом подойдешь. Кабинет на втором этаже, с табличкой "заместитель". - Эдик убежал обратно. Подумал, что Нортон мелковат для российского бизнеса. По мелочи - да, идеальный партнер. Но расти надо в любом деле. Тормозит англичанин.

Эдик ошибся. Роберт Нортон оказался достойным отпрыском своих предков, английских сэров, с сигарой и стэком, завоевавших полмира. Чутье на подделки у него имелось, соображал он неплохо, поэтому через три часа появился в кабинете Эдика со сверкающими глазенками - такие бывают у подростков, нацеленных впервые зажать подружку в темном уголке. В кабинете Эдика сидел вразвалочку один из ребят-реставраторов, и Нортон решил подступить к делу с другого конца:

- Так что там с мамашей, Эдуард Максимович?

Движением подбородка Эдик отпустил реставратора и сказал:

- Интересного мало. Приехала со своим мужиком, и начали орать. Все. Мальчишки на мамашу. Та - на мальчишек.

- А мужик?

- Мужик самый спокойный. Он только потом орал, когда машину покупал в автосалоне.

- На кого?

- На всех. Чтобы заткнулись и не орали. На Кольку больше - это второй, фальшивый мальчишка. Он первый там заорал. Из-за машины…

Но тут за реставратором закрылась дверь, и Нортон спросил:

- Я видел там, в музее, я видел парочку мальчишек. Какой настоящий? По-моему, они все…или я ошибаюсь?

- Нет, оба фальшивые. То есть, настоящие.

- Какого художника?

- Неизвестного. В принципе, я числюсь отцом, - сказал Эдик.

- Это понятно, - сказал Нортон, посмотрев еще раз на дверь. - Мне настоящий нужен. Он где?

- Вечером будут дома. Оба будут. На кой черт они тебе сдались?

- Естественно, хочу продать. Но только настоящего.

- Ты о чем говоришь? - изумился Эдик. - Ты разве работорговец?

- Я о картине. "Мальчик в охотничьем костюме" Филдса. И еще "Мальчик в голубом" Пикассо. А ты про каких?

- А я о своих оболтусах. Теперь понял. Филдс, он же почти никому не известен. А Пикассо…по-моему, давно продали. Возьми лучше Модильяни. Завтра будет готов - вот, сейчас с реставратором говорил.

- Нет, только Филдс. - Нортон насупился. - Ты знаешь мое отношение к закону. Только ради Филдса…для одного старого лорда, друга моего отца. Он собирает именно работы Филдса. Кстати, почему - два мальчишки? Уэстлейк тебя же один всего, помнится.

- Был один, - обеспокоено сказал Эдик. - Димка. Он с женой остался. Теперь еще двое…образовались, Витя и Коля. А насчет Филдса…, тут некоторая сложность. Тебе ведь с документами, раз для друга отца, значит, через Пузырева. Он продаст, но за сколько? Черт его знает. Я б тебе Филдса за стольник отдал, который должен. Но без вывозных документов. Через неделю.

- Нет, мне нужны официальные документы. За Филдса я готов выложить…

- Меньше десяти, - предупредил Эдик, Пузырев и разговаривать не будет. А мой долг?

- Твой долг - само собой, погашается, если я получу Филдса. Но десять - это невозможная цена. Твой директор - просто пират. Максимум - пять.

Эдик задумался. Скупость Нортона оказалась необычной. Спросил:

- Пять - чего?

- Миллионов, разумеется, - сердито сказал Нортон.

- С ума сошел! - ужаснулся Эдик. - Не вздумай Пузыреву такое загнуть. Десять тысяч долларов - вот что я имел в виду. Лично Пузыреву, из рук в руки. Ну, и в кассу - копейки какие-то. Точнее, рубли. Пять или шесть тысяч. Ты - мой друг, тебя грабить не станет. Но тебе придется пожертвовать на российскую культуру. Хоть сколько-нибудь. На счет Министерства культуры. Оно бедное. Теперь вот автопарк меняет, машины для чиновников. С "Мерседесов" пересаживаются на "Вольво". Тысяч пятьдесят. Хватит им, оглоедам.

Нортон думал с минуту. Потом вздохнул:

- Ладно. Хотя чего-то я не понимаю, наверное. Лучше о мальчишках расскажи. Как это образовались? Нашлись?

Эдик подумал.

- Нет. Я их не терял. Откуда-то взялись. Оба фальшивые, но считаются настоящими.

- Как картины в вашем музее? - обрадовался Нортон.

- В Российской музее только подлинники, - тоном учителя поправил Эдик. - Как и мои мальчишки.

- Не понимаю.

- Ты с Запада, - с досадой сказал Эдик. - Может, еще раз прогуляешься по нашим залам? Только смотри не глазами коллекционера, а глазами обычного рядового зрителя. В том числе и чиновника из этого самого Министерства культуры.

Нортон предпочел, видимо, сделать это мысленно. Минут пять он сидел и молчал, потом что-то в лице дрогнуло, глаза просветлели:

- В самом деле, я же пожертвую им пятьдесят тысяч. В Российском музее могут висеть только подлинники. Я же куплю копию. И почему бы мне… не покупать у вас копии? В начале Филдса. А потом…

- Ну да, - сказал Эдик. - Мы же торгуем копиями. Направо и налево. Хоть что закупай.

- Я пожертвую Министерству культуры шестьдесят тысяч, - сказал Нортон. - Для российской культуры ничего не жалко. Пусть твои мальчишки растут культурными. Это их мамаша приезжала, кстати? С мужиком?

- Ихняя, только я поначалу не смог ее в этом убедить. Признала только одного. И все время жаловалась, что Жигули ее мужика еле тащатся. Старые Жигули. И одного-то мальчишку навряд ли выдержат. Пришлось покупать им Мерседес за двадцать пять тысяч с иголочки. Она просила еще двадцатку на бензин, тогда и второго могла узнать, но двадцатки не было, а тут еще мужик ейный принялся орать, что машина с иголочки новенькая, а мальчишки шерстью мусорят, еще гадят, да и везти их бесполезно - сбегут на первой же остановке.

- Шерстью? Гадят? - переспросил заинтригованный англичанин.

- Мальчишки идут в комплекте с котом и собакой. Зачем мне кот и собака? Мне чужого не надо. Они мальчишкины.

- Понятно. Такие, конечно, сбегут, - согласился Нортон.

- Да. Стоило посмотреть на их противные ухмылки. Даже кот ухмылялся. Мамаша посмотрела и вспомнила, что квартира у них все равно маленькая, всех не вместит. И уехала с мужиком одна. Так я и не понял - зачем приезжала?

- Наверное, с детьми повидаться, - предположил Нортон. - Мать все-таки. Святое чувство.

- Я так и подумал, - сказал Эдик. Обещала в другой раз забрать всех. И кота. Когда квартира будет побольше.

- Эдик, я ей куплю квартиру, - сказал Нортон. - Только обещай мне никогда не рассказывать о мальчишках.

ГЛАВА 17. Тяжелая рука Интерпола

Мысль о том, что он олигарх, вновь пришла в голову Эдика, когда он возвращался в Москву с аукциона Сотбис, где Российский музей на этот раз выставил на продажу две копии Леонардо да Винчи, пять картин Микеланджело и трех Айвазовских. Более того, Эдик чувствовал себя олигархом, хотя бы потому, что в самолете летел всего вдвоем с американцем Уэстлейком, который и нанял этот роскошный частный самолет для чартерного рейса до Москвы и обратно, чтобы прилететь в Москву на несколько часов раньше, чем ТУ-134, на котором заказан билет Эдику. Эта небольшая хитрость явилась своего рода потерей терпения - Эдику надоела феноменальная жадность Пузырева, грех - решил он - не срубить несколько миллионов, раз случай представился. На аукцион Сотбис не успели попасть три картины - две Джотто и одна Леонардо да Винчи. Эти полотна отреставрированы уже неделю, а их копии, должным образом состаренные, повисли на стенах российского музея. Эдик попросту не успел сочинить им подходящие легенды - чьи, да откуда. Не успел, занят был. Кто из учеников Джотто мог бы написать эти копии? Когда? Да некогда! И Эдик в последний момент отложил картины, хотя вся сопроводительная документация для вывоза за границу была на руках. Американец, едва услышав о "заначке", обещал отвалить десять миллионов долларов хоть сейчас, не глядя, и такая доверчивость убила сомнения. Если веришь людям, то не можешь обманывать их надежд. Хватит Пузырю трех миллионов за эти картины.

Толстый и трусливый директор опять выслал вместо себя Эдика, отговорившись визитом в Москву директора Лувра. В принципе, зачем-то он приехал в Москву, и к кому-то, но Эдик и Пузырев не знали - к кому и зачем на самом деле приехал директор Лувра. Француз Дюбуа две недели мотался посредником между Парижем и Москвой. Пузырев и Эдик требовали прислать настоящий саркофаг. Директор трусил и предлагал компенсации разного рода. Наконец, перед самым отлетом Эдика в Лондон вроде договорились об экспонировании в Российском музее самой Джоконды самого Леонардо, однако директору Лувра, видимо, хотелось убедиться своими глазами в высоком качестве новой российской культуры. Он хотел быть уверен, что вернувшаяся в Париж Джоконда будет не хуже уехавшей. Эдик договорился бы с ним гораздо быстрее, он специалист, но Пузырев решил по-своему.

Аукцион Сотбис такого же ранга, как и аукцион Кристи, на котором произошел дебют Российского музея, покупатели там одни и те же, поэтому за "копии" могла бы разгореться настоящая война, если бы директора Сотбис не решили в последний момент снять копии с торгов. Эдика они уговаривали согласиться на это довольно недолго. Уж слишком велик был интерес потенциальных покупателей к этим картинам. Если на торгах эти копии уйдут по ценам гораздо выше цен оригиналов, то…кому нужны скандалы? Только не Сотбис, и только не Российскому музею. Аукцион все-таки состоялся, но - негласный, аукцион телефонных звонков и знакомых, в результате которого все набили карманы - и владельцы Сотбис, и Пузырев, и российская культура в лице ее министерства…, все, кроме Эдика. Он просто восстанавливал справедливость, продав последние три картины Уэстлейку.

В московском аэропорту взяли такси - и погнали. Сначала в банк, где американец получил десять миллионов - три наличными и семь - на пластиковой карточке. Потом - домой к Эдику за картинами. Эдик забыл предупредить американца, что квартира битком набита мальчишками и животными, причем все в отца - наглые и упорные, и потому гостей чуть не сбила с ног радостная ватага. Пес укусил Уэстлейка за ногу, которой тот зацепился за кота, и бедняга ничем не мог помочь Эдику, который минут десять отбивался от сыновей, их новостей, их планов и заморочек. С трудом отбившись от надоед, Эдик достал картины и даже не смог показать их американцу - поспешили вниз, к машине, но мальчишки и животные пустились в погоню. Кот, впрочем, отстал, но все прочие влезли в такси почти вместе со взрослыми, радостные как стая обезьян. Втроем с таксистом и американцем удалось выкинуть одного, следом за псом, который укусил в отместку американца за вторую ногу. Пытался и таксиста, но тот увернулся. Но Колька вцепился в кресло, как русский воин в добычу. Эдик махнул рукой, сознавая, что сам виноват. Такой бунт и непослушание появились вследствие его фразы, опрометчиво сказанной при отступлении из квартиры: - Вернусь на машине. Какую купить? - Такую важную покупку, как машина, обсуждали давно, и сыновья поняли одно - доверить это дело отцу нельзя, ему по фигу, купит, что попадется, хоть Жигули.

В аэропорту, уже провожая взглядом самолет, внутри которого счастливый американец жевал взглядом свои покупки, Эдик вспоминал одну брошенную им впопыхах, при расставании уже фразу-фразочку…что он, Уэстлейк, пришлет на днях своего хорошего друга, комиссара Интерпола Верже, который и координирует работу по поиску МТС-33. Хочет убедиться, что Российский музей не при чем, и МТС-33 действительно находится в Венесуэле.

Блоха кусала сердце Эдика. Чертов американец слишком ошарашил…на днях в Российский музе нагрянет Интерпол! Но вера в людей победила. Нет в сообщении Уэстлейка ничего из подвоха, только искренняя готовность помочь. На одном только Леонардо он заработает не меньше десяти миллионов, поэтому его друг, комиссар Верже, даже стоя в логове МТС-33, будет высматривать эту зловещую организацию в Венесуэле.

Однако Пузырев так не думал. Он схватился за сердце и за карман, после чего осел в кресло, наповал сраженный интерполовской новостью. И битый час орал потом на Эдика, обвиняя его во всех возможных и невозможных преступлениях и оправдывая себя своей доверчивостью и малообразованностью, чем и воспользовались проходимцы, вроде Эдика, которым место только в тюрьме. Эдик напомнил, что комиссар Верже еще не прибыл, и принялся успокаивать, на что ушел еще битый час. Пузырев даже шарахнулся было от дипломата с тремя миллионами за проданные картины, как от змеи, но Эдик так искренне обрадовался отказу Пузырева от денег, что директор начал успокаиваться. Паника покинула голову, она заработала, и простая мысль привела, наконец, директора в чувство - если бы Уэстлейк собирался сдать их с потрохами в лапы Интерпола, сдал бы давно, без лишней возни с куплей-продажей. Он же доллары платит, наличными! Опомнясь, Пузырев потребовал деньги обратно, но еще не уверенно, и наглый Эдик без труда отбился простым упоминанием о комиссаре Верже. А вдруг тот - не друг Уэстлейка вовсе? Пузырев мигом забыл о всех деньгах. Он же не при чем. Не видел и не знает. Виноват только Эдик. Так забери свои проклятые деньги, все равно их Интерпол заберет.

Эдик опасался, что при встрече с комиссаром Пузырев попросту хлопнется в обморок, или примется плакать, раскаиваться и признаваться. Возможно, этого опасался и Верже, потому что появился он в стенах Российского музея весьма постепенно. Началось все с телефонного звонка из-за границы, от секретарши комиссара, договориться об удобном для господина Пузырева времени визита. Затем, через неделю, последовал звонок из гостиницы в Москве, где остановился прибывший комиссар, опять с вопросом об удобном времени для визита, с извинениями, что отнимает время, но надо бы прояснить некоторые недоразумения. Через пару дней - снова звонок, и еще большие извинения от комиссара, которого коллеги из МВД и ФСБ России прямо таки заездили всякими смотрами, выставками снаряжения и спецтехники, да и прочим обменом опытом. Наконец, последний звонок, перед самым визитом в музей, Пузырев собрал все остатки мужества, убедился, что во всем виновный Эдик, наглец и негодяй - вот он, под рукой, и ответил, что ждет визита комиссара с нетерпением.

Комиссар Верже, пожилой, весьма энергичный, элегантный француз, улыбался Пузыреву, как родному брату, встреченному после долгой разлуки. Ободренный таким миролюбием Пузырев засиял, расправил плечи, и повел комиссара на экскурсию по музею, передав Эдику красную палочку на тесемочках - перечень вопросов, которые хотелось бы осветить Верже.

Пока новые "дружбаны" гульбанили в музее и окрестностях, Эдик торчал в кабинете у своего компьютера, скромный, одинокий, всеми забытый и никому не нужный работяга. Пузырев с гостем уже пили на брудершафт в компании визглей из самого дорогого бюро добрых услуг, они уже парились с ними в сауне, а Эдик все пыхтел, пытаясь придумать фамилию того мифического продавца, который и продал Российскому музею "Данаю" Эль Греко с клеймом МТС-33, очень хорошую подделку. Можно было написать Иванов или Петров, но Эдик не умел халтурить. Он нырял в Интернет, выуживал испанские фамилии и ставил их через одну после каждой российской. И не просто испанские, а самые ходовые в Венесуэле. Отчитавшись таким образом о происхождении подделок через Российский музей, Эдик торжественно вручил вечером комиссару свой отчет, но тот, пробежав его наискось, только поморщился. Возможно, он знал гораздо больше испанских фамилий.

Словом, визит Интерпола походил на встречу старых закадычных друзей, и это лишило Пузырева и тех остатков разума, что не были оккупированы блондинками и их прелестями.

- Я директор, Эдик, - снисходительно сказал он, словно ставя точку в споре, который только что произошел с заместителем. Эдик понадеялся, пользуясь благоприятным моментом, перенацелить острие "главного удара", так сказать, за рубеж, но Пузырев по прежнему держался концепции удара внутрь страны. Захватив, пройтись по закромам Родины. Виновато в этом не косноязычие Эдика - он им не страдал - а улыбки и прочие подлости комиссаришки, как понял Эдик.

- Я директор, - повторил Пузырев. Он сидел в своем кабинете за письменным столом, очень довольный, с блондинкой на коленях, и разглядывал подарки комиссара Верже - "Удостоверение почетного друга Интерпола" и небольшой пистолет неизвестной Эдику системы, очень изящный, с гравировкой на рукоятке. Такое же удостоверение получил и Эдик, но пистолета комиссар ему не вручил. Удостоверение, видимо, давало какие-то льготы в аэропортах, а пистоле, несмотря на игрушечный вид, тем не менее пробивал бревно - испытывали в сауне - насквозь.

- Я директор. Я решаю. Но ты, Эд, работай и в своем направлении, если хочешь. Я помогу. Да. Там тоже деньги. Тем более, Интерпол…симпатичный. Так что работай. Готовь партию и для Сотбис, и для…ах, для Нью-Йорка? Пусть для Нью-Йорка. А я продолжу заниматься нашими российскими музеями. Душа болит за их фонды. Осыпаются. Вот ты не веришь, а болит…

При этих словах блондинка, что тихо сопела у него на коленях, проснулась и захихикала, потому что Пузырев произнес последнее слово с некоторой игривостью. Она ночевала в кабинете у Пузырева и решила, видимо, что болит не душа, а другой орган. Чего она собиралась нахихикать с этим органом, Эдик не узнал - в кабинет вошла шагом пантеры секретарша Люда. Через минуту визг блондинки заглушила массивная дверь кабинета - секретарша не терпела посторонних лиц на своем рабочем месте - пузыревских коленях. По субботам Пузырев отвозил ее ночевать на дачу, которую оформил на ее имя, вместе со всяким дачным инвентарем и прочим, что требуется для новой дачи, так что она дорого ценила пузыревские колени.

- Иван, ты что хочешь делать? Конкретно? - устало спросил Эдик. Пузырева не убедить.

- Узнаешь, - туманно ответил Пузырев. - А пистолетик чудо. Бьет даже очередью. И почти бесшумно. Зачем, думаешь, подарил?

- Как совет. Застрелиться.

- И шуточки у тебя дурацкие. Нет. Я ценный. Он удивился, что я без оружия. И документы на него обещал прислать. Теперь можно и на переговоры…с новыми партнерами. С пистолетом как-то спокойней.

- С какими партнерами?

- Увидишь. Впрочем, зачем тебе. Я директор, не забывай. Партнеры из Питера. Надо теперь вплотную ими заняться. А ты потроши Москву и область, тут все уже под контролем…кроме Третьяковки разве. Вот и займись ей, пока я буду брать приступом Эрмитаж и Русский музей.

- Третьяковкой? - спросил Эдик. - Ее директор меня и на порог не пускает. Даже с входным билетом.

- Ах, да…ты немножко отстал, прохлаждаясь по своим заграницам. - Пузырев заулыбался.

- Я не прохлаждаюсь.

- Да шутю я. Кстати, верни мои деньги с Сотбиса, я передумал. И не говори, что успел потратить, не поверю, некуда тебе тратить. Они как раз пригодятся, чтобы добить некоторых недотеп из Министерства культуры.

Пузырев раздулся от гордости. Из его рассказа Эдик узнал, что во время его командировки в Лондон состоялось решающее совещание в кабинете министра культуры. На нем присутствовал эрмитажевец и директор Русского музея - хозяева наиболее крупных запасников, где хранились многие тысячи шедевров, часто не распакованных много лет, даже со времен вывоза музейных ценностей из разгромленной Германии. У музеев не хватало ни средств, ни людей провести работу по ревизии запасников, а Пузырев, напирая на половинную загруженность мощей его Реставрационного Центра, предлагал помочь безвозмездно в такой ревизии.

- Я им в глотки жадные вцепился, - самодовольно говорил Пузырев. - Эдик, как ты был прав, когда уговорил меня спасать российскую культуру. Подумай, ну чего бы им упираться? Конечно, у них выгода есть, но какая? Крохоборская. Совести у людей ни грамма. Ведь списывают, как утратившие ценность, как не поддающиеся восстановлению, списывают! И выкидывают после списания, попросту сжигают…кроме нескольких штук, которые вместо сжигания все-таки восстановят и продадут. Душа болит, Эдик. А у тебя?

- У меня тоже. Мы бы все спасли. Они еще по советской системе спасают, а при ней больше потерь, чем прибыли. Не то, что мы, по-новому, по демократическому - все сразу и без отходов. 21 век. Пришли новые люди, пришла новая культура. Эрмитажникам пора на свалку. Я горжусь вами, Иван Иваныч.

- Я, знаешь, тоже… - скромно сказал Пузырев. Непривычная лесть от Эдика заставила его разговориться. - Главное, принято принципиальное решение в нашу поддержку. И Эрмитажу, и Русскому приказано потрясти излишки из фондов. Но! На их усмотрение. Они ж заваль дадут, Эд. Ты их знаешь. Это не музейчики в областных городах, которые я в очередь строю. У этих с финансами проблем нет. У них туристы. У них реклама. Цены на билеты все окупают, высокие цены. Но и у них в обороне есть щель - им хочется больше. И я туда пролезу, Эд. Короче, с этими питерскими антеллигентами возни будет много. А ты хоть завтра можешь идти в Третьяковку. Директор тебя пустит. Ему велено с нами сотрудничать. Между нами, строго между нами - он собирается уходить со своего поста, по здоровью, на покой…и я порекомендовал на его место - тебя.

- Согласились?! - Эдик от неожиданности опешил. Раскурочить Третьяковку - это мечта каждого любителя живописи. Уэстлейк Эдика перехватило дыхание. - Неужели согласились?!

Пузырев лучился, как святой на иконе. Правда, не благодатью, а самодовольством.

- Согласятся. В принципе, им наверху плевать, раз я выдвигаю аргументы с портретами американских президентов. Но мнение Третьяковского старикана тоже следует учитывать. Скандал в прессе он может устроить, и ему есть на что кивать - на твою якобы некомпетентность. Это же издевательство - кто еще компетентнее тебя? Но формально он прав. И мне посоветовали договориться со стариканом по-хорошему, уломать его, что ли…вот и займись. Пока что идешь с обменом опытом по реставрации. Со всякой помощью. Ознакомишься с фондами, с работой.

Новости о Третьяковке Эдик оценил, однако чересчур боевой настрой Пузырева очень не нравился. Проклятый комиссаришка…казалось, он прорвал плотину. Снял порчу. Все замыслы, мечты и планы, которые строились с Пузыревым, и которые реально, ручками двигал Эдик, теперь решился толкать и сам Пузырев. Лично. Это вызывало опасения. Особенно по питерцам. Верно, питерцы на туристах жируют, и за мелкую подачку ничего ценного из фондов не отдадут. И Пузырев примется давить. Наезжать…от недоброго предчувствия у Эдика екнуло сердце. Зачем им делиться с Пузыревым? Наверняка они уже и сами наладили спасение шедевров по московскому способу. Эдик верил людям. Конечно, наладили. Конечно, не в московских масштабах, скорее втихую, но кое-какие картины в Эрмитаже наверняка уже копии. Висят где-то по темным углам. Им это понравится. Нет, питерцы без боя не сдадутся. Как бы Пузырев не наломал дров.

- Иван, - убито сказал Эдик, - не связывайся с эрмитажниками. Там деньги огромные. Сам подумай, у питерских волков наверняка выходы на самый верх есть, на самого президента России. Он же из Питера, так неужели не нашли общих знакомых? Твои чиновники просто утрутся.

- Президенту не до мелких склок, - отмахнулся Пузырев. - Это несерьезно. Я их раздавлю. Сломаю. Они травку щиплют, овечки музейные…хе-хе…волки! Скажешь тоже.

- Не щиплют, а стригут, - стоял на своем Эдик. - "Зелень" с туристов. И с запасников, путем списания. Мы им не нужны. А ты - наехать…может, лучше я? Быстрей договорюсь, вот увидишь.

- Ага. Ты веришь людям. Ты им все готов отдать, - ядовито сказал Пузырев.- О таком переговорщике они и мечтать не смеют. Вот фигу им. Третьяковку тряси, и хрыча этого, директора, добивай своей болтологией. Это твой уровень. И еще Онищенко - про него забыл?

- Забудешь, как же… - Эдик поморщился, - на днях опять лечу в пески и курганы.

- Сложности какие-то, да? Неужели опять закопал археологическую бомбу наподобие прежней? - Пузырев засмеялся. Сам невежественный, он любил подчеркнуть этот недостаток у других. Но тут он ошибся. Он спутал творчество с невежеством, они же всегда схожи, чисто внешне.

- Не знаю, бомба или нет - это Андрюха Ростовцев разглядит. Кое-что налепил, само собой, а то скучно. Но фантазировал в рамках инструкций. А это - скифское золото. Мы льем и закапываем вариацию на эту тему. Все.

- Что же тогда?

- Да наврал полкан как сивый мерин, - в сердцах сказал Эдик. - Вот немножко и беспокоюсь. Зачем мы это делаем?

Онищенко темнит, конечно, - сказал Пузырев. - Но у него работа такая. Правду никогда не скажет. Про нефть я ему верю. Тут он не врет, я проверял. А про остальное - он же сам себе не верит.

- Ну да. Я это чувствую. Я изготовляю доказательства, что участок спорный - всегда славяне заселяли, а скифы, дескать, и есть древние славяне. Но у полкана как раз к этим тонкостям нет никакого интереса. Спихнул все на меня, ври - не хочу, ему плевать, лишь бы золота побольше. А теперь вдруг заговорил о завершении операции. Мол, хватит.

- Ему видней. Специально скрытничал. Это у него в крови. Какая тебе разница - без работы не останешься.

- Разницы никакой. Только так уж человек устроен - беспокоят непонятки.

ГЛАВА 18. Открытие майора Гольцова.

Непонятки насчет подполковника Онищенко беспокоили не только Эдика, в чем он убедился, вернувшись с юга, где закопал в двух курганах еще два комплекта погребально-виртуальных скифских украшений из золота. Онищенко снова озадачил Эдика, сухо заявив, что тому следует больше внимания уделять меди. Стоило бы добавить в могилы и медных украшений. Изрядно добавить. А то у скифов получается какой-то золотой век. Одно золото. И чашки, и брошки, и даже котел для варки.

Эдик слишком устал, чтобы возражать. Хотя бы про технологию -

медь не золото, технологии древних по которому уже плотно освоены. Медные изделия потребуют времени, которого всегда нет…да и при чем тут вообще "золотой" или "медный" век, это уже не его область, пусть причины "золотого" века у скифов ученые объясняют, им за это деньги и платят. Словом, очередная непонятка. Кого она волнует, кроме Эдика? Ладно, будет тебе медный век, ученые головы перенацелить на медь? все ясно, будет сделано.

Оказалось, непонятки Онищенко волновали и майора Гольцова. Он позвонил Эдику на следующий день после прибытия из командировки и назначил встречу, настаивал. Эдик согласился - с майором давно не виделись, только перезванивались иногда, а до конца откровенно можно поговорить только с глазу на глаз.

Встретились с майором за городом, в придорожной шашлычной. Майор прикатил на своих "Жигулях" на полчаса позже назначенного времени, что говорило Эдику вовсе не о расхлябанности чекиста, нет, о важности встречи. По серьезным поводам майор всегда опаздывал на встречи - или проверял хвост за Эдиком, или - за собой. От нечего делать Эдик даже принялся пробовать кусочки обгорелого мяса неизвестного животного, которое тут именовалось шашлыком из говядины. Майор к шашлыку и вовсе не прикоснулся. Озабоченный, хмурый даже, он выпил во время беседы бутылку сухого вина, несмотря на то, что был за рулем, и закусил его двумя десятками шоколадных конфет. И все время поглядывал сквозь закопченные шашлыками окна заезжаловки на проезжавшие мимо автомобили.

- Как у тебя дела? - спросил майор без интереса. Рукопожатие вялое, словно температурил.

- Хорошо, - ответил Эдик.

- Ты уверен?

- Да вроде.

- Я имею в виду - ваши дела с Онищенко.

- Да нормально. Ко мне претензий нет. У меня к нему тоже. Разве что по мелочи собачимся. А что случилось? Ты как больной.

- Станешь тут больной…- майор криво ухмыльнулся, - когда…- Он резко замолчал и так же резко и быстро спросил, глядя в глаза Эдика с требовательным вниманием. - Ты вот что лучше скажи - в последнее время он…он…все такой же? Ничего странного не заметил?

- Ничего. Разве что по мелочи, - терпеливо ответил Эдик.

- Подумай, - настаивал майор, - ты ж умный мужик. Мелочи тоже важны.

- Ну, если тебе интересно…- Эдик вздохнул. - Вот самое недавнее - велел сделать упор на медных изделиях.

- И что? - не понял майор. - Где странность?

- Как где? С чего полкану о скифах заботится? В золотом они веке жили или в медном? Он рехнулся.

- Почему - в золотом веке? - удивился майор. - Вы что там золото закапываете?

- А что еще закапывать? Золотые изделия. Я ж тебе говорил.

- Ах, да…фигурки всякие, вспомнил. Действительно, мелочь. - Майор чуть смутился. Эдик вспомнил, что майор потерял весь интерес к Онищенко после первых же рассказов Эдика. Когда понял, что полкан действительно работает на какую-то частную глупость, не имевшую отношения к важным государственным делам, ишь ты! Эдик тогда немного обиделся таким явным пренебрежением майора.

- Главная странность вот какая, - сказал Эдик, - он интерес к делу потерял. Давления я от него не чувствую. Фальшивит он, когда интерес свой изображает. Вот и… - Эдик запнулся, встретив взгляд выпученных, как от испуга, глаз собеседника.

- Вот он, главное! - выдохнул майор. - Все в цвет, сходится. Когда заметил, давно?

- Зимой еще. Даже осенью, в конце…тогда месяц перерыв был, хотя самый конец сезона, вроде спешить надо до холодов.

- В цвет, в цвет…- майор оживился, - как раз тогда и арестовали Хуторковского.

- Какого Хуторковского? - спросил Эдик.

- Счастливый человек, - сказал майор с некоторым ехидством. - Ни газет не читаешь, ни телевизор…все по-прежнему.

- Да некогда. Да и скучно.

- Зря. Там новости. Их надо знать.

- Надо, - согласился Эдик. - Но я не знаю. Про этого Хуторковского в газетах пишут? Кто он такой?

- Нефтяной олигарх. Это же он вас с Онищенкой проплачивает. И ты не знаешь своего олигарха?

- Какого моего? Я сам олигарх, правда, маленький. Мне до других дела нет. Мы, олигархи такие…каждый сам по себе, другие до фени.

- Все шутишь, - мрачно сказал майор. - Ладно, я тебе верю. На понт брал. Ты не знаешь фамилии вашего спонсора?

- Нет. Онищенко разве скажет? Да и какая мне пенка в его фамилии?

- Очень жирная. Или очень горькая. Это если его посадили.

- А его посадили?

- Если ваш заказчик - Хуторковский, да, посадили.

- И что изменилось, если так?

- Неужели ты не врубаешься? - изумился майор. - Да все! Все может измениться. Если уже не изменилось. Его заказ нашему ведомству, ФСБ, аннулирован. Он отменяется автоматически, до суда, ты пойми.

- Одигарха нельзя посадить. Он выкрутится, - без убеждения сказал Эдик.

- Всяко бывает. Особенно в нашей стране, - сказал майор. - Но ваша с Онищенкой операция, она же явно сворачивается, так?

- Пока нет, но…- Эдик подумал. - Да, полкан заикнулся как-то, что операцию пора завершать…а теперь вот про медь заговорил…непонятки все, неопределенность какая-то.

- Медь…- майор усмехнулся, - да просто финансирование прекратилось, вот и вся медь…Темнит Онищенко…Эдик, короче, я думаю вот что. Если и ты темнить будешь, вполне можешь остаться без головы.

- Даже так?

- Есть такая вероятность. Если ваш заказчик - Хуторковский, если Онищенко затеял свою игру, если продался конкурентам, то - запросто.

- Если, если…- раздраженно сказал Эдик, - чего-то поконкретней нет? Я секреты не люблю, но я, вообще-то, Онищенке подписку давал о неразглашении…

- Поконкретней…- майор заугрюмился, - чего уж конкретней, чем покушение? Меня чуть не убили в собственном подъезде. У парня патрон заклинило. Кому надо меня убивать? Нету среди моих клиентов таких, нету. Ну, некому меня убивать, ты пойми. Кроме Онищенко.

- А ему зачем?

- Затем…- майор сморщился, словно пил водку, а не сухое вино, - что если он продался конкурентам, то ваш проект им нужно будет уничтожить. Удобнее всего это сделать, уничтожив тех, кто о нем знает. Это всего двое - ты да Онищенко. Но тебя убрать - пока нельзя. Потому что я могу догадаться. Я тоже в курсе, пусть и частично. Значит, сначала я - и только потом ты.

- А начальство твое - что? Не в курсе? - удивился Эдик.

- В том-то и дело, - майор пристукнул кулаком по столику. - Создалась уникальная ситуевина. О проекте знают только два человека - ты и Онищенко. Третий, который олигарх, не в счет. Он выбыл из игры. Он ее бросил. Что с проектом делать, а? Вот какой вопрос мучает сейчас Онищенку. Положим, олигарх из тюряги даже и заверяет, что выкрутится, что все по прежнему, но разве Онищенко поверит? Нет. А если финансирование прекратилось? Так что с проектом делать?

- А чего с ним сделаешь? - Эдик почесал в затылке, прикинул масштабы и ответил сам себе: - А ничего с ним не сделать.

- А вот и врешь! - обрадовался майор. - Вы же золото закапываете, так?

- Нет. То есть, не совсем золото…мы закапываем доказательства из золота. Только доказательства эти все равно вранье. Скифы - это общие предки, и не поймешь - чьи предки. Ихнее золото - никакое не доказательство, что участок принадлежит России. Зачем закапываем, непонятно.

- По фигу мне доказательства, ты про золото расскажи, - отрезал майор. - Что за фигурки, сколько, какие…хоть примерно.

- Да всякой пакости…- В сердцах сказал Эдик и даже махнул рукой, не в силах перечислить в двух словах ту невообразимую круговерть фигурок и предметов, что прошлись через его руки. - До того дошло, что наконечники для стрел - и те наковали из золота. А почему нет? Животное вроде сайгака пробьет - и ладно.

- Наконечники? Из золота? - оторопело спросил майор. - Кольчугу не пробьет.

- А у скифов могло и не быть врагов в кольчугах, - объяснил Эдик. - Но из чего-то же надо наконечники делать?

- Короче, много закопано?

- Много. Впрочем, все относительно. По-моему, так мало. Если на вес, золота ушло центнера два. Или три. Но полкан тратит на обеспечение наверняка больше, чем на металл.

- Ясно, - сказал майор мрачно. - Имеется место, где закопано два центнера золота. И только ты и полковник Онищенко знаете - где точно. Вопрос - что будет делать полковник Онищенко? Ответ для меня ясен. Тебе легче, ты веришь людям. А я не верю. Так меня учили.

Эдик скривил губы в недоверчивой усмешке. Да, Онищенко знал точное расположение курганов с золотом, но…выкапывать его обратно?! Полкан еще не рехнулся. Это физически не возможно. В одиночку, по крайней мере. Без поддержки и прикрытия государства. Тысячи тонн земли…Эдик вспомнил картинку с юга - курганы, степные курганы до горизонта, под шквалистым в клочьях облаков небом - как припавшие к земле чудовищных размеров слоны…иди, раскапывай! Эдик, окажись в тех местах, опознал бы среди сотен курганов своих "крестников" - это ясно и полковнику. Но зачем это золото Эдику? Полкан давно понял, что для Эдика это мелочь, за которой он просто поленится нагибаться. Майор, похоже, просто сам себя застращал.

- Ну, хорошо, Костя, - примиряюще сказал Эдик. - Мы с Онищенко знаем, где закопано бесхозное теперь, по твоим уверениям, ненужное золото. Но тебе-то чего волноваться? Конкретно ты ничего не знаешь.

- Это и обидно, - с досадой сказал майор. - За что умирать? Я не знаю, но Онищенко наверняка думает, что знаю. Он никому не верит. И тебе не верит. И потому думает, что мы с тобой в сговоре. Что ты мне все выкладываешь, продаешь, как своему куратору. Для страховки. И потому он обязан грохнуть меня в первую очередь. Возможности есть. Онищенко может подключить службу безопасности этого магната Хуторковского. А у него оторвы такие - плюнуть и растереть. Олигархи других не держат - иначе конкуренты мигом пришибут. Один раз не вышло - второй сработает.

- Вы все там в органах банда сумасшедших. Из-за чего тут людей убивать? Никогда не поверю. Ты псих.

- Пусть я псих. Но и Онищенко такой же псих, - угрюмо сказал майор. - Да и двести килограммов золота - вовсе не мелочь.

- Может и больше. Но дело не в килограммах. Туда труда вбухано много. Ты не представляешь - сколько. Если учитывать затраты на старение.

- Но прикинуть-то можно? Хоть на глаз? Общую сумму? - заинтересовался Гольцов.

- Давай прикинем. - Эдик равнодушно пожал плечами. - Грамм золота стоит чуть больше десяти долларов. Округляем до десяти, для простоты…

Майор мгновенно подсчитал:

- Тогда килограмм тянет на десять тысяч, а центнер - на миллион долларов. Три лимона, значит?

- Вот видишь, какая мелочь. Правда, все это в виде украшений…

- Значит, втрое дороже, - нетерпеливо перебил Гольцов. - Девять миллионов долларов - это не мелочь.

- Да брось ты. Это будет что-то стоить, если продавать, как уникальную древность. Тогда в десять раз дороже. Но это только, если через аукционы прогнать официально на Западе.

- Уверен, что можно продать и без огласки, если знаешь коллекционеров. А Онищенко знает. И я знаю. Так значит…девяносто миллионов?! Эдик, ты меня убил.

- Ну, в реальности, из-за накладных расходов…

- Пусть восемьдесят. Спасибо, успокоил. И это мелочь?

- Нет, - подумав, согласился все-таки Эдик. - Я как-то и сам не заметил. Но все равно…не такая уж большая сумма. И главное - это не реально. Ну, не верю я, что Онищенко точит нож. Ты просто курганов наших не видел, Костя. Ты просто психуешь. Брось. Успокойся. Давай я тебе денег дам. Съезди куда-нибудь развеяться. Нет, непременно съезди, раз уж ты моя гарантия. Съезди, и мне спокойней будет. Я же только второй в черном списке, так?

- Дошутишься, - мрачно сказал майор. - Но мысль хорошая. Я бы точно уехал…пока не утрясется. Подальше бы куда, за границу. В самом деле…и сколько ты мог бы одолжить? - Майор заговорил серьезно.

- Не одолжить, - пояснил Эдик, - а просто дать. Это же общее дело. Я участвую в нем деньгами, а ты - отъездом. Полтинника тебе хватит?

- Ты смеешься? - изумился Гольцов.

- Ну, стольник. Пусть два. На любую заграницу ж хватит. Вместе с семьей.

- Ты издеваешься? - Майор начал злиться, и Эдик спохватился:

- Я имею в виду двести тысяч.

- Это сколько ж в долларах…- задумался майор, и Эдик обиделся:

- Это и есть доллары! Что ты тупого изображаешь? Ну, бери триста тысяч. Долларов.

- И без отдачи? Триста тысяч? - Майор смотрел недоверчиво, но на роже собеседника находил только искренность.

- Конечно.

- Откуда у тебя такие деньги? - Настоящий чекист, майор не мог не задать этот вопрос. Глядел теперь исподлобья, как на допросе. Значит, поверил, наконец.

- Я же работаю! - обозлился Эдик.

- И какая у тебя, заместителя музейного, зарплата?

- У меня и зарплата есть? - удивился Эдик. - А ведь точно. Должна быть зарплата. Ну и Пузырев. Даже эти копейки - и то зажимает. Ни разу ведь не намекнул, что мне зарплата положена. - Эдик искренне огорчился, и это странным образом заставило майора окончательно ему поверить.

- Ну, хорошо, давай свои доллары, - осторожно и неуверенно сказал он. - Давай, сколько сможешь. Но я потом, когда вернусь…я тобой займусь.

- Мной уже Интерпол занимался. - Эдик усмехнулся. - Куда уж тебе.

- Нет, серьезно?

- Конечно. Признали, что я образец честности. Могу и удостоверение показать "Почетный друг Интерпола". - Эдик действительно вытащил удостоверение, и оно потрясло майора чуть не до слез.

- Не может быть, - потерянно бормотал он, вертя в руках удостоверение с фотографией Эдика. - Я же тебя знаю…Вроде настоящее. Это же…бесплатные билеты на самолет по всей Европе. А по остальному миру - за копейки, летай, не хочу…мечта всех наших генералов…да только рылом не вышли. Кажется, у директора ФСБ только такое есть…или обещано? Нет, ну ты и сволочь! Чем же вы с Пузыревым занимаетесь?! Нет, надо, надо вас растрясти…когда вернусь…

- И это друг, называется, - огорчился Эдик. - Я думал, ты обрадуешься.

- Да я обрадовался, - с натянутой улыбкой заверил майор. - Это у меня так радость выражается, да. Служба изуродовала. Давай четыреста тысяч - я вообще у тебя крышей буду, а?

Когда они возвращались в город, майор постоянно следовал позади машины Эдика, словно боялся его потерять. В банке, где Эдик оформил майору пластиковую "Визу" и кредитную карту на четыреста тысяч долларов, пришлось выслушать нытье Гольцова. Оказалось, Онищенко в последний месяц взял в привычку заходить к майору в кабинет, вроде по дружески, и все исподволь пытался выяснить, когда майор в последний раз видел Эдика. Может случайно. Или еще как. Контактов таких уже с полгода не было, но Онищенко явно не верил.

- Да, неспроста это. Ох, неспроста, - глубокомысленно изрек Эдик, вручая Гольцову карточку. - Так что скрывайся подальше и подольше.

Майор тут же заглох и скрылся.

ГЛАВА 19. Прорыв Андрея Ростовцева

В течение зимы и весны Андрей Ростовцев тоже не терял времени, чему свидетельством явилась новая статья в крутом западном журнале "Археология". Статья эта обозначила направление, в котором двигалась научная мысль российского открывателя, в котором он работал, и одновременно явилась ответом всем тем критиканам и злопыхателям, что обрушились на гипотезу Ростовцева о происхождении Руси. Ведь главные их возражения в виде вопросов требовали ответа, и Андрей показал, как он намерен ответить. И от такого ответа у Эдика сердце вначале ухнуло вниз, а потом воспарило до небес. Да! Он был готов поддержать такую теорию обеими руками! А руки у Эдика имелись…

Андрей писал, что ничего странного, в отличие от оппонентов, не видит в малочисленности племени Россов, которым подчинялись монголы во главе с Чингисханом. Командный состав, элита, она всегда малочисленная, как это в жизни бывает. Головной мозг составляет какие-то проценты ко всей массы тела. Поэтому вопрос оппонентов - каким образом небольшое племя Россов из рода Ариев завоевало монголов? - не имеет смысла. Монголы сами подчинились. С радостью. Так могут заблудившиеся дети, у видев в лесу незнакомого взрослого человека, с визгом кинуться к нему. Ответ на второй вопрос, основной, требовал от Андрея новых смелых предположений. Вопрос состоял в том, почему арии племени Россов, выходцы из Индии, страны буддизма и кришнаитства, были настолько оголтелыми христианами, что насаждали его во всем созданном государстве Русь? Иначе говоря, почему татаро-монголы, по совей вере - буддисты - даже не пытались вякать что-то из своей религии. Даже лживые - по Ростовцеву - летописцы признают, что монголы в своем якобы - по Ростовцеву опять-таки - якобы нашествии придерживались строгого нейтралитета в вопросах веры, что удивительно, вообще говоря.

Ростовцев писал, что единственным приемлемым объяснением может быть только то, что Россы вышли из Индии уже верующими христианами. Конечно, можно возразить, что в Индии христианства тогда не было. Сильное возражение. Ростовцев с ним соглашался. Да, христианства, как такового не было. Но сам Христос был. Дело в том, что в биографии Христа, судя по Библии, существует огромное белое пятно, ибо канонические библейские тексты молчат о том, где был и что делал Иисус Христос, начиная с юношеского возраста вплоть до своего тридцатилетия. Андрей пишет, что причиной этого было вовсе не скудность материала, исторического материала, а как раз изобилие. Древних текстов о Христе, о его жизни очень много, они называются апокрифами, то есть - не вполне достоверными, с точки зрения церкви. Грубо говоря, церковь им не верит, считая за фантазии или заблуждение. Церковь можно понять - писал Ростовцев - создав из древних свидетельств образ Иисуса Христа, она стала заложником этого образа, отвергая открытия и находки, которые не совсем вписываются в этот образ, отвергая, возможно, истину.

