home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ОСЕНЬ 1496 ГОДА — НАЧАЛО ВЕСНЫ 1497 ГОДА

Глава 17

Следующие несколько месяцев мы с Чезаре встречались постоянно. Не считая той тревожной ночи в саду, когда я сказала о Лукреции и Александре, Чезаре вел себя так же, как всегда: все чаще и чаще говорил о том, что он не в силах больше вести жизнь кардинала. Он твердил, что мечтает жениться на мне, мечтает, чтобы у нас был полный дом детей. Его речи вызывали у меня невыносимое томление — и одновременно с этим чудовищное чувство вины. Мой муж, судя по всему, ничего не знал о моем романе с его братом, и его счастливая наивность терзала мое бесчестное сердце.

Я предположила, что драка Чезаре с Хуаном отбила у Хуана охоту продолжать, поскольку на протяжении жарких августа и сентября Хуан меня не беспокоил.

А потом, в октябре, когда жара спала, я получила от брата письмо, принесшее с собою новое горе.

«Милая моя сестра.

С невыразимой печалью я вынужден сообщить тебе о кончине нашего единокровного брата, его величества короля Ферранте П. Он умер от острого воспаления кишечника. Его супруга, королева Джованна, сражена горем, как и все мы. Его тело уже поместили во временную гробницу в Санта Кьяре, на то время, пока будет строиться его постоянная усыпальница.

Мне нелегко писать тебе столь печальные новости. Но все же мы с матерью очень надеемся, что сможем увидеться с тобой в ближайшие месяцы, на коронации его величества, нашего дорогого дяди Федерико».

Я не смогла читать дальше; руки мои разжались, и письмо упало на пол. Капризная судьба жестоко подшутила над молодым Феррандино: он так долго и так тяжко сражался за свой трон — и все лишь для того, чтобы так быстро утратить его. Хуже того: у них с Джованной так и не родился наследник, и потому корона перейдет к предыдущему поколению, к Федерико.

Теперь у меня был законный повод вернуться в Неаполь, к себе домой. В обычных обстоятельствах я ухватилась бы обеими руками за любой подходящий случай, но мне невыносима была сама мысль о том, чтобы вернуться, прикрываясь смертью Феррандино. И кроме того, я не желала ни на миг расставаться с Чезаре. Потому я осталась в Риме, отослав родственникам свои соболезнования.

В том же месяце, когда я узнала о смерти Феррандино, Хуана Борджа послали на войну. Вооружившись усыпанным драгоценными камнями мечом и титулом гонфалоньера и полководца Церкви, он под фанфары выехал из Рима в сопровождении папской армии.

Вскоре к нему пришел успех — к немалому разочарованию Чезаре. («Бог посмеялся надо мной, позволив моему безмозглому брату одержать победу благодаря счастливому случаю, а не воинскому искусству!») Папская армия стремительно захватила десять мятежных замков, над которыми реяли французские флаги. Папа был пьян от радости. За обедом он зачитывал вслух депеши Хуана — все они были полны самовосхваления. Лукреция сдержанно улыбалась и кивала, подбадривая отца, когда тот приходил в особенное возбуждение. Чезаре все крепче сжимал губы, пока они вообще не исчезали.

А затем Бог послал Хуану расплату в лице бесстрашной знатной дамы по имени Бартоломея Орсини. Она располагала сильным и всецело преданным ей войском, которое обороняло ее внушительную крепость, находившуюся в дне быстрой езды на север от Рима, в Браччано, и стоящую над большим озером, от которого город и получил свое имя. Папская армия была особенно заинтересована в том, чтобы разбить семейство Орсини: это их вероломный договор с французами и похищение Джулии позволило Карлу вторгнуться в Рим и подтолкнуло Александра к тому, чтобы он приказал Феррандино отступить в Неаполь. Его святейшество решил, что настало время преподать урок этим Орсини за их тяготение к французам. В папском государстве имелись и другие мятежные знатные семейства, и судьба Орсини должна была стать уроком для всех их, дабы они знали, что случается с теми, кто осмеливается не повиноваться Папе как духовному и светскому правителю.

