home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Текст оратории «Конец Санкт-Петербурга» (1931–1937)

Памяти отца посвящаю

Когда мне было одиннадцать лет, я провел две недели в Петербурге и был под таким страшным впечатлением от увиденного, что все время бродил по улицам, очарованный городом и всем, что он в себе воплощал. Потом в 1928-м я увидел в Берлине фильм «Конец Санкт-Петербурга», и до меня неожиданно дошло, что Петербург мертв. Одновременно я осознал, что никто не прославил города в музыке, как сделали это Пушкин и Блок в поэзии. Идея начала обретать форму, и я решил, что вместо того, чтобы пользоваться текстом одного поэта, буду подбирать материал, который поможет мне очертить музыкально историю города от его рождения до дезинтеграции во время революции.

Я решил, что формой будет большая хоровая композиция с солистами, используемыми в чисто лирических пассажах, и хором, выступающим в роли свидетеля многих драматических переворотов, случившихся в стенах города. За исключением общего ощущения нет никакой связи между моей кантатой и прославленным советским фильмом, особенно же по причине того, что я воздерживаюсь ото всякого рода политических предубеждений и пропаганды[*]. Я просто попытался отразить в чрезвычайно субъективном ключе вечно переменчивое лицо этого «страннейшего из городов».

Первые две части для хора с оркестром посвящены архитектурному величию Петербурга, надменным очертаниям мощной Невы и северному, отталкивающему характеру местности. В этих частях использованы стихи Ломоносова, «барда Петра», и Державина, прославлявшего великую Екатерину.

Третья часть с положенными на музыку бессмертными стихами Пушкина написана для тенора соло и напряженно-лирична по характеру. Она повествует о специфическом чувстве русских к своей столице и описывает то меланхоличные, то славные фазы ее жизни, завершаясь картиной блистательного бала, когда музыка принимает форму мазурки.

«Евразийское уклонение» в музыке 1920-1930-х годов

Оратория для смеш[анного] хора, сопрано, тенора, баритона и боль[шого] оркестра

(1932[*] <1931>-1937)


Выбор стихов для четвертой части («Желтый пар…») хронологически неверен, ибо Анненский жил в годы царствования Александра III и Николая II, но необходим, чтобы ввести ощущение предчувствуемого и надвигающегося несчастья. Ровно с того момента, как Петр Великий затеял эксперименты со своими азиатскими современниками, общим местом стало то, что Санкт-Петербург, его любимое детище, обречен, и именно в четвертой части с ее лихорадочным напряжением и леденящей кодой, рисующей просторную пустоту городской площади, дана интерпретация мрачного пророчества.

Пятая часть на слова Тютчева отражает фантастическую, ирреальную красоту белой арктической ночи — типично петербургский феномен, не устающий поражать обитателей города в летние месяцы. Ария написана для баритона соло. Из-за интонационных трудностей, содержащихся в шестом номере, он исключен из данного исполнения, однако оркестровое окончание, служащее мостом к следующей за ним пассакалии, сохранено.

Номер семь, пассакалия, — самая выдающаяся часть всей композиции как по музыкальному содержанию, так и по продолжительности. Озаглавлена она «Тот август» (на стихи Ахматовой). Тема ее — раскаты войны и надвигающаяся трагедия. Ощущение только усиливается в восьмой части, в которой я решился на музыкальную интерпретацию одного из величайших и одновременно кратчайших стихотворений Александра Блока, чья поэзия представляет Петербург лучше чего бы то ни было, что написано после Пушкина. Форма, которую я избрал, максимально необычна с музыкальной точки зрения: мужской хор скандирует стихи в строго определенном ритме, в то время как женский хор стонет (bouche ferm'ee [с замкнутым ртом. — И. В.]) в контрапункте. В контраст этому фону слышен вокализ сопрано на гласную «а» — на [музыкальную] тему, впервые появляющуюся во вступлении и символизирующую печаль уличных сцен в России: стихи уникальны в передаче полной бессмысленности [человеческих] усилий. Это ощущение только усиливается оркестровым сопровождением — через умышленную имитацию знаменитого напряжения в сцене в спальне графини в «Пиковой даме» Чайковского. Никто из тех, кому довелось слушать оперу, не в состоянии до конца стряхнуть с себя ужаса от музыки, которая — так получилось — единственное другое музыкальное приношение Петербургу, ведомое мне.

Девятый и заключительный эпизод, озаглавленный «Мой май» (стихи Маяковского, официального поэта Советов), являет собой земной, страстно искренний гимн побеждающим массам. Без сомнения, многие узрят в том бациллу пропаганды, но будут не правы, ибо приход Советов был историческим фактом, и я попросту описываю здесь эту победу. Весь хор и три солиста объединяют силы в финале; в плане структуры заключение базируется на двух темах, которые сменяют одна другую, сопровождаемые каждый раз модифицированной оркестровой подачей.


I. Вступление и хор. Moderato [Умеренно]. Текст М. Ломоносова[675]


О чистый невский ток и ясный,

Щастливейший всех вод земных,

Что сей Богини лик прекрасный

Кропишь теперь от струй своих…

Стремись, шуми, теки обильно

И быстриной твоей насильно

Промчись до шведских берегов

И больше устраши врагов!

Им громким шумом возвещая,

Что здесь зимой весна златая!


II. Хор. Deciso е brioso [Решительно и с блеском]. Гавриил Державин[676]


Вижу, севера столица

Как цветок меж рек цветет, —

В свете всех градов царица

И ея прекрасней нет!

Бельт в безмолвии зерцало

Держит пред ея лицем,

Чтобы прелестью мерцало

И вдали народам всем,

Как румяный отблеск зарьный.