Поскольку пробел в биографии Христа не касался его миссионерской деятельности, не касался нового учения, то церковь попросту проигнорировала все свидетельства из этого периода. Из Библии невозможно понять - где был и что делал Христос в годы молодости. Однако древние тексты-апокрифы, освещают этот период более чем достаточно. Как водится, множество свидетельств, и все противоречивые. То Христос проповедовал, то скитался, то Ветхий Завет изучал - и все это в разных местах. Чему хочешь - тому и верь. Церковь предпочитала ничему не верить. Андрей Ростовцев решил поверить свидетельствам, согласно которым Христос путешествовал и довольно долгое время жил в Индии, прежде чем решил вернуться в Израиль для своего подвига на кресте. В этой самой Индии он жил среди людей, и наверняка уже пытался проповедовать свое учение, наверняка пытался уже отлить в чеканные формы притч все то, что копилось в голове. Так вот, племя, в котором и жил Христос, могло быть запросто племенем Россов и Русов. Христос зажег в них пламя веры, но из-за определенного языкового барьера Русы поняли слова Христа о Земле Обетованной несколько буквально. Христос, как следует по библейским свидетельствам апостолов, призывал к постройке Царства Божия, к достижению его, к созданию. Для племени Россов Христос мог предложить только одну его форму - поиск и создание своей страны, своей земли. И когда Христос покинул племя, он оставил им свой Дух. Это были уже другие люди, возможно - самые истинные, природные естественные христиане, из-за определенного языкового барьера. Они усвоили Дух, а не букву. И они двинулись в путь, кочевым небольшим племенем, по Индии, Китаю, и прочим тамошним местам, пока не осели среди монгольских племен. Своеобразный исход этот продолжался несколько сотен лет. За это время в Европе распространялось вторичное, так сказать, христианство, оформленное словами. Распространяли его миссионеры, наподобие братьев Кирилла и Мефодия, которые и набрели в своих скитаниях по монгольским степям на странное, уважаемое всеми монголами, племя Россов. Естественно, они узнали друг друга - по сходности Духа. Первичный Дух получил, наконец, слова - и с ними ясно выраженную цель. Остальное - дело техники - доехать до ближайшего хана - им оказался хан Чингиз - и обрисовать поставленную перед ним задачу. Видимо, хан с детства знал Россов, привык уважать и почитать - за стальной, не сгибаемый Дух, по сравнению с которым все буддийские далай-ламы просто отдыхают. Источник этого Духа, как никак, добровольно на крест пошел, и не ради себя, а за человеков. Далай-ламы за человеков только молились. Кому же еще верить какому-то хану, как не Россам? Надо, хан, - сказали они, - седлай коней. Тебя ждет благодать Божия. Ну и прочая мелочевка, вроде денег и славы. Час пробил.

Конечно, неженки Кирилл и Мефодий остались далеко позади, в тепле и уюте Усть-Олонецкого, построенного по их чертежам монголами, монастыря. Азбуку свою составлять, как цемент для нового государства. Конечно, в начале хану Чингизу пришлось завоевать Китай и прочие окрестности, чтобы обеспечить ресурсами постройку Руси. Только после этого двинулись конные монгольские работяги в заснеженные. Огромные незаселенные просторы, где в тайге и чаще пришлось прокладывать дороги, строить поселки, выжигать участки для пашни, основывать города. Это было главное - дороги - просеки - ибо в вековых лесах они были единственной хилой пока ниточкой между отдельными поселками. Именно из этих ниточек и сплели монголы каторжным трудом полотно новой страны по имени Русь. Естественно, сам ха Чингиз скорее средства добывал на постройку - в виде питания и новых людей - с каковой целью он разорил и завоевал Бухару, Самарканд и весь вообще юг, все, что мог, и так силу набрал, что на Европу готов был обрушиться, но, видимо, этот феномен, удивлявший историков, то есть остановка монгольских войск на границе с Европой - объясняется запретом Россов, которые увидели на щитах встречных мелких отрядников начерченные кресты. Неужели они позволили бы хану громить христиан? Хану пришлось громить мусульман и прочих, которые попадутся. Так была "спасена" Европа, по Андрею Ростовцеву.

Эдика изумляла изощренность научного ума Андрюхи, который для объяснения находок в Усть-Олонецке вынужден был перекроить всю общепризнанную историю. Но такая перекройка ему лично пришлась по плечу, как родная, как на него сшита - и странное дело, он не увидел в ней фальши, как видел его в официальной истории страны. Значит, так оно и было. Значит, так и будет. Этим и должен заняться в первую очередь отдел "К", разве нет? Онищенко, к которому приставал Эдик с подобными вопросами, терпеливо объяснял, что отдела "К" нет, что докладная записка отвергнута, но если он уже существует, то заниматься этим и должен, то есть проталкивать теорию Ростовцева. Онищенко не сомневается, что Эдик обеспечит любые материальные артефакты с доказательствами, но приказов на этот счет попросту нет, как нет, видимо, самого отдела "К".

В самом деле, подтвердить теорию Ростовцева Центр Российского музея технически мог, но сами по себе артефакты ничего не стоят, их нужно отвезти в определенные места за границей, закопать - и потом раскопать только. Это гораздо труднее, чем подделка реликвий, и это Эдику не по силам. Только государство, в лице отдела "К", могло бы обеспечить полное подтверждение гипотезы Ростовцева о божественном происхождении Руси, однако пока что Эдик наблюдал полное бездействие отдела "К" в этом вопросе. Что отдел "К" существует, он был уверен. Это разумно. Это необходимо. Наконец, следы отдела "К" изредка попадались ему на глаза. Например, найденные в архивах документы, подтверждающие, что Ленин был немецким шпионом. Кто-то же изготовил эти документы, подбросил их в архив, а он охраняется - кто, кроме отдела "К"? Ведь здравый смысл говорит, что любой немецкий шпион прежде всего не оставил бы в архивах документов, что он немецкий шпион. Он их найдет и уничтожит. Все прошерстит, но найдет и уничтожит - тем более, находясь во главе государства. Надо будет - вместе с архивом, но обязательно.

Однако, в деле Ростовцева отдел "К" явно отдыхал. В российской прессе появилась всего пара откликов на статью в журнале "Археология", и те - во второстепенных журнальчиках. Андрея осуждали как полного фантазера. Да, эти авторы явно утратили дух россов, рожденных, чтобы сказку сделать былью. И явно не работали в отделе "К". Теория Ростовцева попросту замалчивалась, и что самое странное - даже в зарубежных изданиях, после первого всплеска интереса. Андрей жаловался Эдику, что картина бы изменилась, обнаружься хоть одно прямое археологическое подтверждение, но…Эдик ничем пока не мог помочь, кроме ободрительных слов, что "истина все равно восторжествует". Для этого у него пока не было ни времени, ни средств. Он пытался настроить на эту волну Пузырева, но тот был по уши занят войной с Питером, а Эдик требовал от него организовать экспедицию в Индию и Гималаи! Причем на свои средства! Это исключено, твердо заявил Пузырев. Пусть Онищенко выделит деньги, тогда посмотрим. Отсылка к Онищенке являлась полным издевательством - Пузырев не хуже Эдика знал, что полковник почти прекратил оплату счетов их Центра, самим приходилось оплачивать, в счет будущих обещаний. Зато Пузырев весьма и весьма серьезно отнесся к предостережению против Онищенко. Майор Гольцов как-то проглядел, что Иван Пузырев тоже знает об операции "Ежик в тумане", а то бы и его включил в предполагаемый "черный список".

А Пузырев знал гораздо больше, чем майор. Хотя тоже - без конкретики. Потому и отдал было Эдику свой пистолетик, когда тот собирался в очередную командировку на юг вместе с полковником Онищенко. На всякий случай. Хотя и согласился поначалу с Эдиком, что олигархов нельзя посадить. Их сажают только для вразумления, а потом отпускают, после чего те сбегают за границу вместе с деньгами. Вообще вопрос этот - можно ли посадить олигарха - неожиданно вызвал довольно ожесточенный спор между Пузыревым и его заместителем, в процессе которого им пришлось подняться аж до высот политики, с которых видно, куда идет страна.

Эдик не мог поверить, что Хуторковского посадят, но доказать это ему не удавалось. Но он же олигарх! Их не сажают. Они должны сбегать за границу, хапнув как можно больше денег у страны. В этом проявляется какой-то внутренний закон развития страны, доказать который Эдик не мог. Он просто чувствовал. Как и Пузырев. Как это чувствует и все население, и власти в том числе, и тем более - сам Президент. Так может чувствовать человек в лодке посреди моря подводное течение, которое мягко и неотвратимо тащит лодку страны в определенную сторону, несмотря на все пыхтения на веслах. Пузырев сказал, что процесс этот, который Эдик ощущает течением, состоит во врастании страны в мировую экономику. Президенту и населению, естественно, хочется врасти равноправной частью этой экономики, как сильная и самостоятельная страна. И вся команда, образно говоря, гребет в нужную сторону. Жаль, но течение тащит страну к совершенно другим берегам. Да уже притащило, о скалы стукает. И статистика, и факты говорят о том, что Россия существует в системе мировой экономики просто как сырьевой придаток, своеобразный нефтяной карман. Нефть, газ, лес и еще ученые мозги - больше ничего ценного для мира в России нет. Россия пытается отплыть от проклятого берега, ибо скуден берег и грозит, честно говоря, гибелью для страны - но тщетно. Врастание происходит по естественному пути, по течению - уезжают из страны ценные люди, уплывают заработанные страной деньги - и причина этому именно в естественности, без участия воли и разума. Пузырев напомнил, что первый Президент России, разрушивший Советский Союз, как раз и отличался отсутствием воли и разума, предпочтя этот вот естественный, гибельный путь. Известно, грешил старикан спиртным, какой уж тут разум.

Эдик не стал спорить с таким видением проблемы - оно показывало, что олигарха все равно выпустят, чтобы он сбежал за границу со всеми деньгами. Конечно, теперешний Президент России пытается внести в управление страной волю и разум, но…поздно, господа, поздно! Олигарха выпустят. Эдик верил людям, и поэтому запихал взятый у Пузырева пистолетик поглубже в карман. Однако Пузырев людям не верил, и потому вдруг засомневался. А вдруг закон восторжествует, и Хуторковский загремит в тюрягу лет на десять-пятнадцать, за неуплату налогов, тогда что? Наверняка и Онищенко думает также, он тоже людям не верит. Тогда Пузыреву угрожает серьезная опасность.

Эдик запихал пистолетик еще глубже в карман и сказал, что Пузырев в безопасности, ибо главного не знает - где именно закопано золото, на что директор тут же возразил про Онищенку, уверенного в противном. Тот думает, что все на свете измечтались слямзить его дурацкое золото, и что директор наверняка выудил у доверчивого Эдика все подробности. Онищенко не верит людям, и потому не верит, что они и без онищенского золота найдут, что слямзить, и уж побольше слямзить, чем всякие Онищенки. И тут же отобрал у Эдика свой пистолет обратно. Эдику пришлось покупать себе пистолет по дороге в аэропорт, у одного из охранников, за десять тысяч долларов, когда ехал в заказанном им в охранной фирме броневичке для перевозки ценностей - все-таки золото вез, да и Онищенко этого требовал. Сначала торговал служебный "Иж", но когда дошел до пяти тысяч и охранник понял, что Эдик не шутит, он завернул штанину и показал прикрученную скотчем небольшую кобуру. Американский кольт "Питон", очень маленький, скорее дамский - но шесть патронов в барабане наверняка так не считали - и Эдик перекрутил его на свою щиколотку. Тут же на душе воцарилась Благодать Божия. Лучше б ее в церкви получить, как во всем мире делают, но куда деваться, если живешь среди недоверчивых людей. Тогда подарить ее может только пистолет в кармане.

ГЛАВА 20. Курганная технология.

Схему действий или технологию закладок Эдик с Онищенко выработали еще во времена первых вылетов в район курганов. Интереса для археологов этот район не представлял - древние могильники за полторы тысячи лет не по одному разу раскапывались и обворовывались. Такие обворованные отличали боковые штольни-раскопы с одного или двух боков, вновь осыпанные временем, либо свежие, недавние, не заваленные еще землей. Впрочем, многие курганы остались неповрежденными, и виновато в этом не уважение людей к своим предкам, а нищета скифов. Онищенко не зря пенял Эдику за "золотой век" - большинство курганов и курганчиков хранило только, кроме костей, одни лишь глиняные горшки с истлевшими зернами и высохшими винами. Редкие курганы, возможно, хранили прах необычных покойников - там могло быть золото, но немного. Все крупные, богатые вожди скифов имели и крупные, приметные курганы - и потому давным давно ограбились. Раскопать курган - дело очень трудоемкое, тяжелое, но искатели удачи все не переводятся, потому могильникам так и не удается поспать спокойно. Эдик знал, что на черном рынке южных городов постоянно появляется всякий хлам из курганов - медные побрякушки, чашки-плошки, вроде амфор, даже золотые вещицы, большинство поддельные. Подделать гораздо легче, нежели, надеясь на удачу, копать землю, как последний дурак. Впрочем, раньше тут и впрямь копались "дураки на зарплате" - археологи…вот уж кому делать нечего! Они тоже не находили ничего ценного.

Надежды мечтателей-копателей подогревали несколько крупных находок золотых кладов, сделанных еще до революции, и вскоре после гражданской войны. С тех пор - все, как обрезало. Нашли не Египет, конечно, нашли мизер по сравнению, скажем, с золотом Вавилона, Месопотамии или Троянским золотом фон Шлимана, однако, найденные золотые фигурки и украшения тем не менее позволяли уверенно говорить о "скифском золоте", как о реальности. Впрочем, Эдик был уверен, что до революции хватало умных и богатых людей, патриоты родины и ее прошлого, трезвых и расчетливых, которые знали простую вещь - чтобы найти клад, его сначала нужно закопать. Расходы окупятся, ибо цена раскопанной "древности" в глазах покупателей подскакивает невесть как. Порой Эдик думал - а сам легендарный археолог фон Шлиман? Тот, что нашел древнюю Трою, руководствуясь "Илиадой" Гомера, а затем раскопал ее развалины? Он же не один год раскапывал эти стены. Хватало времени и подумать, и сообразить, и сделать. Может, пару побрякушек из золота ему и удалось найти. Ну, затоптали древние солдатики после штурма и грабежа самой Трои. Но не больше, это ж ясно. Зачем им золото оставлять какому-то будущему Шлиману, пусть он невесть какой фон? Естественно, золото с собой утащили. Эдик верил фон Шлиману. Наверняка тот заинтересовал достаточно богатого спонсора своей идеей - и раскопал, наконец, "троянское" золото из своих чемоданов, тайно привезенных на подводной лодке из родимой Германии. Фон Шлиман - немец и патриот. И родина его поддержала. Наверняка в лице германской разведки и подводного флота. Понятно, ради чего все - престиж Германии, это святое, никаких денег не жалко, тем более, что престиж всегда окупается. Тот германский музей, что прикрывал своей физией воплощение гомеровской ахинеи, он же это золото наверняка потом у себя выставил, а может, оно до сих пор в его витринах не развалилось, выкачивая деньги из бездельников-туристов. Мало того, его еще и катают по всему свету для тех лентяев, что нипочем не полетят в Германию глазеть на Троянское золото, но в своем городе наверняка прискачут посмотреть. И денежку за это заплатят. Да это золото окупилось тысячу раз! И будет приносить прибыль еще невесть сколько лет.

В свете таких мыслей Эдик одно время подумывал - быть может, такой, с дальним, государственным и патриотическим, прицелом - и есть настоящая причина операции "Ежик в тумане"? Может быть, нефть - только камуфляж? Но по зрелому размышлению он отбросил эту мысль. Выходит, олигарх Хуторковский - патриот? Ибо государство наше, оно же вечно нищее и захапистое, наверняка объявит все найденное госсобственностью. Но олигархи в России по определению не могут быть патриотами, ибо деньги свои не заработали - хапнули, стащили, взяли - и неизбежно мечтают только сдернуть с ними из страны, пока не отобрали обратно. У них почвы твердой патриотизма нет под ногами.

Эдик, в отличие от естественных олигархов, детей государственной дурости, так сказать, или лучше - детей пьяного зачатия, дебилов в некотором смысле, являлся нормальным, рабочим олигархом, пусть пока маленьким, и потому, едва появлялась возможность, он и поступил, как и положено поступать нормальному российскому олигарху, а именно - договорился пока что с двумя местными областными музейчиками о будущих открытиях во славу России. С директоршей первого, Настасьей Петровной, пришлось даже переспать, несмотря на ее превосходство в возрасте и весе - что делать, если женщина не может поверить мужчине, пока не переспит с ним. Настасья Петровна пробавлялась в свободное время археологией, по-любительски - в летописях упоминалось, что неподалеку от Сестринска находилась долгое время ставка хана Бугучуя, сборщика дани - и честолюбивую женщину честолюбивые мечты заставили взяться за лопату. Эдик верил людям, и потому на все ее благородные мечтания о прояснении темных пятен родного края предложил четверть стоимости от всех найденных ею и юными археологами кладов на территории области на общую сумму в четыре миллиона долларов, идет? Больше пока денег нет. Ровно четверть заплатит государство, таков закон. Это почти миллион долларов, с налогами - нехилая прибавка к нищенской зарплате. Лопату поновее купите. С условием пригласить экспертов из Российского музея, а потом ему же и толкнуть, за чисто символические рубли. Ну как, идет?

В Институте стали и сплавов спецы-ученые начеканили на всю сумму золотых монет, древних до изумления, с полустертым в пескоструйной машине профилем неизвестного бородача, и за два рейса Эдик все это богатство и перевез в багажнике автомобиля в тихий городок Сестринск. Настасья Петровна обещала Эдику, что в течение года сделает Сестринск одним из самых древних городов Руси, вроде Пскова или Твери. Директор второго музейчика в городе Тихоновске такого не обещал - Тихоновск и так был достаточно древним - он планировал из Тихоновска целую историческую Мекку устроить. Пусть маленькую, но для туристов сойдет. Целую крепость из земли вытянуть, согласно трем найденным древним кирпичам, крепость с башнями, подвалами, скелетами и винным погребом с дегустацией местных сыров, которых пока нет, но куда деваться - будут, когда туристы хлынут. Возможно, Павел Егорыч малость отрывался в таких мечтаниях от земли, но пусть лучше это, чем равнодушие и недоверие, как у большинства его коллег. Старикан отверг советы Эдика и решил поступить по-своему - туристы и кладоискатели будут выкапывать клады местного разбойника, казненного в шестнадцатом веке, Федьки Ветра. Много кладов, но мелких, в фирменных глиняных горшках с вензелем березового листика сбоку. Древних горшков в запаснике музейчика хватало, только наполняй монетой и царапай вензеля - и Эдик решил потрудиться - вместо золота, в основном, привез серебряную монету, чтоб побольше. Целый грузовик, в пяти тяжеленных ящиках с грозными надписями: "Не кантовать!".

На более масштабные проекты по возрождению российской культуры пока не хватало времени и денег. Но хоть что-то. Иначе станешь вторым Пузыревым.

Курганы для закладок Эдика готовила группа так называемых "черных археологов". Бригаду набирал Онищенко, из московских бомжей, а руководителя земляными работами, настоящего археолога с дипломом и опытом, отыскал Эдик. Ельцинские дикие реформы круто повернули судьбу подающего надежды молодого кандидата исторических наук. Безденежье толкнуло на утаивание найденной во время раскопок какой-то исторической безделицы из золота. В принципе, дело в наше время вполне обычное - в годы реформ и по сию пору на раскопках вообще ничего ценного не находят, ничего, как обрезало. Понятно, денег и археологам не хватает, поэтому в иных археологических экспедициях почти открыто проповедовался принцип: "Нашел - приватизируй!", но этот попался с побрякушкой уж очень неудачно, при высоком начальстве - и его избрали на роль козла отпущения. И выкинули с работы. Обиженный на весь свет, парень тупо возил шмотки из Польши, тупо продавал их на московских рынках, и только водка помогала не рехнуться от идиотской для него жизни. За предложение Эдика он ухватился двумя руками, бросив на асфальт все шмотки, что висели в этих руках, тем более, что предложенный оклад втрое превышал тот, что получался от польской возни.

Археолога смущало только то, что работать предстояло в приграничном, по сути, районе - погранцы "черных археологов" не жалуют, но эту проблему уладил полковник Онищенко. Российской стороне хватило того комплекта липовых бумаг, что дал полковник, а сопредельные пограничники их и не спрашивали, предпочитая два-три раза в месяц получать свои пятьсот баксов в лице начальника местной заставы.

Бомжей Онищенко кормил бараниной и шоколадом, и те вкалывали от души весь световой день. За вскрытый курган каждый бомж получал по сто долларов, и за месяц раскопок бригада ухитрялась расковырять пять-шесть курганов среднего размера. Из этих вскрытых в половине находилась необрушенная могила, пригодная для закладки, сделав которую, Эдик безжалостно обрушал могилу.

В свое время, много веков назад, покойников укладывали в прямоугольные могилы размером с кухню в коммуналке, перекрывали ее известковыми плитами, а сверху всем племенем насыпали курган. Перекрывали и бревнами, но эти почти все обрушивались. Могилы с каменным перекрытием, необрушенные и неразграбленные, со скелетом-двумя в центре, археолог бегло осматривал, ничего не трогая, фотографировал все, что мог, и оставлял для исследования "хозяину", в роль которого вжился Эдик. Он изображал по дурному разбогатевшего "нового русского", коллекционера, профана и охотника за удачей, мечтающего найти древний золотой клад. Археолог только ему поддакивал, и не заикаясь о полной бесперспективности такой надежды в этих местах. Эдик каждый раз сурово бросал ему, грозя пальцем: "Смотри, стащишь что из могилки - там и останешься. Бомжи твои мне все продадут, понял?"

- Обижаете, Максимыч, - отвечал каждый раз археолог и с еле заметной насмешкой сочувствовал: - Ничего, в следующий раз непременно клад раскопаем. Сердцем чую. - Он считал Эдика дуралеем.

По присланным с юга фотографиям и отчетам Эдик еще в Москве намечал курганы для закладок, прикидывал нужное количество и тематику украшений и отвозил заказ на изготовление в филиал Центра, что находился в Институте стали. Воину - одно, женщине - совсем другое. Когда изделия "скифского золота" изготовлялись, они с Онищенко, который играл роль "шестерки" при "новом русском", летели на юг. Нанимали вертолет в воинской части, расположенной в ста километрах от зоны раскопок, и летели туда. Загружали бомжей и археолога, и вертолет отвозил их в новый, "более перспективный район". Километрах в двадцати, вместе с продовольствием и всем остальным, потом возвращался к раскопанным курганам и высаживал там Эдика с Онищенко, с несколькими ящиками и узлами. Через пару дней за ними возвращался вертолет. Все просто. Никому из "служебных" лиц и в голову не могло взбрести, что они не грабители могил, а совсем наоборот. Для этого надо было рехнуться.

ГЛАВА 21. Рождение Отдела "К".

Все шло как обычно. Военно-транспортный "Ил", приняв на борт в аэропорту Тушино свой военный груз, плюс одного пассажира с грузиком, взмыл в небо поздно ночью и взял курс на юг. Эдик редко летал с полковником, чаще один - полковник улетал раньше. Устроившись на ящиках с какой-то взрывчаткой, Эдик тут же уснул, как обычно.

В южный военный аэродром приземлились под утро. Эдик остался возле самолета охранять груз - два ящика с золотыми изделиями, ожидая полковника, но вместо Онищенко подошел вертолетчик Саня Ивакин, тот самый, что всегда доставлял их на курганы.

- Здорово, олигарх! - Он улыбался от уха до уха. Полковник отстегивал ему штуку баксов за каждый полет, но Саня думал, естественно, что платит Эдик. Хозяин-то он. Саня единственный, без подсказок, кто догадался звать Эдика олигархом. Пусть скорее в шутку. Народ не ошибается.

- Здорово, Саня. - Эдик задержал рукопожатие, возвращая улыбку. - Рад тебя видеть.

- А уж я-то как! - Саня чуть не прыгал. - Я вас заждался. Давненько не было. Штука баксов на дороге не валяется.

- А где Степан?

- Он уже уехал на курганы. Степан Ильич своим ходом, на джипе укатил. Просил встретить. Он уже договорился с начальством. Можем лететь хоть сейчас. Помогу с погрузкой.

- Джип? - переспросил удивленный Эдик. Правда, археолог давно просил пригнать ему джип, для ускорения работ, но полковник все колебался, боясь, как бы археолог не заехал ненароком из любопытства на старые места, с запечатанными взрывами курганами. Ничего необычного он не увидит, "грабитель могил" заметает следы, но мало ли… Теперь вот надумал. Странно, что не предупредил. - Ах, джип…я и забыл.

- Новенький джип, американский…- с завистью сказал Саня. - Для рабочих, чтоб катались…Это ж надо!

- Чтоб крутились быстрей, - поправил Эдик.

- Все равно. - Саня неуверенно почесал в затылке. - Максимыч, давно тебя спросить хочу - ты что - миллионер?

- Ну да, - удивился Эдик. - А ты не знал?

- Я имею в виду - долларовый?

- А какой же еще?

- Ну да. Значит, эти древности для тебя - просто увлечение?

- На вроде хобби. Интересно же клад найти, пусть и дороже встанет. А что?

- Да ничего. - Саня заухмылялся. - Один знакомый мне говорил, что все миллионеры - ненормальные.

- Может, и есть немного, - согласился необидчиво Эдик. - Хорошо, что ты с миллиардерами не встречался. Те вообще сволочи.

- Почему сволочи? - удивился Саня.

- Миллион долларов у нас в стране еще можно заработать…- Эдик поморщился, подыскивая слова, - более менее честно. Относительно честно. А любого миллиардера, если по-честному, можно хоть сейчас расстреливать, за все хорошее.

Конечно, настоящих олигархов Эдик не знал, однако не сомневался, что миллиарды в наше время и в нашей стране не могут достаться так же просто, как разным американским Биллам Гейтсам, которым только и нужно, что работать в поте лица, честно и терпеливо, над вскрытием Клондайка в своей области. У нас нужно другое - грызть, давить, обманывать, прессовать, опять обманывать, всегда обманывать и - убивать, когда не получается все предыдущее. Пусть и не своими руками. Иначе убьют тебя. Эдику не хотелось быть миллиардером, он заранее тосковал. Он не хотел убивать. Но - уже сейчас к его ноге прикручен "Питон". Он казался гирей.

Через час взлетели, загрузив в вертолет ящики с золотом и всего ящик с продуктами - видимо, продовольствие увез на джипе полковник. Однако, Эдик ошибся. Он понял это, когда к приземлившемуся вертолету, радостно улыбаясь, двинулись встречавшие бомжи, одетые непривычно "по парадному" - в чистое, городское, а не в обычные свои грязные обноски. Кажется, они собрались на "большую землю". Полковник дал, видимо, долгожданную передышку в виде отпуска, всего вторую за все время. Странно, что в разгар сезона. И опять - почему не предупредил Эдика? В голове снова всплыли опасения майора Гольцова - пришлось их отгонять. В конце концов, почему нет? Финансирование точно прекратилось, это ясно.

Каждый бомж поспешил поздороваться с Эдиком за руку, с готовностью улыбаясь - как же! Кормилец…И - скорее в вертолет, пока олигарх не передумал с отпуском. Хороший парень, но шизанутый ведь на этих кладах. Залез в вертолет и археолог, прокричав Эдику - вертолет не заглушал мотора: - Все у вашего помощника! Спасибо за премию!

Эдику пришлось делать вид, что он в курсе, только кивнул головой и рукой махнул на прощание. Отошел к полковнику Онищенко, который сидел в сверкающем синем джипе - и вертолет понес свой грохот в облака.

- Все нормально? - спросил полковник, пожимая руку. - Извини, предупредить не успел про отпуск. Ребята тут чуть бунт не устроили. Даже джип не помог.

- Нормально, - сказал Эдик. - Так мы обратно - что, на джипе?

- Придется, - пожал плечами полковник. - Не оставлять же.

Тревога улеглась. В самом деле, глупость…все объясняется просто…чертовы непонятки, только нервы треплют.

Черная точка вертолета еще не скрылась за горизонтом, а они уже принялись привычно распаковывать ящики. Эдик снаряжался не спеша, основательно. Полковник Онищенко сверял каждую мелочь со списком. Ничего лишнего. Если при раскопках обнаружат хотя бы окурок, это перевернет всю историю скифов, а Россия станет и родиной табака. Брезентовый комбез с многочисленными карманами, каска с мощным фонарем, инструмент по списку - весь на резинках, а их петельки - к карманным пуговкам. Работали не торопясь. Густой горький полынный ветер трепал курчавые с сединой волосы полковника. Он работал внимательно, несмотря на кажущуюся рассеянность и задумчивость. Ничего не пропустил. Наконец, сверившись еще раз со списком, кивнул: - Теперь готов. Вперед?

- С Богом, - сказал Эдик, взял в руку тяжеленный дипломат со "скифским золотом" и шагнул в наклонную штольню у подножия кургана. Через два десятка шагов пришлось сгибаться, затем - еще ниже, наконец - чуть не на четвереньках ползти. Да, бомжи явно разленились. Или действительно устали. Раньше Эдик ходил по проходам, не сгибаясь. Наконец, в свете фонаря зачернел провал - вход в усыпальницу. Прежде, чем спуститься по земляным полуобвалившимся ступенькам вниз, Эдик высветил каждый угол, напряженно вслушиваясь в могильную тишину. В одну из прошлых экспедиций в могиле его ожидала степная черная гадюка. Хорошо, вежливая попалась. Предупредили шипением, и Эдик успел остановиться. Выгнать ее из могилы оказалось целой проблемой. С тех пор Эдик всегда брал с собой пару одноразовых шприцев с сывороткой от яда. Укус гадюки редко бывает смертельным, но уж если Эдик верил людям, то тем более верил в гадюк.

В этой могиле, кроме скелета, его никто не ждал. Эдик видел остатки этого древнего воина на фотографиях. Неизвестный солдат тех времен. Череп разрублен, ребра переломаны…кто он был? Поскольку всем плевать, Эдик придумал ему имя, предков и подвиг. Все это, записанное на золотом горшочке, должны будут расшифровать эти лентяи-археологи, которые вечно хнычут, что денег на раскопки нет, что предков и свою историю никто не уважает, только разве что в виде осквернения могил и обворовывания покойников…кто бы вякал! Они - первые осквернители - могилы предков раскапывают и грабят…воры в законе с дипломами. В отличие от них, Эдик по настоящему уважал предков, как и подобает Россу, и пришел к предку не с пустыми жадными ручонками, а с благодарной щедростью и почитанием. Он требует только такого отношения от своего потомка. Храбрый Склиф из рода Дикой Кобылицы, сын Астора и Меды, перебил два десятка греческих негодяев, вторгшихся на его землю, прежде чем сам упал мертвым. Греки не прошли. В противном случае в могильнике лежал бы скелет грека, а сам Эдик говорил бы по-гречески в лучшем случае, а, скорее всего - вообще не родился бы на свет. За свой подвиг племя его хоть после смерти - но почтило. Пусть руками Эдика, это неважно. Эдик уверен, что будь скифы побогаче, они сделали бы тоже самое. Такой курган воздвигнуть - это сейчас обойдется, при нынешних ценах на горючее и аренду техники, куда дороже золота, что он притащил. Тогда воинов уважали. Родимцы и защитники, ничего не жалко. Даже золотые наконечники для стрел для загробной охоты, наверняка украденные, которые Эдик просто вернул Склифу. И текст зашифровал на золотом горшке, текст-пророчество, чтобы уворовавший этот горшок археолог поразился прозорливости древнего предка, предрекающего наступление гнилых времен, когда собственных воинов перестанут уважать, примутся грабить их могилы и продавать их кости.

По поводу языка Эдик консультировался с лучшими древними лингвистами, долларами платил, расшифруют. Эх, жаль, средства у олигарха явно кончились, закрывается проект, а то Эдик бы с охотой поработал тут еще во славу Родины, которую эти мерзавцы-историки новейшего времени явно не взлюбили, ругают, что история у ней не та, да и Родина плохая. Где они родились и выросли, интересно, в Америке? Эдик - русский. Он любил Родину. Она всегда хорошая. Он уважал и любил всех предков, всех деятелей. Вот Ленин - отличный парень. Николай Кровавый. Которого он приказал расстрелять - ничуть не хуже, просто ему не повезло. А Сталин? Кремень мужик. Хрущев и Брежнев - твердые ребята. Горбачев - вообще молодец. Ельцин и путчисты - железные мужики, жаль, что малость поссорились, но это их дело. Эдик гордился всеми. Такой историей и такими личностями можно гордиться. У Эдика имелось свое, пусть странное видение истории - он видел не частями, как многие, не фрагментами и кусками - а все сразу и вместе. Потому Эдик мог гордиться свирепой беспощадностью красного террора, и это позволяло ему еще больше гордиться отчаянной и бесшабашной стойкостью, смертельным благородством белой гвардии. Эдик гордился репрессиями Сталина, и потому еще больше гордился теми, кто прошел эти репрессии, пропав безропотно в лагерях. Разве не видно, что они составляли одно, единое целое? Что их объединяла одна цель, ради которой одни давили, а другие - терпели? Что народ: даже репрессированный, верил, что репрессии необходимы? Только с ним ошиблись малость, ну да бывает, не повезло…В Америке - что? Репрессию не нагоняли волной. Пытались, да только народ не поддержал - и спала волна, едва поднявшись…не то, что у нас, волна за волной, да все выше, все круче! Как не гордиться такой страной, цельной, как единый организм? Это его Родина. Он любил ее за все, вот и все. Это просто, если ты занят делом и не забиваешь себе голову ерундой, как эти придурки-историки, спорящие до сих пор - кто в истории мерзавец, а кто нет. Там не может быть мерзавцев. Там, позади - только герои.

Что происходит? Что-то лопнуло в стране. Что-то утеряно. Нет уже того тяжелого, пусть даже по своим трупам, но продвижения вперед, единого движения. Страна замерла, как простреленная. Утрачена цель и смысл…пусть осужденные теперь, но они раньше были…будь то хоть призрак, вроде коммунизма. Или лучшая жизнь - для детей хотя бы. Или…но что-то было, чего теперь нет…и без чего страна…умирает?

Эдика испугала беспощадная ясность этой мысли. Он даже не стал ее обдумывать, сразу отбросил,…но она, подлая, вертелась на задворках сознания. Эх, еще бы годик поработать - но свободно, без скифских ограничений - и наглый патриот Эд - а все патриоты наглые! Продвинул бы историю своей Родины еще на тысячу лет назад, к рождеству Христову. А что? Самая дата для России. Эдик протянул бы - в реальности - ту нить, что стянула бы страну опять в единое целое, где грызня бедных и богатых только тянула бы ее вперед, а не разрывала в клочья, как сейчас.

В памяти Эдика всплыла картина, нарисованная в статье Ростовцева - образ белого, ледяного безмолвия…лютый мороз, скрипящий под ногами снег, иней на лошадиных мордах, дрожащие на них монголы…огромное войско, которое тянется за идущими вперед, по снегу, рослыми и упрямыми людьми. Это Россы. Их бороды тоже курчавятся инеем, их тоже бьет озноб - но на их губах вспыхивает злая веселая волчья улыбка, их глаза светятся и сияют верой…они верят, что впереди не белая смерть, а земля обетованная, страна, обещанная им Христом…и эта вера тащит, как на аркане трясущихся от страха и холода монголов…да! Он, Эдик, в силах соединить порванную нить, в силах снова зажечь в глазах людей тот огонь веры! У него же все есть! Есть деньги, есть возможности…к чему гадать - чем занимается этот бездельник отдел "К", да и существует ли он вообще, этот отдел? Он сам, Эдик - и есть теперь отдел "К"! К чему надеяться на тупое ФСБ? Это всего лишь машина из людей и средств, ей не нужна вера.

В этом пыльном древнем захоронении во время работы особенно хорошо думалось. Ясно. Все виделось очень ясно - и прошлое, и будущее. Эдик вынимал золотые предметы, устанавливал на предназначенное место, сверяясь по схемке только из тщательности - он помнил наизусть, где что должно лежать, вплоть до брошенных в пыль монет. Он редко читал газеты, почти не видел телевизионных передач, но информация оттуда все равно доставала - через других людей. Трудно не замечать воды, если в ней плаваешь. Переоценка исторических ценностей казалась ему дикостью. А переоценкой занимались все, кому не лень. Эти переоценщики, по сути, плевали в свою рожу. Если Сталин бесчеловечный изверг, тиран, палач и прочее, то кто тогда народ, который его так долго терпел? Рабы? Ублюдки? Кто ты сам тогда, переоценщик? Потомок ублюдков? Быть не может. Тот тяжеленный и страшный железный каток, который во время второй мировой вкатал в землю половину Европы, вспахал всю историю, все карты и рубежи стальным лемехом своего плуга - состоял из придавленных рабов? Быть не может. Беспощадность и твердость вождя лопнула бы мыльным пузырем, не встречая в народе готовности поддаться этой беспощадности. Потому что они ему верили. Это было единство, как и вся прошлая история - и переоценивать ее на свой манер - просто дикость. Прошлым можно только гордиться. Эдик не собирался переоценивать историю своей Родины. Он собирался еще сильнее гордиться. Он не собирался врать. Наврано уже давно и без него. Он собирался открыть истину. Настоящее. Он чувствовал его. Ложь началась еще с так называемого татарского нашествия, а потом ложь только усиливалась, пока не привела к теперешнему краху страны. Эдик чувствовал ложь. Он всегда был свободен. Как и его предки, которые создали его страну. Истина в этом.

ГЛАВА 22. Правда полковника Онищенко.

Эдик работал тщательно. Наконец, вытащил последнюю вещицу - золотой обруч, украшенный орнаментом и бережно одел его на пробитую голову своего предка. Проверив все еще раз и тщательно осмотрев место работы, Эдик вздохнул. Оставалось только запечатать могилу, обрушив известняковые плиты перекрытия. В щель на низком потолке Эдик осторожными ударами молотка загнал длинное сверло. В полученное отверстие вставил небольшую динамитную шашку с бикфордовым шнуром и закрепил сухой глиной. Загруженным до предела плитам хватит и меньшего толчка, чтобы они лопнули, обрушив в могилу массу песка и земли. Ничего, чуткие пальцы археологов восстановят смытые украшения. Эдик приложит все усилия, чтобы эта коллекция оказалась выставленной в Российском музее.

Собрав весь инструмент, Эдик двинулся к выходу. Курганы - штука ненадежная, лучше не задерживаться здесь. Порой археологи находили внутри скелеты заваленных грабителей.

Выгрузившись снаружи от лишнего, он огляделся. Полковника поблизости не было. Обычно взрывные работы проводил именно он, считая, что сделает "зачистку следов" качественнее. Эдик решил его не ждать, прихватил еще три динамитных шашки, вернулся в штольню. Их установил равномерно по всей длине прохода, крайнюю - всего в паре метров от выхода. Дойдя до могилы, он в последний раз посмотрел на дело рук своих - вид захоронения просто роскошный, так примерно его и сфотографируют после раскопок скифа по имени Склиф, и вынул две зажигалки, скрученные скотчем. Поджег метровый шнур, свисающий с потолка, и быстрее к выходу. Потом вспыхнул второй, третий шнуры, наконец, последний, и Эдик торопливо выскочил на волю. Едва вышел, в спину ударила воздушная пробка от взрыва в могиле. Последний салют древнему герою…Остальные заряды вскоре гулко лопнули почти одновременно - на месте штольни, когда осела пыль, виднелась лишь свежая земляная осыпь. Вот и все.

Эдик огляделся. Степь, пыльная степь - волны травы до горизонта, да курганы горбятся, тоже до горизонта…с размахом предки кладбища строили. До слуха донесся слабый хлопок и гул. Со стороны соседнего кургана. Это работает полковник. Тоже обрушивает вскрытые бомжами курганы. Занят делом. Эдик вспомнил опасения майора Гольцова и усмехнулся. Все так привычно…глупости все это. Олигарха освободят, и операция "Ежик в тумане" продолжится. Словно иглы выросли и еще вырастут золотоносные курганы, и уже скоро Андрей Ростовцев "сядет" на этого ежа и завопит миру о новом пласте скифской и, значит, российской культуры. Ну, пусть вопит…хотя сам Эдик придерживался мнения, что рост культуры, ее величие состоит вовсе не в кучах старья в пыльных подвалах музеев, а в производстве все новых и новых куч этого старья. Надо расти, двигаться вперед, спихивая эти кучи тем чокнутым, кто готов их купить. И дело не в возрасте старья - любая новая вещь, появившись на свет, мгновенно становится старой, уже старой! Главное - творчество, созидание нового, пусть это в данном случае и будут кучи старья. К творчеству способны только личности, которые смотрят вперед, а не назад, и не цепляются за старое, как эти придурки-коллекционеры. К сожалению, личности сдергивают на запад…пока дело обстоит именно так - и в области культуры тоже. Все российские художники, более-менее крупные, живут за границей, и денежку там сшибают - в России их и не видят. Ну, ничего, отдел "К", который час назад создал Эдик, вновь вернет стране и цель, и ценность, и вернет, значит, обратно этих людей. Они поверят. Вернуться. Прошлое - в наших руках. В руках а. От перспектив захватывало дух. Создание новой истории России потребует много усилий. Надо осветить в произведениях писателей и художников, в спектаклях и кинофильмах весь тот Великий Путь, что проделали Россы. Кстати, скифы - тоже родичи и предки, значит, надо и их историю создать. Конечно, новый взгляд сейчас замалчивается, да и потом критика со стороны ученых неизбежна, однако эта мелочь - у ученых критиканов, приверженцев старого, денег нет, чтобы опровергнуть факты, которые представит Ростовцев и создаст Эдик. И если они хотят трескать хлеб с маслом, сыром, колбасой и черной икрой, то им придется защищать и поддерживать новую теорию происхождения Руси. Очевидно, что препятствий - со стороны людей - нет, и не будет. В принципе, им плевать, кто там до них ковырялся в их земле, и кто будет ковыряться после. Эдик верил людям и потому не сомневался в своей победе. Спорить не будет никто. Ожидая Онищенко в таких вот благостных мыслях, Эдик почувствовал голод. И жажду - уже несколько часов не пил, не ел. Надо перекусить.

Эдик дошел до джипа, что стоял с другой стороны кургана. На заднем сиденье обнаружил большую черную сумку. Забравшись на сиденье, расстегнул молнию, сунул руку, достал банку тушенки, потом бутылку с водой, краем глаза зацепил в глубине что-то необычное, пригляделся - брезентовый сверток. На ощупь - странно упругий. И Эдик из чистого любопытства, заметив лямочки, развязал брезентовый мешок и сунул туда руку - и в тот же миг острая боль пронзила кисть. С воплем выскочил из машины, стряхнул с руки мешок -и черная змея, висящая на кисти, взвила в воздухе злобные кольца. Попытался схватить, но гадина отцепилась сама, упала в траву и исчезла - только торопливое, еле слышное шуршание выдавало ее путь. Некоторое время Эдик стоял, не в силах сообразить, что делать. На кисти, с боку, виднелись две черные точки, откуда выступило, словно нехотя, по капельке крови. Место укуса болело все сильней. Вспомнив про сыворотку, торопливо достал один за другим два шприца, закатанные в пластик, и вколол их, один за другим в плечо и предплечье, прямо сквозь ткань. Затем принялся высасывать яд из ранок, лихорадочно вспоминая, что еще нужно сделать при укусе. Да, побольше питья! Взял так и лежавшую на сиденье полуторалитровую "бомбу" с шипучкой, и выпил почти всю, несмотря на противный химический привкус. Пальцы вдруг странно и резко ослабели, разжались сами собой, и пластиковая бутылка упала в траву. Страшная слабость наваливалась, словно свинцовое душное одеяло, и Эдик рухнул на четвереньки, извергая изо рта пенную струю рвоты. В глазах стремительно потемнело, лицо ткнулось в мягкую, пыльную траву, и Эдик потерял сознание.

…Мыслей не было, только безграничное удивление своей беспомощностью. Чтобы двинуть рукой, требовалось нечеловеческое усилие воли. Он лежал, словно парализованный, затылком в траве, тупо наблюдая на синеве белые клочья, и осознавал только, что правая рука лежит в костре, и ее надо вытащить, пока он не сошел с ума от дикой боли. Появление на фоне синевы чьей-то рожи не вызвало поначалу никаких эмоций Ии воспоминаний. Но спустя несколько секунд осознал, что рожа знакомая, и рожа эта - улыбается с сожалением. Эдик вдруг все вспомнил. Онищенко. Укус гадюки. "Ежик в тумане".

- Невезучий ты, Эдуард, - донесся негромкий голос полковника. - Я ведь договориться хотел с тобой. Гадюка - это так, на крайний случай. Но ты сам все решил. Значит, не судьба. Извини.

Лицо полковника исчезло. Эдик осознавал, что его тащат куда-то, как мешок, волокут по траве, поднимают, куда-то пихают…но сознавал каким-то краем сознания, безразлично. Сознание возвращалось постепенно, как рассвет, вместе с возможностью шевелиться, двигаться…Он лежал на боку, гудел мотор, трясло и подбрасывало, резко пахло блевотиной. Наконец он сообразил, что валяется на заднем сиденье джипа, который куда-то мчится. Левая рука висит, тянется вверх, за что-то зацепленная, а правая нестерпимо ноет, свешиваясь до пола. Эдик попытался что-то сказать, получилось мычание, в котором угадывалась, к его удивлению, матерная брань.

- Ты что это, очухался? - раздался голос полковника, и машина так резко затормозила, что Эдик чуть не свалился на пол. - Ну, ты живучий. Я думал - все.

- Ты…с ума…сошел…- прохрипел Эдик, пытаясь приподняться. С огромным трудом, но ему удалось сесть…кажется, при помощи полковника. Он уже стоял рядом с распахнутой дверцей и просто внимательно разглядывал Эдика. Правая рука оказалась прикованной наручником к наголовнику переднего сидения - пусть полковник считал его трупом, но выучка чекиста заставила перестраховаться.