Чезаре рассказал мне всю эту историю, в подробностях и с огромным удовольствием. Первоначальный успех наполнил герцога Гандийского еще большим высокомерием. Он написал Бартоломее письмо с угрозами. Она расхохоталась и плюнула на это письмо. Он написал ее армии официальное послание, требуя сдаться и обещая им безопасность в том случае, если они оставят свои позиции и перейдут на сторону папского государства, дабы сражаться за него.

Люди Бартоломеи обсмеяли его.

— Приходи, — сказали они. — Приходи, повоюем. Приходи и попробуй на вкус, что такое настоящая война, гонфалоньер.

Хуан изучил со стороны массивные стены замка Браччано. Он даже выстроил войска в примитивный боевой порядок для штурма стен. Но в конце концов, по словам Чезаре, который читал письмо великого гонфалоньера к его святейшеству, Хуан уразумел, что тут все складывается совсем по-другому: его армия вполне может потерпеть поражение.

И потому его армия тихо и скромно, под покровом ночи удалилась от Браччано и направилась на север, к не столь хорошо укрепленному замку в Тревиньяно, где и гарнизон был поменьше. А над крепостью победившей Бартоломеи так и остался реять французский флаг.

В Тревиньяно солдаты Хуана провели ожесточенное сражение, пока он слал им указания, держась в стороне. Это оказалось нелегко, но все же армия Александра захватила замок и разграбила город.

Но отдохнуть солдатам не дали, поскольку семейство Орсини, возглавляемое их патриархом Карло, заняло денег у французов и наняло армию из тосканцев и умбрийцев. Они двинулись на юг, к крепости в Сориано — ее держал кардинал Орсини, считавший, что власть Папы над церковью следует ограничить и что уж тем более Папе не стоит совать нос в мирские дела знати Папской области.

Армия Хуана была вынуждена встретиться с врагами здесь, в нескольких днях езды к северу от Рима. Орсини оказались умными стратегами; они быстро заманили часть войска гонфалоньера в сторону, разбили его и ринулись в контратаку. На этот раз Хуан очутился в гуще сражения и не смог бежать куда-нибудь в более безопасное место. Он был легко ранен в плечо и потерял пятьсот человек.

Несомненно, подобный исход никогда не приходил ему в голову. Он немедленно отступил, а его армия капитулировала.

Теперь за обедом Александр кипел от злости. Он вскакивал с кресла, расхаживал по залу и кричал — поносил Хуана за его идиотизм, а себя за то, что не приобрел больше солдат, больше лошадей, больше мечей. Он клялся, что опустошит все сундуки в Риме, продаст даже собственную тиару…

Но по большому счету его святейшество был человеком практичным. Он заключил сделку с Орсини, получив от них пятьдесят тысяч золотых дукатов и две крепости в обмен на обещание прекратить войну. Александр также согласился просить моего дядю, короля Федерико, чтобы тот отпустил пленников-Орсини, которых до сих пор держали в Неаполе. А тем временем он велел Хуану вернуться домой.

Осенние дни в Риме несут с собой прохладу — предвестье зимних холодов. Многие в Италии сказали бы, что зима здесь теплая: ведь снег лишь изредка ложится на старинные здания и дворцы. Но я привыкла к зиме, которая мало чем отличалась от лета, и потому ожидала приближающейся римской зимы с некоторым страхом.

Я старалась проводить как можно больше времени в одиночестве, без моих фрейлин. Я никогда толком не умела таиться и скрывать, а мое открытие — истинная природа отношений между Лукрецией и ее отцом — до сих пор не давало мне покоя. Втайне я сердилась на Чезаре. Будь я мужчиной, говорила я себе, я давно бы уже убила Александра, чтобы защитить Лукрецию, и наплевала бы на последствия.

