home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



КОНЕЦ ЛЕТА 1500 ГОДА — ВЕСНА 1501 ГОДА

Глава 35

Меня препроводили в замок Сант-Анджело. Дон Микелетто шагал рядом со мной, а солдаты шли впереди и позади, держась на почтительном расстоянии, как будто они находились здесь исключительно ради моей безопасности.

Во всем происходящем присутствовал некий налет нереальности, словно это был сон. Все казалось фальшивым и иллюзорным, кроме одного-единственного факта: Альфонсо мертв.

И тем не менее я напомнила себе, что я — принцесса Арагонского дома, и шла в окружении своих тюремщиков с изяществом и достоинством. Стражники оттеснили изумленно глазеющих на нас паломников, отталкивая самых любопытных, и мы прошли через площадь Святого Петра, а потом — по большому мосту, ведущему в грозную каменную цитадель Сант-Анджело.

Я не обернулась, чтобы бросить взгляд на дворец Святой Марии. Моя тамошняя жизнь ускользала от меня вместе с рассудком, как перчатка, снимаемая с руки. Я лишилась всего: Альфонсо, маленького Родриго, доверия, которое я питала к Лукреции. Даже мой муж, не так давно поразивший меня своей несомненной верностью, и тот меня покинул.

Мы прошли по мосту над излучиной Тибра; под его свинцовыми водами разлагались трупы жертв Борджа. Я молилась о том, чтобы поскорее присоединиться к ним.

Шедший рядом со мной Микелетто заговорил любезно и почтительно:

— Его святейшество подумал, что перемена обстановки может помочь вам легче перенести горе, ваше высочество. Мы приготовили для вас новые покои — надеюсь, они вам понравятся.

Лицо мое исказилось от ненависти.

— Скажите-ка, сударь, что это за пятно у вас на руке? Уж не кровь ли?

Микелетто непроизвольно поднял руки и растопырил пальцы, чтобы осмотреть их. Лишь мгновение спустя, заметив появившееся на моем лице мрачное злорадство, он опустил руки и попытался скрыть свое замешательство.

— Думаю, так оно и есть, — сказала я. — Ведь Чезаре поручил вам убить моего брата лично, дабы все было сделано наверняка?

Улыбка сошла с лица дона Микелетто. Он больше не делал попыток заговорить и помалкивал до тех самых пор, пока мы не добрались до места назначения.

Я никогда прежде не бывала в замке Сант-Анджело и знала лишь, что он пользуется дурной славой тюрьмы. Я подозревала, что меня поместят в грязную тесную камеру с охапкой соломы вместо постели, цепями на стенах и ржавой железной решеткой вместо дверей.

Мы с доном Микелетто прошли через ухоженный сад к боковому входу. Там он знаком велел всем стражникам, кроме двоих, оставаться на месте. Меня провели по коридорам, напоминающим дворец, в котором я так долго прожила.

Наконец мой проводник отворил деревянную дверь, покрытую красивой резьбой. За ней обнаружилась моя «камера». В прихожей я увидела стул, перенесенный сюда из моих покоев во дворце Святой Марии; пол укрывали меховые ковры. В спальне на кровати лежало мое парчовое покрывало, на окнах висели мои шторы, а на стенах — серебряные подсвечники. Маленький балкон выходил в сад.

Я смотрела на все это в оцепенении, ничего не говоря. Я предпочла бы более грубую обстановку, соответствующую моему горю. Эта роскошь и знакомые вещи нисколько меня не утешали.

Я повернулась и обнаружила, что Микелетто улыбается мне.

— Конечно же, донна Эсмеральда присоединится к вам, — сказал он. — Она сейчас собирает ваши вещи. Если вам что-либо потребуется — спрашивайте, не стесняйтесь. Только, пожалуйста, если вы захотите погулять в саду или навестить своего супруга во дворце Святой Марии, зовите охрану — не стоит забывать о недавних прискорбных событиях.

— Кто все это устроил? — требовательно спросила я. Уголок рта дона Микелетто поднялся еще выше.

— Скажу вам по секрету, ваше высочество: дон Чезаре. Он глубоко сожалеет о политической необходимости и тех печалях, которые она вам причинила. Он совершенно не желает усугублять ваши страдания.

«Будь добр к Санче», — сказала тогда Лукреция. Она утверждала, что Чезаре до сих пор любит меня.

Но мне не нужна была его доброта. Я желала лишь одного — мести. И забытья, если у меня хватит мужества искать его.