- Что ты делаешь? Меня укусила гадюка, - сказал почти внятно Эдик. Мысли медленно всплывали из тумана.

- Укусила, - согласился полковник. - И снотворного ты выпил достаточно. И все живой. Снотворное, положим, ты мог выблевать. Но гадюки тут не чета нашим подмосковным. Или молодая попалась?

- Зачем…- Эдик не нашел больше слов. Все ясно и так. Эдик окончательно пришел в разум.

- Уже соображаешь? Ладно. Раз уж оклемался… - Губы Онищенко вызмеила усмешка. - Ты все равно умрешь, Эд. Жаль, что ты полез в мою сумку. Хотел я с тобой договориться. Была такая мыслишка. А что делать? Этот чертов Гольцов… - Лицо полковника помрачнело. Помолчав, он сказал в полураздумьи: - Наверное, ты прав…все дело в недоверии. Все наши беды в нем. Это как пожар, от одной искры. Я же терпел, Эдуард. Я держался…больше полугода, когда Хуторковского посадили. Неопределенность - тяжелая штука. Деньги на "Ежика" приходилось зубами выгрызать…но я держался…мы же всю зиму работали, Эд, и всю весну…только на одной вере…Этот Гольцов не оставил мне выбора. Он потребовал взять его в долю, под пистолетом потребовал. И отказ был невозможен - он бы меня попросту убил. Он не верил мне. Ему казалось, что он защищается. К счастью, я был к этому готов, и он попал в приготовленный капкан. Вот как ты с гадюкой и снотворным…

- Степан, ты первым начал…- Голос у Эдика почти восстановился. - Ты же ему покушение устроил…

- Вранье! - полковник поморщился. - Он тебе что угодно мог наговорить, чтобы ты раскололся. Я первым начал? Я просто собирал информацию. Много ли он знает? Ну ладно, чего теперь врать? Может, ты и прав. Ведь жила во мне мыслишка, что все прахом, проект закрыт и…ты пойми, если я его не продам кому-нибудь, то меня заставят его продать…такие, как Гольцов…Я уверен, что за ним кто-то стоял. Может быть, из руководства ФСБ. Я же говорю - это как пожар. Мы не верим друг другу. Я и тебе не верю. Продашь ведь, когда будут про Гольцова спрашивать. И знаешь, что самое пакостное? Нашего "Ежика" и продать-то невозможно. Самому раскапывать, как Гольцов предлагал? Я не сумасшедший. Кому продать? Я не знаю. Вернее, догадываюсь, что наши конкуренты выложат за эту вот карту с курганами - полковник похлопал себя по нагрудному карману, - что-то выложат. Чтобы раскопать эдак по-тихому, без шумихи…, наймут скорее всего, черных археологов…но такое сработает при невероятном везении. Слухи все равно пройдут, про закопанные сокровища…такого не утаить…Чушь какая-то и полная бессмыслица. Все наперекосяк. Мы все заложники своего недоверия.

- Я верю людям, - сказал с трудом Эдик.

- Ты один. Ты погоды не сделаешь. Что за уроды были твои родители? Мы все куда-то катимся, Эдик. Вся страна. Мы просто умираем.

- Я не хочу.

- Мало ли, кто чего хочет! - вдруг окрысился полковник. Думаешь, мне по душе заниматься таким дерьмом?! Я защищаюсь, только и всего. И заткнись, а то… - Онищенко поперхнулся, буркнул еще что-то под нос, и рывком распахнул переднюю дверцу со стороны пассажира. Так же рывком сдернул с переднего сиденья мелькнувший мешок, опустил на землю и присел возле него. И Эдику показалось, что он услышал знакомое шипение. Из-за открытой дверцы виднелось только туловище полковника, его часть - Онищенко не мог видеть Эдика, занятый мешком, и тот попытался достать "Питон", мысль о котором не уходила из головы во все время разговора. Разбухшая почернелая рука повиновалась с трудом, пальцы походили на багровые сосиски, и все это дико, разрывающее болело, жгло пекло. Пальцы едва-едва гнулись, и Эдик с огромным трудом. Чуть не плача от боли, все же ухватил за рукоятку. Шипение подсказывало, что полкан, видимо припас еще одну гадину. Хочет представить убийство простым несчастным случаем. Эдик вытащил маленький кольт и положил его на сиденье рядом, чтобы взять половчее, чтобы взять по настоящему. Ладонь, багрово-серая, не походила на человеческую. Из-за боли не чувствуя саму рукоять, он все-таки зажал ее, вслепую, по чутью. К счастью, предохранительной скобы вокруг спускового крючка не имелось - такой толщины палец попросту не пролез бы в нее, не лег бы на спуск. Взводить револьвер перед стрельбой тоже не требовалось, взводился сам, нажатием на спусковой крючок, но усилий такого нажатия потребовалось приложить много…больше, еще больше…еще… Подняв револьвер, Эдик целил в коленку полковника, потея и тихо рыча от усилий, просто сжимая ладонь, надеясь, что жмет и спуск - он не чувствовал его. Револьвер в его уродливой руке трясся, как у пьяного…но маленький, сверху курок словно нехотя поднял свой клювик, замер, как бы раздумывая, и резко клюнул боек. Грохнул неожиданно громкий выстрел, револьверчик вылетел из руки и упал на пол машины. Какой-то страшный миг Эдик был уверен, что промахнулся, все кончено, но вопль полковника заставил вспыхнуть надежду на спасение.

- Ах ты, сволочь! - Полковник вскочил на ноги, и на миг Эдик увидел его перекошенное ужасом лицо - и черную толстую змею, которая хлесталась о плечи. Она впилась в толстую шею под ухом Онищенко, тот крутился, изрыгая ругательства, и никак не мог ее оторвать. Послышался слабый хруст позвонков - толстые черные кольца, обмякнув, медленно развернулись вниз. Онищенко отбросил мертвую гадюку и осел в траву, зажимая укушенное место ладонью.

- Глупость какая…- хрипел он очумело, выгребая на траву все подряд из своих карманов. - Глупость…

Эдик силился достать с пола револьверчик. Сейчас полковник разговаривать не будет. Попросту пристрелит,…однако, Онищенко хватало своих проблем. Возможно, он искал сыворотку против яда, возможно, просто плохо соображал от боли - этого Эдик так и не понял - но бессмысленные его движения замедлялись на глазах, словно у сонного человека, а лицо багровело по пьяному. Полковник поднял на Эдика мутный страдальческий взгляд, покачнулся туловищем, и вдруг опустился лицом в траву. Некоторое время его плечи вздрагивали, словно от судорог, затем затихли. Эдик ухитрился еще раз достать с пола "питон", но выстрелить еще раз не смог. Просто держал на прицеле обтянутую камуфляжем спину, не в силах поверить, что полковник отключился так быстро, что тут нет никакой хитрости. Только много позже, в Москве, поговорив со специалистом - герпетологом в зоопарке, куда его затащили сыновья, он понял глубину своего везения. Да, укус гадюки средней полосы России редко бывает смертельным, но чем дальше к югу, тем свойства яда меняются сильней. Он словно накапливает от солнца свою силу. Гадюки в тех местах, где проводился "Ежик", уже обладали безусловно смертельным укусом. Однозначно и без выбора - на тот свет. Если нет сыворотки. То, что Эдик успел вколоть ее до потери сознания, его и спасло. Впрочем, если бы гадюка тяпнула его в шею, как и полковника Онищенко, не помогло бы и противоядие. При такой близости головного мозга от места впрыска яда шансов на спасение нет вообще. Остается только помолиться, если веришь в Бога. Полковник Онищенко не успел бы и этого.

ГЛАВА 23. Смысл гангрены.

Замученный болью, отравленный снотворным и ядом гадюки, но еще живой, на миг Эдик совсем обессилел, когда понял, что полковник Онищенко мертв. Но слабость могла его добить не хуже яда, и Эдик сцепил зубы. Предстояло освободиться от наручника. Только после четвертого мучительного выстрела по стержню подголовника удалось освободить руку. Ценой пробитого ветрового стекла. Как он это сделал, имея вместо пальцев пять раздутых сосисок, остается загадкой. Наверное, помог дух усопшего скифского воина, что наверняка витал неподалеку. Хотя память от невыносимой боли работала с перебоями, голова отказывала. Найдя в кармане полковника ключи, он окончательно освободился от наручников. Забрав у него и карту местности с крестиками золотоносных курганов, он попытался сориентироваться по ней, имея вместо компаса только солнце в небе и плохо соображающую голову. В конце концов, выбрав направление, он завел двигатель и уехал от места битвы. Перед этим попытался было втащить тело полковника в машину, однако сил не хватило. Может, и желания. Да и смысла в этом сверхусилие не имелось - помочь полковнику не могло ничто. Эдик решил, что пришлет попозже кого-нибудь, забрать тело, но как-то забыл о своем намерении, когда на вторые сутки полубеспамятных блужданий вышел на автомобильную дорогу. Бензин в джипе кончился ночью, когда Эдик тупо гнал в черной, без звезд и луны южной ночи, ориентируясь в свете фар только чьей-то примятой колеей. Видимо, он гонял по своей же, круг за кругом, иначе невозможно объяснить - куда делся бензин.

На трассе Эдик тосковал не долго - его подхватил тормознувший Камаз. Водитель-грузин, сочувственно цокая языком, предложил облить распухшую почернелую руку спиртом или бензином. И поджечь. "А нэ то гарэна, слюшай, да? Отрэжут".

Эдик в полузабытьи, закрыв глаза, скрипел зубами и отгонял назойливые мысли о каре Божьей. Конечно, мало он спас этой рукой умирающих шедевров живописи, но если ее отрезать, она и вовсе ничего не спасет. Мысли в голове скакали и путались на каждой колдобине, что проскакивали колеса грузовика. А если руку придется ампутировать?! Не может такого допустить Господь. Разве не богоугодным делом занимался Эдик всю жизнь, сколько новых "старинных" икон написала его рука? Правда, смущало то, что почти все знакомые Эдика уверяли его в том, что Господь покарает его за подделки, но у этих злыдней зависть явно сбивала с толку соображалку не в ту сторону. Мысли расплывались, размывались волнами боли, но Эдик, баюкая черную руку, упорно выискивал смысл, или иначе - промысел Божий - так сильно хотелось спасти руку. Грешная или святая? От этого ответа зависела его судьба - так виделось поврежденному гадючьим ядом разуму. И лишь перед самой больницей, куда уже причаливал, гудя, словно пароход, его грузовик, сознанию Эдика открылась истина, - без руки он спасет гораздо больше, неизмеримо больше картин! Это же ясно! Она только отвлекает на отдельного, какого-нибудь полузабытого Ван Гога. Естественно, что Господь возмутился таким бездарным расфукиванием сил и времени. Что он делает, этот Эдуард? При его-то возможностях?! Это же…наркомания. Так вот она и подползает - как сказал бы любой православный батюшка - подкрадывается, бес такой, маскируясь трудолюбием… Ведь Эдику нравится, очень нравится подделывать картины - и чем же он отличается от тех придурков, что ширяют в вену героин на задворках парижского театра "Олимпия", или от других, что сидели с высунутыми языками и бессмысленным взглядом на концерте этого пиликалки Распроповича? Они…просто тупо балдели, и он…выходит, тоже тупо балдеет, глядя, как под кистью рождается клон Ван Гога. Да, рукой много не спасешь. Она мешает. Он…должен руководить спасением шедевров. Вот - смысл черноты. Решено, больше он не уступит в спорах с Пузыревым. Он понял и раскаялся. Он будет руководить.

Открытие это принесло успокоение. Теперь, когда он понял этот Знак, руку Господь не отнимет. В этом нет уже никакого смысла. Он же понял. Да и как подписывать бумаги без правой руки? Эдик окончательно успокоился. И поэтому молодого врача аж отшатнуло изумление Эдика, когда осмотр руки закончился безапелляционным приговором: - Если хотите жить, руку придется срочно ампутировать!

- Чего?! - Эдик сказал это так тихо, что врач, молодой парень-хирург, без споров пожал плечами, подумал и неуверенно произнес: - Переливание крови может и остановить гангрену…это дорого…

- Делай, - процедил Эдик сквозь зубы, вытаскивая пачку долларов. Врачи сразу ожили и забегали. Если у больных в этой больнице еще оставалась хоть капля крови, ее наверняка высосали в этот черный для них день. Позже, выздоравливая и размышляя, прогуливаясь по коридорам больницы и видя бледные лица уцелевших еще больных, Эдик размышлял об этом своим еще отравленным мозгом, который не только отметил сходство крови и нефти, но и родство российских олигархов. Эдик от нечего делать даже разглядел новый социальный закон сохранения, столь очевидный и привычный, что его до него попросту не замечали, закон чисто российский, не действующий только за ее пределами - "сколько нефти, крови или денег выпьет российский олигарх, столько же крови, нефти и денег потеряет российский народ". Это же очевидно. Это от недоверия. Олигархи не верят, хапают и удирают. Общее богатство не растет, а неизбежно падает.

Но пока врачи вливали и кололи, пичкали лекарствами и поили микстурами…целых три дня, по истечении которых хирург, ощупывая опавшую опухоль посветлевшей кисти задумчиво сказал: - Вообще-то, за это чудо…следует Господа благодарить, если честно. Но мы… тоже старались, Эдуард Максимович. За такое в советские времена такую бы премию нам отвалили, что…

- Такую - никогда, - сказал Эдик, отдавая хирургу всю долларовую пачку. Денег не осталось, но врачи купили ему билет до Москвы на свои кровные, как другу, снабдив жареной курицей на пропитание.

Только в Москве Эдик окончательно понял смысл этой чертовой гангрены - горький, как полынь, тяжелой, как чугун - или остатки яда все еще туманили мозги? Понял, когда ему сообщили о смерти Пузырева.

ГЛАВА 24. Явление слона.

Иван Иванович Пузырев вышел из Российского музея и остановился перед проезжей частью, на тротуаре, ожидая, когда подкатит его "Мерседес", который выруливал с автостоянки поодаль здания, вдохнул горьковатый, уже с привкусом осени, теплый воздух всей своей грудью - и получил три пули: две - в сердце, одну - в середину лба, от тормознувшего в двух шагах мотоциклиста на Хонде, в темном шлеме и перчатках. Пузырев умер мгновенно. Об асфальт стукнулся брошенный пистолет с глушителем, а взревевший мотоцикл унес убийцу в поток уличного движения, и все…

Брошенный пистолет системы "Вальтер" милиция изучила уж с не меньшим тщением, чем сам Пузырев изучал в свое время живописные раритеты перед реставрацией. Единственный след никуда не привел. Пистолет чистый, нигде не "засвечен", но Эдик, выслушав следователя, в отличие от него твердо знал, кто направил пули - проклятый убийца Онищенко. Сбрендивший полковник. Сбесившийся маньяк. Они все там, в ФСБ, люди с перекошенной психикой, привыкшие решать все проблемы насилием. Преступники в погонах.

Эдик понимал всю несправедливость подобных мыслей, но принадлежность Онищенко к ФСБ мешалась отнестись с доверием к следователям оттуда - дело это у милиции почти тут же забрало ФСБ. Полковник не мог раздвоиться, не мог убивать Эдика в степях и почти одновременно стрелять в Пузырева. У него был сообщник. Или сообщники. Стрелявший в Пузырева сам наверняка имел корочки ФСБ. Может быть, им был как раз этот худощавый майор, или его коллега, второй следователь с колючим недоверчивым взглядом? Они и допрашивали Эдика "тепленьким", чуть ли не с трапа самолета, привезя его в тесный кабинет на Лубянке. Только в смерти майора Гольцова подозревать их было нельзя - это сделал сам их главарь Онищенко. Труп Гольцова был найден на конспиративной квартире, по запаху, соседями. Смерть его наступила от удара по голове твердым тяжелым предметом, и она только опередила вторую, от большого количества снотворного в крови. ФСБ расследовало смерть коллеги уже с неделю и нащупало определенный след - кредитная карточка на четыреста тысяч долларов, найденная в квартире Гольцова. Она привела к Эдику, с чьего счета и были переведены деньги. Гражданин Поспелов заинтересовал гэбистов-следователей. Эдуард Максимович числился заместителем Российского музея и находился в командировке, но когда его начальника Пузырева уложил неизвестный киллер, этот Поспелов заинтересовал их так сильно, что фейсы забрали дело об убийстве Пузырева в свои руки и объединили их в одно.

Едва Эдик понял это, он затосковал и принялся разглядывать стены, холодные, серые и неприветливые. Когда следователи узнают, что и полковник Онищенко, с которым работал Эдик, тоже мертв, они посадят Эдика. Сразу же. А если подельники Онищенко - сразу и убьют. Слабое сердце - их вечная отмазка, им не привыкать. Но даже если честные опера - посадят в камеру непременно. Больше некого сажать. А он трупами обложился.

Эдик отвечал, с тоской ожидая вопроса про Онищенко, но так и не дождался. Пришлось сказать самому, когда объяснял - где пропадал, да что делал в степях. Сожалельная фраза о том, что полковник ФСБ Онищенко, с которым он работал консультантом по делу о "черных археологах", умер совсем вот-вот…от укуса гадюки, заставила худощавого опера подпрыгнуть, а второго, с колючими глазами, достать наручники. Однако защелкнуться им на руках Эдика не пришлось. Объяснения Эдика выглядели убедительно, а презумпцию невиновности пока не отменили. Фээсбэшники пепелили Эдика взглядами, и в их глазах вовсе не читалось желание проверять его слова, нет, там читалось другое - затащить Эдика в уютный ихний подвал с запахом свежей воды, крови и блевотины, и пинать от души, для экономии времени и сил, пока не расколется…убийца проклятый…мафия недоделанная. Но пока приходилось делать вид, что верят. До первой зацепки. До первого противоречия. Один из "фейсов" тут же принялся названивать по черному устарелому телефону своим коллегам в том южном городке, где лечили руку Эдика. Оказалось, что труп полковника уже нашли случайные колхозники, и смерть действительно наступила от укуса змеи. Про джип, простреленный пулями, ничего, к счастью, не сообщили. Эдик надеялся, что и не сообщат. Он верил людям. Колхозники тоже любят на джипах раскатывать. А сговор с гадюкой Эдику не пришьешь. С чего она тогда и Эдика укусила? Мало ей заплатил? Фейсам пришлось проглотить его версию, где он, геройски отдирал гадину от полковничьей шеи, за что и поплатился. От прочих трупов его защищало пока что алиби, которое легко проверялось - у врачей, бомжей и прочих свидетелей.

Конечно, у оперов нюх. Конечно, все алиби они проверят. А пока они вцепились в самое слабое, по их мнению, место - за что Эдик отвалил майору Гольцову четыреста тысяч зеленых? Так и впивались взглядами, так и фотографировали реакцию. Объяснения о дружбе и даже взаймы их не интересовали, их интересовал шантаж со стороны майора, которому уступил Эдик, шантаж, который приведет к "заказухе" на убийство майора-вымогателя. И они изменили вопрос - откуда вообще у Эдика, простого заместителя простого музея, выросли на счету эти семь миллионов?

За консультации - терпеливо объяснил Эдик, и это было все, что могли вытянуть опера. Все вопросы Эдик переадресовал к мистеру Уэстлейку, США, штат Нью-Йорк, который и оплатил консультации, ссылаясь на коммерческую тайну. Налоги с этой суммы, законно заработанной, уже уплачены, а соответствующий договор Эдик готов представить. Все законно, шантаж тут не растет.

Конечно, оперов очень заинтересовало, что такого научного знает подлый Эдик, за что можно отвалить семь миллионов? Все военные секреты России столько теперь не стоят. Чем занимается этот прохиндей, аферист и убийца, который сидит перед ними?

Но вскоре после начала допроса они повысили Эдика до организованной преступности и злостного мафиози. Дело в том, что в кабинет принялись названивать их начальники, с каждым разом все выше и выше рангом, и все интересовались - в чем подозревается господин Поспелов и когда его, наконец, отпустят? Желание попинать Эдик возрастало все больше и больше, но выражалось пока что только в пинках по ножкам стола, которые ощущали локти Эдика на этом столе. Но их мечте не пришлось сбыться. Наконец, позвонил сам директор ФСБ и попросил отложить допрос - и операм пришлось ограничить свои репрессии только подпиской о невыезде.

Эдик куда больше оперов был удивлен своей значимостью. Конечно, он олигарх, но кто об этом знает? Оказалось, знают хотя бы в Министерстве культуры, откуда и пошло давление вплоть до…как потом оказалось, сам министр культуры звонил, интересовался, тем более, что допрос устроили так некстати - во время подготовки к похоронам Пузырева, нельзя ли отложить допрос? На похоронах ждали Эдика, очень и очень ждали…вот чертово ФСБ! Нашло время…

На выходе с Лубянки Эдика ожидало аж три машины, присланные заинтересованными лицами, и он уехал, как и подобает мафиози и олигарху - с сопровождением и мигалками. Эдик начал осознавать свою значимость для российской культуры только в машине, где малознакомый тип из министерства сообщил ему новости. Для него новости, по привычке покойного все скрывать даже от заместителя. Оказалось, что Пузырев заключил множество контрактов и договоров - и ладно бы, с российскими партнерами вроде музеев - хрен бы с ними…хотя иных, вроде Эрмитажа, хреном накормить трудно - Пузырев назаключался с заграницей, да с самой крутой, вроде Лувра, Королевского музея Великобритании и прочих корифеев мировой культуры. Не это явилось для Эдика новостью, хотя о многих договорах услышал впервые. Новостью для него и Министерства культуры явилось то, что все эти крутые забугорники - все! Как с цепи сорвавшись, требовали личного подтверждения этих контрактов и договоров от Эдуарда Максимовича Поспелова, вежливо игнорируя заверения чиновников Минкульта и даже самого министра. Если грубо, министерское слово им до фени. Да и если разобраться - кто такой министр? Кто его знает, третьеразрядного министра второстепенного государства? Какой из него, чиновника, гарант и партнер? Кто ему поверит, чиновнику? Нет, они все министра уважают, но…без личного подтверждения мистера Поспелова соглашения замораживаются. Тогда у Эдика и зародилось странное чувство, которое он не сразу понял, и оно крепло все больше - так мог бы чувствовать себя слон, который тихо-мирно шел по джунглям, протаранивая лбом и бивнями дорогу среди лиан и стволов, занятый делом до отказа, и при этом ничуть не обращавший внимания на кучу мартышек, что визжали на его спине, прыгали, скакали и теребили плотную попону, которой был накрыт слон…, но вот попона сползла на землю, и мартышки обнаружили, что под ними не попона, а слон - ну, мартышкам без разницы, и после минутного замешательства они кинулись спрашивать разрешения кататься на его спине. Эдику что? Он привычный. Только неудобно, что все уставились. Он скромный слон. Вот примерно такое чувство. А мартышкам по фигу - кто везет, слон или попона.

Прибыли к началу церемонии. Только потом Эдик понял, что удача тут не при чем - без него не начали бы. За гробом "крестного отца" новой российской культуры должен стоять его преемник. Но пока удивило, что похороны смахивают на какие-то криминальные, будто не директор музея в гробу, а "вор в законе". Впрочем, народ не ошибается. Целое стадо навороченных дорогущих иномарок, толпа провожающих с такими мордами разъетыми, что бандиты могут завидовать, из пышных венков - целая река, и даже оперативная съемка под милицейской охраной, не говоря о двух автобусах с ОМОНом.

Венки и своих представителей на похороны прислали все крупнейшие музеи мира, не говоря о мелких и российских. И каждый норовил пробиться к Эдику и выразить свои соболезнования. В их глазах светилось почтение к Пузыреву и желание подружиться с Эдиком. На Дюбуа поглядывали с завистью - тот лично поздоровался за руку с Эдиком, а сам Пузырев, говорили, бил ему рожу. Сумел пробиться и директор Нью-йоркского музея, ему помог Уэстлейк, который так и не отошел бы от Эдика, если бы не крепкие плечи чиновников из Министерства культуры, оттеснявшие желающих. Мешали работать. Комиссар Верже подошел с двумя милицейскими генералами, выразил соболезнование и подарил Эдику не пистолетик, а пистолетище неизвестной системы со всеми документами и разрешениями, а один из милицейских генералов извинился за необходимость съемок на видеокамеру - поступила оперативная информация о присутствии здесь главарей из МТС-33, возможно, загримированных…ничего, компьютер потом их "разгримирует"…, некий Педро Гонсалес и Михель Родригес, венесуэльцы, те самые, что пытались бросить тень на Российский музей.

Еще в машине чиновник озадачил Эдика сафьяновой папочкой, которую теперь даже на кладбище, так и держал перед ним раскрытой. В принципе, Эдик был в курсе большинства задумок, но порой новости озадачивали. Договор о выставочном туре по России коллекции современных художников Нью-йоркской галереи? Они, что? За океаном, рехнулись? Разориться хотят? Ведь за свой счет…что Пузырь наобещал галерейщикам? Ничего, чего не смог бы Эдик - но что конкретно? Против таких Эдик ставил вопросительный знак - требовались уточнения, после чего кивал чиновнику и тот ставил галочку, как знак принципиального "да". Но большинство договоров в списке проходило без вопросов. Договоры с Лувром, с Венецией, затем Дрезден, с тамошней галереей, да, подтверждает, Каир, Багдад - в принципе - "да", только мелочи утрясти…большинство уже обсуждалось с Пузыревым, знакомо. Чиновник, что держал папочку, невысокий, по плечо Эдику, то и дело привставал на цыпочки, глаза странно испуганные. Однако, обращался со всеми прочими, как с мелюзгой. Оказалось, второй замминистра, но такой, что первей первого - друг детства самого министра, который тоже присутствовал на похоронах.

- А это что? - вдруг опешил Эдик.

- Что такое, Эдуард Максимович? - заволновался человечек. - Ах, это… Совсем недавняя договоренность Иван Иваныча с музеем Австралии. Они утверждают, что устная договоренность достигнута. Я записал с их слов. Что-нибудь не так?

Эдик очумело пялился в текст. На кой черт сдалось это Пузыреву?! Конечно, дело выгодное, обмен выставками…но что можно подделать у аборигенов? Бумеранги? Чучела кенгуру? Бусы? Смешно.

- А что за копию просят австралийцы? Тут неразборчиво, - хмуро спросил Эдик, надеясь, что это какой-нибудь второстепенный художник.

- Сейчас…- чиновник привстал на цыпочки, - ах, да! Копию Леонардо да Винчи…

Эдик чуть не плюнул от досады. Где их напасешься, Леонардов? Их всего три штуки имелось в распоряжении Российского музея. До отъезда Эдика, по крайней мере. И все уже обещаны кому-то.

- Этого договора я подтвердить не могу, - твердо сказал Эдик. - Я полностью не в курсе.

Человечек заволновался. Казалось, вот-вот заплачет.

- Эдуард Максимович! Это же уникальный шанс! Уникальный! Коллекции Сиднейского Королевского музея еще никогда не было в России. Причем они согласны нести все расходы по авиаперевозкам туда и обратно, и даже наши, внутри страны!

Еще бы они не оплачивали, Эдик скривился. За Леонардо они столько выручат, что…впрочем, за "копию" да Винчи Пузырев что-то с них собирался содрать, это ясно,…сколько они обещали? Впрочем, об этом потом. Главное - где взять Леонардо? Может, Пузырь расколол-таки Эрмитаж на парочку?

- И почему в плане тура Эрмитаж первым номером? - хмуро спросил Эдик. - Они же фонды со страшной силой жмут. И чтоб Иван им подарки делал?

- Эдуард Максимович! - Из толпы, обступившей на некотором расстоянии собеседников, вылез мужчина с помятым, мешки под глазами, лицом. - Я бы хотел, кстати, поговорить с вами на эту тему. Я - представитель Эрмитажа…

- Неужели решились отдать на реставрацию Леонардо? - насмешливо спросил Эдик. - Или даже просто так?

- Одного, кстати, действительно обещали Иван Иванычу…- начал было выступивший, но чиновник замахал рукой:

- Не мешайте работать, господин Макаров! Успеете. Отойдите, живо. Эдуард Максимович, этот контракт с Австралией необходимо заключить. Ради российской культуры. - Он понизил голос. - Это личная просьба министра…прошу вас…мы готовы помочь…даже финансами в этом вопросе…

- Тогда, в принципе, я не возражаю, - сказал Эдик, удивляясь про себя уступчивостью эрмитажника. Странно. Неужели Пузыреву удалось сломать этих волков? Но тут же спохватился: - Но…какое я имею право обнадеживать людей? Я вообще не понимаю - какие у меня для этого полномочия?

- Как?! Разве вам не сообщили? - поразился чиновник. - Вы же назначены на место Иван Иваныча. Уже три дня вы - директор Российского музея. Приказ министра подписан. А кого еще назначать?!

У Эдика вдруг дрогнули колени. Он посмотрел на окружающую толпу и ощутил себя беззащитным. Слабым. Только в этот миг он понял, как же мало ценил Пузырева. Это он, словно скала, защищал Эдика от напора этого безжалостного мира и принимал на себя все его удары. Он бился с ним один. Он пал. Теперь драться с этими людоедами придется Эдику. Нет, он не выдержит. Он слишком верит людям, чтобы драться с ними. Разум принялся искать причины для отказа, но взгляд на свою прокушенную гадюкой, еще опухлую руку, сжимавшую "Паркер", вызвал прилив уверенности в себе. Это судьба. Все предопределено. Не это ли видел Господь, когда дал ему Знак Прокушенной Руки в грузовике. Она подхватит меч, упавший из руки Пузырева. Уже подхватила, вот он, зажат в руке…

- Мне надо подумать… Такой пост…я не справлюсь…- его вялые возражения чиновник затаптывал, как падающие в сухую траву искры.

- Даже не думайте, Эдуард Максимович! Нас попросту не поймут…в какое положение вы ставите министра? - Он шипел словами как из брандспойта.

- Я…мы…мы с Пузыревым…- бормотал Эдик уже скорее по инерции, понимая, что рубить нужно уже сейчас - иначе зачем было подхватывать меч "Паркера"? - У нас…то есть, у Иван Иваныча имелись планы насчет Третьяковки. Я планировал…

- Я в курсе, - зашипел человечек, - но вы же не сможете возглавлять еще и Третьяковку. Но мы обещаем склонить ее руководство к самому полному сотрудничеству с вашим музеем.

Как не старался он понизить голос, кому надо, услышал, и из толпы выделился на этот раз уже знакомый Эдику директор Третьяковки, тучный, интеллигентный даже на вид старикан.

- Позвольте, Леонид Николаевич! - густым басом сказал он возмущенно. - Я надеялся, что вопрос о сотрудничестве снят!

- Позже обсудим, позже! - Леонид Николаевич умел, когда надо, повышать голос. - Оставьте свои надежды. Решать в данном случае будет министерство.

- Что - решать? - Старикан не сдавался. Из старых "совков", он все еще жил старой ахинеей.

- Вопрос о ваших фондах, - Эдик тоже повысил голос. - Мой Центр должен их осмотреть и отреставрировать. Как договаривались с Пузыревым.

- Я впервые слышу…- у старикана от такой наглости выпучились глаза и заклинила говорилка, этим и воспользовался министерский чин, замахав на того руками, как мельница:

- Позже, позже, не мешайте работать!

Не успел оттесненный директор затеряться в толпе, как он уже заверял Эдика, что все фонды Третьяковки, разумеется, перейдут под контроль и в полное распоряжение Российского музея.

Эдик не сдался. Он завел речь о фондах Эрмитажа и Русского музея. Леонид Николаевич, разумеется, обещал стереть эрмитажников в порошок, при этом зябко, словно от озноба, передергивая плечами…Эдику вдруг стало его жаль. Эдик вдруг понял, отчего собеседника шьет нервная дрожь - да ведь он сдает экзамен…под стылым волчьим взглядом крупных западных заправил культуры - сумеет ли ихнее министерство договориться с Эдуардом Максимовичем или нет, не тянет еще до современного уровня развития культуры? Стоит оно того, чтобы иметь с ними дело? Они же - договорились. Николаевич обещает что угодно - понял Эдик. Что-то министерство культуры, конечно, решает, но…далеко теперь не все. Вопрос о фондах Эрмитажа придется решать самому.

- Ну, хорошо. Если Эрмитаж согласен сотрудничать…- взгляд Эдика в сторону эрмитажника остался без ответа, - тогда я согласен занять пост директора. Продолжим?

Чиновник вытер пот со лба рукавом пиджака, и они продолжили. Договор с Токийским музеем, Сингапур, Дели…Пузырев явно вторгался в Азию, и та явно сдавалась. Договоры касались выставочных туров по азиатским странам коллекций Российского музея. Как и везде, в выставочном бизнесе существовала конкуренция, и достаточно жесткая, но сейчас, окинув одним взглядом сферу достижений, Эдик понял насколько велики успехи Пузырева - он завоевал почти весь мир. Разве что Антарктида не желала сдаваться, и то только потому, что Пузырев забыл предложить. Предстоит масса работы. Реставрационный Центр, пожалуй, придется расширять. Однако наглость и захапистость Пузырева казалась странной. Объяснение только одно - Пузырев был уверен в разгроме Эрмитажа. И чиновник это подтвердил вроде. Хотя в глубине души Эдик сомневался в столь легкой победе - Пузырев, скорее всего обманывался. Питер - это же оплот российской культуры, так легко не сдадутся.

Наконец, из церкви на кладбище привезли гроб с телом Пузырева, после отпевания по православному обычаю, в сопровождении вдовы, детей и других близких и дальних родственников - тоже толпа порядочная, если не сравнивать с числом провожавших покойного коллег, друзей и партнеров, которые ожидали на кладбище. Гроб установили у разверстой могилы, и пошли речи, одна за другой - от мужчин, и закапали слезы - от женщин. Первым выступил министр культуры, сказал об огромной утрате для России, затем пошли чиновники помельче. Пришлось выступить и Эдику. Он тоже сказал об огромной утрате для российской культуры, о нелепости смерти, еще что-то, казенное, но чувство потери и горечи невольно оживило слова. Показалось, что у оратора даже выступили слезы, но это только показалось. Россы не плачут. Тем более, что мокроты хватало - шесть блондинок, стоявших кучкой, куксились и всхлипывали. Жена Пузырева, брюнетка, метала в них злобные взгляды. Эдик узнал только одну - Иветту, в компании с которой Пузырев изнасиловал фараоншу. И невольно подумал о мести фараона…поневоле станешь мистиком. Глядя в восковое лицо покойного, Эдик, прощаясь с ним, утешался мыслью, что Пузырев все-таки ощутил Дух Россов. Он умер не хитрым и лживым, с ленцой, хапугой, каким родился и воспитался, а Созидателем. Хоть немного. Не зря же нахапал "заказов"…не только из-за денег. Он поверил в возрождение российской культуры.

ГЛАВА 25. Питер не сдается.

Поминки проходили в огромном зале ресторана "Олимпийский". Чинно и благородно, стопочкой и всякими кушаньями, без суеты и спешки, помянули покойного, с пожеланиями райского щебета и пуховой землицы. Поскольку народу собралось множество, поминки проводились по современной моде, стоя, вокруг накрытых столов, и только за одним, центральным столом, сидели родственники. Ну, и для нескольких особо важных гостей нашлось сидячее место, только одно кресло так и пустовало - Эдик не сумел к нему пробиться. То и дело отвлекали музейщики из области и окрестностей, один за другим атаковали, оставляя визитки, просились на прием, приглашали в гости, приехать за лишними картинами, которыми готовы поделиться, причем каждый утверждал, что Пузырев грозился помочь музею материально. И достаточно долго грозился. Угрозы пустяковые, по мерке Эдика, не превышающие ста тысяч рублей, и Эдик заверял, что осуществит их. Радостные музейщики называли всяких художников, но не одного да Винчи и иже с ним не прозвучало. Очень много поступило предложений на реставрацию. За счет Российского музея, естественно. С оплатой доставки, упаковки и чего еще Эдуард Максимович сочтет нужным оплатить, можно наличными, по-свойски. Глазенки директоров горели алчностью и доверием.

Эрмитажевца вроде не было видно, однако, едва замминистра, охранявший Эдика, словно кошелек, вынужден был все же отлучиться в туалет, упорный тип из Питера тут же вынырнул, казалось, из-под стола.

- Я - Макаров Александр Ильич, - сказал он с агрессивной наглостью. - Давно мечтал с вами познакомиться, Эдуард Максимович.

- Вы имеете какое-то отношение к Эрмитажу? - с холодной вежливостью спросил Эдик.

- Я имею не отношение, а сам Эрмитаж. Плюс - Русский музей. Плюс весь околомузейный сопутствующий бизнес, к примеру, на туристах. Точно так же, как вы имеете Российский плюс эти все…- Макаров пренебрежительно повел рукой, - мелкие областные музейчики.

- А вы не преувеличиваете?

- На счет себя - да, каюсь, малость преувеличил - но только для ясности моих полномочий. А насчет вас, скорее, преуменьшил. Судя по всему, вы и Министерство культуры в карман положили. - В голосе Макарова мелькали искры злости. - Мы не в претензии за министерство. Но на Питер зачем наезжать? Да так, что не продохнуть? Вам что, мало прочего мира? Этим бойкотом вы нас фактически уничтожаете. Зачем своих душить? Это разве дальновидно?

- Я никого не душу. И не душил. Нет такой привычки. - Эдика возмутили слова Макарова, он решил исправить ошибки Пузырева. - Напротив, я считаю Питер союзником в борьбе за новую культуру, и меня не интересует, кем вы себя считаете. Потом, что за бойкот? Впервые слышу. Он идет скорее от вас. Почему вы зажимаете свои запасники?

- Почему? - Макаров, сдерживаясь, начал багроветь. - Мы бы согласились поделиться, но ведь Пузырев требовал вещи непременно уровня да Винчи и Микеланджело.

- Это разумно, - твердо сказал Эдик. - В первую очередь спасают самое ценное. Я же вам их верну. В лучшем виде, чем были, отреставрированными с иголочки.

- Это вы умеете, с иголочки…- в голосе Макарова невольно проскользнула зависть. - Но цены зачем сбивать? Это демпинг. Ваш дружок, Уэстлейк, перестал у нас покупать. За сколько вы толкнули ему Леонардо?

- Копию, копию Леонардо, - поправил Эдик. - Согласен, продали дешево, но это исключение из политики Российского музея. Она состоит как раз в повышении цен. С последнего аукциона Сотбис мы были вынуждены даже снять заявленные вещи, из-за возникшего нездорового ажиотажа. Это скорее вы сбиваете цены. Вы совсем не используете рекламу. Я даже не знаю, что и почем вы продаете, да и продаете ли вообще.

- Может, тут вы и правы, - нехотя согласился Макаров. - Мы не такие наглые, как вы. - Макаров нервно оглядываясь, старался оттеснить собеседника подальше от чужих ушей. - Мы не отказываемся от сотрудничества. И торговля нас очень интересует. Но что мы получим взамен Леонардов? - Он понизил голос. - Вы ж знали Пузырева лучше, он нам мизер какой-то обещал. Мы предлагаем половину той суммы, за которую вы их толкнете. Это разве не справедливо?

- Конечно, нет, - отрезал Эдик без раздумий. - Вся работа по реставрации и продаже - копии, разумеется - идет за наш счет. Что вкладываете вы? Только свое разрешение? А неизбежные накладные расходы, хотя бы на рекламу? Нет, ваши двадцать процентов, не больше. Вот что я называю справедливостью.

- Накладные у вас…серьезные, - неожиданно согласился Макаров. - Интересно, сколько вы платите Минкульту за бумаги на вывоз ваших…копий?

- Пузырев платил. Теперь придется мне. Не беспокойтесь, я им не переплачу. Так как насчет двадцати процентов? Я вас убедил?

- Это лучше, чем кукиш от Пузырева, - нехотя сказал Макаров. - Если б решал я один, возможно…договорились бы. Но пока…за двадцать процентов…вы только Сидоровых от нас получите. Хоть вагон.

- Кто такой Сидоров?

- Могу сказать только одно. Его никто не знает. И я тоже. - Макаров хмыкнул. - Короче, он копейки стоит. Хоть Ивановых вагон нагрузим. Хоть Петровых.

- Петровых-Водкиных? У вас есть? - заинтересовался Эдик. Он знал, тот стоит далеко не копейки.

- Нет, просто Петровых, - отрезал Макаров. - Петров-Водкин реставрации не требует. За двадцать процентов. Впрочем, если вы отмените бойкот, двадцать процентов за художников его уровня нас устроят.

- Опять? Что за бойкот? - Эдик начал злиться. - Поясните, я не понимаю.

Эрмитажник вновь принялся багроветь помидорной спелостью, но лопнуть гневом ему не дал подошедший из туалета заместитель.

- Господин Макаров! Я же просил не мешать! Вопрос по бойкоту улажен. Эдуард Максимович пошел вам…нам…на встречу. Теперь ваша очередь сделать шаг к сближению.

- Вы отменили бойкот? - недоверчиво спросил Макаров.

- Я сейчас рехнусь. Какой бойкот?! - Эдик с трудом сказал это спокойно.

Чиновник подскочил к Макарову, раскрыл папку, сунул под нос.

- Вот, сами убедитесь! Видите, видите? Везде, везде стоит ваш долбанный Эрмитаж. Никто его игнорировать не собирается, даже австралийцы…Эдуард Максимович и в мыслях не держал подобного…видите?

- Это правда? - Макаров смотрел глазами ребенка, и Эдик вдруг понял. У него зашевелились волосы. Ну и Пузырев! Вот это наехал. Не удивительно, что питерцы взвыли, как раздавленный кот. Как бы это выглядело, если все зарубежные выставки, шикарные, редкостные выставки, "гастролируя" по городам России, объезжали бы Питер, как чумное место?! Это начало конца Петербурга, как культурного центра. Да…вот истинно российский дух. Питерцы сломались бы обязательно. Помешал проклятый Онищенко…Эдик вновь ощутил горечь утраты. Так давить он не смог бы. Никогда.

- Если Иван Иваныч и грозил чем-то подобным, - сказал он, - то я этого не знал. Я бы такого не допустил. Это уже бои без правил. Разумеется, Питер всегда будет стоять вторым номером. После Москвы, после нас. Это я гарантирую. Между нами могут быть конфликты, серьезные трения, но разрешать их необходимо не любым же путем. Бойкот - это уже беспредел. А я сторонник закона, пусть и неписанного.

- Вот-вот, - поддержал чиновник. - Слышали, Макаров? Делайте выводы. Пусть Российский музей сам выбирает реставрацию в ваших запасниках, перестаньте гноить шедевры, которые еще можно спасти.

- Разве мы против? - Макаров, чувствовалось, никак не мог преодолеть свое потрясение. - Присылайте к нам своих реставраторов…мы посмотрим…

- Я-то пришлю, - сказал Эдик. Он чувствовал, что дожать питерца есть еще возможность. - Но вы должны конкретно обещать, что не будете чинить препятствий при отборе картин.

Макаров замямлил что-то неопределенное, но тут же испарился без прощаний и спасибов, едва Эдика отвлекли. Что делать - единственный вид благодарности в войне по имени "бизнес" - это неблагодарность.

Впрочем, вскоре "испариться" удалось и Эдику - все эти люди, которые к нему лезли, уже начали доставать. Его "спас" один хороший знакомый на машине. Он отвез Эдика в Российский музей - тому не терпелось хотя бы осмотреть пузыревское хозяйство, однако следом за новым директором с поминок быстро подтянулись и все сотрудники Российского музея, наплевав на окончание рабочего дня. Они поспешили поздравить Эдика и облаять Пузырева - того все не любили, жадину, не раз слышали ругань его с заместителем и потому своих истинных чувств скрывать не собирались. Глядя на их веселые, счастливые лица, человек со стороны не поверил бы, что люди приехали с похорон. Улыбался и Эдик, а когда его поздравили с меткими выстрелами, даже захохотал. Эдик подтвердил высказанные надежды, что перед Российским музеем открываются грандиозные перспективы, в том числе и по части зарплаты - и в стенах музея закипело веселье. Молодежь сбегала за вином и закусью, сдвинули столы в одной из мастерских - и поминки по Пузыреву зазвенели радостными голосами.

Лишь один человек, кроме Эдика, не принял участия в веселье. Несчастная, заплаканная Людочка, прежде чем вручить ему ключи от сейфов и кабинетов, целый час рыдала на груди Эдика. На похороны бедняжку не только не позвали - это бы ладно, пришла бы сама, ведь на последнее прощание не приглашают - но даже запретили под угрозой жестоких репрессий. Тормознула блондинку Людочку брюнетка Пузырева. Вдова позвонила Людочке и наобещала, если увидит - набить, выдрать, ободрать, вывернуть. Людочка перетрусила, не зная, что на похороны придут еще шесть блондинок, а на семерых блондинок не нападет никакая брюнетка. Разве что на парочку…Эдик понимал страсть Пузырева и вполне разделял его полушутливую теорию-оправдание. Мол, брюнетки, они хищницы, они всегда сбивают мужчин еще на "взлете", они седлают его и ездят, но рано или поздно замученный, затравленный мужчина инстинктивно, как раненый зверь к целебной траве, тянется к спасительным блондинкам. Пузырев творчески углубив теорию Ростовцева, доказывал Эдику, что в России до сих пор сохраняется своеобразный матриархат брюнеток, которые и пригнали сюда своих мужчин, сидя сзади низ на лошадях. Земля оказалась скудная и холодная, и если б ее не согревали своими спинами завоеванные северные дурочки-снегурочки с льняными волосами, вряд ли бы россы здесь задержались. Европу от монгольского нашествия спасли блондинки, считал Пузырев. У брюнеток куча проблем, решать которые приходится мужчине. У блондинок проблем нет, кроме одной единственной - она сама проблема. Брюнетки хитрые, перекрашиваются в блондинок, именно так и поймала в свое время молодого Пузырева его супруга. Блондинки, правда, тоже перекрашиваются в брюнеток, но по другой причине - когда уже нет сил отбиваться от мужчин. От брюнеток - делился Пузырев - веет жестоким холодом мысли, от блондинок веет покоем, они тупенькие. Будь Людочка перекрашенной брюнеткой, Эдику не удалось бы вырваться из ее объятий, но Людочка - настоящая блондинка, плакала просто так. Эдику пришлось ее успокаивать, а поскольку успокоить блондинку можно только одним способом, то дело закончилось на роскошном диване, который бедняга Пузырев купил буквально перед своей смертью, но так и не успел "обновить".