На самом же деле я тоже оказалась в положении соучастницы, ибо хранила ужасную тайну из боязни за собственную жизнь. Я была ничем не лучше их. Я была прелюбодейкой, обманывающей собственного мужа. И потому я старалась оставаться Лукреции хорошей подругой. Она начала на свой лад доверять мне, — хотя теперь я понимала, почему она никому не может доверять полностью. Мы вместе танцевали на празднествах, смеялись, играли в шахматы (Лукреция была истинным мастером и всегда выигрывала), а иногда отправлялись прокатиться верхом в римские сосновые леса, в сопровождении наших фрейлин и стражников.

Однако наша дружба тревожила меня; я не могла забыть, с какой ревностью отнеслась ко мне Лукреция, когда думала, что я могу отнять у нее внимание отца. Не могла забыть и искреннего восторга, который звучал в ее голосе в момент совокупления с Александром.

Я пыталась мысленно оправдать ее, как мог бы оправдать Альфонсо: возможно, прожив столько лет при этом развращенном дворе, она просто перестала различать грань между добром и злом. Или, возможно, она лишь изображала восторг, чтобы защитить себя от гнева Александра.

Я мало ела, худела и целыми днями бродила по огромному, запутанному саду дворца Святой Марии, словно привидение. А по ночам скользила по нему, словно темный призрак, спеша на встречу с Чезаре.

Двадцать четвертого января 1497 года Хуан, великолепный герцог Гандийский, прославленный гонфалоньер и полководец Церкви, въехал обратно в Рим — на этот раз с еще большей помпой и торжеством, как будто он вернулся не с поражением, а с победой.

Его святейшество непрестанно возносил хвалы своему бесталанному сыну; все ругательства, которые он обрушивал на голову Хуана во время войны, были позабыты. За обедом мы слушали, как Папа рассказывает Хуану, что он — величайшая надежда папского престола и что он прославит дом Борджа, как только достаточно оправится и сможет вернуться в битву. Хуан же выслушивал все это с обычной своей высокомерной улыбочкой. (Правда, при этом так и не упоминалось, когда же именно можно ожидать «выздоровления» Хуана. И я так и не заметила ни малейших признаков раны, заставившей его бежать от врага.)

Я знала, что Чезаре — очень волевой человек, но ревность по отношению к брату снедала его с такой силой, что он не мог скрыть ее до конца. Однажды ночью у себя в спальне — мы лежали на спине после соития и смотрели на позолоченный сводчатый потолок — Чезаре во всех подробностях объяснил мне, как можно было без особых затруднений победить Бартоломею, а потом — как можно было бы расширить территорию папского государства.

— Если бы мы смогли добыть финансы на содержание более сильной армии, — заявил Чезаре, — Романья была бы наша. Вот, смотри.

Он пальцем начертил на фоне потолка изогнутый сапожок — Италию, потом указал на его левый верхний угол.

— Вот граница с Францией, — сказал он, — а тут, справа, Милан. Почти точно напротив него на востоке расположена Венеция, — его палец скользнул вниз по диагонали, — а вот тут, ниже, Флоренция. К северу от нее и на северо-запад от Рима, в самом центре Италии расположена область, именуемая Романьей. Добиться верности от баронов папского государства не так уж сложно, но у Хуана для этого не хватает ни жесткости, ни хитрости. А я могу это сделать. — Чезаре внезапно уселся, охваченный энтузиазмом, не отрывая взгляда от воображаемой карты земель, которые следовало завоевать. — Как только Папская область добьется прочного внутреннего единства и если мы получим помощь из Испании, а может, — он бросил на меня лукавый взгляд, — и из Неаполя, мы сможем завладеть всей Романьей.

Он взмахнул рукой, указывая на обширную область, протянувшуюся от Рима на северо-запад, к побережью.

— Имола, Фаэнца, Форли, Чезена… Все эти крепости падут перед нами, одна за другой.

— А как насчет д'Эсте? — небрежно перебила его я. Это было необычайно могущественное семейство, вот уже много поколений владевшее герцогством в Романье. Потомок этого рода, Эрколь, был благочестивым человеком, безоговорочно преданным церкви. Чезаре обдумал мою реплику.