Вскоре, как и было обещано, появилась донна Эсмеральда и другие слуги, несшие мои вещи. Я перенесла эту суматоху молча. Я уже решила сегодня же ночью покончить с собой, приняв кантереллу в знак протеста против смерти моего брата, хотя и знала, что тогда мы с ним разлучимся навеки, если только рассказы о загробной жизни верны: ведь он, несомненно, пребывает в раю, а я, самоубийца, попаду в ад.

Я не знала, сколько яду нужно и сколько человек может отправить на тот свет мой флакончик, и потому решила проглотить все. Может, тогда я умру быстро, без страданий, вызываемых этой отравой. Нужно будет подождать, пока донна Эсмеральда на что-нибудь отвлечется, и тогда я скроюсь и от нее, и от стражников, выйдя на балкон.

Весь остаток дня я просидела в кресле в прихожей, а слуги тем временем приводили мои комнаты в порядок.

В сумерках нам доставили прекрасный ужин. Я не могла есть, невзирая на все увещевания Эсмеральды. Тогда она съела, что ей понравилось, и из своей, и из моей порции, и слуги унесли тарелки.

Но я попросила вина и поставила кувшин и кубок рядом с собой. Эсмеральда, как это происходило каждый вечер после смерти Альфонсо, принялась уговаривать меня отправиться в постель. Как всегда, я отказывалась, говоря, что лягу, когда устану. К счастью, Эсмеральда утомилась после сегодняшних хлопот и рано уснула. Услышав ее ровное дыхание, я поняла, что мой час настал.

Я наполнила кубок и небрежно поднялась, памятуя о стражниках у двери, потом проскользнула через спальню, где спала Эсмеральда. Она оставила для меня зажженную свечу; я прихватила свечу с собой на балкон и поставила там на перила, чтобы при ее свете справиться с последней стоящей передо мной задачей.

Потом я поставила кубок и дрожащими пальцами нащупала спрятанный в корсаже флакон с кантереллой. Я извлекла его и поднесла к свету.

Флакон сверкал зеленым, словно изумруд; несколько мгновений я, оцепенев, смотрела на него, ошеломленная серьезностью того шага, который собралась предпринять.

И у меня на глазах в стекле возникла картинка, крохотная, но безукоризненная и очень детальная.

Это был труп моего отца, покачивающийся в петле.

Я закричала и отшвырнула флакон. Он упал на пол, но не разбился, а просто откатился в сторону. Все вокруг закружилось. Раскинув руки, я рухнула на пол и попутно сшибла свечку с перил, оказавшись в результате в полной темноте.

И в этой темноте труп моего отца вдруг сделался больше, чем в реальности. Он раскачивался надо мной — здесь, на балконе; его холодные окоченевшие ноги скользнули по моим плечам и лицу, и я, всхлипывая, на четвереньках отползла прочь.

Очутившись за углом, я съежилась и попыталась обхватить себя руками.

— Обещай мне, Альфонсо! — пронзительно вскрикнула я. — Давай дадим друг другу клятву, что нас никогда больше не разлучат, потому что без тебя я сойду с ума!

Передо мной стоял мой брат, такой, каким он был в тот день, когда приехал в Рим, чтобы жениться на Лукреции, — молодой, красивый, улыбающийся, одетый в светло-голубой атлас.

— Но, Санча, у тебя совершенно здравый рассудок, — сказал он как о чем-то само собой разумеющемся. — Со мной или без меня, но тебе нечего опасаться безумия. Ты просто попыталась убить не того человека.

Я снова закричала и, спотыкаясь, кинулась обратно в темную спальню; меня перехватил кто-то дородный. Я вырывалась, пока не осознала, что это донна Эсмеральда и что она зовет меня по имени.

Обмякнув, я прижалась к ней и расплакалась. Она обняла меня с неистовой нежностью.

— Я попыталась стать убийцей, — выдохнула я, уткнувшись в ее мягкое, сильное плечо, — а вместо этого убила собственного брата!

— Ну, будет, — велела донна Эсмеральда. — Будет. Ты не совершила никакого преступления.

— Бог наказывает меня…

— Что за глупость! — возмутилась донна Эсмеральда. Я не видела ее лица в темноте, но прижималась щекой к ее ключице и ощущала отзвук уверенного голоса в ее груди и глубину ее убежденности. — Господь любил Альфонсо. Он знает, что это несправедливо, чтобы ваш брат умер, а Чезаре остался жить. Справедливость еще доберется до Борджа, донна. Не плачьте.