Одним словом, в эту скорбную ночь в Российском музее сверху донизу кипела пьяная оргия, ибо сотрудники и реставраторы, в основном молодежь, вызвонили своих подружек-плакальщиц с их подружками, поплакаться с женатиками, и только разве в древности, у скифов и россов, бывали еще такие веселые поминки. Российский музей свято хранил традиции предков. Только охранники музея щелкали зубами, с завистью прислушиваясь к женскому хохоту и громкой танцевальной музыке. Им и по стопочке не поднесли. Если кого и гонял Пузырев из своих работников, то только их, дисциплина держалась и после его смерти. Воры умеют охранять свое богатство.

ГЛАВА 26. Семейные тайны.

Утром, едва освободившись от сонных объятий Людочки, Эдик принялся названивать зарубежным партнерам по телефонным номерам из ежедневника Пузырева. Только австралиец попытался отвертеться от экспозиции своих бумерангов в Эрмитаже, темнота, и ему пришлось объяснять, что Эрмитаж - это вовсе не новые расходы, а совсем наоборот. А Петербург - не деревня, как заверял Пузырев, а довольно приличных размеров город, и даже нищие в нем достаточно богаты, чтобы наклянчить пять долларов на входной билет. Остальные музеи мира с радостью восприняли отмену бойкота. Директор Британского музея даже прослезился от радости - по голосу слышно - насколько он дружит с Эрмитажем, и как сильно огорчал запрет сэра Пузырева. Эдик верил людям. Англичанин действительно огорчался. Но за "копию" Леонардо и "копию" Микеланджело, обещанных Пузыревым за смешную цену в три миллиона долларов (сто тысяч - на счет Российского музея, два девятьсот - из рук в руки наличкой) он готов был бы не только объехать со своей выставкой Эрмитаж, не только прогнать по всей России убыточный для музея выставочный тур, но и заехать с картинами вместо Эрмитажа в родную деревню Пузырева, где спешно строили картинную галерею.

Где-то между звонком в Нью-Йорк и звонком в Токио в кабинет влетели радостные мальчишки, за ними пятился пес, который рычал и скалился на преследовавшего охранника. Он не любил охранников - по приказу Пузырева они всегда выкидывали пса из музея. Шерстяной наглец как-то пометил, задрав заднюю лапу, картину самого Васнецова, так что Эдик не стал защищать пса - ему пришлось вернуться на улицу. Мальчишек пришлось выгонять самому, в приемную - надо же дать возможность одеться своей секретарше. Глазастые, они мигом рассмотрели, с кем ночевал папа, и тут же с радостной надеждой завопили:

- Пап, это наша мама, да?!

- И не надейтесь, - отрезал Эдик, прислонившись к дверям кабинета. Сынки Людочку съедят. Кот поможет. Миф о маме являлся одной из страшилок, которыми Эдик отбивался от мальчишек. Другой страшилкой являлся "дед", ее пришлось даже воплотить, когда она перестала срабатывать. Еще одна страшилка, о бабушке, к сожалению, оказалась холостым выстрелом, потому что "дед" неожиданно принялся забивать клинья под Марью Антоновну, бывшую соседку Эдика, которая присматривала за мальчишками в его отсутствие, и мальчишки ее не боялись. Но "дед" - самый настоящий - в глазах мальчишек, по крайней мере, воплотился три месяца назад к их ужасу и восторгу пса. Правда, коту даже дед оказался по фигу. "Вот скоро дед приедет, он вас…" - грозил Эдик, то и дело встречаясь с кандидатами на эту должность. Подошел в самый раз отставной майор-ракетчик, пятидесяти с лишним лет. Жена его недавно скончалась, а сын жил уже своей взрослой жизнью, переехав жить и работать за границу, так что майор думал недолго, и за восемь штук баксов в месяц согласился заиметь еще одного незаконно рожденного сына в лице Эдика, а также воспитывать своих неожиданных внуков Колю и Витю. Первое время страшилка, воплощенная в жизнь, работала превосходно - дед и впрямь оказался страшен. Под его ледяным взглядом голубых выцветших глаз даже пес поджал хвост, а кот обошел "деда" стороной. Взгляд обещал многое - и оно свершилось. Подъем в шесть утра, потом километровая пробежка и физзарядка с ледяным душем. Для начала трудового дня. Внуки взвыли, пес визжал от радости - даже душ ему понравился, подлизе. Через два дня он даже принялся тявкать на мальчишек и кота вместе с майором. Кот только хихикал. Он кот, он деда не боялся. Наказание у деда имелось только одно - наряд вне очереди, что означало выкапывание куба земли с места будущего бассейна, вместо компьютерных игр или вообще свободного времени. Бассейн довольно быстро расширялся и углублялся, потому что наряд выполняли всегда вдвоем, постоянно перевыполняя наказание, да и сам дед частенько подключался на подмогу - всем троим хотелось выкопать бассейн поскорее. Осознав свою ошибку, дед начал наказывать копанием окопов и огромного блиндажа-бомбоубежища, а бассейн копать - превратил в поощрение.

Участок возле дома в пригороде Москвы, что купил Эд, раскинулся на несколько гектаров земли, и работы хватало. После переезда прежняя соседка - училка сначала приезжала к ним на такси, но потом и вовсе переселилась, благо лишних комнат в новом доме хватало. Способствовал этому "дед", полный еще жизненных сил настолько, что она уже подумывала всерьез над его предложением заделаться законной "бабкой", выйдя за него замуж. Но день, он длинный, плотный и насыщенный, и работой, и учебой - в школу без документов мальчишек не брали, а частную подыскать некогда, так что учителям приходилось ездить на дом к олигарху - и за этот длинный день дед все-таки сдавал, уступал свои позиции, пусть понемногу, но уступал. Говоря его языком, языком военного, в начале операции наши войска остановили противника, а затем отбросили его войска на намеченные рубежи, однако противник, придя в себя и перегруппировавшись, постоянными контратаками остановил наши войска, а на отдельных участках фронта даже прорвал оборону. Оперативная обстановка пока благоприятна, однако в стратегическом плане, без введения в бой крупных резервов противник неминуемо перейдет в наступление. Короче, майор, человек военный, так и сказал Эдику, что разгром неминуем, он не справится, если…последним стратегическим резервом и являлась "мама", которая пока что весьма успешно воевала только в виде страшилки. Эдик постоянно грозился вот-вот ее привести. В ее изображении сыграла роль теории Ростовцева, и будущая мама виделась мальчишкам толстой, кривоногой, мускулистой монгольской всадницей - в одной руке ее кнут, в другой - аркан, выбирай, что по вкусу. Вместо коня она оседлает их. Широкие ноздри свирепо шевелятся, черные глаза неумолимы…даже сам кот, заслышав ее тяжелые шаги, будет тут же убираться с дороги. "Мама" в изображении папы казалась неизбежностью - даже самому Эдику, потому что вокруг него странным стихийным образом складывалась - но семья, пусть и идиотская, насквозь фальшивая со стороны. Однако члены этой "семьи" смотрели изнутри, и странной она не казалась. Пустовало пока что единственное место мамы, и тут мальчишки готовы были постараться. Тетю Люду-секретаршу они знали уже давно, и неожиданная мысль втащить это пустое для них место в седло страшной монгольской "мамы" заставила их радостно подпрыгнуть. Сам Эдик против Людочки ничего не имел, напротив - лучшей жены для себя он и придумать бы не смог. Полностью в курсе его дел, помощница, с покладистым характером, к тому же блондинка, она вполне могла бы вписаться в тот образ семьи, что был в голове Эдика, но раньше, еще до появления мальчишек. Теперь, в реальности, Людочки в семье не могло быть. Она не справится.

Потерпев просто сокрушительное поражение при создании своей первой семьи, Эдик решил учитывать свои ошибки, что потребовало от него переосмысления всего прошлого семейного опыта.

Первая семья, которую он знал, была его собственная, с мамой, папой и маленьким Эдиком. Он в ней родился и вырос - она лопнула мыльным пузырем, едва он поступил в московский институт культуры. А на вид это была образцовая семья. Папа с мамой никогда не ругались сами и не ругали Эдика. Чаще Эдик видел их порознь - то мать, то отец вечно пропадали в командировках до нескольких дней. Едва приезжал один родитель, другой уезжал. В годы учебы в институте он получал только письма из уральского городка, где оставались родители. Новости оттуда воспринимались спокойно и естественно. Что отец встретил другого человека, мама - тоже, вот совпадение удачное, так почему бы и не развестись, тем более, что сын уже взрослый. Как ты считаешь, Эдик?

Только еще через три-четыре года, получая другие новости, в голове постепенно всплыла правда. Что семьи, в которой он вырос, не было уже давным-давно, что фактически все годы его детства отец и мать жили на две разные семьи, что у отца рос уже второй сын, чуть младше Эдика, и еще дочь, да и у матери в другой семье подрастала дочь. Все годы детства он жил в атмосфере лжи. Родители вели себя очень вежливо по отношению друг к другу, называли "дорогой" и "любимая", ни в чем друг дружку не упрекали, то и дело говорили "я люблю тебя".

В обычных семьях ссоры - дело обычное, в семье Эдика ссор не было вовсе. В обычных семьях, что не так, в ход идут честные и искренние упреки, из которых местный дитенок узнает, к примеру, что папа - сволочь, гад, обманщик и мерзавец, а мама - шлюха, гадюка, тварь и бестолочь. Ребятенок, в отличие от взрослых, мыслит очень логично, хотя и неправильно. Если родные люди, отец и мать, оказались сволочами и мерзавцами, то что же такое все прочие люди, неродные? Ребенок мыслит логично, и потому растет лживым и недоверчивым. В глубине души он не верит соседу, не верит другу, знакомому, начальнику, не верит даже Президенту, за которого голосовал, не верит в дружбу, в любовь, верность, не верит в семью, не верит в Бога…да ни во что не верит. Вот так в честных семьях, где царит дух здоровой критики и правды, неизбежно вырастают лживые и недоверчивые дети.

А бедняга Эдик, которому родичи нагло врали, врали и врали - каждым жестом и взглядом и интонацией голоса - он тоже мыслил логично, как и положено ребенку, и потому воспитался этаким моральным уродцем, который верит людям. Он верил даже друзьям, верил обещаниям, он верил даже Президенту, хотя и не голосовал за него, больше того, он верил в дружбу, любовь, верность, честность и прочую бодягу, верил в семью, в Бога…да всем он верил, и пошел по жизни бульдозером, а кличка "наглый Эд" прилипала к нему с первой же встречи.

Осознав это, Эдик тем не менее сознавал, что меняться поздно, ибо горбатого только могила исправляет. Даже измена жены и ее уход к Андрею вместе с сыном не могли заставить его думать о людях иначе, чем его воспитали. Это он виноват. Он не туда смотрел. Он смотрел на жену и сына. И потому не мог видеть, куда все идет. И кто вообще ведет семью. Оказалось, ее вела жена, и вела туда, куда ей надо. Что ж, он учел и эту свою ошибку.

В третий раз, при создании этой насквозь лживой семьи, он уже не мог допустить ошибку просто по определению - ибо теперь он смотрел, как и подобает россу, вперед, смотрел, куда вести семью - и как он мог ошибиться? Он же постоянно видел, куда идет. К росту, жизни и процветанию новой семьи. Как не кривлялись мальчишки, он не смотрел на их кривляния. Но смотри, не смотри, а они цепляли и мешали все сильней - и на место жены могла встать только та, что способна отбить их наскоки.

- …размечтались…- ворчал Эдик, прижимаясь спиной к дверям. - Маму им подавай…а вот это видели? - Он показал сыновьям фигу.

- А почему? - заныл Витька. - Нам тетя Люда нравится. Хорошая мама.

- И тебе она нравится, пап, - уличил Коля. - Раз ты с ней спишь.

- Я не спал. Я утешал. А если и спал, и что? Я и с котом сплю, и что? Он тоже мама?

Сыновья задумались.

- Это кот с тобой спит, - возразил Витька. - Он с кем хочешь спит, и с нами, и с дедом, и с Джульбарсом спит.

- Он гад. Он сам по себе, ты сам говорил, - добавил Коля. - А с тетей Людой ты сам спишь. Значит, она мама…- но голос его упал. Осознал неубедительность довода. Кот с кем хотел, с тем и спал - так он, что? Папа? Он кот и сволочь, а папа есть папа.

- Короче, оба заткнулись, - сказал Эдик. - Когда тетя Люда оденется и выйдет, вежливо поздороваетесь и назовете тетей Людой. А пока выкладывайте новости. С чем прибежали?

- Ну-у…- заныли сыновья, но папа стоял скалой, разглядывая потолок, выдерживая невидимое давление, пока не ощутил спиной, как зашевелилась дверь.

- Хватит ныть. Выкладывайте новости, - сказал он, отходя в сторону.

Людочка вышла, розовая от смущения, и услышала унылое: - Здрассть, теть Люд.

- Рада вас видеть, - сказала в пол Людочка, усаживаясь за свой секретарский стол.

- Деньги кончились, - сказал Коля.

- И мы соскучились, - сказал неуверенно Витя.

- Ага! - обрадовался Эдик. - Я почему-то по вам не скучаю. А почему? Я делом занят. Я бьюсь с окружающим нас миром и вырываю у него трудовую копейку для семьи. А что же сыновья? Вместо того, чтобы поддержать и помочь бедному папе, они маются от безделья. Им скучно. Папа их еще развлекать должен. Людмила Марковна наверняка сомневается - а мои ли вы сыновья?

- Я не сомневаюсь, - залепетала Людмила Марковна.

- Мы бассейн выкопали! - Возмущенный Витька отбивался от обвинений в безделье. - И еще погреб. И блиндаж. И окопы. Я и не скучал. Это я так просто сказал.

- Тогда молодец, сынок, - озадаченно сказал Эдик. Врать мальчишки разучились сразу, едва поверили, что папа в детстве не врал…но и выкопать бассейн на за несколько дней никак не могли. Включая и все прочее.

- Вы впятером копали, с Джульбарсом и Марьей Антоновной? Может, и кот помогал?

- Нет, не кот. Мы экскаватором. За два дня. Его дед нанял. Потому и деньги вышли.

- Ясно, - сказал Эдик, осознав, что майор не выдержал. Отступил-таки перед превосходящими силами противника. - Я же говорил - если я задерживаюсь, деньги спрашивайте у Иван Иваныча…или у тети Люды.

- А мы у ней спрашивали. Еще позавчера, когда тебя не было. Пять тысяч всего.

- Долларов! - возмутилась Людочка. - Эдуард Максимович, откуда у меня такие деньги? При зарплате в двести долларов.

- Двести? - удивился Эдик. Ну и Пузырев.

- И ту задерживают…Если б не Иван Иваныч…- Людочка снова покраснела.

- И долго задерживают? Надо разобраться с таким безобразием, - сказал Эдик, сознавая с горечью, как тяжело придется без Пузырева.

- Долго, - сказала Людочка. - Никто в музее и не помнит. По-моему, за тринадцать лет ни разу зарплату не выдавали. Если б не Иван Иваныч…

Эдик вздохнул. При таком положении дел за судьбу российской культуры можно быть спокойным - она уже умерла.

ГЛАВА 27. Деньги олигарха.

Разобраться с финансами Российского музея было и очень просто, и очень сложно. В официальной бухгалтерии Эдик и разбираться не пытался - на это существует главный бухгалтер, и так все просто - одни долги. Сложнее было понять - сколько денег хапнул Пузырев, и еще сложнее - где он их заныкал. Где левые деньги, черный нал, неучтенный никакой бухгалтерией? Сколько их, денег? Ведь за пару лет они с Пузыревым продали почти весь Российский музей, а также все картины, поступавшие на реставрацию из других музеев. Конечно, толкал "копии" Пузырев по дешевке, Эдик в этом не сомневался. Оба, директор и заместитель, понимали, что скопление "копий" в запасниках музея, в хранилищах и подсобках допускать опасно. При всей вере в людей Эдик не забывал о существовании правоохранительных органов, которые запросто, в силу узости мышления, ограниченного рамками довольно злобных законов, могут перепутать спасение и размножение шедевров живописи с их злостным и наглым расхищением. Запросто перепутают. Продажу ограничивала, сдерживала только природная жадность директора, но хранить в музее около десятка копий - дальше такого подвига жадность его не рисковала заходить. Картин продано достаточно, однако Эдик догадывался и о расходах Пузырева на чиновников и разрешения на организацию и зарплату - достаточно великих, чтобы поглощать большую часть прибыли от картин. Что-то Пузырев и в карман клал, но блондинки вряд ли позволят уж очень разбухнуть этому карману. Нет, не эти деньги интересовали Эдика, а другие, которые хлынули после рекламных акций в Дъеппе и Лондоне. Можно только гадать - какие деньги предлагали Пузыреву за "копии" Российского музея после них. Судя по деньгам, что перепадали и Эдику, хлынул настоящий денежный ливень. Где та бочка, куда он стек? Где закопана?

Конечно, какой-то доход приносили и разъездные выставки, но только те, что ездили по заграницам, внутри страны катались больше в убыток. Частные предприниматели, что и возились с ними, после двух-трех туров по родной стране, расторгали договоры с Российским музеем, соглашаясь только на заграничные туры. Внутренние выставки приходилось оплачивать самому музею, чистая благотворительность, и Пузырев давно бы ее прекратил, если б не нытье заместителя и благосклонные взгляды чиновников из Минкульта. Скрепя сердце, Пузырев соглашался, что только они, эти выставки, оправдывают деятельность Российского музея - и даже - защищают ее. Пусть и не в глазах закона, а в собственных, а это - как убеждал Эдик - гораздо порой важнее. В данном случае - уж точно. Особенно, когда пошли миллионы долларов. Прикидывая и так, и эдак, Эдик приходил к выводу, что у Пузыря должно скопиться не меньше двадцатки. В смысле, миллионов. Это если оценивать те копии, что он спихивал в отсутствии заместителя, за какой-нибудь стольник. В смысле, сто тысяч. Так утверждал сам Пузырев, а Эдика приучили верить людям. Эти деньги необходимо было найти. Не из жадности и корысти - к деньгам Эдик относился как всякий человек дела скорее как к инструменту, своего рода рычагу, который необходим для опрокидывания валунов проблем. Нет, деньги необходимо было найти скорее по другой причине - они должны были лечь в фундамент того нового здания российской культуры, который и выстраивала работа музея. Без этой сваи постройка, выложенная Эдиком и Пузыревым, может попросту рухнуть. Ведь существовала и точка зрения Пузырева, которую он не высказывал, но она, однако, просвечивала во всех его спорах с Эдиком - что они попросту разворовывают достояние народа, продают шедевры живописи за границу и набивают карманы, пользуясь случаем, и такую точку зрения охотно поддержали бы недобросовестные работники правоохранительных органов, и быть может, еще и поддержат, обрадуются, если Эдик перестанет предпринимать чудовищные усилия по отстаиванию своей точки зрения - они с Пузыревым спасают российскую культуру. Иначе, Эдик и впрямь начинал верить, что он вор. Ведь дело, если разобраться, только в этом. Раньше земля была плоской и неподвижной, и Солнце летало вокруг нее только потому, что люди в это поверили. Эдик верил людям. Они же верят только в то, что приносит выгоду, монету, чистоган, и вовсе не вопли Галилея в подвалах св. Инквизиции или жаропрочность трудов Коперника в их же кострах заставила людей повернуть острие веры, а дешевизна золота и пряностей с кораблей Магеллана, обогнувших вокруг света. Люди будут верить Эдику, пока он сам в себя верит. Но верить себе - значит действовать, то есть вкладывать деньги в российскую культуру. Конечно, под контролем Эдика. Он необходим, раз государство настолько тупое и беспомощное, что любой эдик может украсть у него хоть деньги, хоть нефть, хоть лес и рыбу, хоть что…даже Третьяковскую галерею вместе с Эрмитажем, не говоря уже о разворованном Российском музее. Эдик вернее присмотрит за деньгами. Но где они?

Изо дня в день шерстя бумаги Пузырева, Эдик не находил их следов. Если Пузырев и имел счета в зарубежных банках, то запрятал их так, что и сам бы не нашел. Тем более Эдик. Однако, помня любовь покойного к наличности, он продолжал искать, и постепенно в голове, как фотография в проявителе, забрезжила смутная картинка пузыревской - теперь людочкиной - дачи. Например, он с удивлением узнал о рухнувших планах секретарши выскочить замуж за Пузырева, и о его намерении развестись с женой. Еще соображение, технического вроде бы характера - Пузырев всегда ездил на дачу к Людочке с "толстым" дипломатом, называемом еще среди сотрудников музея "денежным кейсом". Имелся еще и тонкий, обычный кейс - для документов, но деньги Пузырев доставал всегда только из "толстого". Эдик отлично и сам это помнил, каждый раз вырывая свои деньги со скандалом и руганью. Как и все новые русские совки, Пузырев до последней возможности тянул с выплатами, особенно зарплаты. Простая мысль, что людям за труд надо платить, с великим трудом пробивала путь в головах новых совков, Эдик знал это и не стеснялся проталкивать ее в голову Пузырева чуть ли не пинками. Сам бы потом спасибо сказал, если б успел.

Решив проверить эту гипотезу, Эдик напросился к Людочке в гости. Та явно не подозревала, что на даче могут быть запрятаны пузыревские сокровища, поэтому вопросы Эдика быстро превратили его визит в вечер воспоминаний. Во время беглого осмотра дачи эти воспоминания сыпались, как слезы по щекам секретарши. Беглый осмотр ничего не дал, кроме информации о любимых местах отдыха Иван Иваныча. Потом, в доме, пришлось узнать, чем любил ужинать Иван Иваныч, чего пил вечером - коньяк, и чего утром - кофе со сливками - в виде людочкиного нытья этот Пузырев изрядно достал Эдика, однако новость л новой черте Пузырева - любви к физическому труду - настолько насторожила Эдика, что он решил попозже вернуться в гараж и осмотреть сие поле битвы еще раз. Помнится, Пузырь считал труд непобедимым врагом, признаваясь с мужеством побежденного, что всей работы не переделать - так стоит ли начинать? Лично отремонтировать в гараже бетонный пол - на этот бранный подвиг Пузыря могла толкнуть только огромная куча денег.

Выбраться в гараж пришлось только глубокой ночью. Нахлынувшие воспоминания так раскуксили блондинку Люду, что потребовалось утешить ее не только словами. Пустота, которую ощущала Людочка после смерти своего начальника, жаждала заполнения. Пришлось заполнять, хотя Эдика и грызла малость совесть за измену бывшей жене. Так она, поганка, и грызла хозяина до тех пор, пока не увидела пузыревскую кучу денег и не открыла в изумлении свой зубатый рот.

Тайник находился в задней части гаража, в полу за смотровой ямой. Пол квадратился бетонными плитами размером метр на метр, серо-белыми в свете ручного фонарика, но в одной из плит темнела утопленная вглубь железка. Так и эдак промучившись, Эдик углядел железный ломик, стоявший в углу, вставил его в железку, потянул - и плита неожиданно легко встала на ребро. Открылась бугристая бледная зелень денежной поверхности. Американские деньги, в пачках и целлофане в неверном свете фонарика показались поначалу просто мусором, чему поспособствовал сырой затхлый запах плесени. Эдик с горечью подумал о воплотившихся в эту кучу дерьма - для самого Пузырева - страхах и надеждах, жадности и хитрости, усилий и обмана…вот она, цель пузыревской жизни, куча дерьма, любовно закопанная и спрятанная. А сколько раз Эдик твердил ему о российской культуре, которая загибается прямо на глазах. Ну, ничего - уж в Российском музее они теперь мухами залетают, румяные и радостные. Он не такой олух, как Пузырь. Он давно знаком с грустной и горькой истиной - все остается людям. Эти слова должны стоять на книге доходов любого олигарха. Не умнее ли отдавать это все, пока живой, отдавать по своему желанию, смеясь над будущим нищим Эдиком, который захапает захапанное тобой? Когда Эдуард Поспелов падет на поле брани российского бизнеса, пробитый пулей очередного Онищенко, он должен пасть нищим и счастливым. Только нищие умирают легко. Им нечего терять.

Воздав должное такими мыслями памяти Пузырева, Эдик принялся за дело. Людочке, когда она заохала при виде чемоданов, набитых долларами, отсыпал из них кучей на приданное будущему жениху от покойного Пузырева, а остальное едва-едва уместилось в багажник Мерседеса. Вечером они уже стояли в самом дальнем углу Российского музея, в самом глубоком и крепком хранилище. Эдик начал было считать их, но после тридцатого миллиона, пересчитав всего треть, он махнул рукой, покаянно думая, что очень мало еще, выходит, верил людям. Пузырев хапнул не двадцатку, а весь стольник. А в плотном конверте, выпавшим из кучи денег, находились еще и два номерных счета с кодами доступа на предъявителя, на пять и десять тысяч долларов, а также "Явка с повинной", где рукой Пузырева излагалось раскаяние в похищенном, на которое его подтолкнул подлый заместитель Эдуард Поспелов, которому и принадлежат все наличные деньги. Пузырев как в воду глядел - вдове его Эдик передал только сведения о номерных счетах Пузырева - волю покойного следует уважать.

ГЛАВА 28. Войны культурного фронта.

Пузырев уже посылал четверых сотрудников Центра в Питер, но тогда москвичам обломилось. Их не пустили даже осмотреть запасники, сунули в зубы десяток еле живых полотнищ полузабытых художников. В этот раз Эдик послал целую бригаду реставраторов, пятнадцать человек, усиленную двумя чиновниками из министерства. Это помогло прорваться в запасники Русского музея. Эрмитаж устоял, опять отделался двумя десятками полустертых полотен. Правда, классом повыше, но ценности относительной. Правда, отдали одного Леонардо и в неплохом состоянии - просто показать, что держат слово, перед самым отъездом обратно. Помогло устоять подключение криминала - угрозы по телефону, брань на улицы от незнакомых парней, да и толчки в толпе, явно нарочитые. Одну из машин на стоянке гостиницы исцарапали - правда, художественно, вторую - изрисовали дерьмом. Наконец, перевернутый гостиничный номер, разбитая - не украденная - аппаратура доконали даже реставраторов, ребят крепких и спокойных. На Эрмитаж плюнули, хотя Эдик и пытался телефонными звонками поднять их на штурм. Зато оттоптались на Русском музее. Вернулись с тремя Леонардами, двумя Микеланджело, пятью Рубенсами, Ван Дейком, Гогеном, Ватто, не говоря о куче полотен русских художников.

Старший в группе - Саша Савченко - по приезде рассказал Эдику, почему перестали теребить Эрмитаж, хотя он явно потрескивает. Просто ему там и намекали, и прямо говорили, что для переговоров требуется Эдуард Максимович, лично, и потому реставраторы пусть не суетятся. Просят приехать. Тогда будут и картины.

- Хрен им, - подумав, сказал Эдик. - Пока обойдемся этими трофеями.

Он знал, чего добивается Эрмитаж. Ему не раз уже звонили оттуда по поводу аукционов Сотбис и Кристи. Эрмитажевцы нарисовали несколько копий Рубенса и попытались пристроить их на аукционы - их послали…в Российский музей, к директору Поспелову. Эдик понимал, чего хотят и аукционщики, и питерцы - заработать. Если эрмитажевские копии - а это действительно копии! - пойдут от Российского музея, под его именем, то цены однозначно подскачут до небес. Но это неизбежно уронит репутацию Российского музея, подорвет веру в его честность, когда покупатели обнаружат, что им и впрямь продали копии.

Эрмитаж хотел спрятаться за широкой спиной Российского музея. Вот хрен им. Аукционщики не дураки, копии не берут даже от Эрмитажа. Они ж за мелочь уйдут, копии, одна морока с этой мелочью и никакого дохода. Они сидят на проценте от вырученной суммы. А если Российский музей подписывается, это другой разговор. В кругах коллекционеров "копии от Эдика" идут чуть не в драку. Эдику верят. Авторитет у Российского музея, если перестать скромничать, вообще-то огромный. И если пошатнется после такого "кидка" с копиями, его всегда можно укрепить новой порцией настоящих "копий". Да и эрмитажевцы наверняка старались, сделали очень качественно. В принципе, если прогнать их через технологии старения Центра, то и скандала практически не получится. Так, сомнения кое у кого появятся… Это и впрямь может показаться настоящим МТС-33, задвинутым Европе, но только на первый взгляд тупого и жадного эрмитажника, если кто из них и расшифрует смысл этих букв. Но на взгляд Эдика, это какое-то извращение. Не туда направлен МТС-33 из Питера. Наркоманство это и ничего более. За ним нет будущего, которое может родиться только от настоящего МТС-33, задвинутого Европе именно туда, куда следует. Европа этому МТС рада на все тридцать три. И Америка счастлива, и Азия, в очередь уже встали. Против настоящего никто не возражает, все только приветствуют. И Интерпол, и коллекционеры, и московское начальство.

Питерцы не правы со своими мелкими хитростями. В их предложении нет той широты, нет того "белого безмолвия", что отличает истинно русский дух. И потому - вот хрен им, какие бы картины не сулили они из своих закромов. Тем более, что картин класса "А" или Леонардов - на жаргоне реставраторов Центра - теперь хватало. Из Третьяковки. Ее штурмом Эдик руководил не по телефону. Лично, во главе пятерых реставраторов и чиновника из министерства, он обследовал все запасники и все хранилища Третьяковской галереи, выдержав скандал и ругань от руководства музея во главе с директором. Очень помог чиновник - непрерывно грозил директору карами и репрессиями вплоть до ревизии и уголовного дела за расхищенные и утраченные шедевры, которые наверняка вскроются. За разрешение на вывоз в Америку двух копий Леонардо и трех Ван Дейков Эдик выложил в конечном счете миллион долларов, чуть ли не горстями раздавая зеленые бумажки в каждом кабинете за каждую подпись, а за экспертное заключение, что это копии, и что ценности для российской культуры не представляют, еще три стольника, так что только хорошее воспитание удерживало чиновника от нападения на упрямого директора.

В первый же день отобрали на "реставрацию" сорок пять картин, среди них - не меньше, чем полтора десятка Леонардов. Этого хватит даже и на Австралию, что уже везла свои бумеранги для российских зевак. Добыча столь ценная, что Эдик великодушно решил не добивать главного третьяковщика - старикан то и дело глотал таблетки и хватался за левую сторону груди - видимо, там лежал кошелек, в который лезли непрошенные гости. Эдик даже чиновника тормознул, который принялся было названивать в МВД, за ОМОНом. Ладно, пусть старикан отдохнет. А то и впрямь ласты склеит. Чиновник явно этого и добивался, и месяцем раньше Эдик не стал бы его останавливать. Но теперь, ощутив на плечах пузыревский воз, он уже не стремился возглавить еще и Третьяковку, в министерстве теперь ее так и навяливали. Нет, это уж чересчур. Эдик предпочитал выпотрошить ее со стороны черного хода, а официальный воз Третьяковки пусть везет ее директор. Такое, по сути, соглашение устроило обе стороны. Неофициальное, оно прозвучало в конце налета, в откровенном разговоре у дверей. Короче, Эдик получил право реставрировать все, что пожелает из запасников, но и носа не сует на экспозицию, в залы, где висят прочие шедевры. Они реставрации не требуют. Видимо, директор собирался "среставрировать" их своими силами. Эдик и не подозревал, что спустя пару недель договор этот придется нарушить, и виноват в этом будет начавший, наконец, работать отдел "К", который заимел, кроме Эдика, еще одного сотрудника - Сулеймана Мехди.

ГЛАВА 29. Отдел "К" расправляет крылья.

С деньгами Пузырева надо было что-то делать. А что важнее, чем отдел "К"? Для патриота и настоящего олигарха Эдуарда Поспелова? Первым шагом был звонок в Нью-Йорк, к Тарантино. Его фильмов Эдик не видел, но имя доставало, то отсюда, то оттуда, значит, хороший кинорежиссер. Людочка дозванивалась два дня, прежде чем секретарша этого придурка сама наверняка, уж полная дура, сообразила, что речь идет о деньгах для босса, и соизволила соединить. Первым делом Эдик сказал этому Тарантине, что он русский миллионер и хотел бы снять фильм о российской истории на сумму около ста миллионов долларов. Услышав сумму, Тарантин перестал нарочито зевать, и принялся торговаться. Его доводы оказались разумными. Нанять огромную монгольскую конницу и постройку Руси на экране, положим, возможно, хотя монголы будут выглядеть явно голодными. Но что самому Тарантине перепадет в карман? Не меньше полтинника, но лучше стольник. Эдика возмутила такая жадность, он посулил Тарантине, что за эти деньги российские режиссеры снимут вообще бесконечный сериал, а не два часа экранного времени, как предписывается американцу, но Тарантин только хмыкал. Он знал цену российских режиссеров. Сошлись на семидесяти миллионах, но корректировку сценария Тарантино спихнул на Эдика. Пока сценарий слишком неконкретный, общий. Замысел ясен, и идею преобразования белого безмолвия в Россию он покажет, не упустит, но для него поконкретней надо, в героях и сценах. Хоть несколько узловых, центральных сцен. И еще условие - на роль Христа актера он подберет сам. У них, на Западе, с религией приходится считаться, Эдик наверняка напортачит.

Эдик нанял довольно известного сценариста из Мосфильма, и работа по сценарию и подготовке к съемкам потихоньку, но двинулась. Раз в неделю сценарист посылал части сценария Эдику и Тарантине, по Интернету, и оба вносили свои коррективы.

Однако этого было явно не достаточно. Гипотезу Ростовцева следовало наполнить не киношным, а реальным содержанием, и Эдик накатал обстоятельную докладную записку на имя директора ФСБ. В принципе, это его работа, в конце концов. Но директор так не считал. Он даже отказался принять Эдика, ограничившись лишь двумя телефонными разговорами. В первом он заверил, что отдела "К" нет, и создавать его никто не собирается, какие бы веские доводы не выдвигал Эдуард Максимович. Историю России и в советские времена достаточно исказили, хватит, предоставьте историю самим историкам, оставьте ФСБ в покое…хотя…идеи Ростовцева, добавил директор словно бы нехотя…весьма привлекательны. И тут же поспешно добавил - только для него, как простого россиянина, а не как директора ФСБ.

Еще бы не привлекательны…Эдик, обозлясь, сказал, что Российский музей и сам в состоянии профинансировать экспедиции хоть для поисков Ноева ковчега, а не то, что в Гималаи или в Палестину, речь о другом. Требуется даже не поддержка, нет, но доброжелательность со стороны местных, тамошних властей - просто для ускорения и удешевления раскопок. Не мог бы директор хотя бы порекомендовать, к кому следует обратиться там, за кордонами, в первую очередь? Только потом Эдик сообразил, что по телефону просить этого не следует, если хочешь получить положительный результат. По сути, он просил директора сдать ему парочку-троечку самых "центровых" агентов ФСБ, причем по телефону…естественно, что директор вмиг изменил тон. Наверняка счел Эдика за провокатора. Ох, как въелось в культуру россиян недоверие к людям! Попытки Эдика что-то исправить успеха не принесли. Директор культурно, но послал его подальше. Особенно это ощущалось во втором звонке директора. Эдик ведь не забыл о текучке, и заодно нагрузил собеседника "Ежиком в тумане". Что с ним делать? Кому чертеж и карту сдавать? И опять же - по телефону. Директор обещал узнать у помощников - есть ли вообще в работе такой проект, сам лично он ничего подобного не припоминает. И помощники не припомнили, о чем директор вежливо и сухо информировал Эдуарда Максимовича. Но главное - вновь отказал в личном приеме. Мол, незачем. Однако Эдику вроде показалось, что в голосе директора мелькнуло сожаление. Странно…Может, он проконсультировался…и ему запретили? Но кто? Неужели он консультировался с самим Президентом? Эдик отмахнулся от идиотских мыслей. Так недолго и до мании величия. Просто директор боится связываться с такими делами, хотя…и хочется. Трус. Ну его. Обойдемся. Эдик решил больше не беспокоить этого озабоченного товарища. И оказался прав. Добрая слава Российского музея и сама нашла подходящего человека. Этот араб, Сулейман Мехди, напрашиваясь по телефону на встречу с Эдиком, имел конкретную цель, и вовсе поначалу не подозревал, чем дополнительно собирается нагрузить его Эдик. Ему нужна была картина из Третьяковки кисти Ильи Репина "Боярыня Морозова", и только. Не будь отдела "К" в голове, Эдик и не стал бы связываться с продажей "Боярыни". Тем более, что обещал третьяковскому церберу не покушаться на действующую экспозицию. Не покушается же он на "Демона" работы сумасшедшего гения Врубеля, тоже из Третьяковки, хотя Нортон все уши проныл и уж точно выложит все, что за душой, до последней копейки, за эту картину. И сумма тут не при чем. Араб предложил шестьдесят четыре миллиона долларов, но мог бы и двести шестьдесят четыре - это вряд ли развернуло бы директора Российского музея. Но араб мог предложить, как понял из вопросов Эдик, гораздо более ценное, нежели деньги.

Араб явился в кабинет Эдика вовсе не в чалме, или что там эти арабы носят. Одетый с иголочки в новый костюм от Диора, он манерами и поведением ничуть не отличался от воспитанного европейца. От араба, на первый взгляд, в нем оставалось только имя и смуглость. Говорил по-русски отлично, почти без акцента. Учился в Москве, как выяснилось позже, и не только в Москве - и в Париже. А что? Наследный принц ихний, арабский, пусть из мелких, но может себе позволить. Конечно, его очень интересовала "Боярыня Морозова", давний кумир и любимая картина еще со студенческих времен. Но не только. В своем арабском эмирате он не терял связи с Россией, возможно не только из-за учебы и оставленных тут друзей и знакомых, но и благодаря единственной жене Наталье, одной вместо четырех, положенных или разрешенных по Корану. Поэтому теория Андрея Ростовцева о происхождении России не прошла мимо его внимания. Сулейман Мехди ознакомился с ней, как с беллетристикой, с еще одним правдоподобным вымыслом, о чем и посожалел в беседе с Эдиком. Арабу хотелось бы, чтобы она была правдой. Он любил Россию. Вообще-то он пришел с другой, чисто финансовой проблемой, и о теории Ростовцева заговорил заодно…не уходила из головы…рождая какое-то смутное сожаление…смутную надежду…странно все это. Жаль, что теория Ростовцева не вписывалась в круг его интересов, финансовых и политических, жаль…не выходит из головы. Как потом оказалось, предложение Эдика помогло пробиться в арабской голове тому хилому росточку идеи, семя которой заронило в нее теория Андрея Ростовцева. Но такие настроения Мехди распахнули перед ним сердце Эдика.

Вначале Эдик отнес его к категории "чокнутых коллекционеров". То есть, картины не продавал, а только собирал, чтобы ходить потом, высунув язык и пуская слюни, по своим плюшкинским подвалам и балдеть от своих сокровищ. Ну, и перед гостями выпендриваться, какой он крутой. С придурью показался араб. Впрочем - рассудил Эдик - эти восточные люди в живописи полные аборигены. Икон и тех не имеют. Запрещено, видите ли, аллаха рисовать. Вот в Европе для художников всегда имелся богатенький заказчик - церковь. Скольких Микеланджелов и Леонардов выкормили божьи люди - не сосчитать. А муллы на живопись фигу отстегивали - и умирали в людях великие арабские художники, так и не родившись. Нет таких художников - вот что значит культура. Видимо, араб пал ее жертвой, и не закаленный, увидел в Третьяковке Морозову и запал на нее, что говориться. Не в том смысле, что Морозова уж очень раскрасавица, нет, она пожилая, Морозова, а в другом - араба ее фанатизм достал, ее вера, которой так и полыхали ее глаза - и он возмечтал еще в студенчестве, как она будет в его подвалах вдохновлять воинов аллаха на бой с неверными. Араб разоткровенничался про эту дикую идею уже во второй свой приезд, когда кое-что уже сделал, и когда Эдик перетащил уже "Боярыню Морозову" в Российский музей, отбив красотку у злого Третьяковского Кащея, а пока это оставалось мечтой…может быть, и осуществимой. Как, Эдуард Максимович?

Эдик мог бы ответить твердым "нет", если б араб и начал разговор этим предложением. Но Сулейман Мехди уже выложил свой настоящий денежный интерес - пусть в виде вопросов - и Эдик, соображавший быстро и точно, замешкался, подумал - и сказал твердое "да", решив судьбу прославленной всемирно известной картины.

В начале беседы араб завел речь о Центре реставрации. Мол, много о нем слышал, и все такое…говорят, ваши копии потому и неотличимы от настоящих шедевров…то есть, не только по точности копирования, но и из-за особых, вами разработанных технологий ускоренного старения. Когда Эдик с законной гордостью подтвердил, что это так, араб достал из портфеля побитый медный цилиндр, поросший зеленью окислов.

- Мне интересно, - доверительно сказал он, - ваш Центр сможет состарить…один пергаментный свиток? Причем, желательно, не вынимая его из тубуса?

- Возможно. Для этого нужны кое-какие эксперименты. И подробности, - сказал Эдик. - С подобной штуковиной мои парни дела еще не имели.

Араб рассказал, что в таких медных цилиндрах с крышкой в тубусах археологи находят скрученные пергаментные свитки, обычно с текстами Талмуда, Ветхого и Нового Заветов, а также письма, послания и различные хозяйственные документы. Их, этих тубусов, в районе Мертвого моря уже найдено довольно много, но находки продолжаются. Араб хотел бы состарить на чистом свитке, изготовленном по древней технологии, один текст на древнееврейском языке, а именно текст договора о купле-продаже земельного участка. Дело в том, что существует спорный участок, довольно большой и богатый нефтью. Привязка к местности точная - гора там рядом, и современное название ее сохранилось еще со времен Христа, упоминается в Библии. В этом тексте, за сочинение которого араб заплатил ученым довольно приличную сумму, участок покупает очень древний тип из рода Мехди, то есть предок араба. И все. Достаточно для современного суда, который будет рассматривать дело о спорном участке. Пока что приходится выкачивать нефть на паях, вшестером. Этот текст уберет пятерых, вот в чем смысл.

Араб приготовился, он понимал, что вопрос наверняка для Эдика окажется новым, и потому приготовил для его спецов целый список литературы по этому вопросу. Эдик, пробежав глазами список литературы, уже раздумывал, как извлечь из этого вроде счастливого случая свою выгоду, и потому сказал, что потребуется время…для изучения вопроса…но араб тут же заверил, что время оплачивается. Беретесь? Хотя бы изучить вопрос и дать ответ? Возможно ли? За сколько денег наизучаете, столько и получите, слово шейха.

Эдик кивнул, все раздумывая о своем, об отделе "К", перед которым вроде как судьба распахивает ворота…и тут араб, радостный и окрыленный удачей говорит о "Боярыне Морозовой", копию которой он так мечтает иметь у себя…так мечтает, что готов выложить аж пятьдесят миллионов долларов…только за копию! Потому что он верит Эдуарду Максимовичу. За простую копию. Конечно, очень качественную и состаренную так, что не отличить от оригинала…который, разумеется, останется висеть на стене Третьяковской галереи. Эдик уже не мог сказать "нет", как начальник отдела "К", и потому сказал "да", но только за восемьдесят миллионов долларов, плюс десять тысяч для кассы музея. Сошлись на шестидесяти четырех миллионах, в процессе торговли за которые Эдик сумел обдумать свой замысел. И сказал Сулейману Мехди, что насчет "боярыни" проблем нет, а вот насчет пергамента…Эдик вздохнул и изобразил такую скорбную рожу, что араб тоже погрустнел и машинально потрогал бумажник в кармане. Конечно, его ребята попытаются решить проблему старения пергамента, но…он знает своих ребят. Они только поглядят на шефа, только поглядят - и примутся волынить, тянуть время и гнать туфту… Для отчета. Но Эдик не сможет гарантировать настоящего качества, которое обманет любого эксперта. Что делать, так устроен мир. Так устроены люди. Но если мистер Мехди возьмет решить одну небольшую проблемку Эдика, тесно связанную именно с пергаментом и его старением, то Эдик безусловно гарантирует абсолютное качество. Западные эксперты будут грызть землю, будут рыдать, будут вешаться с тоски - но никогда не докажут подделку. Потому что вначале будут рыдать его, Эдика, ребята, грызть землю и лезть в петлю, чтобы сделать натуральные две тысячи лет за пару суток. Эдик не уйдет из мастерских и лабораторий, он кошмаром будет стоять за спиной каждого типа в белом халате, он будет орать и подгонять, выкручивать и завинчивать, трясти за грудки и даже бить морды нерадивым, чтобы исправить историческую ошибку о происхождении России, когда тупые археологи нашли в земле не те свидетельства, а те, которые нужны, так и не нашли. Эдик счастлив, что мистер Мехди тоже приветствует теорию Ростовцева, поэтому вряд ли откажется засунуть в тубусы наряду со своим договором пару-тройку текстов, скажем, о встрече Христа с ариями, о его путешествии в Гималаи, или там еще куда, в Индию. Разве не мог Христос вспомнить с теплотой своих друзей Россов из племени Ариев, которых он благословил? Мог, и обязательно вспоминал, рассказывая о них апостолу Петру или апостолу Луке. Христос не виноват, что у апостолов просто чернила кончились записать его теплые слова о Россах. И Эдик не виноват. И уж тем более россияне не виноваты в огрехах чернильной промышленности того времени. Разве не долг каждого честного человека восстановить истину и справедливость?