— У д'Эсте слишком сильная армия, чтобы воевать с ними. Я бы предпочел заключить с ними союз, чтобы они сражались на нашей стороне.

Я удовлетворенно кивнула. Д'Эсте приходились мне родней через мадонну Трузию. Чезаре продолжал.

— Потом мы взяли бы Флоренцию. Она так и не оправилась после кончины Лоренцо Медичи. С политической точки зрения у них там до сих пор хаос. Если наша армия будет достаточно сильна, чтобы разгромить французов…

— А Венеция? — спросила я, удивленная и заинтересованная. Я никогда прежде не замечала в Чезаре такого пыла, кроме как в моменты занятий любовью, а глубина его честолюбия меня поразила. — Там нет ни правящего семейства, чтобы победить его, ни баронов. Ее граждане привыкли к свободе; их так просто не убедишь отказаться от своего Совета и смириться с единым правителем.

— Да, это будет нелегко, — совершенно серьезно согласился Чезаре, — но возможно, при достаточно большой армии. Когда венецианцы увидят наши успехи, они вполне могут открыть перед нами ворота.

Я рассмеялась — не потешаясь над Чезаре, а поражаясь его решимости. Он определенно много думал над этими вопросами и теперь говорил о них, как о деле решенном.

— Похоже, ты собираешься подойти к Франции с черного хода и отнять Милан у семейства Сфорца, — сказала я. — Ты очень уверен в себе.

Чезаре посмотрел на меня и широко улыбнулся.

— Мадонна, ты даже не представляешь, до чего же ты права.

— Но если ты будешь так занят войной, — сказала я лишь наполовину в шутку, потому что на самом деле я никогда не забывала слов Чезаре, так тронувших мое сердце, — когда же ты выкроишь время, чтобы отвезти меня в Неаполь и подарить мне детей?

Неистовство, горевшее в глазах Чезаре, погасло, и лицо его смягчилось. Он с нежностью произнес:

— Для тебя, Санча, у меня всегда найдется время.

Но Александр решил, что Чезаре должен стать его преемником на папском престоле, а Хуан — крепить могущество дома Борджа в светских делах. И неважно, что Чезаре не имел никакого призвания к участи, избранной для него отцом, а Хуану недоставало способностей. Решение Александра было окончательным и бесповоротным.

Однажды прохладным днем я забрела далеко в сад и оказалась в зарослях роз и лабиринте живых изгородей из самшита.

В тот день я была погружена в размышления о детях — или, точнее, об их отсутствии. Когда я только приехала в Рим, Александр постоянно поддразнивал нас с Джофре, спрашивая, когда же мы обзаведемся детьми. Но через некоторое время, когда у нас так никто и не появился, он прекратил эти разговоры. Кажется, Джофре это особо не беспокоило, но мне казалось, что мы втайне посматриваем друг на друга и размышляем, кто же виноват. Может, это я бесплодна? А может, всему виной левое яичко Джофре, которое так полностью и не опустилось в мошонку?

Правда, первые два года моего брака я не хотела детей и потому постоянно пользовалась водой с лимонным соком. Однако несколько месяцев назад мне пришло в голову, что ребенок не только придал бы мне определенный престиж в глазах его святейшества, но, возможно, стал бы и неким залогом безопасности.

Хотя члены семейства Борджа знали, что Джофре не сын Александру, он был признан таковым посредством папской буллы, и потому его дети будут считаться внуками Родриго, со всеми вытекающими из этого правами. Кроме того, среди Борджа видимость ценилась выше факта.

И я настолько обожала Чезаре, что одна мысль о ребенке от него производила на меня просто-таки колдовское воздействие; любовь превратила материнство из обязанности в привилегию.

Я свернула за поворот и очутилась в тупике; бронзовый херувим лил воду из кувшина в мраморный фонтан.