Эти слова успокоили меня. Эсмеральда помолчала, потом высказалась начистоту:

— Савонарола был прав: этот Папа и в самом деле Антихрист. Александр всегда собирался дозволить Чезаре убить Альфонсо; он всегда об этом знал — даже тогда, когда пришел в Зал сивилл и клялся в обратном. Он точно так же виновен, как и его сын, а может, даже больше, поскольку он мог в любой момент остановить это злодеяние.

Эсмеральда отвела меня в постель, уложила как есть, одетой, укрыла и сама примостилась рядом.

— Вот. Я не отойду от вас ни на шаг. Если вам станет страшно, просто протяните руку и дотроньтесь — я буду тут. Господь с нами, донна. Он нас не покинул.

Когда она уснула, я в страхе села на кровати; мне померещилось, будто я снова стала девочкой и нахожусь в Неаполе, а вокруг в темноте стоят мумии из музея моего деда. Я задрожала под одеялами, когда мне представился хитро глядящий на меня Роберт с выдубленным лицом; его раскрашенные мраморные глаза блестели, редкая прядь каштановых волос свисала с морщинистого черепа. Он приветствовал меня широким жестом.

«Добро пожаловать, ваше высочество…»

Я заплакала. Я не хотела туда идти. Мне не хотелось попасть в созданное Ферранте мрачное королевство безумия и смерти.

Перед рассветом, когда небо посерело, я прокралась на балкон и отыскала флакон с кантереллой, а потом спрятала его среди своих драгоценностей, пока Эсмеральда не проснулась. Скоро, — сказала я себе. Скоро я буду достаточно сильной, чтобы пустить ее в ход.

Я впала в какое-то сумеречное состояние сознания. Днем я без конца бродила по запутанным дорожкам сада — за мной в почтительном отдалении следовал стражник, — до тех пор, пока не выбивалась из сил. По ночам я сидела на балконе и упорно вглядывалась в темноту, время от времени впадая в панику из-за того, что я не вижу Везувия. Я говорила Эсмеральде, что дремлю, сидя в кресле на балконе, — но я совсем не спала, и мой рассудок достиг пугающей ясности и быстроты безумия.

Однажды, неистово меряя шагами дорожки сада, я услышала колокола собора Святого Петра… и в этот миг в моем воспаленном сознании всплыли слова донны Эсмеральды, да так и не пожелали уходить. В этот момент меня посетило божественное откровение: мне стало ясно, как свершить правосудие над Борджа. Но для этого требовалось прибегнуть к хитрости. Я остановилась и подождала, пока запыхавшийся стражник догонит меня.

— Я пойду на балкон, — любезно сказала я ему. — Мне хочется посмотреть на город.

Я быстро вернулась в замок и по лестнице добралась до большого балкона. Широкая улица под ним была заполнена паломниками и торговцами; они находились так близко от меня, что я с легкостью могла бы что-нибудь добросить до них. И уж конечно, они находились в пределах слышимости.

— Жители Рима! — крикнула я, перегнувшись через перила балкона. — Паломники, приехавшие в Священный город! Слушайте меня! Я — Санча Арагонская. Моего брата Альфонсо умертвили по приказу его святейшества, Папы Александра Шестого, руками гонфалоньера Чезаре Борджа! Этот Папа — Антихрист, как называл его Савонарола: он закоренелый прелюбодей и убийца! Он убил родного брата, чтобы завладеть тиарой, дозволил убить родного сына, Хуана, а теперь убил Альфонсо, герцога Бишелье, мужа Лукреции…

Стражник схватил меня за руку и попытался утащить прочь. Я расхохоталась и вырвалась с силой, порожденной безумием.

— Паломники! Римляне! Бог призвал вас, дабы свергнуть Александра! Не медлите! Сколько еще людей должно умереть? Скольких еще должны убить, прежде чем он поплатится за свои преступления?

Внизу, на улице, начали собираться люди; они в изумлении смотрели на меня. Какая-то старая монахиня в белом одеянии перекрестилась и забормотала молитву. Молодой священник в черной рясе замахал руками, подзывая своих спутников, и указал на меня. Прохожие останавливались и принимались слушать. Одни из них хмурились, другие смеялись.