Араб совсем по-русски почесал озадаченно затылок, но не сумел вычесать оттуда никаких возражений, кроме бормотания, смысл которого, если перевести на русский сводился к "мухи отдельно, котлеты отдельно". На этом и договорились - котлеты Эдика пойдут в своих тубусах, а арабские мухи корысти - в своих. Однако во второй свой визит к Эдуарду Поспелову новый сотрудник отдела "К" так и сиял энтузиазмом. За неделю он успел слетать на родину, где прозондировал, так сказать, почву - и неожиданно получил столь мощную поддержку, что вернулся уже с готовым текстом и вообще без всяких денежных претензий.

Между тем в лабораториях, работающих в режиме "почтового ящика", благодаря стараниям Онищенко, вовсю кипела работа. Химики химичили и анализировали, мучили образцы под микроскопом, и снова химичили. Они обнадежили заказчика, что проблема должна решаться довольно легко по сравнению с прежними, по старению живописи. Пергаменты изготовлены из телячьей кожи, чернила - из жженого арахиса, словом, сплошная органика, без минеральщины, требующей для ускоренного старения особого режима. Методы воздействия будут работать в одинаковой степени на оба компонента - на текст и на материал. Уже первые эксперименты с сухим горячим воздухом с повышенным содержанием кислорода показали, что взято верное направление. Но уточнение режима старения потребует времени. Для экспериментов с концентрациями кислорода, температуры и минеральных добавок, которые в мизерных количествах все же присутствуют в образцах древних пергаментов. Эдик уже подержал в руках пробные образчики, искусственно состаренные - кожа ссохлась, трескается и шелушится, а нанесенный текст частично осыпался, частично выцвел. На глаз неотличимо от реальн6ых образцов, осталось чуть-чуть, чтобы и для приборов неотличимо - и это "чуть-чуть" потребует времени и усилий.

Но уверенность в успехе появилась - и Эдик послал арабу факс договора на консультации - это и означало его окончательное согласие. Араб поторопился прислать его подписанным, и Эдик только потом понял - почему ответ пришел так быстро и без всяких претензий по сумме оплаты. Сумму Эдик решил взять от фонаря, что висел напротив входа в музей. Фонарь в пятьсот ватт, а три нуля Эдик всегда приписывал. Правда, рука разбежалась и впаяла четвертый ноль, который Эд поленился вычеркивать. У олигархов такое бывает. Кто ж знал, что исследования обойдутся так дешево, и ста тысяч не накапало. Араб не обеднеет от премии ученым мужам. И только прочитав переводы текстов, которые предстояло состарить, Эдик пожалел, что не выкатил еще одного нуля. Хотя бы из скромности. По делу следовало бы выкатить два. Дело того стоило.

Араб, конечно, представил и перевод текстов, но дело предстояло такой тонкости, где каждое слово трижды следует проверить, и Эдик попытался перевести его своими силами еще раз, и столкнулся с неожиданной трудностью - в стране отсутствовали переводчики с древнего Иврита, ученые такого рода напрочь отсутствовали. Оказалось, все они уже в Израиле, даже обучение студентов на факультете восточных языков зачастую велось только учебными фильмами и компьютерными программами. В частности, факультативы - то есть необязательные предметы, по желанию студента - по арамейскому и древнему ивриту изучал всего один студент, русский и по внешности и по паспорту настолько, что уехать в Израиль мог только через факультативы. Он и перевел эти тексты с грехом и водкой пополам.

Вот тут Эдик и пожалел, что затребовал всего-то пять миллионов долларов. Дело, задуманное арабом, тянуло на все пять миллиардов, если безбожно дешевить. Нет, в посланиях апостола Петра все было нормально - и первое, и второе, известное по Библии, и третье - неизвестное пока миру, вопросов не вызывали. В третьем апостол передавал слова Христа греческому народу, своеобразный наказ его - не лезть в северные земли, ибо Христос отдал их своим друзьям и ученикам, племени Россов, еще в годы путешествия своего по Гималаям. Все правильно. Греки и не совались в северные земли, прочитав в свое время это послание, которое церковь злостно скрывала от своей паствы. Однако в другом послании, от апостола Павла, Эдик обнаружил еще одну новость, скрытую хитрыми церковниками. Вначале послания апостола Павла не отличались от общеизвестных, но в последнем, утаенном от мировой общественности, Павел что-то расписался, заверив поначалу, что к нему опять явился Христос во плоти, и предсказал рождение пророка Мухаммеда и рождение новой религии, более точной и близкой к воле Господа, а именно - рождение ислама. Затем Христос предрек разрушение Израиля и истребление его народа, так как Господь разгневался на Израиль за казнь его Сына. Христос заверил Павла, что именно последователи Мохаммеда и истребят Израиль, да так, что даже имя народа сотрется из памяти человечества.

Тут Эдику пришлось задуматься. Замысел араба был ясен. Раз арабы верят в Аллаха, народ они доверчивый, должны верить и людям. Поверят и археологам, которые раскопают этот текст и сообщат им, что сам Христос велел им стереть Израиль с лица земли. Впрочем, христиане тоже народ доверчивый, и потому возражать особо не будут. Замысел не одного года и даже не десятилетия,…какие прозорливые и дальновидные арабы выходят из стен московских университетов! Эдик даже загордился такими арабами, тем более, что замысел этот ничуть не мешал его собственному, о возрождении России. Странно, с чего Мехди так на Израиль взъелся? Они, может, воюют с Израилем, арабы? Впрочем, это не его дело. Израилю не повезло. Он оказался не в том месте и не в то время, участь его решена. Эдик ничего не имел против Израиля, кроме ясного понимания, что араб ни за что не согласится убрать откровения Павла. Эдик вздохнул. Отчего-то Израиль было жаль. Но что делать - он ведь задумал поднять Россию, а когда этот колосс, заваленный кирпичами своих и чужих ошибок, примется подниматься на ноги, то кирпичи эти посыплются вниз. Кого-то наверняка пришибет, это неизбежно. Да, Израилю явно не повезло, он оказался под одним из кирпичей. Эдик вздохнул еще раз, прогнал остатки жалости и захлопнул папку с текстами. Участь Израиля была решена.

ГЛАВА 30. Похищение Морозовой.

Слово, данное арабу, следовало выполнять, чего бы ни стоило, и Эдик, скрепя сердце, решил действовать. В один далеко не прекрасный - для директора Третьяковки - день он уселся напротив картины Ильи Репина "Боярыня Морозова", огромного полотна, против которого Иван и Танька установили такое же по размеру. Поставил столик с красками и кистями, после чего принялся рисовать копию, не обращая внимания на отдельных посетителей музея, которые досматривали последние картины в последние минуты перед закрытием. Это выглядело немножко нагло. Но для охраны и работников галереи - статус возможного будущего директора позволял в их глазах Эдику и не такое. Для действующего директора. Разрешение полагалось спросить, обязательно. Тем более - копии малевать. Даже фотографировать в Третьяковке запрещалось. Наглость. Поэтому Эдик с интересом ждал, когда доносы смотрительниц приведут сюда главного третьяковщика, да что он скажет. Если не прикажет охранникам выкинуть Эдика на улицу, значит, все - спекся старикан. Сломан. Можно торговаться за "Морозову".

Старикан пришел без охраны. Но ждать его пришлось часа три. Музей давно закрылся, ушли даже смотрительницы, и только хмурый мужичок из охранников изредка заглядывал в зал. Рядом, шагах в двадцати за толстой колонной охала Танька, и пыхтел Иван. Чертова Танька привязалась в последний момент, полотно Эдик с Иваном и вдвоем бы перетащили…ну, и от делать нечего, слово за слово, супруги принялись мириться. Или бывшие супруги? Вроде уже развелись… Эта возня очень отвлекала и раздражала. Точно, развелись же - Людочка говорила, что наткнулась на них в уголке музея в таком же примирительном положении. Танька точно больная на голову. И Иван. Надо бы уволить их…но как? В конце концов, какой пример культуры они могут показать в стенах Российского музея каким-то посторонним иностранцам, если те наткнуться?

Подошедший директор Третьяковки еще издали зашипел треснутым фальцетом:

- Это святотатство! Кощунство! Что вы себе позволяете?!

Эдик полностью был с ним согласен. Танька вопила - ну нарочито громко. Просто из вредности. Смущенный за своих некультурных подчиненных, он оторвал взгляд от холста - и понял, что директор обращается к нему. Эдик непонимающе оглянулся на колонну, однако директор, подойдя вплотную, тыкал кащеевский перст прямо в него:

- Да-да! Я к вам обращаюсь! Совсем стыд потеряли! И не глядите туда - молодые заняты хорошим делом, а вот вы?! Чем вы занимаетесь?! Вы сначала дождитесь моей смерти, а потом и копируйте! Хоть всю Третьяковку! Продавайте, растаскивайте - но без меня!

Такого от старикана Эдик не ожидал. Всегда вежливо ругался. Но, уловив какой-то странно знакомый аптечный запах, понял, что директор изрядно перебрал валерьянки. Она же на спирту.

- Виктор Палыч, - сухо и вежливо сказал он, - я оказываю помощь вашей галерее по реставрации ваших запасников. Причем бесплатно. И я помню наш договор о действующей экспозиции, но из всякого правила бывают исключения. Нам заказали копию "Боярыни Морозовой", заодно мы могли бы…

- "Боярыня Морозова" в реставрации не нуждается! - взвизгнул старикан.

- Знаете, Виктор Палыч, в Министерстве виднее, что нуждается в реставрации, - насупился Эдик. - Кроме "Морозовой" и "Демон" Врубеля, и васнецовские "Три богатыря". Я тоже так считаю.

- Достаточно с вас и запасников! - старик покачнулся, хватаясь за кошель в нагрудном кармане. - Продавать национальное достояние из действующей экспозиции я не позволю!

- Никто не собирается распродавать национальное достояние. Как вас понимать? - Эдик совсем заугрюмился, уставясь третьяковщику прямо в глаза. Тот явно слетел с катушек. О делишках Российского музея можно шушукаться по углам, да и нужно, для рекламы и повышения цен, но в лицо обвинять? На такое оказался способен только один, кажется, чиновник в министерстве культуры, который пытался оспорить экспертов, мол, это подлинник, а вовсе не копия, и это не первый случай! Этого некомпетентного товарища, конечно, уволили. Он вообще сумасшедший, даже взяток, говорили, не брал. Эдик этому, насчет взяток, так и не поверил. Он же верил людям. И потому каждый чиновник в наше время и в нашей стране в силу разных причин, о которых долго рассказывать, просто должен брать взятку. Если не взял, значит, взяткодатель жадный, только и всего. Так что вопли третьяковщика Эдик воспринимал всерьез только наполовину. Хотя обвинение о распродаже национального достояния немножко задело. Ну, если честно, всю страну растаскивают через чиновников, и все это понимают, но обвинять, да от души? Никому в голову не приходит. Привыкли все. Это жизнь, это реальность. Обвиняют, но в полемическом скорее задоре. А так искренне, как старикан - извините, это уже наглость. Ладно бы, прокурор обвинял, ему за это деньги платят, а тут…

Старикан опомнился. Шедевры шедеврами, но соображалка работала - понимал, кто банкует.

- Извините, Эдуард Максимович, - с язвой сказал он. - Я имел в виду - распродавать копии, которые гораздо лучше оригиналов. Вы прекрасно их делаете, Эдуард Максимович, просто изумительно. Но копию с "Морозовой" я делать не позволю! Тем более, отдавать ее на вашу реставрацию!

Впрочем, в голосе старикана явно убывал расплавленный металл. Чтобы совсем привести в разум старого пройдоху, Эдик решил не отвечать, и тот действительно остыл вскоре. Или валерьянка, заглоченная в кабинетных переживаниях, наконец подействовала. Глаза у старикана красные, Эдик присмотрелся. Он что, плакал у себя в кабинете валериановыми слезами? Если так, с этим старым советским пеньком следует быть поосторожней. Возможно, он понимает происходящее более глубоко. Может, даже суть понимает, ту, последнюю, как понимает ее сам Эдик. Эдик верил людям. Ну точно, понял, гад. Хотя бы почувствовал. На интуиции. Потому и взбесился, всегда вроде тихий.

В принципе, в Третьяковке не имелось картины, равной по силе воздействия "Боярыне Морозовой". Разве только что "Демон" Врубеля, однако он несколько абстрактен. Он, так сказать, работа общемирового значения. Он вдарит по мозгам и зулусу, и индусу, и японцу, и американцу. Вдарит через гляделки прямо по душе. "Боярыня" тоже бьет, но она, поганка, бьет гораздо сильнее только россиян. Поиграв с "Демоном" в гляделки, человек завиноватится отчего-то, ощутит себя малость червем, но и разъярится малость, ровно настолько, насколько в нем божественного, от демона. Даже вдохновиться может, на свои какие-то подвиги, силы новые в себе ощутить - если совсем уж крутой. И тут без разницы, японец это или русский. Хотя в свое время, когда "Демона" только что выставили, в болтологических кругах русской интеллигенции и тому подобном существовала стойкая убежденность, что Врубель уловил и изобразил Дух России. Тот, что зовет и ведет, и тот, что и внутри России. Иные так и называли картину "Душа России". Впрочем, другие оценивали Демона по-другому, картины - вещь субъективная, каждый вправе оценивать по-своему. Душа не душа, но картина явно более универсального воздействия, чем "Боярыня Морозова". Это уже для россиян. Она и изображена так, что зритель чувствует себя частью толпы, что остается следом за санями, где Морозова в черной монашеской одежке призывает всех…к чему? К стойкости? К твердости в своей вере? К восстанию? Вот и стоит зритель среди зевак и снега, что на картине, такой же зевака. Кто-то из окружающих его на картине придурков смеется, кто-то жалеет, кто-то просто боится невесть чего…но не верит ей никто. Кроме нищего, может быть, в самом углу. В общем-то, стоят, раскрыв рты, некоторые - в человеческом смысле - недоразумения, едва ни мыслящие растения…включая и зрителя, по большей части. Одна боярыня человек. В ее взгляде сияет вера. Понятно, что в Бога, или там - в одно из толкований Бога - не это главное. Раз в Бога верит, значит, и в человека, и в себя - как в человека. В конечном счете, она верит людям. Как вот Эдик. Вся толпа кругом верит самое большее в своих родственников, и то с оглядкой и условиями. Никто ни во что не верит, и хаотичная толпа только изображает всю бессмысленность их жизни. Растения, если разобраться - и то верят, хоть в Солнце, раз поворачивают головы в его сторону еще в темноте. А эти…так, недоразумение…и Морозова им верит, блин! Вот что удивительно. И зрителю верит, тоже обалдую наверняка порядочному. Потому что зритель, даже обалдуй, чувствует, как ее взгляд призывает его проснуться, хотя бы. Проснуться от многовековой спячки безверия, зовет каждого россиянина. Этот негодяй Репин сумел разжечь в ее огромных глазах истинно русский Дух, который яснее всего виден в непокорстве, потому так власти и искореняли всякое непокорство вместе со всяким Духом.

Из школьной истории Эдик помнил, что был-жил такой Никон, церковник, или раскольник, что-то в этом роде, который поцапался с тогдашними архиереями по вопросам веры. Вопросы веры касаются властей, ясно же, и они выбирают всегда того из спорщиков, кто им. Властям, своей верой сильнее в задницу дует. Тогда Петр правил, он выбрал не Никона, и пошли всякие репрессии и гонения. Боярыня Морозова - из сторонников Никона, замели и ее, везут вот куда-то, то ли в монастырь, то ли под лед в речку запихивать. Тогда солдатики петровские с людьми не церемонились, да и сторонники Никона на простой начальственный окрик даже не оборачивались. Крутые были ребята, отбивались от властей и митрополитов до последнего, а когда патроны кончились, сжигали себя заживо в своих церквушках. Клали, короче, и на церковь, и на царя Петра, клали, и с прибором. Вера - сильное дело. Людей приходилось и топить, и стрелять, и вешать солдатикам петровским…власти порядок нужен, любой ценой. И как это репин сумел ухватить своей кисточкой тот огонь Веры? Да, талант. Эдик был уверен, да нет, знал, что его копия, даже сверхтщательная, не полыхнет, не осветит уже этим огнем. Тот самый случай, когда подделку настроенному человеку видно с первого взгляда. И директор Третьяковки это знает, волк такой. Потому и взъелся, мухомор. За Россию стало обидно. Хватанул от Морозовского духа, усилил его валерьянкой - и взбеленился.

Эдик задумался. А нужна ли теперь Морозова России? Эдик чувствовал фальшивку. Он видел истину. А она как раз в том, что и происходит. В Третьяковке должен висеть "шедевр" его, Эдика, работы. Пусть Морозова арабов вдохновляет, против Израиля, раз они готовы заплатить за нее 64 миллиона долларов, и раз любой Эдик может ее им продать. Террористы к ней, как к иконе, будут прикладываться. Перед тем, как со своими бомбами и верой выходить к людям. Хватит русских бомбистов вдохновлять, Морозова, против демократически выбранного царя и отечества. Поздно. Россиянам больше нечего сказать - даже бомбами. Неужели поздно? Неужели и впрямь - Россия умирает? Эта мысль, изгнанная Эдиком из головы на кургане на юге, вновь прилетела невесть откуда и уже не уходила из этой головы, как Эдик ее не прогонял. Может она истинна? А что? Россия - это нефтяной карман Запада. Кормят, что еще надо? Ядерный зонтик, оставшийся от сверхдержавы Советов, позволит помереть ей без болезненных судорог…и Россия неторопливо, незаметно и медленно…преобразится в красивую высохшую мумию.

Препираясь с последним защитником Морозовой. Уже вяло и просто для его же пользы, Эдик все пытался понять - где же истина? Что он делает?

Одной своей стороной он делает, что и все - украшает и создает оболочку этой мумии, ее фасад, и он гордится своей работой. Он же разумный человек и старается делать то, что принесет ему наибольшие деньги без ощутимых противоречий с законом. Так делают все россияне. Это естественный процесс. Россия - это люди, а они разбегаются и вымирают. Падает рождаемость, растет смертность, население сокращается на один миллион человек в год. Нищают нищие, а богатые богатеют, а потом неизбежно сдергивают с деньгами за границу. Любая личность, едва осознает в звонкой монете, что она личность, уезжает на Запад. В московских университетах открыты офисы для вербовки выпускников для работы за границей, а учеба в московских ВУЗах рассматривается всеми студентами как трамплин на запад.

России никогда не были нужны личности, но то, что они и сейчас не нужны, когда полная свобода…просто они не хотят умирать. Как личности, вместе со страной. Они тоже чувствуют процесс, как его чувствует Эдик. Тут нет будущего. Личность - это прежде всего вера других, но люди у нас не верят людям. Они предпочитают умирать вместе со страной. Это очевидно. Неужели этот старикан не понимает, что от его желания ничего не зависит? Просто он не хочет с этим согласиться…хотя реальность прямо кричит об этом. То, что любой олигарх, оседлав скважину, продает нефть, как свою собственную, разве не кричит об этом? То, что любой Эдик, честный, работящий, с организаторскими способностями, то есть, хоть немного верящий людям, вынужден выкачивать из страны на запад сталь, лес, рыбу, своих женщин, труд людей в виде денег - разве не кричит об этом?

Это же истина. Значит, скала. Не стоит так по ребячески, как бедный старикан, пытаться встать на его пути. Скала раздавит. Эдик не такой осел. Он продаст и Морозову, и Демона, если понадобится, все продаст - но отдел "К" остановит надвигающуюся глыбу. Морозова уходит только ради этого. Они со стариканом на самом деле союзники.

Эти мысли укрепили решимость Эдика. Ладно, страна решила помереть. Он патриот, он любит Родину, уважает ее решение - но ни хрена не согласен. И никакой тут эрмитажник не отговорит его от продажи Морозовой, Эдик перестал тянуть время - и перешел к угрозам. О звонке в Министерство, о ревизиях в Третьяковке, и даже о возможной психушке для человека, который не хочет помогать в растащиловке национальных богатств - и старикан начал увядать прямо на глазах. Он принялся оправдываться и закончил тем, что сам принялся помогать в упаковке "Боярыни Морозовой" для транспортировки ее в Российский музей. На реставрацию. Глаза его покраснели еще сильнее, но он держался стойко, обломок умирающей культуры. Эта культура, если разобраться - этому и учила - всегда проигрывать, но держаться стойко. Когда Эдик, разойдясь, намекнул, что стоило бы сначала проверить подлинность Морозовой, что-то у него сомнения - не копия ли висит на стене Третьяковки - иначе с чего бы так упираться начальству от бесплатной реставрации? - когда старик понял, куда клонит этот наглец Эд, он безропотно согласился отдать в реставрацию и "Демона" Врубеля, и "Трех богатырей" Васнецова…впрочем, богатырей Эдик не взял, пожалел союзника - тот уж чуть не в обморок падал от расстройства.

Спустя всего две недели жизнерадостный араб Сулейман Мехди уже стоял перед Эдиком в стенах Российского музея.

- Неужели…- в зобу от радости, как говорится, у араба дыханье сперло.

- Ужели, ужели…- ворчливо сказал Эдик. - Но пока не готова. В работе, процесс идет. Желаете осмотреть?

Араб закивал головой, и будь на ней феска, то непременно бы свалилась. Эдик привел его в мастерские.

- Так где настоящая? - спросил араб, вертя головой от одной "Боярыни" к другой.

- Вот эта, - показал Эдик. - Или…та. Подождите, я уточню.

При таком освещении, когда картины освещены скорее участками, он и сам потерял уверенность. Два реставратора, Сеня и Саня, уже "принявшие" по случаю окончания рабочего дня, дружно зачесали в затылке - в работе не одна "боярыня", целый конвейер, а человек, ею непосредственно занимавшийся, уже ушел. Все же Саня вспомнил. И показал уверенно:

- Вот эта. - Подумав, так же уверенно передумал. - Или та.

Араб заволновался. Он потерял уверенность. Заволновался и Эдик - за компанию с арабским другом. Пришлось тащить картины обратно в другую мастерскую, нашпигованную видеокамерами и компьютерами и их причиндалами в виде сканеров, принтеров и прочего, хотя свои секреты Эдик старался не выдавать. Оригинал, как он знал, был отсканирован видеокамерой по квадратам. При увеличении в сто раз количество цветных точек на мониторе возрастает настолько, что при сравнении двух квадратов становится понятным, что они все-таки различаются. Кое-где, это неизбежно…как не старайся копировщик. Остается сравнить с записью первоначальной цифровой видеосъемки - так и сделали, Эдик хотел убедить араба. Разобравшись, наконец, где оригинал, араб уже не отходил от картины, заверяя Эдика, что ее непременно нужно забрать именно сейчас, и неделю ждать ради простой уверенности, что краски на копии "схватились" как надо, вовсе бессмысленно. Схватятся, он Эдику верит. Поколебавшись, Эдик кивнул, и Сеня-Саня мигом отодрали картину от подрамника и принялись скатывать холст в трубу. Араб упаковал его в десять слоев водонепроницаемой пленки, и получил в обмен на пластиковую карточку документ от Эдика, что картина "Боярыня Морозова" простая копия, ценности не представляет, для вывоза через таможню. И со вздохом сказал, что документ следует заверить лично, в таком-то кабинете, в здании министерства культуры. Они заверят, обязательно - но только по предъявлении квитанции о пожертвовании на российскую культуру десяти миллионов долларов. Что делать, культура действительно хиреет, вытесняясь американской и прочей ненашенской, и вот новое правило, хотя вроде о таком не договаривались. Араб выслушал с затуманенными глазами и кивнул. Он мог пожертвовать и пятьдесят. Российская культура его явно приводила в восторг. И восторг этот перерос просто в молитвенный экстаз, когда Эдик вручил ему три старинных на вид, зеленых от древности, наглухо запечатанных воском медных тубуса.

- Тут…тут все, как написано? - задыхаясь от волнения, спросил араб.

- Да, - сказал Эдик, и от неожиданного волнения у него тоже малость перехватило горло. Что там Морозова! Вот это - главное.

- Предлагаю назвать нашу операцию…- сказал он, - "Белое безмолвие".

- Алла Акбар, - сказал араб. Его глаза сияли, словно у Морозовой, русской боярыни.

ГЛАВА 31. Благословение.

Написание сценария неожиданно застопорилось, и Эдик был вынужден просто запереться на несколько дней в своем кабинете, вяло огрызаясь по телефону от напиравшего внешнего мира. Это было не совсем разумно, кое-кто из новых друзей в министерстве прямо говорил ему, что сгущаются тучи, их просто завалили кляузы от "доброжелателя", который невесть в чем только ни обвиняет, негодяй, Эдуарда Максимовича. Он наверняка и в прокуратуру кляузы пишет, и в другие органы, этот наймит разгромленной в Венесуэле МТС-33, который безуспешно пытается очернить Российский музей. Они в Министерстве знают цену этой клевете, но ведь другие товарищи, с погонами, запросто могут купиться на подобную дешевку…примите меры, Эдуард Максимович, в поисках этого кляузника и двурушника в своих мастерских…

Эдик ограничился тем, что повысил всем сотрудникам зарплату - еще вдвое, и занялся сценарием, он важнее. Сценарист завис на центральной сцене, и Эдику пришлось за него решать вопрос - что мог сказать Христос племени Россов перед расставанием? К этому времени стало ясно, что будущий блокбастер о сотворении Руси будет, как минимум, двухсерийным. В первой части, благодаря стараниям Тарантины, изображалась жизнь Христа среди Россов. Эдик был вынужден согласиться с его видением, оно казалось очень логичным. Тарантине пришлось изучить теорию Ростовцева, и он пришел к выводу, что она вполне возможна. Одно из племен Ариев, под названием Россы или Русы, вполне могли повстречать в Гималайских горах Иисуса Христа, который пытался избежать своей почетной участи. Только такой, чисто человеческой слабостью и мог Тарантин объяснить долгие скитания Христа и пробел в его биографии. Сам Тарантино поступил бы так же, и даже больше - вообще бы не вернулся в Израиль. Эдик вполне понимал и Христа, и Тарантино. Узнав об уготованном ему распятии, он тоже сдернул бы подальше и от Креста, и от Израиля…ну их…жить охота. Все вполне по-житейски понятно, значит - убедительно.

Дальше тоже все логично. Жить одному тяжело, тем более в горах, поэтому вполне понятно, почему Христос предпочел жить с племенем Русов, которых повстречал. Легче и веселей, вот и все. Первая часть заканчивалась финальной сценой, над которой мучились все трое - после которой русы пошли в свой поход, а Христос - исполнить свой долг, продиктованный Богом-Отцом, пошел на крест. Сценарист изобразил, как обе стороны в процессе общения обретали силы. Укрепляли свой Дух. Происходило нечто вроде эскиза будущих библейских событий, нечто вроде генеральной репетиции, где Христос был Богом, и Дух его россы хватали и впитывали, сами того не замечая. Видя их, оплывающих как воск под его влиянием, видя, как отваливается с их душ короста зла, грубости и корысти, и сам Христос убеждался, на что он способен. Как человек убеждался. Это ведь не просто нахальство и наглость позволяли потом, в Израиле, говорить Христу будущим своим апостолам и ученикам, и уверенно говорить: "Брось все. Иди со мной". Это говорила уже опробованная, испытанная на россах сила Духа.

В процессе работы встал вопрос - а почему эти россы не пошли следом за Христом? Почему они двинулись в другую сторону? После споров пришли к единственно возможному выводу - Христос не мог взять их с собой, ибо они не были евреями, к которым как раз и послан был сначала Христос, а во-вторых, они были явно бандитствующими, разбойными элементами. Грабители, забияки, отщепенцы, уголовники, оторвы в каком-то смысле. С чего бы нормальным, законопослушным людям скрываться в горах? Естественно, Христос не мог взять их с собой, он послал их в сторону, противоположную Израилю. Но следы его теплого отношения к россам там и сям встречаются в Библии - точнее, теплого отношения к уголовникам, разбойникам и нищим, ибо он знал и понимал их, да и сошлись они по общему духу бунтарства. Но что он мог сказать на прощание россам, когда посылал их в великий поход?

Эдик мучился этим вопросом уже несколько дней, Тарантино и сценарист уже сдались. Мучился, но пришел пока к убеждению, и так понятному - послал россов строить свою страну, создать ее, создать новую жизнь. Следы такого напутствия постоянно просвечивают в российской культуре. Россияне живут не здесь и сейчас, а как бы в светлом будущем, в одной надежде на него. Лучшая жизнь всегда где-то впереди, не сейчас. Россия всегда в поиске. Всегда в пути и надежде…ежу понятно все это. Что конкретно. Словами, Он мог сказать?! Ведь Эдику нужно записать Его слова, как апостолу.

Так вот Эдик и мучился тайной двух тысячелетней давности, и дела Российского музея уже не скакали победной монгольской конницей, а тащились пленными скифами, когда папу навестили в очередной раз его дети. И папа спросил их, замученный лицезрением мысленной картины: Христос прощается с россами и говорит им…что?!…

- Витя, Коля, подскажите папе, - коротко сказал он, помня библейские слова - устами младенца глаголет истина. Он описал им свою мысленную картину и повторил. - И что мог сказать Христос этим людям? А, ребята?

Коля и Витя хором и без заминки радостно завопили:

- Благословить!

- Это понятно, - недовольно вздохнул папа. - А сказал - что?

- Ничего. Просто благословил, - ответили глупые дети.

- Ладно. - Эдик постарался скрыть разочарование. Какой спрос с детей? Лучше б у кота спросить. Может, он ученый? Впрочем, какая-то мысль смутно забрезжила, неясная пока.

- Ладно, тащите сюда кота, - велел он. Ребята с этим и приехали - кот у них заболел, но Эдику ли не знать, что причину мешать папе его дети находят быстрее, чем кот поймает мышь. Спустя пять минут радостные дети вытряхнули из сумки на бумаги Эдика сонного кота. Кот узнал Эдика и замурлыкал - и боднул протянутую ладонь. Как благословение получил. Неясная мысль в голове принялась распускаться.

- Температура нормальная. Вы - жулики. Ладно, раз приехали, походите по музею, порисуйте что-нибудь, только картины не царапайте. Скоро домой поедем, - сказал Эдик. - Кота оставьте, его Татьяна Витальевна убьет.

- Ура! - завопили дети и убежали хулиганить. Им нравилось бегать по музею, нравилось пачкать красками холсты в мастерских, а где мог находиться единственный человек, которого они боялись - экскурсовод Татьяна Витальевна Ратникова - они отлично знали и без папы. Танька не выносила их органически, из вредности, из неприязни к Эдику…словом, она и за уши выводила обоих из музея, и шваброй гоняла вместе с котом и псом, когда еще уборщицей работала…все прочие старались мальчишек не замечать. Все-таки дети директора.

А мысль, родившаяся от общения с котом, быстро принесла плоды звонков в Нью-Йорк Тарантино и сценаристу на Мосфильм, или на то, что осталось от Мосфильма. Идея привела в восторг обоих, Тарантино же вообще долго не успокаивался, описывая Эдику, как он ее изобразит. Идея простого благословления россов преобразилась в голове Эдика в передачу россам Божьего Духа, причем передаче щедрой, чуть ли не всего Божьего Духа Христа…ну, оставив на евреев разве что чуть-чуть, немножко совсем, остаточек Духа Божьего. Христос же искренне полюбил Россов, они его не собирались распинать, так кому Он мог передать львиную долю Божьей Благодати? Недаром так размашисто, от души, раскинулась от края до края страна Россов, и недаром такой крохотный Израиль. Согласно полученной благодати, по Эдику. Такой поворот, наглый, скандальный и вызывающий был как раз во вкусе Тарантино. Он сказал, что в конструкцию сценария вбить последний гвоздь, он уже знает, как это изобразить на экране - свечением, всполохами огня Благодати, как это было с Христом, согласно Библии, на горе Фарос. Тарантино прямо видит, как щедро купаются в благодатном огне Россы, как потухает, отделяясь от общего пламени, Христос, вот он совсем погас, и только на мизинчике трепещет еще малый огонек - и тут Христос, словно вспомнив что-то неприятное, стряхнет этот огонечек себе в карман.

Описав это Эдику, Тарантино тут же потребовал увеличить свой гонорар на десять миллионов долларов, как плату за риск от религиозных фанатиков. Эдик оценил риск в восемь миллионов, на этом и расстались, пришлось, ибо в распахнутые двери торжествующая Танька ввела двух отпрысков, за уши, и кот тут же спрыгнул со стола, где валялся хозяином на миллионных договорах. Обвиненные в мусоре, шуме, визге и прочих смертоубийствах, мальчишки висели в ее жестоких руках мокрыми тряпочками, но защищал их Эдик через силу. В душе он был благодарен Таньке, несмотря на всю ее несправедливость. Мальчишки давно бы разнесли музей на мелкие щепки.

ГЛАВА 32. Ссора с ФСБ.

Между тем следствие о смертях полковника Онищенко, майора Гольцова и заказного явно убийства Пузырева не то что зашло в тупик - оно вообще давно бы рассыпалось на три разных уголовных дела, если б их не объединяла такая перспективная, на первый взгляд, фигура Эдуарда Поспелова. Больше ничего и никого их не связывало, а все обвинения, как убедились следователи, все доказательства скатывались с этого мерзавца, как вода с гуся. Вроде мокрый гусь, с головы до ног, а отряхнется - нет, сухой до свечения, такой-сякой. Следователи поняв, что попинать Эдуарда Поспелова все равно не выйдет из-за его связей и влияния, давно бы плюнули и закрыли дело, но вначале их поддерживал странный интерес генеральной прокуратуры, откуда они забрали это дело, и откуда постоянно шли запросы по продвижению следствия. Прокуратура явно копала под Эдика свою яму, поняли следователи, и она просто мечтает взять еще и их материалы, как камень на шею Эдика. А потом и сам Эдик проявил неожиданное рвение - охотно отвечал на вопросы, но при этом ссылался на секретность, мол, не все он может говорить, подписку давал, и не кому-нибудь, а вашему начальству. Вот если б ему, Эдику. Попасть на прием к Директору ФСБ, то многое бы прояснилось. Честно говоря, только наглость и гнала Эдика в эту приемную, где ему и впрямь хотелось выяснить свои вопросы.

Операм что, они попытались официально, так, мол, и так, в интересах следствия, подозреваемый требует встречи, но все их докладные и просьбы возвращались с косой поперек листа, и размашистой подписью Директора - Пошли вы в…

Опера не обижались на начальство, понятно, что к такому товарищу на прием прожженные жуки, на вроде Эдика, стремятся толпами, и не зря беднягу охраняет целая свора секретарей в погонах. Эдик не оставлял попыток - и звонил в приемную, пытаясь записаться и лично приходил два раза, пытаясь убедить секретарей в государственной важности своей проблемы, но его имя, видимо, оказалось внесенным в некий черный список. Директор предпочитал прохлаждаться со всякими террористами. Это казалось непонятным, вплоть до ощущения пустоты под ногами - ведь деятельность отдела "К" затрагивает интересы государства и может невольно нанести ему ущерб, от какового ущерба как раз и должна защищать государство его организация под названием ФСБ. Обычно эти придурки, вечно хмурые и засекреченные, всегда возникают тихой шекспировской тенью на пути всякого рода инициативы и хмуро предупреждают: "Братишка, сюда нельзя. Тут государственные интересы. Положь на место, чего взял, и назад осади, козел, а то по рогам…". Раздумывая над последствиями операции "Белое безмолвие", Эдик все больше и больше беспокоился. Как патриот. Как бы чего не…вышло. Серьезные последствия. Очень далеко идущие. И этой ФСБ все ведь известно. Сколько докладных записок подано - одна от Онищенко, одна от Эдика.

Да и "Ежик в тумане" - что с ним делать? Эдик тихо бесился, и мысль использовать оперов, которые до сих пор вяло пытались пришить ему кучу трупов, была естественной для патриота. Пока что те не находили более пушистого клиента, на которого их можно пришить, и Эдик вовсю этим пользовался. Он хорошо знал старый принцип: "Доступ к начальнику лежит через секретаршу", перетаскав им в свое время и по сию пору гору шоколадок и прочих знаков внимания, которые и взятками-то язык не повернется назвать. И оперов на это науськивал, давая всякие советы и обещая взять все трупы на себя, и еще пусть вешают, до кучи, сколько выдержит - если они помогут попасть к Директору на прием. Можно долго рассказывать, как обрабатывали опера секретарей в погонах, но лучше сказать короче - они обманом впихнули Эдика в нужный кабинет и захлопнули дверь. Увидев Эдика, которого он раньше вроде не видел, Директор задрожал. На мгновенье Эдику показалось, что Директор готов спрятаться под стол, словно в его лице увидел свою убитую совесть - при его работе о совести и речи быть не может, понятно. Казалось, от ужаса он потерял дар речи. Впрочем, причиной столь странного впечатления Эдик счел простой человеческий испуг - от неожиданности.

- Моя фамилия - Поспелов Эдуард Максимович, - нагло заявил Эдик. - Я сотрудник отдела "К".

Директор ничего не возмутился, что тут врываются всякие Максимовичи без спроса и без доклада. Он посмотрел на дрожащие пальцы, и они перестали дрожать, и спросил простуженным голосом:

- Что за отдел такой? - Глазенки его отупевшие забегали, как у жулика, и это успокоило Эдика.

- Я понимаю, - сказал он доверительно. - Это засекреченный ото всех отдел, даже от своих сотрудников. Он более секретный, чем ваш отдел убийств. И это разумно.

- У нас нет отдела убийств. - Директор, овладев нервами, попытался в гневе выпучить глаза, но получилось плохо.

- Вот именно! - обрадовался Эдик. А отдел "К" еще секретней. Про отдел убийств никто ничего не знает, но слухи есть, а про отдел "К" и слухов нет. Вы даже мне, сотруднику отдела "К", ни за что не признаетесь, что я являюсь его сотрудником, ведь так?

- Как я могу признать вас сотрудником отдела "К", если вы не являетесь его сотруд…- Директор замолк на полуслове, безуспешно стараясь прийти в себя.

- И хорошо сделаете. Иначе вы завалите работу целого отдела "К".

- У нас нет отдела "К". - Директор все еще сипел, но голос явно восстанавливался. Очередная фраза прозвучала даже с угрожающим оттенком. - Я вас вообще впервые вижу.

- Тогда вызовете адъютантов, пусть они вышвырнут меня из кабинета.

- Вы и сами ходить умеете, - буркнул Директор ФСБ, пряча глаза. - Но если вы пришли попусту тратить мое время пустыми домыслами, я действительно вызову адъютантов. Что у вас? Давайте ближе к делу…раз уж пришли. У вас какое-то дело?

- Дело…есть дело. Я работал с вашим Онищенко. Надеюсь, помните. Мы достигли определенных результатов. Они вас интересуют?

- Нет, - быстро сказал Директор ФСБ.

- Операция "Ежик в тумане". Она стоит около пятидесяти миллионов долларов, по очень заниженным ценам, и она вас не интересует?

- Здесь я задаю вопросы. - Директор явно пришел в себя. - Нет, не интересует. И с вами я говорю только потому, что надеюсь прекратить вашу болтовню об этом мифическом отделе "К". Мне уже докладывают о работе отдела "К"…- Директор невольно повысил голос, - некоторые информаторы…о якобы работе якобы отдела. Да будь у меня засекреченный отдел "К" и еще отдел убийств, я давно бы прихлопнул такого…или болтуна, или неумеху…который разглашает сведения об отделе "К".

- Я умеха. Только вы мне не помогаете, - обиделся Эдик. - А если я и болтаю, то только необходимое. Я тут же все прекращу, если вы сумеете убедить меня, что отдела "К" нет. Онищенко подавал вам докладную записку по этому поводу?

- Рассмотрена и отвергнута, - отрезал Директор ФСБ тяжело и угрюмо. - Никакой надобности в создании такого отдела нет. Ваши доводы признаны не убедительными.

- Что-то не верится. В Усть-Олонецке с нами работала армия, действующая армия. Ради чего? Получается, что ради кириллицы. Андрюха Ростовцев - он голова, конечно, однако, этой голове может кто-то и подсказать. Это отдел "К". Его не создали только потому, что он давным-давно существует, не так ли? Создан наверняка, первым же декретом еще в семнадцатом году.

- Перестаньте пороть чушь. То, что в Усть-Олонецке, видимо, работала армия, сделали всего лишь очень большие деньги Хуторковского. - Директор ФСБ старался нагнать на себя еще больше угрюмства. - Первый Президент России его ценил, и потому велел ФСБ в свое время помочь. Мы и помогали - это ваша работа с Онищенко. Но теперь новый Президент начал наводить порядок, убирать эту…эту семейственность своего рода…и Хуторковский сидит в тюрьме. Вот и все. И что мне прикажете делать с вашими миллионами? Правильно, я ничего и не делаю. Я не знаю о них ничего и знать не хочу. Это ваше личное дело. Ваше и Хуторковского.

- Хорошо. Я понял. - Эдик начал злиться. - Но вы ушли от ответа про отдел "К". Поставлю вопрос резче - неужели вы тупой замшелый чиновник, который не понимает необходимости отдела "К"?

У Директора ФСБ опять затряслись пальцы. Он уставился на них и с трудом упрямо сказал:

- Да, я тупой и замшелый, пусть. А вам не приходит в голову, что я все-таки понимаю важность отдела "К" и только потому…ничего не делаю! Даже…вам не мешаю, хотя…многие уже просят. У вас все, надеюсь?

- Что вы меня гоните? Я вас уже достал? - буркнул Эдик, пытаясь собраться с мыслями. Слова Директора оказались неожиданными.

- Еще нет. Я еще держусь. Так у вас все?

- Мы могли бы сотрудничать, если б вы признались, что отдел "К" существует, - сказал Эдик, чувствуя, что проиграл. - Вы не доверяете мне. А я мог бы подделать документы о том, что Ленин и большевики не только немецкие шпионы, но и вообще людоеды, причем качественно и с обглоданными детскими косточками в кармане пиджака, найденного в подвалах Кремля. Может, вы просто трусливый чиновник?

- Я осторожный чиновник, и ваши издевки меня уже достали. - Директор нажал кнопку, и в кабинет вошел откормленный адъютант.

- Проводите господина, - сказал Директор ФСБ, еле сдерживаясь, чтобы не добавить "…с лестницы", и это прозвучало так ясно, что адъютант напрягся. Эдик понял, что окончательно проиграл. Он решил выйти своими ногами. Все равно вынесут. Злой и обиженный за Россию, Эдик все-таки счел встречу результативной. Он понял главное - ему не мешают. Одно это следует считать за огромную поддержку от государства.

ГЛАВА 33. Хождение во власть.

После визита в ФСБ Эдик долго размышлял, и сердце его принялось перегонять по жилам не кровь, но печаль, когда он поверил Директору ФСБ. Отдела "К" и впрямь нет, и создавать его никто не собирается. Что это значит? Только то, что Россия и впрямь умирает. Растущая культура неизбежно рождает мифы, обставляясь ими в прошлом и в будущем, сочиняя завоеванные рубежи и обозначая будущие цели, и чем мощнее культура, тем кудрявее мифы. В Древней Греции и Риме в период расцвета расплодилась целая куча богов и полубогов. Америка гордится богами в образе человека и пересказывает их историю - от Колумба до Билла Гейтса. В Америке верят в людей, а в России перестали сочинять сказки, совсем еще недавно бившие фонтаном - тут и упрямые челюскинцы, и стойкая Зоя под фашистскими пытками, и герои-геологи, нефтяники и прочие герои труда и разведки, где эти мифы? Россия перешла на анекдоты, эту короткую подпись культуры под заявлением: "Я не верю в человека". И даже анекдоты на глазах вырождаются и умирают.

Злой и обиженный за Россию патриот Эдик запомнил главное - ему не мешают. Если вспомнить, что раньше Чека всюду совало свой нос и держало руку на "пульсе", да и крепко держало, не шевельнешься! То слова о невмешательстве можно было расценить, как одобрение и даже поддержку - незаметную и безмолвную помощь. Но Эдику такая помощь по фигу. Цилиндры с текстами уехали вместе с Сулейманом Мехди и "Боярыней Морозовой", и Эдик мучился неизвестностью. Может быть, Мехди в чем-то ошибется. Или нуждается в консультации специалиста. Как у него вообще идут дела - Эдик не знает. Уже почти готовы еще несколько цилиндров-тубусов, а без Сулеймана пристроить их поглубже в нужных местах весьма проблематично. Колеблясь между идеей самому организовать экспедицию к библейским местам и обидой на ФСБ, Эдик пришел к мысли купить лучше власть, а уж через нее нажать на Директора ФСБ. У них агенты бездельничают по всему миру…пусть помогают! Да и все кругом говорят, что олигархи лезут во власть, а он - что? Хуже? Власть в стране - нищая, духом прежде всего, не имеет идеи, кроме набивания своих карманов - бедная, жадная и тупенькая, словно блондинка, и просто грех ее не купить, тем более, она только того и ждет.