Вижу, лентии летучи

Разноцветны по судам;

Лес пришел из мачт дремучий

К камнетесанным брегам.

Вижу пристаней цепь, зданий,

Торжищ, стогнов чистоту,

Злачных рощ, путей, гуляний

Блеск, богатство, красоту!


III. Ария. Соло тенор. Calmato (Tempo giusto). [Спокойно (точный темп)]. Александр Пушкин[677]


Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой стройный, строгий вид,

Невы державное теченье,

Береговой ея гранит,

Твоих оград узор чугунный,

Твоих задумчивых ночей

Прозрачный сумрак, блеск безлунный,

Когда я в комнате своей

Сижу, читаю без лампады,

И ясны спящия громады

Пустынных улиц и светла

Адмиралтейская игла,

И, не пуская тьму ночную

На золотыя небеса,

Одна заря сменить другую

Спешит, дав ночи полчаса.

Люблю зимы твоей жестокой

Недвижный воздух и мороз,

Бег санок вдоль Невы широкой,

Девичьи лица ярче роз,

И блеск, и шум, и говор балов,

А в час пирушки холостой

Шипенье пенистых бокалов…

И пунша пламень голубой!


IV. Хор. Allegro росо [Довольно оживленно]. Иннокентий Анненский[678]


Желтый пар петербургской зимы,

Желтый пар, облипающий плиты.

Я не знаю, где вы и где мы,

Знаю только, что крепко мы слиты.

Сочинил ли нас царский указ,

Потопить ли нас шведы забыли,

Вместо сказки в прошедшем у нас

Только камни да страшные были.

Только камни нам дал чародей

Да Неву буро-желтого цвета

И[*] пустыни немых площадей,

Где казнили людей до рассвета.


V. Ария. Баритон. Andantino con moto [Андантино с движением]. Тютчев[680]


Глядел я, стоя над Невой,

Как Исаака-великана

Во мгле морозного тумана

Светился купол золотой.

Всходили робко облака

На небо зимнее, ночное,

Белела в мертвенном покое

Оледенелая река.

О Север, Север-чародей,

Иль я тобою очарован?

Иль в самом деле я прикован

К гранитной полосе твоей?


VI. Дуэт. Сопрано, тенор. Allegro [Оживленно]. М. Кузмин[681]


Как радостна весна в апреле,

Как нам пленительна она!

В начале будущей недели

Пойдем сниматься к Буасона.

Любви покорствуя обрядам,

Не размышляя ни о чем,

Мы поместимся нежно рядом.

Рука с рукой, плечо с плечом.

Сомнений слезы не во сне ли?

(Обманчивы бывают сны!)

И разве странны нам в апреле

Капризы милые весны?


Les parties VI et VII se jouent sans interruption [Части VI и VII исполняются без перерыва].


VII. Хор. Pesante е risolute [Тяжело и с решимостью]. Анна Ахматова[682]


Тот август как желтое пламя,

Пробившееся сквозь дым,

Тот август поднялся над нами,

Как огненный Серафим.

И в город печали и гнева

Из тихой Корельской [sic!] земли

Мы двое, воин и дева,

Студеным утром вошли.

Что сталось с нашей столицей,

Кто солнце на землю низвел?

Казался летящей птицей

На штандарте темный[*] орел.

На дикий лагерь похожим

Стал город пышных смотров,

Слепило глаза прохожим

Дыханье пик и штыков.

И серые пушки гремели

На Троицком гулком мосту,

А липы еще зеленели

В таинственном Летнем саду.

И брат мне сказал: «Настали

Для меня великие дни.

Теперь ты наши печали

И радости[*] одна храни…»

Как будто ключи оставил

Хозяйке судьбы[*] своей,

А ветер восточный славил

Ковыли приволжских степей…


VIII. Соло и хор. Allegro moderate [Умеренно живо]. [Александр Блок][686]


Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века —

Все будет так… Исхода нет…

Умрешь!.. Начнешь опять сначала,

И повторится все как встарь:

Ночь… Ледяная рябь канала…

Аптека… Улица… Фонарь…


IX. Заключение («Мой май»). [Хор.] Presto [Скоро]. Владимир Маяковский[687]


Всем, на улицы вышедшим,

тело машиной измаяв, —

всем, молящим о празднике спинам, землею натруженным, —

Первое мая!

Первый из маев встретим, товарищи, голосом,

                                                                   в пении сдруженным.

Веснами мир мой!

Солнцем снежное тай!

Я рабочий — этот май мой!

Я крестьянин — это мой май!

Всем, для удобств залегшим [sic!], злобу окопов иззмеив, —

всем, с броненосцев на братьев пушками вцеливших люки, —

Первое мая!

Первый из маев встретим, сплетая

войной разобщенные руки.

Молкни, винтовки вой!

Тихни, пулемета лай!

Я матрос — этот май мой!

Я солдат — это мой май!

Всем домам,

площадям,

улицам, сжатым льдяною зимою, —

всем, изглоданным голодом

степям,

лесам,

нивам —

Первое мая! Первый из маев славьте — людей, плодородий,

                                                                            весен разливом!

Зелень полей, пой!

Вой гудков, вздымай!

Я железо — этот май мой!

Я земля — это мой май!

Источник текста — фотостат беловой партитуры оратории: ДУКЕЛЬСКИЙ, 1931–1937 (VDC, Box 79, folder 1).[688]


По справедливости, с восхищением и дружбой: от Дукельского — Прокофьеву, с оглядкой на Стравинского (1930) | «Евразийское уклонение» в музыке 1920-1930-х годов | Игорь Вишневецкий Описание рукописи музыкальной комедии Вернона Дюка (Владимира Дукельского)