А еще я обнаружила, что я не одна. Там стоял Хуан, облаченный в алый атласный камзол и шафрановые брюки; на этот раз он был без шляпы или тюрбана. Со времен своей провалившейся кампании он начал отращивать усы, но у него, как и у Джофре, растительность на лице была неболбшая.

Он уставился на меня, широко расставив ноги и подбоченясь. На лице его играла обычная самодовольная ухмылка.

— Ну что ж, — с некоторым злорадством произнес он. — Чудный солнечный день. Правда, немного холодновато… Но так даже лучше для романа.

— Значит, вам лучше отправиться куда-нибудь в другое место, — ответила я, инстинктивно потянувшись за стилетом. — Во мне вы романтических стремлений не найдете.

Лицо его изменилось и закаменело.

— Я — человек решительный, — сказал он, и что-то в его голосе заставило меня оглянуться: не найдется ли в пределах слышимости кого-нибудь, кого можно будет позвать на помощь. — Скажите, донна Санча, — Хуан шагнул ко мне, вынудив меня отступить на шаг, — как так получается, что вы находите Чезаре настолько привлекательным, а я не внушаю вам ничего, кроме отвращения?

— Чезаре — мужчина, — сказала я, специально подчеркнув последнее слово.

— А я — нет? — Хуан недоуменно развел руками. — Чезаре — всего лишь книжный червь. Он мечтает о битвах, но на самом деле не знает ничего, кроме канонического права. Он может болтать о стратегии, сколько ему заблагорассудится, но на деле он способен лишь разглагольствовать на латыни. Он, в отличие от меня, никогда не испытал себя в битве.

— Верно, — ответила я. — И это испытание показало вашу негодность. Как только вас зацепили мечом, вы тут же кинулись наутек, плача, как дитя.

Уголки рта Хуана опустились. Он стремительно шагнул ко мне и ударил меня кулаком в лицо — с такой силой, что я полетела в кусты.

— Сука, — сказал он. — Я научу тебя уважать тех, кто выше тебя по положению. Я всегда беру то, что хочу, и ни ты, ни Чезаре не сможете мне в этом помешать.

Шипы впились в мою одежду и тело. Я попыталась высвободиться, но прежде, чем мне это удалось, Хуан уже был рядом. Он схватил меня за руки, выволок из куста и швырнул на усыпанную гравием дорожку.

За миг до того, как он упал на меня, я успела выхватить стилет и полоснуть Хуана по груди. Клинок с легкостью распорол ткань, и я почувствовала, что он задел тело. Вырвавшийся у Хуана вскрик и расползшееся на камзоле темное пятно подтвердили это.

Я ожидала, что он пустится наутек, как это произошло на войне. И действительно, на миг Хуан отшатнулся. Он прикоснулся к ране — на лице его было написано смятение и нежнейшая любовь к себе, — потом взглянул на окровавленные пальцы. И при виде крови, хоть ее и было немного, его глаза зажглись ненавистью. Хуан хрипло позвал:

— Джузеппе!

Кусты самшита зашуршали, и оттуда появился какой-то слуга. Джузеппе был чуть ли не наполовину выше Хуана и вдвое шире его. Вот тут я и вправду испугалась. Я быстро села и взмахнула стилетом. Джузеппе рассмеялся, но во взгляде его промелькнуло беспокойство.

Он ловко толкнул меня обратно на спину и схватил за запястья с такой силой, что мне показалось, что у меня сейчас захрустят кости; оружие выпало из моей руки. Я набрала полную грудь воздуха и яростно закричала прямо ему в лицо, молясь, чтобы кто-нибудь оказался поблизости или взглянул на нас с галереи, но единственным ответом мне было журчание воды в фонтанчике с херувимом.

Джузеппе присел у меня за головой и прижал мои руки к земле, пока я пыталась брыкаться и молотила ногами. Хуан же нависал надо мной с победным видом и расстегивал гульфик.

— Итак, — шутливым тоном произнес он, обращаясь к своему подручному, — кобылка все еще необъезжена? Ну ничего, мы все равно на ней прокатимся.