Эдик нашел в Интернете сайт, где продавалось все, и набрал слова "Депутат Госдумы". Через минуту он имел список из трех еще непродавшихся депутатов, и проставленные цены - от миллиона до полутора, против их фамилий, в зависимости от жадности. Он тут же их купил, переведя названные суммы на указанные счета. Были и еще депутаты, из рубрики "продавшиеся", и проставленные цены колебались от трех до пяти миллионов - видимо, люди поняли, что продешевили и готовы были перепродаться. Эдик купил их сразу с десяток. Он верил людям, хотя сайт "продажа депутатов" и значился под рубрикой "народные приколы" - сатира и юмор. Он сам юморил и сатирил в живописи, и не сомневался, что другие тоже умеют это делать - с юмором и рекламой. Не обязательно толкаться в коридорах Госдумы с пачками денег в карманах, на дворе двадцать первый век. Сайт шутливый, но миллионы, переведенные в банках, чьи адреса проставлены рядом с депутатскими именами, миллионы эти за шутку никто не принял и обратно не перевел. Эдик был уверен, что человек, получивший миллион долларов, обязательно прибежит узнать, что нужно сделать, чтобы через какое-то время получить второй миллион, и он не ошибся - уже со следующего утра в Российский музей принялись названивать депутаты, желающие осмотреть Российский музей. В своем кабинете Эдик знакомился с прибывшими народными избранниками и ставил им задачу. Уже через неделю в Госдуме образовалась фракция из восемнадцати депутатов под названием "Российские корни", которая объявила о своем приоритете - защита и возрождение российской истории и культуры. Первым кирпичом в эту защитную стену фракция решила заложить закон о приватизации национальной культуры. Эдику надоело собачиться с эрмитажниками и прочими музейщиками, надоело свое недвусмысленное положение и статус. В самом деле, если люди в свое время приватизировали нефтяные скважины и железные дороги, заводы и месторождения, то почему нельзя приватизировать сокровища национальной культуры? Тем более, что механизм приватизации уже продуман и опробован, механизм, при котором львиная доля переходит в руки начальников, значит - в его, Эдика, руки. Новый закон о приватизации культуры фракция "Российские корни" разработала в рекордные сроки, попросту и бесхитростно содрав его с того самого закона. Все музеи по нему предлагалось передать в частные руки путем чековых аукционов. По этому закону каждому россиянину предполагалось выдать культурный ваучер, или - культяучер, на который он и сможет участвовать в культяучерных аукционах при продаже Третьяковки, Эрмитажа и прочих из списка. Этот культяучер в будущем будет стоить невесть каких больших денег, а пока что все граждане, желающие продать пусть еще не выпущенный свой культяучер, могут продать его Российскому музею за бутылку водки.

Самое странное, пресса почти не упоминала о готовящемся событии, и заказ на отпечатку культяучеров, поданный Эдиком на фабрику Госзнака, был сначала даже отвергнут. Потом, разобравшись, заказ приняли, но опять заморозили печать, сославшись на отсутствие принятого закона о приватизации культуры. Подсчет голосов "за" и "против" показал Эдику, что необходимо будет купить еще десятка полтора депутатов, чтобы появились шансы на успех. Телефон его разрывался от звонков, охрана вышвыривала и спускала с лестницы всех представителей Эрмитажа, которые так и лезли в долю на аукционах, пытаясь заранее поделить шкуру неубитого медведя в свою пользу. Эдик потребовал, чтобы они купили хотя бы с десяток депутатов, чтобы хоть что-то требовать, а если нет, он приватизирует Эрмитаж и без них - и посмотрим тогда…

Словом, жизнь в Российском музее кипела ключом, но перед самым внесением законопроекта в Думу Эдуарда Максимовича Поспелова пригласили в прокуратуру для согласований и прочей мелочевки, а там вместо этого согласования ему был предъявлен ордер на арест, после чего Эдика без лишних слов законопатили в одиночную камеру.

ГЛАВА 34. Тяжелая рука правосудия.

Вначале Эдик был уверен, что через три дня его отпустят. Обозленные фээсбэшные опера закрыли дело и передали все, что накопали в прокуратуру. Обозленные, что Эдик так и не взял на себя трупы и просто попользовался их дурацким служебным рвением. Тем более что директор ФСБ устроил им разнос за то, что впихнули к нему всяких… - и велел вообще закрыть дело.

Следователь прокуратуры по особо важным делам Троекуров давил взглядом сытого хищника, с Эдиком держался вежливо и особого рвения на первых допросах не проявлял. Предъявив обвинение, просто выслушал пояснения Эдика, кивая головой, и все. Обвинение в хищении картины путем подмены, Левитан "Хлебное поле" из Васильковского краеведческого музея. До этого обвинения Эдик был уверен, что его вытащит директор ФСБ. Решил пугануть, когда он кинулся скупать депутатов. Поэтому конкретное обвинение в конкретном преступлении так ошарашило Эдика, что он лишился дара речи. Его объяснения об ошибке звучали детским лепетом, он и сам это понимал. Но что еще можно сказать?! Ясно, что за эти три дня прокурор времени не терял, явно прошерстив документацию Российского музея, и выудил, возможно, единственную ниточку, которая тащила Эдика на реальный срок. Ниточка на глазах превращалась в леску, а Эдик поначалу да с перепугу вообще увидел ее канатом, с которого не сорваться.

Дураку ясно, что олигархов сажают не за преступления, а по заказу. Надо посадить - вот и сажают. Иностранцу этого не объяснить, наши все понимают. Это Эдику доказал его адвокат, по кличке Чума, как дважды два. Троекуров имел постановление на арест Эдика, но обвинение предъявил только после того, как наткнулся в документах Российского музея на единственную, быть может, ниточку, которая и оправдывала арест, позволяя предъявить обвинение. Нет, олигархов не сажают даже за преступления - слишком много людей и дел завязано на олигархах. Только по спецзаказу, причем свыше…Чума многозначительно тыкал пальцем в потолок, но Эдик только хмыкал. Намек понятен, но разве Президенту России делать совсем нечего, чтобы сажать Эдика? Президент наверняка и не слышал про такого. Но предсказания Чумы сбывались - едва Эдику удалось отбиться от обвинения в подмене Левитана, как прокурор Троекуров выкатил еще одно, и второе, и третье…

Этот Васильковский музей, с которым сотрудничал, помогая в реставрации, Российский музей, и впрямь отдавал в реставрацию "Пшеничное поле" Левитана, около года назад - Эдик без труда вспомнил эту картину, так как сделал с нее копию лично, от начала и до конца, пользуясь нежданным окошком свободного времени и отдыхая в привычной работе душой. Поскольку он ее и делал, то во всех сопроводительных документах вроде "журнала реставрационных работ" под каждым этапом стояла его подпись. Обычно подписывалась чуть ли не вся мастерская, на разных этапах реставрации стояли разные подписи, так что ответственность размывалась. Эта небрежность и недальновидность Эдика и выглядели теперь канатом. Он вел картину от начала и до конца, и даже на акте передачи отреставрированной картины обратно в Васильковский музей стояла его подпись! Хотя передавать должен был всегда Пузырев. Из-за невезухи его не было, Эдик и передал, и расписался, подумаешь, какие мелочи…оказалось, на несколько лет мелочи могло накапать. Да, невезуха. Чума так и не сумел добиться освобождения Эдика под залог и подписку о невыезде, хотя именно следователи и приклеили ему кликуху, дорогущему волку-адвокату, который мигом разваливал крепкие, казалось бы, дела. Чума под простецкого мужика косил, вот и пел Троекурову эдак по-свойски, мол, дело-то пустяковое, подумаешь, картину с копией перепутал. Нечаянно. Такой хороший художник, что сам себя обманул. Не убийца же, чтоб за решеткой, как зверюгу, держать…

При этом Чума похлопывал себя по карману, пухлому такому, но все это не сработало.

Эдику пришлось отбиваться самому. Его оружием стала истина. Он не чувствовал себя виновным, и когда прокурор поймет и увидит истину, все обвинения будут сняты. И с помощью адвоката потребовал новой, более квалифицированной экспертизы. Он знал, что настоящая картина давно скрылась в доме западного любителя пшеничных полей, копию из Васильковского музея сравнить просто не с чем, и почему ее вообще признали за копию, оставалось загадкой. Конечно, новый директор Васильковского музея, который пришел взамен прежнего, мог и сам по себе усомниться в подлинности картины, но все равно он бы постарался сначала справки навести о положении дел, а не бежать сразу в прокуратуру с заявой, как он сделал. Может, он и наводил "справки", но Пузырев его послал - далеко и без копейки, а Эдик отдувайся. Ничего, более квалифицированная экспертиза, чем доморощенная Васильковская, поставит жадюгу на место. Троекуров, чтоб снять все сомнения, направил картину экспертам из Третьяковки, и те, естественно, признали ее подлинной. Еще бы не признать, если Поспелов, возможно, скоро и возглавит эту самую Третьяковку, а в Министерстве культуры этот тип, даже посаженный, ценится неизмеримо выше любого эксперта, даже непосаженого. Да и как не признать подлинность, если картина и впрямь оказалась подлинной. И под микроскопом, и по химическому анализу красок - ну, чистый Левитан.

Но Троекуров почему-то не понял и не осознал своей ошибки. Он принялся рыть всерьез, пытаясь выкопать из почвы прошлого другой криминал на обвиняемого, затем второй и третий, четвертый и пятый, каждый раз убеждаясь, что нарытые веревочки на Эдика оказываются корешками, которые никуда не ведут, рвутся в руках - и все тут, о суде и говорить нечего, там на прочность их примутся проверять Эдик и его адвокаты.

Эдик на допросах терпеливо пытался объяснить прокурору все его заблуждения, чтобы попросту сэкономить время. Он знал, что тот неизбежно и сам придет, в конце концов к тому, к чему давно пришел сам Эдик. Что вся эта возня с подделками произведений искусства - выдумка литераторов, сценаристов. Киношников и прочих фантазийных придурков, что в реальной жизни всем плевать - подделка это или подлинник. Если они выглядят одинаково - то какая между ними разница? Можно влезть с химией и микроскопом, найти по ним подлинник и пришлепнуть рядом бумагу с печатью, что это подлинник. Но бумагу с печатью подделать неизмеримо легче.

Подделка - это термин. Придуманный скупщиками антиквариата, чтобы сбивать цену при покупке. Сами они отлично знают, что любой шедевр стоит всегда дешевле его подделки, потому что его не надо подделывать. В дела этой банды зрительно-чувственных наркоманов лучше не соваться. У него крыша поедет от полного отсутствия разума. Тут одни чуйвства, мать их…почва зыбкая, как болото.

Прокурор вроде был нормальный мужик, но советам Эдика не внял, полез в болото своих попыток доказать подделку. Не утонул, выбрался - пусть и с пустыми руками, но и с другим, более мудрым взглядом. Его взгляду сытого хищника предстояло измениться, разглядев не овечку, как почудилось в зыбком рассветном тумане заведенного дела, а буйвола, тоже сытого и спокойного, который может оказаться и не по зубам. Возможно, и тигра сумел разглядеть прокурор под буйволиной шкурой…да нет, точно разглядел - иначе не вцепился бы мертвой хваткой. Жаль, что зрения не хватило разглядеть под тигровой шкурой витязя, в очах которого горит страшный для хищников созидательный дух разума. Этого не видел прокурор, иначе б не пытался мелочно давить Эдика своими жалкими уликами, а потом, в исступлении, перейти к насилию и пыткам. Это случилось уже в конце эволюции прокурорского взгляда, который видел поначалу только жулика и мелкого, областного масштаба, афериста. Потом он понял, что масштаб мелковат, скорее, перед ним аферюга российского масштаба, а потом - и вовсе международного, когда Интерпол очень вежливо ответил на его запрос, что МТС-33 давно уже разоблачен и посажен, в Венесуэле, пять художников-аферюг сознались, можем предоставить материалы уголовного дела, а возможную причастность Российского музея и лично Эдуарда Поспелова к МТС-33 Интерпол считает дезинформацией из Венесуэлы, достаточно устарелой, на которую, к сожалению, и купился их московский коллега. Конечно, интерполовцы выполнили просьбу прокурора Троекурова - провели шесть независимых экспертиз шести картин из шести зарубежных выставок Российского музея. Все экспертизы, разумеется, признали подлинность подделок Эдика - и эксперты Лувра, и другие эксперты не менее крутых музеев,…хотя с самого начала было ясно, что в Российском музее могут быть только подлинники. А на уровне более мелком, неофициальном, по-свойски, но вежливо, до Трояновского было доведено, Что если ему нравится иметь свое мнение, отличное от мирового, то это его личное дело, и пусть засунет это мнение свое личное куда подальше, а не носится с ним, как дурак с погремушкой…Интерполу хватает и настоящих проблем, кроме этой, надуманной. С Российским музеем.

Но прокурор Троекуров держался стойко, несмотря на все оплеухи. Только раз Эдику удалось увидеть в его уверенных волчьих гляделках ясное и полное тоски отчаяние. Всего раз - и только. Это случилось в стенах Российского музея, во время следственных действий, куда Эдика привезли под охраной чуть ли не роты ОМОНов. Целый день Эдик ходил по своему Центру реставрации, постоянно натыкаясь на испуганные взгляды своих подчиненных реставраторов, стоявших навытяжку с кистями в руках рядом со своими картинами. И с удовольствием объяснял - пусть хитрому и настырному, но тупому в определенном жизненном смысле - прокурору Троекурову технологию подделок. Ему было, чем гордиться. Не один десяток ноу-хау, или новых технологий, на уровне изобретений - если б он рехнулся настолько, чтобы регистрировать эти изобретения, за вшивые копейки, которые с него бы еще и содрало государство. Эдик скромный. Ему больше по душе скромные миллионы долларов, чем громкая и пустая слава российского изобретателя.

Эдик показал прокурору и вибростенд, и тепловую пушку, и генератор горячего озона, и мощные ультрафиолетовые излучатели, выдающие в полчаса двухгодовую порцию естественного ультрафиолета, да и еще не один десяток устройств, концентрированно выдающих на свеженькие копии порцию вредных, старящих ее воздействий, выдающих несколько сотен лет за несколько суток максимум, так, чтобы на выходе получилась старенькая такая, ветхая даже картина, полная ровесница оригинала, согласно даже химии и микроскопии.

Затем Эдик с законной гордостью объяснил Троекурову технику высшего - на сегодняшний день - копирования. Последний писк японской научной мысли, цифровая видеокамера с высочайшей и высокоточной цветовой передачей, мощный компьютер, сканер и огромный. По спецзаказу, монитор. Компьютер непрерывно корректировал художника-копииста и по линиям, и по цвету, вплоть до самой микроскопической мелочи. Это позволяло достичь полной визуальной идентичности копии и оригинала. Ну, полнейшей. На глаз отличить невозможно. Сам реставратор уже не видел, где надо чуть добавить цвета или на долю миллиметра передвинуть точку-линию, но компьютер неумолимо и безжалостно высвечивал на мониторе его огрехи. Правда, по мнению все того же компьютера, полной идентичности достичь все равно не удавалось, но его мнение вместе с памятью об оригинале стиралось после изготовления каждой копии, поэтому хихикать поначалу принялись реставраторы, сообразившие первыми, почему это их начальник, прикованный наручником к здоровенному омоновцу, такой радостный, словно это омоновец к нему пристегнут. Различить копию и оригинал после уничтожения компьютерного "скана" и искусственного старения копии было практически невозможно. И когда ничего не понявший Троекуров, возбужденный, как собака на следе, спросил Эдика: - Ага! Понял! Значит, вы оставляли себе копию, а оригинал продавали? - тут заулыбались и омоновцы. Тоже сообразили, ребята ушлые. Сначала докажи это, прокурор. Признаваться - дураков нет. Эдик и впрямь дураком себя не считал. Играя на публику, он даже картинно отставил ногу и откинул назад голову, и ответил с аристократическим презрением:

- Да за кого вы меня принимаете? За жулика?!

Тут засмеялся даже прикованный к нему омоновец, и словно плотина прорвалась - все смеялись, реставраторы просто гоготали. Прокурор только растерянно оглядывался, медленно бурея, понимая, что ему незаметно наклали, вставили и вообще он выглядит дурак-дураком… У нас презумпция невиновности. И если наглый Эдик утверждает, что он продавал копии, то доказать, что он продавал оригиналы, придется ему…что невозможно, как только что наглядно доказал этот наглец.

Вот тут и увидел Эдик - всего на миг - отчаяние в прокуроровских гляделках. Видимо, оно и толкнуло прокурора к беспределу. Он понял, что без "чистосердечного" признания Эдика, без его помощи, доказать его вину не получится. Впрочем, сначала прокурор нажал на реставраторов. Он таскал их на допросы, стращал, грозил и раскалывал, как поленья - они признавались, что делали копии, что старили, но дальнейшую судьбу копий и оригиналов решали не они - Пузырев и Эдик. Так что все вопросы - к ним. В Российском музее - только подлинники, они в этом уверены, это аксиома, не подлежащая сомнению.

И вот тогда прокурор нажал на Эдика.

ГЛАВА 35. Знакомство с Хуторковским.

Жить можно и в тюрьме. К этому времени Эдик жил в своей одиночной камере вполне припеваючи. Допросы допросами, а жизнь продолжается. В камере стоял домашний кинотеатр, компьютер, мягкая софа, душевая кабина, а кормежку привозили из хорошего ресторана. Когда в тюрьме проводился шмон в поисках запрещенных предметов вроде компьютеров, сотовых телефонов и мягких соф, это обходилось Эдику в лишнюю тысячу долларов, которыми он заклеивал глазенки проверяющих ментов. Все-таки не злые советские времена на дворе, когда хапуг на вроде Эдика даже расстреливали. Теперь и в тюрьмах олигархов уважают. Они же больше платят, чем жадные и злые демократы у власти. А кто платит, тот и заказывает жизнь. С субботы на воскресенье с бумагами на подпись и ночевкой приходила Людочка. Она жалела Эдика, что он толстеет, старалась согнать лишний вес и кормила всякими витаминами. Отдохнув субботу и воскресенье в ее обществе, всю прочую неделю Эдик руководил Российским музеем железной рукой. Из каземата по сотовому телефону. Эту малину прокурор убрал не менее железной рукой, переведя Эдика в общую камеру, да не простую, а "голубую" - так тюремная администрация называла камеру, по современным веяниям отведенную для гомосексуалистов. Правда, перед этим Троекуров долго пугал этой возможностью, говоря, что если Эдик не признается чистосердечно, что продал весь российский музей и еще прочее, до чего дотянулся, то Эдуарда Максимовича вскоре будут в рифму называть "Эдик-педик", а заднице Эдуарда Максимовича потребуется штопальная игла с шелковой ниткой. Вот так взъелся прокурор.

Но Троекуров ошибся. Разумеется, тюремная администрация выполнила распоряжение следователя - не сразу, со скрипом, но выполнила - и даже "голубых" обитателей камеры вроде как настропаляла на сексуальные подвиги с новичком, да только вот как-то ни так настропалила, или тюремный телеграф сработал лучше ихнего стропаления - и потому олигарха в "голубой" камере встретили как мессию. Так что нажим прокурора тут не сработал. "Голубые" тоже любят смотреть цветной телевизор, болтать по телефону и жрать ресторанную еду. Даже визиты Людочки "голубые" "не замечали", отворачиваясь от такого, по их понятиям, извращения олигарха, доллары которому таскали просто пачками все, кому не лень, от сержанта до самого начальника тюрьмы - чтоб потом получить их обратно. Кто давал их для передачи славным офицерам милиции - Бог знает, у олигархов на воле остается достаточно много помощников, да и просто богатых друзей.

Прокурор Троекуров худел, Эдик толстел, и прокурор опустился до пыток.

Конечно, олигарх - это тебе не бомж или простой работяга. Его нельзя пинать, душить противогазом и падать рожей об пол, но у прокурора и впрямь оказался неплохой информатор в стенах Российского музея, так что прокурор знал, как сделать больно олигарху. Когда в камере установили чудище явно советского производства, в котором арестанты, избалованные японскими чудесами от олигарха, неуверенно признали громкоговоритель, Эдик и подумать не мог, что через пять минут его ресторанный ужин вылетит обратно из желудка, где он так уютно устроился. Грянувший из железного мастодонта концерт Распроповича для виолончели с чем-то еще оркестровым вывернул Эдика наизнанку так основательно, что вместе с ужином, пожалуй, и часть обеда вытряхнулась.

Да, это была пытка. Конечно, сокамерники, увидев мучения кормильца-олигарха, мигом расколотили советского еще мамонта от электроники, но было поздно - прокурор увидел слабое место, куда можно давить. Возможно, он бы и сломал несчастного олигарха, но к этому времени тот уже нащупал путь к свободе и спасению. И подсказал его другой олигарх, Хуторковский, тоже томившийся в прославленной московской тюрьме, только на другом ее этаже. Естественно, что Эдик, едва узнав об этом, захотел встретиться с ним и поговорить. Его по-прежнему беспокоила судьба "Ежика в тумане". Что с ним делать? Но прошло некоторое время, прежде чем охранники, пропитавшись долларовым запахом, прониклись его желанием, и пошли навстречу. В начале Эдик переслал ему свою визитку с предложением встретиться, но Хуторковский его не принял. Эдик вторично послал визитку с припиской "по делу Онищенко" - и в ближайшую субботу получил приглашение. Визит первый, но не последний, состоялся в субботу вечером, когда тюремное начальство, организовавшее его, убыло по домам пропивать полученные доллары подальше от ответственности. Эдика привели в роскошную камеру олигарха Хуторковского. Оба выглядели прекрасно - и арестант, и его камера. Хуторковский, свежий и розовый, с холеной кожей, выглядел гораздо моложе своих лет, а камера походила на камеру только решеткой на оконце, в остальном - большой гостиничный номер со всеми удобствами. Даже ванна имелась. На рабочем столе - компьютер. У стен - спортивные тренажеры. Постель застлана атласным одеялом, на блюде у постели - виноград и персики, рядом - бутылка с иностранным коньяком. Тут было все, кроме свободы. "Вот так сидят настоящие олигархи", - уныло подумал Эдик, с тоской вспоминая свою утраченную теперь одиночную камеру, где тоже имелось все, кроме свободы.

- Здравствуйте, Эдуард Максимович. - Хуторковский вежливо, но сухо улыбнулся, но руку не протянул. Явно помнил, что Эдик из "голубой" камеры. - Простите, никогда о вас не слышал. Вы, собственно, в какой области…

- Я тоже олигарх, между прочим, - с обидой сказал Эдик. Бесполезно убеждать Хуторковского, что Эдик не голубой. - Правда, не такой большой как вы.

- Олигарх? - Брови Хуторковского, ровные, согнулись дугами, он скептически и насмешливо предложил, - Может, тогда одолжите мне стольник?

- Вообще-то у меня каждый стольник на счету…- Задумавшись, Эдик не заметил насмешки, - но на днях будут поступления из Нью-Йорка…почему не одолжить?

- Да мне охраннику заплатить, - улыбнулся Хуторковский, - мелочи нет. А что вы имели в виду?

Эдик вынул стодолларовую бумажку, тоже усмехнулся:

- Сто миллионов, само собой. Привык, знаете…

- Стольник - это сто миллиардов, - сказал Хуторковский и взял купюру. - Вы действительно еще…небольшой олигарх. А в какой области - можно узнать? - Он подошел к двери камеры и протолкнул бумажку через прутья наружу, получив в ответ почтительное: "Благодарствуйте, барин…"

- Я - директор Российского музея живописи, - сказал Эдик, думая, что и его могли бы так называть охранники. Да за те деньги, что он им платит, охрана вприсядку должна плясать…ну, не барином…хотя бы барчуком могли бы хоть из вежливости называть? - Картины, антиквариат, производство копий под заказ, торговля…

- Тогда понятно, почему я о вас не слышал. Я все больше нефтью занимаюсь. Искусством интересуюсь постольку-поскольку…

- Если б вы захотели купить настоящего репина, Ван-Дейка или Джоконду Леонардо, вы бы услышали обо мне…

- Я купил каких-то мазилок для офиса. Кажется, Леонардо там был…знакомое имя. Джоконда…где-то я про нее слышал…

- Понятно.

- Что - понятно?

- Да все понятно. За Джоконду мне предлагают уже полмиллиарда, один индийский оптовик, все время забываю его фамилию, придется отдавать…но я по другому вопросу. Я работал с вашим Онищенко. Мы вбухали в проект кучу бабок. Проект готов, а что с ним делать - я не знаю. Говорят, это ваши бабки вбуханы. Раз вы меня приняли, едва прочитали фамилию Онищенко, так оно и есть. Я участвовал в проекте, как наемный работник, поэтому не мне решать его судьбу. Что с ним делать?

- Не понимаю, о чем речь, - настороженно сказал Хуторковский.

- Операция "Ежик в тумане", - терпеливо пояснил Эдик. - Неужели Онищенко не сообщил даже названия? Вся информация о "Ежике" у меня. Она тянет на стольник. Пусть мелочь, но это же деньги все-таки. Если "Ежик" вас не интересует, я уйду. Так и скажите. Я найду, как им распорядиться.

- Гм-мм. - Хуторковский все еще смотрел подозрительно. - Ежик, ежик…простите - в чем?

- Да хоть в сметане! - Эдик обозлился. - В гробу я видел ваш закопанный стольник, своих хватает. Из-за вашего ежа меня крайним делают. Три трупа чуть не повесили…может, и повесят еще. На хрен мне эти заморочки? Сейчас Андрюхе позвоню, археологу моему - и пусть едет выкапывает ваших ежей. Во вред это вам или в дело - мне плевать, я предупредил. - Эдик направился к двери, но постучать в нее так и не удалось.

- Постойте, - буркнул Хуторковский. - Хорошо, я вам верю. Но и вы меня поймите правильно - я под следствием, трясут всю мою бухгалтерию, клеят предъяву, что я червонец зажал, или полтора, в виде неуплаты налогов…

- Червонец - это десять миллиардов?

- Ну да. На "Ежика", вы говорите, гривенник ушел? Так они к каждой копейке цепляются! - Хуторковский снова отчего-то посмотрел подозрительно и сказал отчетливо: - А ничего. Забудьте.

- А карта…- растерялся Эдик, - карта по ежику вам нужна?

- Сожгите. И тоже забудьте, - уже мрачно и еще более подозрительно сказал Хуторковский. - Нету карты. Вы поняли? Нету у меня карты. Я ее в глаза не видел.

- Дело ваше. - Эдик недоумевал. Подумав, сказал решительно, - Я все-таки позвоню Андрюхе.

- И что? - насторожился олигарх.

- Скажу. Что спонсор денег не дал. На раскопки. В определенном районе. Андрюха, он въедливый, и без карты курганы раскопает. Тем более, что на бульдозеры денег хватит.

- Никаких раскопок, вы слышали? - заугрюмился Хуторковский.

- Это с какой радости? - Эдик тоже заугрюмился. - Ваши планы мне по фигу, я в "Ежика" и своих планов достаточно закопал. А стольник, если на то пошло, я вам верну. Сегодня же перечислю, только скажите - в какой банк и на какой счет.

Хуторковский совсем помрачнел. Усевшись за столик, налил себе рюмку коньяка. Посмотрел, но пить не стал. Сказал тоскливо:

- Откуда вы на мою голову? Дело не в стольнике, на хрен мне ваши десять копеек. Тут другое…непонятка какая-то…Сам этот "Ежик" - действительно мелочь. Я в ЮНЕСКО зарядил куда больше, чтобы они объявили район раскопок зоной культурного наследия человечества. И объявят, куда денутся, раз проплачено.

- Кто такая ЮНЕСКО?

- Стыдно…- Хуторковский все-таки выпил рюмку, - а еще директор. Эта банда состоит при Организации Объединенных Наций и следит за сохранностью памятников культуры всего человечества. Странно, что вы не слышали.

- Я слышал, - Эдик смутился. - Теперь припоминаю. Как-то один тип из Нью-Йорка что-то такое говорил…ах, да! Они же Джоконду купить хотели. То есть копию. Всего за полтинник. И что-то вякал про культурное наследие человечества, да, было такое…- Эдик фыркнул. - Я его послал. конечно. Полтинник - это смешно. Они там нищие, что ли, в ЮНЕСКЕ этой?

- Можно и так сказать, - Хуторковский чуть расслабился. - Их организация существует на членские взносы от государств, но многие не платят. Например, Америка. Или…впрочем, я уплатил за Америку, так что не вздумайте соваться туда, на юг. С лопатами. ЮНЕСКО тут же признает район культурным заповедником, в котором запрещено всякое строительство. Так и было задумано. Понимаете? Там трубопровод должен пройти, по этому участку. Трубопровод с нефтью, чтоб прошел через территорию соседей. Им это выгодно - и платить им, и нефть бесплатная, и в Европу ближе…всем выгодно, кроме меня, и потому Онищенко запустил туда "Ежика", поняли?

- Понял. Вы хотели, чтобы трубопровод прошел по другой территории.

- Ну да. Там два варианта - этот, короткий и невыгодный. Или другой, в обход моря, нужный мне. Дело не в этом. Подумаешь, Ежик… - Олигарх посмотрел на виноградную кисть и отщипнул ягодку. - Что он такое, если честно? Обычный, рядовой выстрел в бесконечной конкурентной войне. Действительно, мелочь…но вот что странно мне… - Олигарх проглотил виноградину, морщась, словно она была зеленой и горькой, - запретили…стрельнуть…именно этим патроном. Вот чего я не пойму.

- Я вас не понимаю, - растерялся Эдик.

- А я - их… - Олигарх потыкал пальцем в потолок, как это недавно делал адвокат по кличке Чума. - Дело в том, что суд, который готовят надо мной за мои прегрешения - это одно, а приговор - совсем другое. Вы же понимаете, что суд - декорация для общественности. На деле мне ставят требования, которые я должен выполнить, если хочу очутиться на свободе. Короче, идет торговля. Я ставлю свои условия, в чем-то уступаю, в чем-то уступают они…- Хуторковский потер высокий лоб, - все тут понятно, суд - одна из форм конкурентной борьбы в наше время. В принципе, речь только о деньгах. Я должен поделиться, вот и все. А раз речь только о деньгах, то любые условия всегда можно обменять на другие, лишь бы сумма была такой же…и только "Ежик в тумане"…по нему там…- олигарх снова потыкал пальцем в потолок, - вообще торговля не проходит. Забыть про него - это условие не обсуждается. Вот что я не могу понять. Наотрез и категорично - Ежика нету, вот и все - если я вообще хочу быть на свободе. Тут уже не деньги. Тут что-то другое. Так что - никаких Андрюх, понятно? Я вам еще пару стольников заплатить готов, лишь бы вы там не копались. Мне свобода дороже.

- Ничего не понимаю, - Эдик помотал головой.

- Я тоже.

- Все равно же курганы рано или поздно раскопают. Только не мы, а черные археологи.

- Ну и пусть себе копают, - миролюбиво сказал Хуторковский. - А вам не надо. Договорились?

- Если вы всерьез про компенсацию убытков, ну, про пару стольников говорили - то можно подумать.

- Вы говорите так, словно у вас там закопан личный интерес, - насупился Хуторковский. - Вашего ежика проплачивал я.

- Ну да, - с досадой сказал Эдик, - но я планировал выставить выкопанное золото в Российском музее. После рекламы в газетах эти гады - туристы толпами бы прибегали глазеть. Кроме того, под этой маркой я спихнул бы массу золотых изделий этим придуркам- коллекционерам, любителям старины.

- Это все?

- Нет, конечно. Главное - Андрюха раскопает несколько золотых табличек с текстами на древнегреческом. Они очень важны. Там сенсация, да не одна. В общем, можно сказать… - Эдик замялся, - пусть это звучит высокопарно, будут найдены утраченные корни России. Точнее, настоящие корни.

- И что за корни? - Олигарх слабо усмехнулся.

- Культурные, духовные и прочие…вы должны быть знакомы с теорией Андрея Ростовцева. Нет?

- Как-то, знаете, не заметил.

- Стыдно. Ведь Андрей, как ученый, воспитался на ваших деньгах. Еще в Усть-Олонецке, не помните такого?

- Теперь припоминаю. Онищенко, помнится, докладывал об Усть-Олонецке. Я согласился, не особенно вникая. В конце концов, требовалась всего пара-тройка миллионов. Да и про ученого он говорил…тот самый Андрей?

- Тот самый. Он смастерил теорию о происхождении России, и в курганах найдет ее косвенное подтверждение, в этих закопанных текстах. Эти скифы, они же с Грецией вовсю торговали, ну я и постарался оставить в курганах кое-что греческое, не считая надписей на амфорах, которые поведут Андрюху дальше, в горы Гималаев. Где-то в те места. Впрочем, Гималаями занялся другой парень, так гораздо лучше, там - главная сенсация. подтверждение того, что Христос, и никто другой, и санкционировал возникновение Российского государства. Но находки в курганах тоже важны для подтверждения находок в Гималаях.

- Я не понял, - озадачился олигарх. - Христос санкционировал…что вам это дает?

- Ну, как же. Тогда все россияне - Богом избранный народ. Это возродит Россию. А я бабки сделаю.

- Бабки можно наварить гораздо проще, - недоуменно сказал Хуторковский. - Вы избрали чересчур рискованный способ. Всем известно, что Божий народ - это евреи, а санкционированное Богом государство - это Израиль. И вообще-то, Бога нет. Надеюсь, вы слышали о такой гипотезе?

- Гипотеза есть, я в нее не верю, и потому она меня не интересует. И насчет богоизбранности евреев я соглашаюсь. Временно, пока не раскопают доказательства теории Ростовцева о богоизбранности России. Так что…к сожалению, Израилю придет конец, по всей видимости. Но Россия воспрянет. Кстати, как вы относитесь к Израилю?

- Очень хорошо, а вы?

- Я тоже. Израильтяне мне ничего плохого не сделали. - Эдик волновался, высказывая давно заботившую его тревогу. - Мне не хочется разрушать Израиль, честное слово. Люди его строили, строили…кто я такой, в конце концов, чтобы его разрушать? Но приходится. Это меня серьезно заботит. Так уж воспитали.

- Видя искренность Эдика, Хуторковский уставился на него во все глаза.

- Вы всерьез думаете, что ваша закопанная записка способна разрушить Израиль? - с любопытством спросил он.

- Разумеется, - сердито сказал Эдик. - Моя записка, как вы выразились, уничтожает веру Израиля в самих себя и возрождает веру россиян. Так уж получилось. Я сожалею. Если б не эти придурки из ФСБ, которые выродились настолько, что даже одела убийств у них уже нет! Мне пришлось опереться на помощь других людей. Арабов. А им Израиль на фиг не нужен. Понимаете?

- Успокойтесь, Эдуард Максимович. - Олигарх разглядывал Эдика во все глаза. - Государство создают руки, и разрушают тоже руки, пусть это даже руки солдат. Боюсь, одной веры для гибели Израиля явно не достаточно.

- Вы ошибаетесь. - Эдик тоже принялся разглядывать олигарха во все глаза. - Потому что именно вера и направляет руки. Это основа всего, всей деятельности человека. Израиль держится одной верой. Люди едут в Израиль или уезжают из него, строят его или бросают строить по разным причинам, имя коих - легион. Есть причины для постройки Израиля, причины - "за", но есть столько причин против его постройки, но есть одна причина вечная, абсолютная и незыблемая, причина "за", против которой невозможно подыскать другую против. Это текст в Библии, в который верят все израильтяне, это обещание Бога отдать им эту землю. Он вообще Израилю всякую лафу наобещал, и люди в это верят. Любую причину можно оспорить, но эту - никогда. Люди верят в Бога, верят в Его слова, и потому цепляются за свою землю изо всех сил, вопреки всем угрозам и здравому смыслу, из последних сил будут цепляться. Израиль стоит только верой. Но если они поверят, что Бог отвернулся, что проклял их, то Израилю придет конец. Цепляться за эту землю даже зубами бесполезно. Люди побегут. Не в один день, не сразу, но Израиль падет. Это так же ясно как то, что вера в благословение Христа России поднимет ее.

- Не буду спорить, - Хуторковский пожал плечами. - Поскольку в Бога не верю…хотя насчет Израиля - вопрос спорный, насчет России я с вами соглашусь - если каждый школьник будет расти с убеждением, что сам Христос благословил Россию…да, у нее появится шанс. Согласен, что потеря "Ежика в тумане" может принести вам убытки. Знаете, после ваших рассуждений у меня мелькнула дикая мысль,…что израильтяне узнали каким-то образом про ваши зловещие планы, мало того, убедили нужных людей и в Кремле, что ваши планы зловещи…- Хуторковский заулыбался вслед за Эдиком, - и только потому мне предложено забыть про "Ежика"…хотя гораздо проще и дешевле было бы вас попросту шлепнуть…

- Действительно, дикая мысль, - сказал Эдик. - Особенно для человека неверующего. Вы в чудеса тоже верить не должны бы, а?

- Я и не верю, - вздохнул Хуторковский и достал вторую рюмочку. - Выпейте коньячка. С горя. Я могу компенсировать вам только…скажем, десять миллионов долларов. И вы забываете про "Ежика".

- Двести, - сказал Эдик, присаживаясь к столу. - Ваш коньяк меня не рассиропит. Андрюха копытами землю роет, ждет звонка. Он от лекций в Гарварде отказался, все тянет с согласием, потому что ждет моего звонка…

- Ну, хорошо, пятьдесят.

- Арабы обещают пожертвовать на российскую культуру двести миллионов долларов, в случае успеха, а без "Ежика" и Андрюхи, который его раскопает, вероятность успеха сильно снизится. Так что - двести миллионов - торги тут не проходят. Если вы уговорите израильтян пожертвовать на российскую культуру двести миллионов, тогда я могу забыть про "Ежика" и за ваши жалкие пятьдесят.

- Боюсь, мне это не удастся. - Хуторковский улыбнулся. - Я вас понимаю. Вы обещали арабам разрушить Израиль за двести миллионов долларов, а слово надо держать. Есть же деловая этика. С утерей "Ежика" ваши планы становятся более проблематичными, согласен. Так что сто миллионов так и просятся в ваш карман, чтобы скомпенсировать возможные потери. Но не больше. И эти деньги я просто плачу из-за своего расположения к вам. Мои счета арестованы, не забывайте.

- Ну, хорошо, - сказал Эдик. - Тем более что стольник в "Ежика" уже вбухан. Раскопок не будет. Я ни за что не пошел бы на это, если б от "Ежика" и только от него зависело возрождение России. К счастью, еще и Гималаи есть. Там раскопают самые центровые свидетельства. Поймите, мне за Россию же обидно. Загибается же. Я же патриот. Вот номер счета, на который вам следует перевести деньги. Один такой тихий швейцарский банк.

- Завтра же переведу, - пообещал Хуторковский. - Как показывает мой опыт, встреча двух олигархов всегда оканчивается денежными потерями для одного из них. Я просто не знал, что вы олигарх. Я бы лучше подготовился.

- Олигархи никогда не предупреждают о нападении, - усмехнулся Эдик. - Впрочем, ваши слова справедливы только для России. За границей встречи олигархов всегда кончаются взаимной прибылью. Еще одно доказательство того, что Россия гибнет. Сегодня она ослабела еще на стольник.

- Зато на стольник окрепла Швейцария, - заметил Хуторковский. - Я к этому привык. Знаете, меня и посадили за то, по сути, что попытался продать слишком много России. Захотел, знаете ли, продать свою нефтяную компанию американцам. Вместе с нефтяными скважинами, рабочими, городами и трубопроводами. Надоела эта неопределенность.

- Россия защищается, - обрадовался Эдик. - Она не хочет умирать.

- Ну да, - согласился Хуторковский. - Но это последние судороги. Мне пришлось малость высветить бухгалтерию, и в Кремле мигом уцепились за это. Ничего, поделюсь, заплачу им побольше - и отпустят. Россия действительно гибнет - утекают богатства, люди и их труд в виде денег, утекает вся страна. Скоро нами будут командовать китайцы. Давайте выпьем за них. Возможно, они и возродят Россию, если ваши зловещие планы сорвутся.

Они выпели за успехи китайцев. И подружились. Настолько, что Хуторковский поверил, наконец, Эдику, что тот не "голубой" - олигархи вообще народ доверчивый, они верят людям, иначе не были бы олигархами. И даже предлагал Эдику вместе бить омоновцев. Он с детства увлекался боксом, и чтобы не терять спортивную форму, за сто долларов ежедневно вечером проводил спарринги с ОМОНом. Всегда побеждал. Омоновцы уходили с синяками, но с долларами, а олигарх всегда побеждал. В одну из следующих встреч Эдик даже примерил перчатки, поддавшись уговорам, но бить омоновцев все же отказался. Хотя Хуторковский и заверял, что омоновцы не дураки, чтобы бить даже такого маленького олигарха, как Эдик. У них зарплата еще меньше. Эдик вообще не понимал, зачем бить людей - так его воспитали - и ему было просто жалко омоновцев. Правда, когда он рассказал это соседям по камере, его явно не поняли, они бы таким случаем непременно воспользовались.

Эдик ходил в гости к Хуторковскому чуть не каждый вечер, и Хуторковский, наконец, стал здороваться с ним за руку, поверив объяснениям, что эта камера "голубая", а сам Эдик нормальный. Да и в самом деле? Какой голубой в здравом уме попытается изнасиловать олигарха? На это способны только извращенцы их Кремля.

Поскольку оба были лишены свободы, то она и явилась, в конце концов, предметом их бесед. А вначале оба рассказывали о своих подвигах. Хуторковский, поняв, что имеет в виду Эдик под новой российской культурой, очень доставал Эдика своей гордостью, что он новый и культурный, оказывается, хотя раньше этого не понимал и даже порой мучился угрызениями совести. Впрочем, недолго мучился - они мешали зарабатывать. Он с гордостью рассказывал, что оставшаяся нефть на его скважинах не выпаривалась горячим паром, как это делала злобная Советская власть, а попросту бросались, едва выкачивалась "легкая" нефть, хотя в скважине оставалось больше нефти, чем выкачено. Но это лишние затраты, вложение денег…на фиг, если земля горит под ногами, если турнут не сегодня завтра, если не уверен в завтрашнем дне…а как будешь уверен, если в одночасье вдруг из директора превратился в богатейшего собственника? Все одно опомнятся - и отберут. Это чувство есть у всех олигархов, кроме Эдика - Хуторковский его и зауважал после того, как понял, что тот - действительно настоящий олигарх, самостийный, а не возникший после подписной закорючки в Кремле. На фиг…скважин хватает! Урвать и сдернуть. У местных аборигенов-колхозников нефтяные участки он покупал чуть не за бутылку водки, а непьющим его люди били морды и сжигали дома.

Олигарх вначале неохотно распространялся о своем обогащении, но с каждой новой беседой, узнавая от Эдика о его бизнесе и его целях - Хуторковский со все большей гордостью рассказывал, как он обманывал и грабил, как кидал доверчивых граждан и как покупал чиновников - разве только убийцей, как Эдик, ему не пришлось стать, в чем он со стыдом теперь и с сожалением тоже признался, оправдавшись, что нет, убивать-то он убивал, но не своими руками, как его собеседник, на кого вешают целых три трупа. Хуторковский же олигарх, ему достаточно бровью шевельнуть в удивлении - мол, как это? Я вам деньги плачу, а препятствие в виде человека на пути бизнеса все еще стоит? Я правильно понял? Обычно на другой же день оказывалось, что препятствие погибло в автокатастрофе, пало жертвой пьяных хулиганов или геройски погибло, защищая свой тощий кошелек от безвестных грабителей. Да, такова сегодняшняя истина. Умирает старая Россия, и он, росток нового, просто обязан пробиться и расцвести на том навозе, который заботливое государство кинуло ему в почву в лице большинства россиян. Такова жестокая правда. Само государство никогда не признается, что считает большую часть своего населения, пожилого в основном, просто навозом для будущей России, для самого государства - не признается, хотя по факту обращается именно как с навозом, кидая и обманывая, ужимая зарплату и не выплачивая пенсии, грабя сбережения и объявляя дефолты - и всегда так будет делать, пока навоз не научится бить ему по морде…навоз никогда не научится, это мы уже умеем, новые ростки новой культуры, новые русские и новые россияне, и зря ты, Эдик, не бьешь рожи, омоновцам хотя бы.

Хуторковский убеждал Эдика в глубинной схожести их бизнесов. Он выкачивает нефть из страны, а Эдик - живопись, и оба оставляют ей только фикцию, иллюзию, лживую надежду на будущее. Он, Хуторковский, воздает видимость промышленного роста, а Эдик - видимость возрождения культуры. А на деле, выкачивая нефть и вкладывая деньги за рубежи, Хуторковский только закрепляет Россию на месте сырьевой впадины, которую все забросят, едва она иссякнет - и все это понимают. А Эдик своим повышенным культурным обменом тоже лишает надежды Россию - когда он продаст все стоящие шедевры, интерес и готовность культурно сотрудничать мигом увянет, и все зарубежные выставки про Россию сразу забудут. Они оба просто набивают карманы, пользуясь либо дуростью, либо вырождением властей, да и всего народа, если разобраться, всей нации, ибо теперь, при выборности власти, она в какой-то степени выражает уже и народ. Хуторковскому вначале было просто любопытно, чего это Эдик, такой же продукт эпохи, корчит из себя невесть что, какого-то настоящего российского олигарха, и он пытался доказать Эдику, что они оба одинаковые сволочи. Эдик горячился и доказывал, что он-то как раз куда меньшая сволочь и даже не сволочь, а совсем наоборот, хотя бы потому, что не собирается сдергивать из страны, больше того, его фиг из страны вытуришь, даже обещай горы золотые, только пинком и то от самого Президента, а Хуторковский так и мечтает, выйдя под залог, сдернуть. Он, Эдик, вкладывает деньги, украденные у народа, в возрождение его культуры, а Хуторковский - в возрождение чего-то за границей, и то, что Хуторковский оправдывается тем, что теперь Россия все равно исчезнет в перспективе, растворившись и превратившись в Европу, ее сырьевую часть, вовсе не оправдывает его. В чем там Россия растворится и во что превратится - это из области будущего, то есть из области фантазий. А реальность - вот она. Россия гибнет - Хуторковский ее добивает. Вот она реальность - Россия гибнет, а Эдик пытается ее спасти. Так кто сволочь?

Но Хуторковский согласился, что он - сволочь, а Эдик - наоборот, только после того, как проникся его объяснениями, что подделок на самом деле не существует, это иллюзия. Эдик умножает вдвое количество шедевров, он работает для людей и на людей, и именно за это они и платят ему своей благодарностью в виде денег - и счастливый коллекционер, хапнувший Васнецова, и доверчивый зритель в Российском музее, оба уверены, что любуются оригиналом, истинным и неподдельным шедевром, и чудо в том, что оба правы - оба любуются только личностью художника, ибо картина - прежде всего ее автор, который ее придумал и нарисовал, который мучился, компоновал композицию, смешивал краски и оттенки, ловил свет и преодолевал свою слабость и похмелье. Он переливал в это полотно самого себя, свое настроение, впечатление, мысли, способности - он воплощался картиной. Он лез к совершенству, к цели каждого человека - и он его достиг этой своей работой. Он стал Богом, в определенной степени, и люди чувствуют это, потому что приносят деньги, чтобы только приобщиться и почувствовать это величие, найти его в себе - прежде всего - и тоже стать немного Богом. Стать бессмертным. Он, Эдик, размножает личности, по сути, он ничего не ворует, как Хуторковский, напротив - он производит, он - работяга, настоящий российский олигарх, крутой и прямой, и никого он не убил, даже Онищенко - он ему в коленку целился, а того гадюка убила. Он на людей работает, как же он может их убивать?

Эдик ничего не ворует и никого не обманывает. Если коллекционерам нравится маньячить и хапать в свою собственность шедевры за бешенные деньги - это их право, коллекционная наркомания никому не приносит вреда и не разрушает человека, как героиновая, поэтому полностью законна. Только недостатки нашего, еще во многом советского законодательства. Узость мышления властей мешают ему в открытую распродать Эрмитаж и Третьяковку, но он пытается и легализоваться, о чем свидетельствует фракция в Думе "Российские корни" и ее законопроект о приватизации культуры. К сожалению, после его ареста они мигом заглохли, но не Эдик тому виной. Да и власти, если разобраться, не тупые - неужели они не знают о деятельности Эдика? Все знают, но делают вид, что так и надо. Потому что не видят вреда в его деятельности, одну пользу, и для себя, в первую очередь. И только прокурор, непонятно за что пытается его посадить. Ну, и кто сволочь? Хуторковский был вынужден признать, что сволочь - именно он, и очень зауважал Эдика за патриотизм и веру в безнадежное дело возрождения России. И это уважение заставило его долго и терпеливо втолковывать Эдику, что посадили его, на самом деле, конкуренты, а вовсе не власти, обидясь за покупку депутатов. На самом деле этих живых говорилок власти давно купили сами, и потому уже не боятся перекупки как раньше. В парламенте всегда будет правительственное большинство. Нет, ради этих говорилок никто в Кремле и не подумал бы упрятывать их, олигархов, в тюрягу, сажать их - надежду и опору, живой дух и живую силу страны. Предупредили бы несколько раз, застращали. Но сажать? Нет, их посадили только конкуренты. Даже правительство сейчас - только инструмент в конкурентной борьбе. И я, как олигарх олигарху - втолковывал Хуторковский за коньяком - честно и откровенно скажу - опомнись, Эдуард. Уступи конкурентам - и с чистой совестью на свободу. Начинай торговаться, как вот он это делает. Ведь пока он сидит и упирается, его компанию все равно поделят и растащат, оставив ему краюшку на пропитание, а это неизбежно, жизнь продолжается.

Эдик долго не мог с ним согласиться. Он же верил людям, даже эрмитажникам, дурачок. Хуторковский соглашался, что верить нужно, но нет пока этого в России, да и слабовато верит Эдик людям, если даже эрмитажникам - и то поверить не может. Хуторковский напрочь отвергал козни ФСБ, в которых и сам Эдик начинал разубеждаться. Ну что такое ФСБ? Убогие, одна видуха вроде спецназа, который - жаль, тут не появляется, в тюрьме, а то Хуторковский и спецназу бы рожу разбил. Террористы взрывают, что хотят и где хотят. Захватывают театры и школы, роняют самолеты, взрывают метро и все, что понравится, а спецназ ФСБ всегда готов, вот и все. Готов положить кучу трупов, своих и чужих. Опередить - не получается.

Откуда у этих придурков фейсов силы возьмутся для посадки олигархов, если Хуторковский, например, мог бы купить все ихнее ФСБ между обедом и ужином, приди ему в голову такая дикая идея. Ну, Эдик ФСБ не купит, положим, он скромный олигарх, это да, тем более, что даже миллиарда паршивого у Эдика пока и то нет. Но ведь и его, слабенького и маленького, разве ФСБ не боится? Сам же Эдик рассказывал, как дрожали пальцы директора ФСБ, когда он по сути, предлагал уничтожить вообще проблему терроризма, уничтожив ихнего главного врага - Израиль? Директор даже не посмел обсудить проблему разгрома Израиля, которая даже Эдику под силу, одному - настолько вот ослабело ФСБ. Разве не Эдика из кабинета едва не вынесли адъютанты - с глаз долой, из сердца вон? ФСБ - это тупая машина для ловли человеческих блох, и приписывать ей обиды, месть и страх излишне. ФСБ как машина не может их иметь по определению.

Так вот, в процессе споров, но Хуторковский убедил-таки Эдика поискать врагов в другом направлении.

ГЛАВА 36. Тайна Распроповича.

Доводы Хуторковского навряд ли убедили бы Эдика, он слишком верил людям, но пытки прокурора лишали его стойкости. Хуторковский доказывал, внимательно выслушав Эдика, что за посадкой в тюрягу стоит только Питер. Эрмитаж. Заказ пришел оттуда. Русский музей отпадает, там совки и тюфяки. Даже он, Хуторковский, далекий от искусства, это понимает. Русский - нацелен в прошлое России, он умирает вместе с ней. А Эрмитаж изначально был нацелен на Запад и контакты с Западом, поэтому именно он сейчас - центр российской культуры после Москвы, и ее единственный конкурент внутри страны. Ростки новой российской культуры могут взойти только там, ростки уже привычно пропахшие порохом и гремящей смертью - что делать, если росткам новой культуры всегда приходится взламывать асфальт старого и отжившего. Эдик начинал верить словам Хуторковского, опытного бойца конкурентных войн. И в самом деле, если предположить, что прежнего директора Российского музея, Ивана Пузырева, грохнул не взбесившийся маньяк Онищенко, остается единственный реальный ответ - киллер из Питера. Ведь Пузырев наехал на них так, что не вздохнуть. Едва Хуторковский узнал подробности наезда, он схватился за голову и просто взвыл. Да он на месте питерцев, уж на что тихий и моральный олигарх, а и то бросил бы все и прибыл в Москву с пулеметом. Почему бы Эдику не признать факт временного перевеса питерцев? Пока что они переиграли его, зажали в угол - так чего упрямствовать, не лучше ли начать переговоры об условиях, при которых они выпустят, вытащат его из ямы, куда и завалили? Ну, в самом деле, почему Эдик не хочет подписаться под их подделками? Да пусть загоняют иностранным лохам свою мазню! Пойми, Эд, ребятам бабки нужны, причем не твои, а чужие, так с какой стати ты встал у них на пути?

И Эдик решил, что стоит попробовать. Тем более что косвенно слова олигарха подтверждались ежедневными звонками того эрмитажника Макарова, который качал права за весь Эрмитаж. Тот названивал не просто от злорадства - нет, явно с сочувствием, постоянно предлагая помощь. Эдик всякий раз вежливо посылал назойливого прохиндея. Ну, чем вроде тот мог помочь? "Замолвить словечко нужным людям…"? - да видел бы он прокурора Троекурова в гневе! Такого только танк остановит. Он пытал Эдика музыкой с неумолимостью садиста. Едва увидев слабое место Эдика, он принялся за "музыкальные допросы". Попросту включал магнитофон с записью концертов виолончельной музыки - и начинал свои вопросы. Скоро путем экспериментов Троекуров нашел наиболее действенные пытки - если простую скрипку Эдик переносил, только скрипя зубами, то виолончель вышибала из его лба обильный пот, а тело начинала колотить дрожь, как от озноба. Но самой вершиной пыток был концерт виолончели, причем сольный концерт без оркестра, который смягчал муку, и причем только в исполнении прославленного маэстро Распроповича. Все другие виолончелисты не могли вызвать у Эдика рвоту, судороги и потерю сознания, как этого добивался сольный концерт Распроповича. Эдика приходилось приковывать к железному, ввинченному в пол табурету, чтобы он не катался по полу в разных направлениях, а бился в судорогах возле табурета, когда сваливался на пол, руки в наручниках, нога - к табурету. Прокурор требовал имена покупателей, суммы заплаченных денег, даты, адреса. Он не верил словам Эдика, что все это неизвестно, прокурор знал, что все это можно восстановить, выйти по следам воспоминаний на реальных покупателей и доказательства, и Эдику оставалось только молчать. Нервная система олигарха, до того крепенькая и цельная, начинала расшатываться и трещать. Скрипка воспринималась после недели пыток уже отдыхом, пусть и мучительным, а в конце каждого допроса Троекуров не забывал поставить в мучениях точку концертом-соло Распроповича, после которого Эдика приходилось обливать водой из графина. Эдик едва не умер, и непременно бы умер, если б не истинный дух Россов, в который он верил, и который только и удерживал душу Эдика, истерзанную раскаленной виолончелью, от падения в бездну. Может, он и сломался бы, если б не поддержка и вера в него других людей, не таких злых, как прокурор. Одним из них, если не главным, явился тюремный врач, которого вызвали, видимо, охранники, во время одного из беспамятий Эдика. Осмотрев и послушав Эдика, врач заверил Троекурова, что узник не придуривается. Пена изо рта настоящая. Судороги тоже. Сердце на пределе, работает с перебоями. Врача даже заинтересовало - чем бьет Эдика следователь. Что-то новенькое вроде…Током? Или пакетом полиэтиленовым душите? Скорее все вместе, да? Прекращайте, а то ласты склеит. И музыку можете выключить, все равно арестант уже не в состоянии кричать. Выдав эти рекомендации, врач машинально сам выключил магнитофон, и обессиленный Эдик тут же прекратил биться на полу и пробормотал: - я ничего не знаю…герр официр…

Прокурор поспешно включил магнитофон, и арестанта, поднявшего голову, снова мгновенно закорчило и вспенило. Удивленный такими метаморфозами врач, поразмышляв, на другой день снова пришел на допрос с найденным объяснением такого феномена. Видимо, в детстве маленькому Эдику изрядно наподдали под виолончельную музыку. Малыш настолько еще ничего не соображал, что в головенку все вместе и впечаталось - виолончельные трели вперемешку с сильной болью. Наверное, родители - злыдни. Стегали мальчишку ремнем, заглушая его вопли любимой музыкой. Такой вот сплав в голове. Как у собаки Павлова - ту кормили под музыку, и потом у нее слюни капали от одной только музыки и без всякой кормежки. Этого типа явно долго и сильно мучили, и все под музыку. Отдышавшийся Эдик заверил его, что родители его никогда не били, а прокурор поинтересовался - почему именно Распропович так сильно бьет заключенного? На первый слух, вся эта фиговина виолончельная одинаковая. Сам прокурор отличить не может, а Эдик - с первой ноты Распроповича падает, как от удара.

Врач ответил, что в таких тонкостях может разобраться только психоанализ, причем глубокий, а он - штука очень дорогая, а Эдику ответил, что тот и не может помнить - кто его бил под эту музыку, потому что так уж устроена психика, чтобы напрочь забывать плохое. И выдал прокурору новые рекомендации - без этих темных хитростей просто пинать Эдика, как это делает большинство следователей, или душить противогазом. Дело проверенное, никто еще не умирал, за немногими исключениями.

Но советовал это врач, еще не зная, что Эдик - олигарх и в состоянии не только оплатить дорогущий психоанализ, но и более тонкое лечение, вроде смены половой ориентации. А когда узнал, то сразу прибежал к прокурору, требуя прекратить бесчеловечное обращение с больным арестантом, которого его врачебный долг и клятва Гиппократа заставляют вылечить, во что бы это ни стало олигарху.

Так прокурор под угрозой жалоб и воплей врача был вынужден выпустить из своих зубьев полузажеванного пленника. Временно, для лечения в тюремной больнице. Врач поместил его в отдельную палату, которую камерой и язык не повернется назвать, даже обои - в розовый цветочек. Там уже стоял, кстати, японский цветной телевизор, но врач быстро согласился, что домашний кинотеатр с экраном метр на полтора куда полезнее для глаз Эдика, а после его выписки - и самого врача. Психоанализ - дело нудное и долгое, на пару недель растянулся бесконечными вопросами и воспоминаниями в полусонном состоянии, поэтому кроме общеукрепляющего лечения в виде усиленной кормежки с вином и фруктами, врач разрешил своим помощникам попутно излечить олигарха от неправильной ориентации. И две юные медсестрички, одна с сержантскими погонами, а вторая - с лейтенантскими, с энтузиазмом, за тысячу баксов в день, взялись своими нежными руками за Эдика и его мужские причиндалы. Этот вид лечения пошел очень успешно. Как это и воспитывается в милиции, сержант и лейтенант долго не верили Эдику, что он не голубой, но даже, убедясь в этом неоднократно, и вместе, и порознь, все равно не верили, и продолжали свое лечение для закрепления успехов. Спорить с ними было невозможно, как со всяким милиционером.

- Ага! - говорила радостно лейтенант, - едва увидел милицейскую фуражку, так и головку поднял? Разве ты не голубой? - Кроме фуражки, сапог и хлыста на ней больше ничего не было, одни округлости и полушария, но возражать Эдик не смел - тогда прикуют наручниками к кровати - и все равно будут лечить.

Психоанализ тоже продвигался, хотя так до первопричины врач и не докопался, прокурор помешал, выдернув Эдика из ласковых лап медсестричек. Но главное выяснил - во всем оказались виноваты демократы. Это, впрочем, и без исследований было понятно и давно всем и каждому, но и олигарху они успели нагадить в душу, и вот каким образом.

Эдик в процессе работы вспомнил-таки, что раньше, еще в школьные годы, виолончельно-скрипичная музыка просто не нравилась. Раздражала. Вселяла беспокойство. Он старался ее избегать, но особых негативов организм не выдавал. Эдик согласился с доктором, что в глубочайшем детстве, видимо, и впрямь испытал сильнейшую боль под музыку, случайно - что-то такое в памяти смутно, но шевелилось - если это шевеление не внушил ему доктор своими вопросами. Может и впрямь поколотили во дворе мальчишки, когда из форточки на улицу выла виолончель. Или собака покусала, предварительно воя по-виолончельному. Доктору видней, в конце концов. Ясно, что с годами в мозгу выросла защитная стенка, которая закрыла боль, но если через стенку неслись виолончельные вопли, организм чувствовал себя неуютно. Но в старших классах - девятом или десятом - защитная стенка рухнула, и вопросы доктора помогли Эдику отчетливо вспомнить тот полузабытый случай, который грянул во время сольного концерта Распроповича на Красной площади. Была обычная пропагандистская акция тогдашнего первого Президента России, с которым этот пиликалка то ли дружил, то ли бабки ковал. Торчал, короче, президентушка от этого контрабаса. И думал, что и избиратель его заторчит. Эдик тогда только-только начал интересоваться торговлей иконами, даже подделывать их еще и не думал, просто перепродавал в свободное от уроков время. Как раз удачно толкнул одну иконку, отметил по молодости это дело стопочкой коньяка, и шел просто себе мимо, ну и на площадь забрел, дуриком, из любопытства, как раз в антракте. Вбурился в народ, и тут этот очкарик вдарил по своему контрабасу своей пилой. Эдик тут же развернулся, зажал уши и попер обратно, но сделал это, может быть, не слишком вежливо, и ребята-демократы, любители Распроповича, малость тормознули. Слово за слово, толчок за толчком - и приверженцы пиликалки и демократии, тоже нетрезвые, поначалу покидали Эдика с локтя на кулак, а потом - и с ноги на ногу. Эдик уже не помнил, как выкатился или выполз с Красной площади, но стенку в голове кулаки-таки разнесли. Неуправляемый трясун начал брать Эдда за глотку при первых же скрипах лаковой бандуры.

Это все Эдик отчетливо припомнил, но других выводов он доктору не сообщил, хотя сам все это дело начал понимать несколько по-другому. Фальшак - в нем все дело. Эдик его с детства видел. Редкий дар - даже в оригинале картины увидеть фальшь автора. Этот редкий дар сверхчувствительности - вовсе не игра воображения, потому что постоянно подтверждался звонкой монетой. Например, Эдик не помнил случая, когда бы он ошибся в оценке неизвестной картины. Большинство перекупщиков сильно занижают цены потому, что часто ошибаются - живопись субъективная вещь. Эдик не ошибался. Он покупал для перепродажи только настоящее, будь оно даже фальшивкой. Потому что только настоящее и приносит деньги. Так что дело было не только в ботинках демократов, лупивших по ребрам. Эдику стало плохо от фальши, что была разлита по Красной площади этим пиликаньем и вообще этим действом. Просто вся фальшь этих лозунгов, этих демократических призывов к свободе, что копилась в душе, здесь многократно усилилась, аж до рвоты, чему изрядно поспособствовал кусок свежего человечьего дерьма, который размазался по лицу во время лежачего общения с демократией. И особенно фальшивил этот музыкант - не скрипкой, а самим собой - на которого всем было начхать, Эд уверен в этом, и который, если честно, тоже плевал на всех и на Россию - он давно сдернул за рубежи и бабки там наваривал, а сюда ездил только, если пригласят и наобещают - ездил врать. Фальшак - в нем все дело. И Эдик не ошибся - известно, чем кончилась демократия и свобода - ограбиловкой и набиванием карманов. Едва такая свобода ограничивалась, демократы сдергивают за рубеж с набитыми карманами.

Но про свой патриотизм Эдик уже не говорил доктору - зачем? И тем более прокурору Троекурову, когда снова попал под его пресс.

А пресс оказался настолько страшным, что Эдик чуть не отдал концы. Не зря прокурор Троекуров позволил доктору так долго набивать карманы, за это время он организовал Эдику отдельную камеру, всем хорошую, только с одним недостатком - она была музыкальной. То ли в стенах замуровал прокурор громкоговорители и динамики, то ли продолбил стены до нужной толщины из соседней камеры, а только первую же ночевку на новом месте Распропович играл всю ночь напролет на своей гадской виолончели. Эдик пытался разбить стены - это накатывалось отчаяние. Не помогали затычки в ушах и громкое мычание. И мокрое полотенце, замотанное вокруг головы, не помогло. Эдик не спал всю ночь, его трясло и корчило, он даже всхлипывал, и в полубреде ему казалось, что вся ложь и гниль демореволюции, воплощенная в музыке этого Распроповича, так и лезла ему в уши, в нос и рот, лезла в виде дерьма, заставляя блевать несчастного росса по имени Эдуард, или ария по имени Эд, который пришел в эту белую заснеженную мертвую пустыню из солнечной Индии много веков назад, пришел, как правда, и сделал правдой фантастическую Россию…

На допрос к Троекурову Эдика притащили уже никакого, совсем зеленым, как доллары, и прокурор тут же включил магнитофон с концертом садиста Распроповича. Прикованный наручниками Эдик забился в конвульсиях. В отключке и бреду его мучил глюк умиравшей России, и он заплакал от невыносимой жалости и своего бессилия. Он плакал над ее пьяными мужиками и бабами, которые только в пьянстве находили спасение от невыносимого существования. Он видел умиравших, брошенных старух и стариков, в русских разгромленных реформами деревнях, видел толпы беженцев, видел русских, которым за рубежами распавшегося государства местные демократы плевали в лицо и в душу, видел каким-то чудом, но целиком два-три поколения: совсем старых, пожилых и еще работящих - одинаково брошенных в навоз для хилых ростков демократии тупым государством, которое ради фантазий всегда жрет свою собственную реальность, слишком тупое, чтобы преобразовать ее. Проклятая государственная машина жрала людей и сейчас непостижимым ему образом - и жрала тем самым саму себя…

Эдик очнулся, когда его под руки волокли по коридору обратно в камеру. Заботливый охранник, нервно оглянувшись, сунул ему в карман сотовый телефон, второй шепотом ободрил:

- Ночью будет тихо, Максимыч. Отвечаю. Оплачено. - И сунул в карман пачку долларов.

Сидя в тишине на мягкой, уже покрытой ковром шпонке, Эдик тупо пялился в стену, которую уже наполовину покрасили в нежный салатный цвет, и понимал, что прокурор его убивает. Убивал, сам не понимая этого. Хватит упорствовать. Если есть шанс, его надо использовать. И придя в себя, Эдик позвонил Макарову в Питер.

ГЛАВА 37. За кем стоял Христос.

Эдик вовсе не был оторван от прежней деятельности стенами тюрьмы, и потому более-менее точно представлял ситуацию в культурных делах. Не в тех газетных делах, где встречаются какие-то непонятные придурки, совершаются бесцельные визиты и объявляются глупые культурные акции, а настоящих, где бабки делают. Он знал, что у Эрмитажа ничего не получается. Зарубежные партнеры звонили и сюда, и Людочке. Кроме сочувствия и сожаления об ошибке российского правосудия они и по делу звонили. Они верили Эдику, потому что Эдик верил им. И они не верили эрмитажникам, потому что те слишком явно верили не людям, а деньгам. Недоразвитые ребята. И эти типы претендуют на очаг российской культуры, который светит ярче московского? Что тут говорить тогда вообще о российской культуре…Такие мысли пробегали в голове Эдика перед звонком в Питер. Деньгам верить куда проще и легче - вот они, тупые и честные. Это все, что можно сказать. Людям верить гораздо тяжелее. Это требует огромных сил, и готовности терять, в пределе - все потерять. Это тяжело, но если ты атлет, привыкший таскать тяжесть, ты уже не можешь без нее обходиться. Верить людям - это неизбежно терять. Питерцы хотели только хапать.

Христос явно не благословлял этих недоносков. Их предки наверняка были тупыми рабами у монголов и своих бояр. Они цеплялись за свои кладовые, как будто сами их нарисовали, как будто над ними по-прежнему стоит господин, который приказал охранять свои сокровища. Они не чувствовали себя хозяевами своей страны и своих сокровищ. Типичные представители российской культуры. Словом, эти жадины не желали поделиться, в чем всякий раз убеждались зарубежные партнеры Эдика, когда пытались провернуть бабки помимо Российского музея, напрямую с эрмитажниками. Самые такие доверчивые партнеры, готовые поверить даже эрмитажникам.

Так что у питерцев ничего не получалось. Нельзя сказать, чтобы это походило на бойкот. Их вроде и не избегали. И по телефону им отвечали иногда. И факсы ихние иногда не терялись. Да и секретарши директорские только через раз спрашивали, где находится Петербург и кто такой Эрмитаж. Но деньги сделать у питерцев как-то не получалось. Нет, и выставки проходили, и туристы приезжали, так что питерцам по-прежнему хватало на бензин для ихних Жигулей, но вот Линкольн купить или там Роллс-ройс, на которых ездит вся мировая культурная элита, никак не получалось. Это Эдика на Роллс-ройсе в аэропортах встречают, питерцев никто не встречал, такси для кого существует? На фиг кому не нужны замшелые питерцы, которые, наверное, и мать родную не продадут, какие деньги не предлагай, в не то что кусочек Родины в виде картины. Недоразвитые, отстали от времени, жертвы застоя. Да и многие зарубежники догадывались о причине злосчастий, упавших на Российский музей, спецы в конкурентной борьбе, которая между Питером и Москвой аж до бойкота едва не дошла. Как иметь дело с такими людьми, которые прибегают к таким нецивилизованным грязным методам, как правосудие?!

Так что Эдик вовсе не собирался валяться у питерцев в ногах. Борьба продолжается. Пусть его зажали в угол. Но он россиянин, чьих предков благословил сам Христос. Он сметет все преграды и вырвется. Питерцев явно благословил только плевок пьяной акушерки в грязном роддоме.

- Эдуард Максимович! - обрадованный голос Макарова звучал с нотками беспокойства, как у нашкодившего школьника. Эдик никогда раньше не звонил по этому телефону, номер которого Макаров напоминал почти при каждом своем звонке. - Рад, что вы, наконец, позвонили. Что-то случилось?

- Вы мне, помнится, помощь предлагали, Александр Ильич, - доброжелательно сказал Эдик. - В решении моей проблемы. Это что, вежливость? Или вы действительно сможете ее решить? Вот что я хотел узнать.

- Бог с вами, при чем тут вежливость. Если я предложил помощь, то это реально. Я привык отвечать за базар. Так вы согласны?

- На помощь - да. Прокурор меня достал. Думал, таких волков больше нет. Где вы откопали такое ископаемое? Или специально на меня прикормили?

- Я вас не понимаю, Эдуард Максимович, - голос чуть растерялся.

- Да бросьте. Я что - тупой? Вы можете оттащить этого быка или нет? Если сможете - то за какую цену?

- Ну, цена прежняя. Мы не пользуемся случаем, чтобы ее взвинтить, имейте в виду. Откройте шлагбаум перед нашими копиями на Сотбис и Кристи, вообще в Европу…ну, вы понимаете. Кстати, мы выставку хотели бы протолкнуть, уже приготовили…вроде вашей знаменитой, в Дъеппе. Копии и оригиналы. Да и вообще…- Макаров замялся, - давайте примемся, наконец, сотрудничать…ну, вы понимаете.

- И это - прежняя цена?

- Конечно, если не мелочиться. Мы же согласны отстегивать вам за…за…все хорошее. Дело только в проценте. Сколько вы хотите? Договоримся, уверен. Сейчас, думаю, надо решить вопрос в принципе.

- Звучит вроде разумно. Но вы понимаете, что авторитет российского музея ваша музея если не повалит, то наверняка изрядно расшатает? Чтобы восстановить доверие и компенсировать потери вы просто обязаны отстегивать сне двадцать процентов вообще со всей прибыли. Как минимум. Если всерьез хотите сотрудничать.

Макаров надолго замолчал - хороший признак. Трубку же не бросил. Значит, Эдик верно чувствует положение вещей. Он же верит людям. Наконец, Макаров вздохнул:

- Нет, не пойдет. Меня просто…- Он замолчал уже ненадолго. Еще раз вздохнул. - Даже за пятнадцать процентов, если я соглашусь, меня…наверняка в больницу на неделю закатают. С тяжкими телесными…а уж за двадцать…Давайте откровенно - мы предварительно обсуждали вопрос…в узком кругу. Не буду темнить, раз вы так настроены, потолок - это десять процентов. Но со всех прибылей, хоть бухгалтера вашего присылайте. Но от вас тоже - полное сотрудничество и прикрытие.

- Ишь, чего захотели! - возмутился Эдик. - Да вы наглец, батенька. Двадцать - это я из великодушия сказал. На свободу, знаете, хочется. Я даже не видел ваших копий. Может они и впрямь выглядят, как копии? Вы понимаете, как я рискую? Я могу вообще потерять свои доходы, если свяжусь с вами. Бренд, торговая марка Российского музея стоит больше всех ваших доходов. Пожалуй, мне придется подумать о том, чтобы избавится от прокурора своими средствами. Дешевле встанет.

- Копии, конечно…того…- пробормотал Макаров, - ну, явные копии…У нас же нет мастеров вашего класса и ваших технологий. Пузырев ни в какую не шел на сотрудничество. Если вы…согласны поделиться технологиями…ну…поднатаскать наших мастеров мы повысим качество…

- Присылайте в мой центр хоть бригаду - научим и поделимся. Иван Иваныч вел другую политику. Я же стою за объединение культуры. Под началом Российского музея. Ваши доходы настолько возрастут, что двадцать процентов покажутся вам смешными…

- Тогда мы согласны, - торопливо вставил Макаров. - Само собой.

Эдик его понимал. Предложение поделиться технологиями ошарашило Макарова. Он сломался как от нокаута, как сломались монголы, которые тащились следом за упрямыми россами.

- Тогда двадцать процентов ваши.

- И запасники Эрмитажа за двадцать? - насмешливо спросил Эдик.

- Нет, что вы! Пополам, а? Выбирайте. Что сочтете нужным.

- Это в будущем, - отрезал Эдик. - Когда научитесь рисовать, будем делить доходы от реставрации хоть и поровну. А пока только двадцать процентов. Вам. И я выбираю, что надо.

- Хорошо, согласен, - сказал Макаров, изобразив некоторое раздумье. Впрочем оно было таким коротким, что Эдик решил нажать еще.

- Я рад. что мы оба нашли, наконец, общий язык…- сухо сказал он, - в вопросе прогресса российской культуры…которая у вас, увы, не на высоте оказалась. Ну ладно, со мной "косяк" вы упороли не такой большой, мы договорились. А вот с Пузыревым? Вы бы ей хоть пенсию назначили. Это ваш, ваш "косяк".

Очень, очень долгое молчание Макарова сказало Эдику все. Да, как слабо он еще верит людям, оказывается. Хуторковский был прав. Макаров наконец откашлялся и неуверенно сказал:

- ну…мы вообще-то…говорили…как бы…в общем, мы хотели собрать…э-э…какую-то сумму. Помочь вдове. Такое горе. Вдове нашего коллеги, так сказать.

- Хорошо, пусть будет сумма. За "косяки" надо платить. Хоть полтинник отстегните.

- Полтинник - это пятьдесят тысяч?! - Макаров поперхнулся.

- О, Господи, с кем я связался…- пробормотал Эдик. - Нет, это не пятьдесят тысяч.

- Неужели…пять лимонов?! - простонал Макаров. - Но это…чересчур много…Вдова не лопнет?

- Не лопнет. И не подавится. И ладно, пусть будет пять лимонов. Долларов, надеюсь. Косяк, кстати тоже…не маленький. Неудивительно, что Европа не желает иметь с вами дело.

- Если вы настаиваете, мы…э-э…поможем вдове. Но не сразу же. Откуда у нас такие деньги. Попозже, обещаю. Но вы…вы поймите и нас, Эдуард Максимович. Мы же тоже хотим, чтобы по культурному, и мы пытались договориться…но извините…так наезжать намертво, как Пузырев…а что бы вы сделали на нашем месте?

- Я не тот человек, который мог бы оказаться на вашем месте. Я бы все равно попытался договориться. Но…я вас могу понять. Я больше вашего имел дело с Иван Иванычем. Тут он был не прав. Вы все-таки Эрмитаж.

- Вот именно! - обрадовался эрмитажник. - Если б даже бумеранги проехали мимо…ну, вы ж понимаете? Мы просто защищались.

- Только это вас и может извинить…отчасти, - сурово сказал Эдик. - Но почему должна страдать безвинная вдова?

- Она не пострадает, Эдуард Максимович. Вы правы, лучше по культурному. Да, надо, надо нам работать…э-э, над культурой…даже в мелочах.

- Вот именно…мелочей тем более не бывает. Или вы думаете, что пытки, которые применяет ваш волчара, тоже мелочи?

- Не может быть! - поразился Макаров. - Пытки? Троекуров?!

- Представьте себе, - обиженно сказал Эдик. - Такого даже от вас я не ожидал.

- Не может быть…- разволновался Макаров, - не могу поверить. Он же придурок, он пальцем никого не трогает, все только по закону…неужели он вас бил?!

- Нет, - вынужден был признать Эдик. - Но…тем не менее. Пытки бывают разные. И этот ваш косяк простить трудней всего…даже не знаю…

- Это не мы…- заныл Макаров, - гадом буду…он с ума сошел.

- Все равно, это ваш косяк, - отрезал Эдик. - Вы мне в душу плюнули. Я тут стараюсь, блин, для российской культуры, а вы…

- Ну, что вы еще хотите? - уныло спросил Макаров.

- Не перебивайте. Так вот, я тут стараюсь, стараюсь, а меня, как последнего бомжа…разве не обидно?

Макаров молчал, и Эдик успокоился.

- Короче, я хочу восстановить самоуважение, понятно? В общем, организуйте мне орден. И чтоб не какой-то там второсортный…

- Орден? - обрадовался Макаров. - Да какой разговор! Что ж вы сразу не сказали? Вам какой?

- Чтоб сверкал. Брюликов побольше…

- Андрея Первозванного - пойдет? Дорого, но я лично сделаю. Организую, во что бы то ни стало.

- Ну, этот пойдет, - решил Эдик. Название явно знакомое, значит орден достаточно ценный. - А вы сумеете?

- Ну, еще бы…- самодовольно сказал Макаров, - президент России, как вы знаете, из Питера. К нашему мнению прислушивается… Буду счастлив возместить, так сказать, ваши моральные потери. Пытки…кто бы мог подумать? Примите наши извинения за этого…ну, что с прокурора взять? Мы его оттащим от вас, уже на днях, отвечаю. Это все?

- Надеюсь. - Эдик хмыкнул. - Сначала посмотрю, как вы сумеете вырвать меня из его пасти.

- Не беспокойтесь, ха-ха…сам выплюнет…- заверил Макаров. - Вы не знаете, как я рад, что мы договорились, наконец.

- Я тоже, - вежливо сказал Эдик. Он сомневался, что прокурор так легко выпустит его, но Макаров оказался прав. Буквально через два дня дело у следователя Прокуратуры забрали в ФСБ и тут же закрыли за отсутствием состава преступления, однако эти два страшных дня дались Эдику очень дорого. Прокурор где-то раздобыл японский цифровой квадрофон и очень качественные, под стать "вертушке", записи садиста. Увидев в комнате для допроса расставленные по углам звуковые колонки, Эдик вдруг пал духом. Он уже настроился на свободу - но кошмар застенка грозил только усилиться. Ему не пришло в голову, что судебная машина неповоротлива, и отданная команда не сразу дойдет до исполнителя. Конвоир как обычно приковал его к железному табурету и ушел.

- Ну так как? - жизнерадостно спросил прокурор, чисто выбритый и наодеколоненный. - Будем признаваться или будем запираться, гражданин Поспелов?

Прокурорские пальцы, чуть помедлив, выпустили авторучку и переместились к кнопке включения на японской сверкающей звуковой машине, и Эдик впервые пожалел о том, что отказался от присутствия на допросах своего адвоката. Чума бы мигом просек, как действует на Эдика музыкальный фон допроса, и нашел бы способы заставить прокурора прекратить посторонние шумы. Музобоязнь - язва, а их нормальные люди скрывают. Эдик нормальный. И потому даже от адвоката стремился скрыть свое сумасшествие, точнее - аллергию на Распроповича.

Палец прокурора уперся в кнопку, и Эдик не выдержал:

- Будем признаваться, хорошо.

- Наконец-то. - Троекуров некоторое время удивленно и подозрительно вглядывался в лицо пленника, поигрывая пальцем на кнопке, и Эдик торопливо сказал:

- Я признаю, что продал весь Российский музей, часть Третьяковки и Эрмитажа, правда, пока маленькую часть…к сожалению…

- Погодите, я запишу, - прокурор взял ручку, придвинул бумагу. - Подробнее, с именами, датами… Нет, лучше, если вы сами запишите свои показания. И почему - к сожалению?

- Тогда бы меня вообще не посадили, - сказал Эдик. - Я хапнул слишком мало. Но я исправлюсь.

Прокурор озадаченно сдвинул брови.

- Так вы будете писать?

- Нет. И подписывать ничего не буду. Меня все равно выпустят, - выпалил Эдик, обозлясь на самого себя. - Я бы давно был на свободе, если б не вы. Разве вам мало предлагал Чума?

- Значит, послушаем музыку, - прокурор усмехнулся. - Должен же хоть кто-то в Прокуратуре быть неподкупным.

Музыка, хлынувшая из шести динамиков сбила с табурета Эдика не хуже взвода омоновцев, под невидимыми ударами которых его бы трясло и корчило точно так же, как от убойной этой музыки. Подлый прокурор закрыл глаза и наслаждался, или вид такой слепил, но Эдик все равно этого не видел, его рвало желчью и корчило. Когда на губах запузырилась пена, а хрипы вклинивались в смычковые трели слишком явственно, прокурор выключил виолончель и сухо спросил:

- Будем говорить? Или послушаем музыку?

- Я - росток новой жизни…- прохрипел полубеспамятный Эдик, - за мной стоит Христос…

- Значит, музыка, - прокурор снова нажал кнопку. Он явно не понимал, что имел в виду Эдик. И в конце допроса, уже в спину Эдика, которого уволакивали под руки два конвоира, посоветовал не косить под сумасшедшего, изображая из себя Иисуса Христа. Поэтому Эдик на последнем пыточном допросе попытался в отчаянии объяснить, глядя остановившимися глазами на палец прокурора, ласкающий музыкальную кнопку.

- Я вовсе не пытаюсь косить. Зачем? Скоро меня освободят. Мы оба знаем, что весь Российский музей - подделка, но выводы из этого делаем совершенно противоположные. Я - это новая российская культура. Новая реальность, такая же, как китайский ширпотреб. Я - истина, как Христос, от которой не убежать и с которой бесполезно бороться. Я уже есть. Я - реальность, поймите. Со мной бесполезно бороться, я уже победил. Так станьте такой же новой российской реальностью, возьмите взятку и дуйте на Гавайи. Иначе вы просто обломок ископаемый.

- Если вы - Христос, то я - Понтий Пилат, - сказал Троекуров. - А Понтий Пилат не брал взяток. Вы помните, чем кончил Христос? Вам это нравится? - И прокурор нажал музыкальную кнопку. В последний раз, потому что на следующий день притащенный на допрос Эдик увидел, что аппаратуры уже нет, а стол перед прокурором пустой. Троекуров сидел с каменной рожей, безуспешно стараясь скрыть следы рассеянности.

- Это наша последняя встреча, - сухо сказал Троекуров.

- Музыки не будет? - обрадовался Эдик. Его руки начинали трястись от одного вида Троекурова.

- Не будет. Ваше уголовное дело у меня забрали. Как показывает мой опыт, чтобы благополучно закрыть.

- Не может быть?! - поразился Эдик. - Я же разворовал весь Российский музей, начал потрошить Третьяковку и Эрмитаж…

- Хватит паясничать. Мы оба знаем, что вы - прохиндей, ворюга, аферист, причем настолько крупный, что…- Прокурор замолк, подыскивая слова, и Эдик продолжил:

- …что правоохранительная система России не выдержала моего веса. - Его охватила гордость за себя и за Россию, и прокурор с тоской сказал:

- Сажали и побольше, но давно это было. Раньше наши сети чинили, чтоб ни одна крупная рыбина не ушла…сгнили сети, даже мелочь, вроде организованных бандюг, и те уходят. Пескарей ловим, куда уж удержать такую акулу, как вы. Вы правы, Поспелов. Я взяток не беру, меня и держат за это в прокуратуре. Если кого-то надо посадить, дело поручают мне. И я сажаю - или у меня забирают дело. Ладно. Я привык. Такова сегодняшняя жизнь. Таковы новые правила. Вы не купили меня, вы купили мое начальство. Такое случалось и раньше, и я молчал. Но теперь хватит. Ваше дело я так не оставлю. Вы меня достали. За державу, понимаете, обидно. Эрмитаж вам не продать, Эдуард Максимович. Все материалы уголовного дела у меня, и скоро все газеты…есть же у нас, черт возьми, независимые газеты! - если не наши, то хотя бы зарубежные…пусть через скандал, но я добьюсь нового возбуждения уголовного дела, и уж тогда я тебя раздавлю, Поспелов. Рано радуешься. - Глаза Троекурова горели неземным огнем. - Кто-то должен прекратить растащиловку России.

- Мне по душе ваш патриотизм, - сказал Эдик. - Я того же добиваюсь, только меня другие богатства заботят. Например, эти паршивые картинки, за которые вы меня мучили, рисуют люди, и все эти люди сдергивают за границу и почему-то рисуют там. А уже нарисованные картинки, их тоже люди покупают, но почему-то в Россию эти картинки не везут, а совсем наоборот. Вот какие богатства меня заботят. Поверьте, я тоже патриот. Чтобы возродить Россию, я должен продать Эрмитаж - такова горькая как лекарство истина. Я и продаю. Я ж не виноват, что кремлевские идиоты все делают через сами знаете что. Они выродились за семьдесят лет советской безвыборности и не способны, кроме тупого обезьянничанья, ни на что. Но мы с вами в этом не виноваты. Я действую наилучшим способом, поверьте. Мы союзники. Так зачем топить союзника? Кстати, Понтий Пилат вовсе не считал Христа преступником. Он же предлагал народу возможность помиловать Христа. Возможно, ему за это давали взятку, и он взял, потому что был честным и понимал, что путь лежит через Христа. Так зачем вам злиться? Оставайтесь Понтием Пилатом и порадуйтесь за меня - народ меня простил и освобождает. Умойте руки.

- Приберегите бредни для присяжных - они вам еще понадобятся, - устало сказал Троекуров. - Сейчас я не Пилатом себя ощущаю, а как раз Христом. Это я - путь. Я стою на страже закона. А он говорит, что вы - вор. Видите, как все просто. Вас не народ помиловал, а шкуры продажные в мундирах. Просматривайте газеты. Я такую рекламу организую вам и вашему музею, что вы лет двадцать расплачиваться будете, на лесоповале.

Возвращенный в камеру Эдик долго не мог себя заставить позвонить в Питер. Угроза прокурора показалась серьезной. Парень отчего-то сильно обиделся. Такая антиреклама не нужна ни Эдду, ни питерцам. Да и покупателям, в первую очередь. Прокурор - это проблема питерцев. Надо звонить.

- Что? Он сбрендил, да?! - изумился собеседник. - Он же тихий был. Что случилось?

- Он и впрямь сбрендил, - сердито сказал Эдик. - Я, говорит, слуга закона. Закон превыше всего. Так и сказал. Он сделает нам шумиху. Это точно. Нам это нужно?

- Он кем себя возомнил, козявка судейская! - взревел собеседник. - Богом, что ли?!

У Эдика почему-то по коже пробежали мурашки от мелькнувшего в голове смутного образа. А через сутки этот мелькнувший образ воплотился кровавыми брызгами на мостовой, куда упал прокурор Троекуров, пробитый тремя пулями в сердце, одна в голову - от мотоциклиста в темном шлеме. Только узнав об этом, Эдик на какую-то минуту поверил, что Троекуров и впрямь скорее Христос, нежели он. Действительно, может…это он, Троекуров, и есть Путь, и Истина, и Спасение страны? Целых пять минут Эдик думал так, мучимый раскаянием. Что он мог поделать? Да, такой исход он предполагал, но…это лишь самозащита. Потом, в светлом и богатом будущем, Россия обязательно пойдет по пути, который обозначил своей кровью несчастный прокурор. Тогда законы будут исполняться, а слуги закона будут неподкупны. Но сейчас…неужели смерть Троекурова, как и смерть Христа, увеличит только число его единомышленников? Эдик вспомнил тупые жирные рожи чиновников, их жадные поросячьи глазки, падкие на "зелень"…это смешно. Нет, вовсе не прокурор - путь для России, а он, Эдик. Это истина. Он и ему подобные, да и все чиновники, все они дружно растаскивают и подтачивают, как термиты, все здание государства, оставляя от него легкий и воздушный, красивенький фасад. Эдик гордился собой. Он занят нужным и полезным делом. Он просто убирает отжившее старье. Он не виноват, что просто обнажает истину.

Прокурор тоже, Христа изображать вздумал. За Христом стояла вера, а вовсе не обида или месть. Вот осел. Трагедия вечно повторяется в виде пародии. Ну, шлепнули осла - и фиг с ним. Питерцы наверняка подкинут что-нибудь его вдове. Культура растет на глазах, и разве это не причина для гордости?

ГЛАВА 38. Тайна стукача.

Голубь крутил вензеля по песчаной дорожке, косясь круглым глазом в его сторону. Брошенные кусочки печенья заставляли голубя лишь подпрыгивать, а его крылья трепетать. Поняв, в чем дело, Эдик принялся посылать крошки в сторону голубя не движением кисти, а щелчком пальца с ладони. Успокоенный неподвижностью человека, голубок осмелел и заработал клювиком, как пулеметный боек. Так, одна проблема решена. Но другая, за которой Эдик и притащился в знакомый сквер, пока оставалась нерешенной.

Подозрение появилось еще в тюрьме. После начала трансляций виолончельных концертов. Откуда прокурор мог узнать об этой слабости? Только Танька точно знала об этой странности Эдда. Он сам ей сболтнул, единственной. Конечно, она могла рассказать об этом Ивану. Тот - еще кому-то, но цепочку следует проверять сначала. Она и выведет на стукача, который уже изрядно достал Эдика, и правоохранительные органы, клевеща теперь в своих доносах, что и прокурора Троекурова убил Эдик. Чистая клевета. У Эда алиби - сидел в камере. Значит, он заказал. Ищите. Клевета - как он мог из тюрьмы? Что за тюрьмы такие, где подследственный может спокойно грохнуть своего прокурора? Все же правосудие встанет. Стоит уже, точнее - а это клевета, кого-то же сажают.

Но стукач не унимался. Даже питерцы забеспокоились. Как сотрудничать, если на партнера кто-то льет потоки клеветы? Это уже проблема не питерцев, а Эдика.