Я приложила все усилия, чтобы это не было для него ни легким, ни приятным; ему пришлось давить на меня всей тяжестью, чтобы прижать к земле, а поскольку он был легче Чезаре, это стоило ему больших усилий. Но все-таки Хуан был сильнее меня, а потому преуспел. Он раздвинул мне ноги, с такой силой хватаясь за бедра, что на них остались синяки от его пальцев. Потом он вошел в меня с такой грубостью, что мне пришлось закусить губы, чтобы не кричать от боли и не доставлять ему удовольствия.

Пока Джузеппе держал меня за руки, Хуан насиловал меня, ворча, сквернословя и осыпая меня именами, которыми уважающий себя мужчина не назовет даже последнюю шлюху, и с каждым толчком щебень дорожки врезался мне в спину. Казалось, это никогда не кончится. Я заставила себя отстраниться от творящегося ужаса, от гнева на грани безумия. «Меня здесь нет, — твердила я себе. — Меня здесь нет, и ничего этого на самом деле нет…» Я изо всех сил старалась удержаться от крика и пыталась вызвать в памяти воспоминания детства, о том, как я, счастливая, играю с моим братом Альфонсо и мне ничего не угрожает.

Унижая меня, Хуан перевозбудился, и на самом деле прошло не так уж много времени, прежде чем он испустил вскрик и вскинулся; веки его затрепетали.

Глубоко вздохнув, он с намеренной грубостью вышел из меня; его теплое семя пролилось мне на бедра.

— Вот так-то, сука. Теперь ты можешь говорить, что у тебя и вправду был мужчина.

Он отнял у Джузеппе мою руку и уставился на мизинец, на котором я носила золотое колечко, подарок матери.

— Подарок на память, — ухмыльнувшись, произнес Хуан. — Памятка от моей новой любовницы, чтобы я всегда мог вспомнить этот момент.

Он сдернул кольцо у меня с руки и встал, преисполненный самодовольства.

— А теперь, донна Санча, если в твоей женской голове есть хоть капля здравого смысла, ты оставишь Чезаре и придешь ко мне умолять о продолжении.

В ответ я плюнула в него. К несчастью, Джузеппе все еще продолжал удерживать меня, поэтому мой плевок не попал в цель. Хуан рассмеялся, застегнул штаны, потом сказал слуге:

— Можешь ее взять, если хочешь. Мне это безразлично. Что одна баба, что другая — разницы никакой.

И он зашагал прочь, надувшись, как индюк. Я повернула голову набок, чтобы лучше видеть слугу, и прошептала:

— Только тронь меня, и ты заплатишь жизнью. — К моему удивлению, он отозвался:

— Простите меня, мадонна. Я помогал ему, чтобы спасти собственную жизнь, но я не стану больше вредить вам и каждый день буду молить Бога о прощении, хотя и не жду его от вас.

Потом он ушел.

Я перекатилась на бок и сразу же схватилась за стилет. На протяжении всего этого кошмара я постоянно заставляла себя помнить о том, где он лежит. Дрожа, я спрятала его в свой запыленный корсаж. Ярость, стыд и боль переполняли меня настолько, что я едва держалась на ногах. Но все же я как-то умудрилась не только встать и настолько восстановить самообладание, чтобы мое лицо не напоминало маску ужаса, но и заставить свои дрожащие ноги идти.

Я вернулась к себе в покои и отослала всех своих фрейлин — кроме донны Эсмеральды. Я позволила ей вымыть меня, смазать бальзамом самые крупные синяки и переодеть меня в чистую ночную рубашку.

А потом меня начала бить дрожь — такая сильная, что я испугалась, что меня разорвет надвое, и я едва не задыхалась. Но я не стала плакать из-за того, что мужчина причинил мне боль. Я не стада плакать, хотя в конце концов рассказала Эсмеральде обо всем. А она выслушала, прижимая меня к себе, как мать прижимает дитя.


Глава 16 | Невеста Борджа | ВЕСНА-ЛЕТО 1497 ГОДА Глава 18