Неоднократное повышение зарплаты не помогло. Даже уборщица получала десять тысяч долларов и раскатывала с личным шофером, наглая такая старушка. Эдик сделал ей выговор, но безуспешно - ноги у нее, видите ли, болят. Принялась разъезжать на такси. Прочие реставраторы, офонарев от диких денег, стихийно организовались в нечто вроде круговой обороны от окружающего мира. У Эдика появился глава службы безопасности, отставной гэбист, а следом за директором теперь всегда таскалась машина с четырьмя раскормленными бугаями. Эдик им не копейки не платил, он вообще их не знал. Реставраторы, помня судьбу Пузырева, очень не хотели потерять кормильца-директора. Пожалуй, самые резкие приказы он мог бы теперь, как и Хуторковский, отдавать просто шевелением бровей. Эдик подозревал, что они будут выполнены. Он принялся следить за своими бровями.

Еще и эти соображения удерживали его от визита к Таньке т разговора с ней. Стукача ищут все. Незваную охрану Эдик не жаловал - ребята держались на таком отдалении, что порой Эдик начинал надеяться, что они плюнули и ушли. Сейчас их машины остановились чуть не за квартал от машины Эдика, но он не сомневался, что они уже расползлись по скверу. Еще подслушают, поймут, что есть подозрение и…Эдик боялся думать о последствиях. Да, надо следить за бровями. Так идти в гости к Таньке или нет? На квартире могут подслушать. Бывший гэбист, он такой, всех слушает. Оправдался, что это основной метод работы, когда Эдик и у себя под столом обнаружил жучка. Вызвать для разговора в скверик, по старой памяти? Тут еще легче подслушивать, направленные микрофоны существуют…

Принять решение мешали и мысли о завтрашнем награждении. Эдик никак не думал, что это случится так быстро. Его впихнули в ближайшую же партию. В Кремле пачками награждают, для экономии времени. На фронте даже так быстро не награждают, как его наградили. Питерцы явно зарядили в чиновников просто динамитные бабки, те и рванули награду без писанины и тягомотины ожидания. Эдик еле успел заказать смокинг. Должны успеть. Надо же показать, что он деятель культуры. Все прочие из списка награжденных наверняка прискачут в пиджаках. Да и узнать бы надо - кто такой этот Андрей Первозванный. Видимо, есть и второзванный Андрей. Может, и третьезванный? Сколько их вообще, блин? И куда звали этих Андреев? Да и кто? Неудобно будет, если спросят - ведь ни уха, ни рыла.

- Эдик! Привет! Давно тебя не видел. - Бомж Леха подходил вроде как мимоходом и улыбался вроде так неуверенно. Нахмурься Эдик - пройдет мимо и без улыбки. Эдик обрадовался.

- Леха! А я думаю - чего тут не хватает.

Бомж встрепенулся и мигом приземлился на скамейку рядом, а слева-справа, спереди и наверняка сзади из кустов выросли настороженные охранники. При любом контакте Эдика с незнакомым человеком они приближались, как ни ругал их потом Эдик. Гэбист, видимо, ругал сильнее. Эдик нахмурился - и парни, остановясь, принялись кто закуривать, кто озираться.

- Друганов своих ждешь? - спросил Леха, улыбаясь радостно, как будто увидел стольник. - Могу за вином сгонять. Или за стаканами.

- Ну, сгоняй, - сказал Эдик и полез в карман.- Хоть встречу отметим. Как у тебя дела?

- Нормально…- Бомж цапнул стодолларовую бумажку и убежал. Эдик тут же про него забыл и вновь принялся было погружаться в пучину размышлений, но погрузиться не получилось - Леха вернулся, и никто его не ограбил, и вернулся действительно с вином и закуской! У Эдика на миг отвисла челюсть, но мировоззрение его вовсе не дало трещину. Просто бомж Леха поверил, наконец, Эдику, только и всего. Тем более, что при передаче стольника Эдику пришлось распечатать пачку таких же долларовых стольников.

Леха купил незнакомого португальского вина в литровой бутылке, и Эдик по одной только бутылке определил фальшак. Но выпил свои полстакана за встречу, чтобы просто убедиться в подделке. Ну точно, российская культура остается прежней, только упаковка меняется. Явная бодяга с красителями, ароматизаторами и следами португальского вина. И россияне, если честно, правы в своем недоверии к ближнему. Эдик поверил было, что тут в бутыли и впрямь Португалия, и его вновь обманули. По прежнему куда разумнее не верить - ни людям, ни вещам, ни тем более своему правительству и Президенту. Куда разумнее. Жаль, что такая культура привела к вымиранию.

Размышления Эдика над качеством португальского вина прервал бомж Леха, который чавкал купленной ветчиной так усердно, что Эдик поначалу и не понял его реплики:

- Ваша подруга…только тут и бывает…

- Какая подруга?

- Ну, рыжая. С новым хахалем. И больше никого. Ни тебя, ни твоего другана.

- И что за хахаль? - спросил Эдик, нюхая ломтик ветчины. В тюрьме ветчина пахла явно лучше.

- Видать при бабках. Пожилой.

- Пожилой? - удивился Эдик. Среди его реставраторов пожилых не было. Вообще в Российском музее пожилых не имелось, если не считать женскую половину. Где дура Танька откопала пожилого хахаля? Ясно, что с бабками. Могла бы и помоложе с бабками найти. Танька - дура.

- А может и не хахаль, - сказал бомж. - Они только болтают. А потом расходятся. Может, отец ейный. Как будто она ему все жалуется, он только кивает.

- Отец у ней в области живет. И не пожилой он вовсе…- сказал озадаченный Эдик. Неясная мысль заставила его задуматься. Леха работал челюстями как чемпион мира по жеванию.

- Знаешь что, Леха, - сказал, наконец, Эдик. - Мне тут друга одного посетить надо. Недавно его потерял. Грустно без него. Такой друган был… скучно одному как-то. Составишь компанию, если делать нечего?

- Он помер, что ли?

- Ну да. Я и на похороны опоздал, и на поминки. Надо хоть могилку навестить.

- Поехали. - Леха запихал в себя остаток ветчины и сунул под мышку бутыль.

Когда садились в машину, Леха похвалил:

- У тебя классная тачка. Форд Скорпио, я разбираюсь.

- Да? - удивился Эдик. Он-то считал машину Мерседесом. Или Фордом, на худой конец, но просто Фордом. Что за Скорпио? Машину ему купили мальчишки. Заодно, они себе уже по три тачки купили. Или четыре? Эдик не помнил такие мелочи, их рассказывала Людочка, или жаловался дед. Мальчишки катались по всему поселку, их постоянно вытряхивали из машин то гаишники, то более взрослые друзья, чтобы покататься, машины то возвращались, то снова пропадали…может, он их слишком балует? Купили папе какого-то Скорпиона…пожалуй, не стоит так часто доверять им кредитную карточку.

- Навряд ли ты, Леха, разбираешься…- сказал он, выруливая машину на трассу. - Ну-ка, что за Скорпио, расскажи.

Леха рассказал. Оказывается, Леха ее вообще впервые видел. Нет, он видел - в рекламе и в автожурналах, которые забывали на скамейках скверика, но вживую - впервые. Их вроде и в Москве-то еще нет. Их только еще на выставке в Брюсселе выставляли. Последний писк…

Эдик расстроился. Точно, избаловались. От рук совсем отбились. Наверняка, по Интернету купили, оплатив его карточкой и доставку. Наверняка нашкодили. Может, двойку получили, наконец? Или просто из баловства? Выпороть бы обоих для профилактики, но Эдика никогда самого не пороли, и он не представлял процедуры. Да и к чему забивать голову этой мелочевкой? Ну, купили и купили. Едет и ладно. С чего он на мальчишек взъелся? Просто во всем виновато…предчувствие…нехорошее такое…

Эдик знал, куда ехать. Кладбища в Москве расписаны по ранжиру и по чинам. Можно сообразить, где искать народного артиста, а где - судейскую крысу. Вскоре они шли вдоль рядов навороченных памятников и надгробий, частенько с красными звездами на фасаде - знак мента или вояки.

- Это он! - Леха замер, как вкопанный, вскинув указующий на памятник перст. И Эдика передернуло - с надгробия на него тяжело смотрел прокурор Троекуров. - Вот он, хахаль ее. Он что, уже загнулся? Вроде недавно они встречались…

- Это не хахаль, - буркнул Эдик. - Придурок похожий, бывает…

- Да нет, он это…- бормотал Леха, все глядя назад, так что Эдику чуть не за руку приходилось его тащить.

- Да похожий, похожий, - сказал Эдик. - Ну сам подумай, приезжаем на первое попавшееся кладбище - и вот он, уже концы отдал. Так не бывает.

- Бывает же…- согласился бомж, - но похожий мужик у нее.

- Да и хрен с ним, - сказал Эдик, выбрав подходящее надгробие. - Вот он, мой дружок.

Леха тут же смастерил очень скорбное лицо.

Сидя у могилы неизвестного Эдику Калистратова Феди Иваныча, Эдик пытался не показать окружающему миру свое потрясение Танькиным предательством. На этот раз здание его мировоззрения явно дало трещину, и душе Эдика угрожало сползание в пропасть недоверия, где, согласно его же мировоззрению, и обитают души прочих всех россиян. Чего-то туда не хотелось. Все равно придется оттуда выкарабкиваться, потому что без доверия ничего попутного не построить. Выкарабкиваться всегда труднее, лучше не сползать…и Эдик попытался не сползать, пытался понять Таньку, дуру эту, мерзавку, стукачку, которой он ничего плохого не сделал, он это ясно помнил. Или все-таки сделал? Иначе откуда такая ненависть? Может, она и впрямь больная?

Эдик не обижался на то, что она стучала. Он же доверял людям, и потому относился к стукачам нормально, в отличии от большинства россиян, которые по прежнему не любят стукачей. На Западе, скажем, в Америке или в Германии стучат все, и стукачи не скрывают свои подлые личины, напротив, гордятся этим. В Америке нарисованный на фасаде дома крупный глаз с этаким шпионским прищуром означает, что тут живет стукач, человек, который сотрудничает с полицией, и он всегда поможет настучать на ближнего новичкам в этом деле. Там люди верят друг другу, верят в то, что стукач делает хорошее дело, вовремя донося об убийствах, грабежах и прочих разорах, даже мелких, которые мешают жить людям. Они верят, что стукач старается для них, чтобы они жили лучше и спокойнее, хотя этот мерзавец, если спросить россиянина, стучит только из страха и из-за иудиных денег гадам ментам, мусорам, которые работают на треклятое государство, первого врага российского народа. Давно уже рухнула советская власть, и государство вроде уже не враг народа, раз сам народ выбирает его представителей…но народ не обманешь - стукачи по-прежнему гады и подонки, которые сдают нормальных граждан России поганым ментам и мусорам. Не россияне в этом виноваты, а государство, которое по прежнему грабит и давит, врет и обманывает своих граждан, пусть по хитрому экономически, но народ не дурак, он все чувствует. Сволочь стукач, и все тут. Это Эдик был неправильно воспитан злыми и лживыми родителями, потому и сам еще совсем недавно стучал на ближних воров и убийц майору ФСБ Гольцову, а нормальный россиянин - и Эдик это понимал - пока что совершенно прав, что стукачей надо давить. Эдик не понимал, за что давить Таньку. Ну, стучала на него, и молодец. Он же столько украл, что со счету сбился. Эдик бы сам на себя с удовольствием настучал, если б хоть кто-то мог ему поверить. Не поверят, он же купил доверие всех, кого можно. И они всегда поверят Эдику, а не какому-то стукачу. Жаль, что за доверие в России надо платить. Если б бесплатно доверяли, Эдик не рискнул бы музеи продавать. А рискнул бы - сел бы после первой же выставки в Дъеппе. Нет, дело вовсе не в Танькином стукачестве, проблема была в его причине. Танька стучала вовсе не из любви к Родине. Не из зависти - чем больше хапал Эдик, в конце концов, тем больше иона получала, как и прочие причастные. И не в корысти - что могла заплатить ей нищая и жадная Прокуратура? Нет, Танькой двигала только ненависть. И ее причину понять было необходимо. Не может человек беспричинно ненавидеть другого человека. Даже в России. Не верить - запросто, но ненавидеть. Должна быть ее причина. Если причины нет, тогда людям действительно не следует доверять. Как тогда жить?! Эдика начали охватывать приступы ужаса. Пришлось даже успокаивать себя - в крайнем случае, ничего страшного не случится, живут же россияне, и ничего…хреновато, но жить-то можно. К несчастью Эдик не хотел жить хреново, и потому размышлял, изображая на роже скорбь по усопшему другану Калистратову Феде и слушая чавканье и бульканье бомжа Лехи.

Версия с Танькой отлично объясняла и непонятный феномен МТС-33. В царапках этих почти полная бессмыслица. Они с Пузыревым и Интерполом почти головы сломали над этой бессмыслицей, но все их объяснения и расшифровки не накрывали истинный смысл этих коряболок. Зачем? Что это? Все гипотезы вроде меток или пакости, гордости или бахвальства, могли только краешком осветить темень глубины загадки МТС-33. Вытащить на свет расшифровку могла только Танька. Эдик помнил, как объяснял ей в свое время смысл живописи. Объяснял, что картина - своего рода молитва. Тогда он еще верил, что она его понимает. Оказалось, действительно понимает, но немножко в буквальном смысле. На своем уровне понимания. МТС-33 - своеобразная Танькина молитва, посланная к Богу через картину. Нацарапать МТС-33 в уголке, мелко-мелко, свою просьбу, прицепив ее как бы вагончиком к составу - это вполне ее уровень. Так откуда е нее ненависть? Та самая, которая заставляла посылать кляузы и даже напрямую стучать прокурору про его больное место? Эдик не мог этого понять. Ну никак. Тогда он задумался - а что такое вообще ненависть к человеку? Ведь ненависть - это отрицание, это орудие разрушения и смерти. А человек изначально заряжен на положительное отношение к себе подобному, заряжен, как ракета на движение. Чем-то он не нравится Таньке. И ведь не сразу же появилась ненависть. Когда? Не за что его ненавидеть. Или есть? Ведь люди могут существовать только сообща, и потому ненависти к человеку взяться неоткуда. Когда ты знакомишься с человеком, у тебя нет ненависти, которая вспыхнет позже. Значит, ты ненавидишь не человека, который точно такой же, а нечто другое. Свои несбывшиеся надежды, которые умерли в этом человеке. Это твои надежды. Твоя реальность, которую он не поддержал…это ты сам, в конце концов. Ненависть - плач о несбывшейся жизни. Рыдание об умершей любви.

Словно молнией высветило для Эдика потемки Танькиной души. Так вот, где началась ее ненависть. Наверное, еще в той первой встрече он сам же посеял первые семена. Танька первой обратилась к нему с вопросом. Он ей понравился, и девчонка попыталась познакомиться под наиболее удобным предлогом - вякнула что-то об иконе и коллекции. Эдик и клюнул - только не Таньку, а на коллекцию. Возможно, и продавать ее дуреха согласилась только из-за растущей симпатии к Эдику. Да нет, не только. Тут все вместе переплелось, и симпатии, и желание денег. Жизнь - это сложная штука, и трудно порой увидеть ту основную подпорку, на которой выросло потом все хитросплетение событий и поступков. Тем более потом Иван еще влез. Наверно, Танька решила плюнуть на Эдика. Но душу не обмануть. С Иваном никак дело не пошло, а если и шло иногда в скверике, то обязательно в присутствии Эдика. Возможно, она сознательно уже тогда начала ему мстить за невнимание. Этими своими воплями. Или подсознательно. Но рано или поздно ненависть стала осознанной. Чем больше преуспевал Эдик, тем больше злобствовала Танька. Кляузы принялась писать. Хитрая, так и не попалась. А когда он загремел в тюрягу, вообще пыталась добить. Вот это Танька. Настоящий танк.

Эдик настолько ошандарашился своим открытием, что перестал замечать бомжа Леху, и тот эдак ненавязчиво, по-свойски, и незаметно выклянчил у олигарха несколько тысяч долларов. Раз спросил - Эдик чисто механически отстегнул. Потом еще что-то придумал - еще и получил. И еще. А потом так и смазал. Исчез, как и не было, оставив Эдика одного.

Мировоззрение Эдика вновь обрело цельность. Это он виноват. Он обманул ее надежды. Он негодяй и мерзавец. Но он вовсе не негодяй и не мерзавец. У него были и свои планы. Если разобраться, во всем виновата российская культура. К несчастью, вымирающая вместе со страной. Или к счастью? Будь Танька не такой скромной и скрытной, как и положено настоящей россиянке, она бы его просто снесла. При такой силе чувства она бы просто смяла бедного, доверчивого Эдика, смяла, скомкала и положила в карман. Теперь он устоит. Ну и Танька…пожалуй, она справится даже с котом. Надо исправлять свои ошибки. Кажется он нашел подходящего кандидата на место "мамы" в своей новой семье. Но уговорить Таньку будет не просто.

Нет, битва с Танькой еще не окончена. Он устоял, но еще не победил. Танька бьется, сама того не сознавая, за старую российскую семью…которая вымирает вместе с культурой и страной…Он, Эдуард Поспелов, создает новую семью, дитя новой российской культуры, остатком которой он и является, такой вот наглый. Если разобраться, российская семья - это скрытая форма матриархата. Своеобразный культ семьи, он вымирает. Наверное, Пузырев был прав, и монголами, которые прибыли строить Русь, и впрямь командовали ихние монголки, сидя позади своих мужиков в седлах коней. На смену ей приходит новая семья, где люди просто верят друг другу. Таньке понравится в такой новой семье. Непривычно, но понравится. Вот только бы уговорить эту дуру…

ГЛАВА 39. Награда нашла героя.

Эдуард Максимович Поспелов в новеньком смокинге смотрелся на фоне пиджаков на кремлевском приеме, смотрелся самым культурным. Вручение наград происходило в торжественной обстановке, в Оружейной Палате, красавец зал, весь уляпанный и ушлепанный художественными и историческими раритетами огромной ценности. И картины, и оружие, и все прочее, что можно загнать на мировом рынке по бешенным ценам. У Эдика глаза разгорелись, и руки зачесались - так нестерпимо захотелось отреставрировать эту самую Оружейную Палату. И прочее в окрестностях, до кучи. Весь кремль. Звезды его рубиновые давно пора почистить. Эдик так размечтался, что как-то отвлекся от торжественной церемонии, и только упоминание родного до слез слова "культура" в речуге премьер-министра России заставила его навострить уши и повернуть голову.

- …за огромные заслуги в деле спасения российских культурных ценностей, за беспримерные усилия по созданию новой российской культуры, а также в связи с неоценимым вкладом в этих областях, Правительство и Президент России награждают директора Российского музея господина Поспелова Эдуарда Максимовича Орденом Андрея Первозванного!

Счастье вспыхнуло в сердце Эдика. Наконец-то народ оценил его труды. Он вышел из своего кресла, сделал несколько шагов, и вот он, его звездный час! Свершилось! Сам Президент России, сердечно улыбаясь, вручил ему в открытой сафьяновой коробочке утыканный бриллиантами золотой Крест. Ну, и удостоверение к нему. И руку еще пожал, и крепко-крепко. Наверное, по чекистской привычке. Эдика немного удивил, казалось, искренний блеск интереса в глазах главы государства, и вроде бы недежурные, негромкие слова:

- Обязательно поговорим с вами, Эдуард Максимович.

Конечно, Эдик и сам хотел бы поговорить с Президентом, во время банкета, после награждения, но таких желающих - все награжденные, и он счел слова Президента не приглашением, а обычной вежливостью. Тем более что отвлекла чисто профессиональная оценка приобретенного - крест подделать за пару дней можно, если подключить людей, которые секут в брюликах. Удостоверение - вообще не разговор, плюнуть труднее, чем подделать. А что? Если поставить подделку орденов и вообще наград на поток…только не современных, их любой дурак купит, а старинных…вот они ценятся? Прикинуть по цифрам, объемы нужные вычислить, да и вообще подсчитать - стоит ли овчинка выделки?

Эдик спохватился - о чем он думает в столь торжественный момент?! Все о работе, да о работе…стыдно. Само это вручение - его не подделать. Все это торжество - дорогого стоит. Эдик и не знает - сколько именно, питерцы оплатили.

Благодаря Президента за награду, Эдик пообещал приложить еще больше усилий для роста новой российской культуры.

Потом их пригласили в банкетный зал. Во время застолья разные официальные лица поначалу малость замуросили своими речами атмосферу, но первые же рюмки неофициальщины, растворяясь в награжденных, очистили ее до дружеского уровня, а вскоре, хотя до драк и песен дело так и не дошло, банкет принял совсем свободный характер. Люди вставали из-за стола, знакомились, разбивались на группки по интересам и профессиям, оживленно говорили, держа в руках бокалы и закусь. Эдик перед приходом сюда специально наелся, и довольно плотненько, чтобы лучше оценить кремлевскую кухню. Оценил. Кремлевское угощение аппетита не вызывало. Осетрина невкусная, да все, все - просто не лезет в рот. Людочкины угощения куда аппетитнее. Даже Мариванна готовила куда лучше кремлевских поваров. Пожалуй, и мальчишки, Витька и Колька, могли бы утереть носы, толстые и раскормленные, этим кремлевским стряпунам. Совсем ведь нюх потеряли. И в то время, пока все прочие орденоносцы трескали за обе щеки всякую всячину, сытый Эдик с грустинкой размышлял, что новая российская культура добралась и до кремлевской кухни. Вроде вил повара нагнали, а есть не хочется.

Конечно, банкет есть банкет, все по группам и сами по себе, все так, однако центр банкета присутствовал и перемещался по залу. Все исподволь, короткими взглядами, но наблюдали за Президентом России, который в дружеской и непринужденной обстановке, совсем без охраны, переходил от одной группки награжденных к другой, что-то спрашивал, слушал, беседовал. И Эдик от нечего делать наблюдал, гадая, о чем может беседовать Президент. Наверное, о достижениях всяких. Об успехах. Задачи ставит. Их можно ставить, задачи, разным промышленникам и ученым. А вот о чем беседовать, если вдруг бы пришлось ему, Эдику? Конечно, о культуре - среди награжденных представителем культуры был только он, недаром в смокинге. Все прочие - или спортсмены, или ученые, или промышленники, или военные. Эдик, не находя единомышленников, слонялся от одной группки к другой, прислушиваясь к разговорам. Больше всего тут было всяких предпринимателей. Послушал рассказ одного пищевика, как китайцы помогли переналадить макаронное производство на производство вермишели быстрого приготовления в пластиковых пакетах. Из тюремного опыта Эдик знал, что такую вермишель с разнообразными запахами грибов, куриц, ветчины и черт те чего зеки называли "пластмассой". Сытость она давала максимум на час, и снова голодный. Иные зеки жрали "пластмассу" килограммами, и всегда хотели есть. Эдик никогда не ел такой вермишели. Он не мог. Он ел обычные макароны. Он чуял фальшак.

В другой группе удалось послушать, как радиотелепузик в очках взахлеб вещал об электронике. Американские технологии, китайские специалисты, и вот они, российские телевизоры, наконец-то. Дешевые и почти такие же цветные. Словом, фальшак. Впрочем, Эдик не смотрел телевизор, потому что даже по японским "Соням" светился фальшак из Останкино.

Эдик было заскучал и перешел к спортсменам - по рожам видно, что не атлеты умственного труда, нет, атлеты воли. Он уже догадывался, какие разговоры тут можно услышать. Нечем страну прославлять и спортсменам, рекорды подделать очень трудно, почти невозможно. России приходится гордиться русскими спортсменами, выступающими под флагами других стран, которые платят, и куда сдернули эти спортсмены. Там производят классные допинги, которые никакой химанализ не берет. Российская же химия в таком упадке, что даже своим родным спортсменам не способна разработать новых допингов. Тем приходится пользоваться забугорными, бросовыми - и постоянно попадаться. Подойдя к спортсменам, Эдик услышал, что и те и впрямь талдычат про допинги, и ему снова стало скучно. Но одновременно его начала охватывать привычная тихая гордость за Родину. Только здесь, в Кремле, словно в фокусе, сосредотачиваются все тенденции ее развития, все направления ее развития, тут отчетливо виден ее путь. Он не ошибся, он находится в фарватере этого пути со своими подделками - и народ верно оценил его труд достойной наградой.

Эдику очень хотелось послушать, о чем тут говорят ученые - ведь должны же они тут быть, не все же сдернули еще из страны. Эдик помнил, что слова "за достижения в науке" в этом зале звучали точно. Кажется, тогда получал свою награду вот этот тип в военном кителе. Да, лицо явно не военное. У тех узкий лоб, но широкая челюсть, у этого - наоборот. Точно ученый, из засекреченных. Рад бы сдернуть, да не пускают - вот и не отвертелся от награды. Сойдет вместо денег, за труды на благо Родины. Жаль, что этот ученый тип связан с военными - ничего не расскажет. На погонах - генеральские звезды. Военная тайна, не расскажет нипочем, за что получил награду. Нипочем не расскажет, разве только за деньги, но Эдик, как на зло, взял с собой только мелочь.

В своих раздумьях Эдик как-то и не заметил, что "центр" тусовки приближается к нему, и настолько, что пора убраться с дороги…впрочем, потом он понял, что увернуться бы все равно не получилось - Президент перехватил его и отвел в сторону от стола, со словами:

- Наслышан о вас, Эдуард Максимович. - Президент совсем по дружески взял Эдика под локоток - чекистские привычки у человека, что поделать.

- От кого, можно узнать? - спросил Эдик с интересом. Кто это, в самом деле, накапал на Эдика самому Президенту? Явно не Танька.

- От многих людей, как ни странно, - президент усмехнулся. - Но в первую очередь, от директора ФСБ. Кстати, он специально попросил меня поговорить с вами, воспользовавшись этой церемонией. У вас была идея насчет некоего спецотдела по корректировке истории. Кажется, он вас не убедил в ее ненужности?

- Почему? Убедил. Но он не мешает, чего еще надо?

- Да, явно не убедил. - Президент еще раз улыбнулся. - Ну да, чего еще ждать от…как вы его назвали? Замшелый пень?

- Еще какой, - с искренним огорчением сказал Эдик. - По-моему, он муху поймать не способен, не то что террориста. Я говорил ему о будущем России, а он…чем он занят?

- Вы несправедливы, Эдуард Максимович. - Президент чуть поморщился. - Свои задачи он выполняет. Даже…слишком. Предложенная вами задача не его уровня. Это мой уровень. Ваш отдел "К" - давайте откровенно - оружие из арсенала информационной войны, стратегическое, наступательное и настолько мощное, что нам никто не позволит его применить.

- Я…не понимаю…- Эдик несколько растерялся.

- Недавно я был вынужден принять посла Израиля, - сухо сказал Президент. - По его просьбе. И не только его…просьбе. Он передал мнение своего правительства о том, что Россия сорвала переговоры с палестинцами, по американскому плану перемирия, так называемой "дорожной карты". Я отверг их претензии, как надуманные и не обоснованные, однако мы с вами знаем, что у них есть основания так утверждать, не правда ли?

- Я ничего такого не знаю. - Эдик совсем растерялся.

- Переговоры зашли в тупик после…вам ведь знакомо имя Сулеймана Мехди?

- Нет, - быстро ответил Эдик. Слишком быстро, и Президент опять чуть поморщился. - У меня много покупателей. Я что? Обязан всех помнить? - Эдик занервничал слишком явно, и Президент согласно кивнул головой. Мол, конечно, конечно… Но сказал совершенно другое.

- К вашему сведению, израильская разведка - одна из сильнейших в мире, Эдуард Максимович. Мехди не сумел сохранить ваши планы в тайне. Стукачей и в Израиле хватает, знаете ли. Посол Израиля рассказал о двух операциях по уничтожению террористов - в районе Мертвого моря и в одном из палестинских лагерей. В первом случае они использовали в качестве прикрытия археологическую экспедицию, мирную и нейтральную, но эти "археологи" отстреливались до последнего патрона, так что израильтянам пришлось использовать бомбардировщики, которые перепахали бомбами весь район их раскопок. Вторая экспедиция археологов не успела даже выбраться из палестинского лагеря. Его тоже основательно перепахали. Куда они хотели направиться, не знаете?

- Нет, - тупо сказал Эдик.

- Израильтяне сказали, что в Гималаи. - Президент поморщился. - Сулейман Мехди убит. Именно он - утверждают израильтяне - и сорвал переговорный процесс. Он принес палестинцам надежду на победу. Ваша с ним операция в стратегическом плане ставила крест на государстве Израиль.

- Какая операция? - опять тупо спросил Эдик. Он был слишком ошарашен, чтобы хоть что-то соображать. Президент это понял.

- "Белое безмолвие", - сказал он со вздохом. - Сами подумайте, откуда я мог узнать это название, если оно известно только вам и покойному Мехди? Как видите, директор ФСБ все-таки умеет ловить мух. Мехди был его одним из лучших агентов. Но операция провалилась. Мне пришлось заверить посла Израиля, что правительство России…лично я…- Президент опять вздохнул. - Я как президент не имеем никакого отношения к произошедшему. Что оно - результат действий частных лиц вроде вас и Мехди. Более того, пришлось обещать принять меры по пресечению…ну и так далее…Что ж, Израиль можно понять. Он защищается.

- Интересное кино. - Эдик ощущал в словах Президента явственную, непонятную пока угрозу, и это вынудило его перейти в нападение. - Интересное кино…Вы должны думать прежде всего об интересах России, а не Израиля.

- Не стоит указывать Президенту России, о чем он должен думать, - терпеливо сказал Президент.

- Об интересах России. А не Израиля, - упрямо повторил Эдик. Ему стало тоскливо. Тяжелое предчувствие сдавило душу.

- За что вы так не любите Израиль? - устало спросил Президент. - Там живет чуть не пятая часть русских.

- Я люблю Израиль, - заверил Эдик. - Тем более, что там кто-то живет. И я вовсе не хочу причинить ему зла. "Белое безмолвие" - это операция по возрождению России прежде всего. Эта операция прежде всего в интересах России. Ее нужно продолжить. Повторить. Пусть Израиль позаботится о себе сам. Я всего лишь обеспечивал материальное подтверждение теории Ростовцева…о происхождении России.

- Израиль позаботится, - заверил Президент. - Но вам это может не понравиться.

Эдик вновь услышал в голосе Президента мрачные нотки, и отчаяние толкнуло его на откровенную наглость.

- Пока что мне не нравится другое. - Голос Эдика прозвучал неожиданно хрипло. - Что об Израиле заботится Президент России.

- Мне самому это не нравится, - в голосе Президента мелькнуло раздражение, но он с ним справился. - Стал бы я принимать посла Израиля, если б его не просил принять сам Президент США. Израиль, если вы не в курсе, союзник американцев. США не хочет, чтобы Израиль исчез.

- Я тоже не хочу. Просто Израилю не повезло. Я ему сочувствую. - Упрямо сказал Эдик. - Я буду скорбеть об Израиле. Но меня утешит гордость за Россию. Что я еще могу сделать?

- Могу вам посоветовать, Эдуард Максимович. Насколько мне известно, Нью-йоркский музей приглашает вас возглавить один из его филиалов. Примите это предложение и забудьте о России. Хотя бы на время. Это в ваших же интересах. За Сулейманом Мехди стоят заинтересованные люди, и они придут к вам с тем же самым предложением…если уже не пришли.

- Меня…все приглашают…что-то возглавить, - сказал Эдик.

- Я. Настоятельно. Советую, - раздельно сказал Президент. - Уехать. Из страны. В целях вашей же безопасности.

- Ни фига себе, - пробурчал Эдик, - с какой это радости?

- Боюсь, вы еще многого не понимаете, - сказал Президент. - Что ж, попробую объяснить. Дело вовсе не в Израиле. Принять их посла с этими заморочками просил не только Президент США. Мне звонили Президенты Франции, Германии, Англии…звонили…короче говоря, между нами, их вопрос звучал несколько по другому. Если попроще и погрубее - как понимать эту историю с археологами? Вы - нефтяной карман или только притворяетесь? Или вы по-прежнему сверхдержава, которая только прикидывается нефтяным карманом? Ведь израильтяне, уверяю вас, довели до сведения глав государств о захваченных ими текстах от апостолов Петра и Павла. Их обеспокоила не столько судьба Израиля, сколько наши планы. И я был вынужден заверить четко и ясно, что Правительство России и я не стараемся поддерживать ни теорию Ростовцева, ни ваши действия. Давайте совсем откровенно, Эдуард Максимович. Мы, как страна, хотим влиться в европейское сообщество, но принять нас туда, как показывает практика, согласны только в виде сырьевого придатка. Нам приходится быть добрыми, мягкими и пушистыми. Запад до сих пор не может поверить, что мы и впрямь такие. Ваши археологические планы мигом оживили все их страхи, связанные с Россией, а это старые и огромные страхи. Ведь мы по-прежнему страна-гигант, добровольно-принудительно вставший на колени в обществе карликов. Недаром теория Ростовцева усиленно игнорируется и нами, и ими. Недаром они встрепенулись, забрасывая меня телефонными звонками от одной мысли, что за вашими с Мехди научными изысканиями стоит поддержка государства. Своими действиями вы можете развязать новы виток информационной войны, нет, даже идеологической, в конечном счете. Ни Западу, ни России этого не нужно. Шквал статей в газетах и телешоу, где вас примутся обвинять в фальсификации и подтасовке ни к чему не приведет, если даже наша сторона будет не защищать ваши научные открытия, а также обвинять в подделке. Не важно, в конце концов, вранье это или правда. Важно, что этому поверят люди. Множество людей хотят поверить, готовы поверить и тут же поверят в малейший призрак возрождения России. Тем более, за рубежом, о наших и говорить нечего. Идеи, которые овладевают массами, становятся материальной силой - с этими словами Маркса никто спорить не собирается, они испытаны временем. Идею богоизбранности России поддержат множество людей за рубежом, тем более, что Америка всех задолбала уже своей тупостью и наглостью. Нам нельзя сейчас прибегать к такому оружию, раз мы стремимся к сотрудничеству с Западом. Теория Ростовцева, примись мы проталкивать ее на государственном уровне, сработает не сразу, а лет через десять, как минимум. Между тем инвестиции с Запада, которые потихоньку, но растут, уже сейчас реально поднимают нашу экономику. Если нам поверят больше, то инвестиции могут хлынуть потоком. Поэтому я вынужден откреститься от вашей работы. Причем демонстративно. Это своего рода гарантии с моей стороны, гарантии нашей пушистости, как страны, и миролюбия ее политики. Понимаете? Так как теперь вы смотрите на приглашение из Америки?

- Я…я…должен подумать. - В растерянном голосе Эдика тем не менее льдинками звенело упорство, и Президент очень тихо и даже зло быстро сказал:

- Ответ мне нужен только сейчас. Америка предложила, между прочим, беспроцентный заем, в тридцать миллиардов долларов. Ни с того, ни с сего. Мы получим его, если вы уедите. Своего рода взятка. Если вы останетесь…- Президент словно сам себя оборвал. Президенту не стоит утруждать себя угрозами. Лучше промолчать - тогда эти угрозы сами собой всплывут в голове собеседника. Если он не сумасшедший. Эдику пришло в голову, что его попросту шлепнут израильтяне, если он останется. Если наши не успеют до этого закатать в тюрягу или на больничную койку.

- Хорошо, - устало сказал он. - Я поеду…только не в Америку…меня больше привлекает работа в Британском музее…но я просил бы вас ответить мне на один вопрос. Он важен для меня.

- Попробую. - Президент едва заметно, но расправил плечи. - Я рад за Британский музей.

- Знаете, господин Президент, - Эдик подчеркнуто обратился по должности, - у меня просто волчиный нюх на фальшивки. Работа отточила. Вам не кажется, что мы строим в России какой-то фальшак?

- Не вполне понял вопрос.

- В смысле, строим нечто настоящее и живое, или нечто искусственное и мертвое? Фальшивое?

- Что бы мы не строили, это и есть - настоящее, - сухо ответил Президент.

- Все фальшивки в этом смысле самые настоящие, - буркнул Эдик. - Ну, хорошо, попробую заострить. Все-таки мы строим, или нас строят? Нет, еще грубее - мы, как страна, живем? Или все-таки умираем?

Президент, коротко взглянув Эдику в глаза, принялся оглядывать зал и собравшихся. Они беседовали поодаль от всех неприлично долго.

- С вами порой трудно общаться, с людьми культуры. Вас наглым никто не называл?

- Да все. Удивляюсь, почему.

- Все правильно. Ваш ответ заложен в моем вопросе. Лишний вопрос, признаю. Такой же излишний, как и ваш - мы растем или умираем. Вы знаете ответ, иначе бы не задали вопрос. Всего доброго. Не откладывайте отъезд в Англию.

- Всего хорошего, - пробормотал Эдик в спину Президенту. Настроение испортилось. Президенту это удалось. Вернувшись к столу, Эдик решил с горя выпить. Бокал вина. Так и сделал, и грусть малость размылась. Он постарался привести мысли в порядок. Вот так обстоят дела. Его выпирают из страны. Он ощупал коробочку с наградой в кармане смокинга. Дешево от него хотят отделаться. Каким-то Андреем, пусть и с бриллиантами…кто он такой, Первозванный этот? Может, фамилия такая? Эдик так и не успел этого узнать. Так что откладывать? Иначе он никогда за текучкой не узнает, чем его наградили. Хоть отвлечься от горьких мыслей…Эдик открыл коробочку и обратился к тому самому мужчине, к которому собирался подойти, если б не Президент. Мужчина трескал бутерброд с какой-то ерундой как после недельной голодовки.

- Простите, вас не таким наградили?

- Нет, что вы. Не дорос еще. - Мужчина смущенно улыбнулся. - В моей области чтобы получить Андрея Первозванного, надо придумать нечто вроде водородной бомбы, не меньше. Представляю, сколько вы-то наворотили в своей.

- Ну, это есть. - Огорченный Эдик забыл про свою скромность. - В моей области это и впрямь…нечто вроде супербомбы…но мы уже разоружаемся, так что…- Он вздохнул и спохватился. - А кстати, вы знаете, кто он был, Андрей Первозванный?

- Кто ж этого не знает, простите…

- Не увиливайте, - настаивал Эдик. - Мне как работнику культуры, обидно видеть низкий уровень нашей интеллигенции. Вы из военно-промышленного комплекса, как я понял? Ученый?

- Ну да…

- И не знаете, кем был Андрей Первозванный? Вам не стыдно?

- Да знаю я! - возмутился мужчина. - Это все знают. Первый ученик Христа, апостол Андрей. Рыбак. За кого вы меня принимаете?

- Извините, я не хотел вас обидеть. - Эдик изобразил некоторое смущение. - Просто мы с Президентом как раз говорили на тему бескультурия…это моя область, знаете ли…а вас чем наградили, можно узнать?

- Орденом "Знак Почета".

- И за что почет, если не секрет?

- Вообще-то, как раз секрет, - ученый ухмыльнулся.

- Да бросьте вы, - поморщился Эдик. - Какие, к черту, секреты при вашей зарплате. Мне просто для культурного развития, а за культуру нужно платить. Жаль, что я не убедил Президента в правоте такой мысли, но вам-то платят вовсе не за твердолобость. - Эдик, порывшись в карманах, выудил несколько сотенных бумажек с портретами американских президентов.

- Ну, это другое дело. - Ученый сцапал деньги, словно фокусник, быстро и незаметно для глаз. Чувствовалось, что жест этот давно привычен и отработан. - Тем более, - ученый подмигнул, - что мне приказано продавать мое открытие. Оно и касается, если всерьез, именно продажности наших генералов. До чего дошло - ничего невозможно утаить, вы представляете? Само понятие "военная тайна" утрачивает смысл. У нас больше нету тайн. Не успеет появиться, как ее тут же продают американцам. Правда, американцы практически уже перестали покупать наши секреты. Им просто неоткуда взяться. Однако, наш ядерный арсенал их по-прежнему интересует. Так вот, наш арсенал постепенно утрачивает свою боеспособность.

- То есть как? - удивился Эдик.

- А вот так. Плутониевые боезаряды, они же радиоактивны, и в процессе хранения и естественного полураспада в боезарядах падает концентрация боевого плутония. Проще говоря, его уже может не хватить для критической массы, превышение которой и вызывает ядерный взрыв. Раньше дл проверки боеготовности старых достаточно зарядов проводились их испытания, но теперь ядерные испытания запрещены. Если честно, особой нужды в них нет. Опыт накоплен, и примерно можно просто вычислить, когда боеголовку следует менять. У американцев тоже имеется опыт ядерных испытаний, и потому они платят бешенные деньги за сведения о боеголовках. Ну, время изготовления, концентрация, плотность, условия производства заряда, место и время - все эти факторы влияют на срок годности. Естественно, это строжайшая тайна. Раньше. Была. Но теперь эти сведения то и дело продаются, вы правы, и бороться с этим невозможно, ну в самом деле, не зарплату же повышать! А остальным, невоенным - что? Они тоже потребуют, все эти учителя, пенсионеры и прочие…это же все достижения лопнут. Кроме того, производство новых боезарядов требует огромных средств, а где их взять, эти средства? Опять у богатых отнимать? Это возврат к прошлому. Приходится отнимать у бедных, но они же бедные, много не отнимешь, да и вообще…как-то неэтично, согласитесь. И как найти выход из этого тупика?

- Неужели вы нашли? - с интересом спросил Эдик.

- За что и получил награду. - Ученый засиял, как свой Знак Почета. - Просто, как все гениальное. Я предложил уничтожить всю компьютерную базу данных о производстве и сжечь все ракетные и бомбовые паспорта. Что и было сделано. Теперь мы и сами не знаем, какой боезаряд просится в утиль, а какой еще может рвануть. И американцы, естественно, не узнают.

Видя ошеломление на лице собеседника, ученый счастливо засмеялся.

- Через десять лет половина нашего боезапаса будет полностью непригодна, еще через десять - уже три четверти, но американцы вынуждены учитывать все это гнилье за реальные боезаряды. В случае ядерного конфликта даже одна боеголовка, которая взорвется на их территории, для них не допустима, поэтому они будут вынуждены сбивать и уничтожать в шахтах все наши гнилухи. Мы экономим гигантские средства на обновление ядерного арсенала и на всем прочем. И наши гады военные, нищета проклятая, при всем желании ничего не продадут. Здорово?

- Здорово, - от души согласился Эдик и хлопнул еще стакан вина, не ощутив даже вкуса. И отошел подальше, чтоб подумать. Да, только здесь, в Кремле, при своеобразном подведении итогов, каким и является церемония награждения, отчетливо виден путь, по которому идет страна. Эдик даже малость загордился собой, незаметно преодолев барьер врожденной скромности, что так верно угадал и попал "в струю", что называется. Вот они кругом, лучшие люди страны и лучшие достижения - и он среди них…почему же Президент выпирает его из страны? Просто он единственный, кто использовал эту естественную струю фальши, которую нащупали все присутствовавшие, использовал ее силу для того, чтобы нырнув поглубже, встать на дно и попытаться оттолкнуться - против потока, больше - повернуть поток в обратную сторону, в сторону настоящего, в сторону жизни. Выходит так.

Он нащупал коробочку в кармане. А ведь он удостоен, если вдуматься, самым крутым орденом. Интересно бы почитать статус этого ордена. Там непременно должны быть слова - за открытие нового пути. В конце концов, он же чувствовал, что награжден по настоящему, не смотря на то, что оплатил это награждение питерскими долгами. И награжден по настоящему именно за то, за что его и выпирают из страны - за операцию "Белое безмолвие", за попытку оживить умирающую Россию. Но такая никому не нужна. Ни окружающему миру, ни самим россиянам, которых и представляет Президент страны.

Это промысел Божий, своего рода - Знак. Орден Андрея Первозванного, апостола истины. Он тоже апостол своего рода, значит, его так же изгонят, как гнали апостола Андрея. Изгонят и продадут, как это с апостолами и полагается. За тридцать миллиардов, ввиду инфляции…вот как подскочила цена апостолов за две тысячи лет - с тридцати-то серебрянок. Эдик стал успокаиваться. Россия еще жива, если по-прежнему продает и изгоняет апостолов. Вернулась гордость за Родину. Он всегда будет гордиться ею, в любом случае.

В конце приема, когда присутствующие уже потянулись к распахнутым из зала дверям, к изрядно набравшемуся Эдику снова подошел Президент. И снова взял под локоток. Но не так цепко, как в первый раз. Чуть-чуть, вежливо, по привычке.

- Кстати, Эдуард Максимович, я чуть не забыл передать одну просьбу. Недавно был с визитом в Лондоне, где снова услышал ваше имя. От английской королевы. Она купила одну из ваших копий, Ренуар. Его поклонница и собирательница, знаете ли. Качество высочайшее, конечно. Если б эксперты Сотбис не заверили ее, что это копия, она приняла бы ее за оригинал.

- Стараемся, господин Президент, - с солдафонскими интонациями ответил Эдик, и Президент помрачнел.

- Вы обиделись, я вижу. На вашем месте я бы "спасибо" сказал.

- За себя я могу и сказать спасибо, но мне за державу обидно.

- Мне тоже, - мрачно сказал Президент. - Но вы сначала прикиньте всю ответственность на моих плечах. А потом…

- Я вам верю, господин Президент, - официально сказал Эдик. - Так что просила ваша знакомая? Еще одного Ренуара?

- Копию Ренуара. - Президент не смотрел на Эдика.

- А еще? Никто ничего не просит? Заодно бы уж…

- Просят, просят…- сдержанно сказал Президент. - Но…они обойдутся.

- Сде