Почему они бездействуют? Почему они до сих пор еще не кинулись во дворец понтифика и не выволокли Александра на улицу? Я же ясно им все сказала…

Я вещала еще некоторое время. Наконец двоим солдатам удалось скрутить меня. Я посмотрела им в глаза, уязвленная и недоумевающая.

— Разве вы не слышали, что я говорю? Разве вы не видите зла? У вас есть оружие — так воспользуйтесь же им!

Но они не подняли оружия против Папы. Вместо этого они, ругаясь и пинаясь, оттащили меня в покои. Дальше я смутно помню лишь встревоженное лицо донны Эсмеральды и какого-то врача; он заставил меня выпить лекарство, от которого я впала в оцепенение. В конце концов я уснула.

Когда я проснулась, появился Джофре. С этого дня он навещал меня каждый вечер — куда чаще, чем в те времена, когда я была в Ватикане желанной гостьей. Он приносил мне маленькие подарки: украшения, безделушки. Однажды вечером он тайком принес миниатюрный портрет Альфонсо, принадлежавший Лукреции, — ей не позволили взять этот портрет с собой в Непи.

Донна Эсмеральда не отходила от меня ни на шаг. Она больше не позволяла мне сидеть на балконе целыми ночами, а поила по вечерам горьким снотворным и укладывала в постель. Еще она заставляла меня съедать хотя бы по кусочку всякий раз, когда нам приносили еду, потому ко мне отчасти вернулось самообладание. Я научилась мило общаться с Эсмеральдой и Джофре, когда это требовалось, и сохранять в их присутствии видимость здравого рассудка.

Так я проводила дни в праздности, бродя по саду в сопровождении часового. Лишь там, вдали от моего мужа и Эсмеральды, я давала волю своему безумию: я непрестанно бормотала себе под нос, ведя долгие беседы с Альфонсо, с моим отцом, а чаще всего со лживой стрегой.

«Сердце, пронзенное одним мечом». Теперь я обладала им, но моя попытка применить этот меч против Чезаре провалилась. Я чувствовала этот меч в себе, как чувствуют занозу; он непрестанно колол и терзал меня. «Почему мне не дозволено было убить его?» — спрашивала я у стреги, но раз за разом получала один и тот же ответ: «В должный срок…»

По ночам, несмотря на лекарства врача, мне снились сны; в них хохочущие солдаты уносили прочь от меня белое, изрубленное тело Альфонсо.

Месяц шел за месяцем. Злосчастное лето сменилось осенью, а затем и зимой. Джофре прислал мне несколько моих лучших платьев, на выбор, и я отправилась вместе с ним на рождественскую мессу в соборе Святого Петра, как будто я не была пленницей Борджа. Я прошла мимо Папы и Чезаре, но ни один из них не встретил моего обвиняющего взгляда и вообще никак не показал, что заметил мое присутствие. После мессы меня не пригласили на семейный обед, хотя Джофре обязали пойти на него, а вместо этого отправили обратно в мои покои.

Я как будто не была ни живой, ни мертвой, а пребывала в своего рода чистилище: поскольку я принадлежала к Арагонскому дому, меня считали слишком опасной, чтобы позволить мне жить среди Борджа и иметь доступ к их тайнам; но в то же самое время, поскольку я была женой Джофре, практически не посвященного в их тайны, во мне не видели угрозы, из-за которой меня стоило бы убивать.

Пришла весна. Я жила в оцепенении, без всякого смысла; тоску развеивали лишь разговоры с мертвыми да визиты моего мужа. Джофре изо всех сил старался приободрить меня, но те моменты, когда его присутствие не отвлекало меня, были воистину мрачными.

Я продолжала часами бродить по саду, пытаясь посильнее утомить себя, чтобы побыстрее пришел сон, а с ним и забвение. Однажды днем, шагая по песчаной дорожке — ее с обеих сторон окружали розовые кусты, усыпанные благоухающими цветами, — я заметила, что навстречу мне идет еще одна благородная дама, сопровождаемая стражником.

Я хотела было развернуться и удалиться побыстрее. Я не желала ни с кем общаться, равно как и выслушивать веселую болтовню. Но прежде, чем я успела убежать, женщина приблизилась, кивнула мне и улыбнулась. Потом она обернулась к своему сопровождающему и сказала:

— Мы немного прогуляемся вместе.

Шедший за ней молодой солдат кивнул, а моему, похоже, было все равно: эти двое, судя по всему, были знакомы и ничуть не возражали против того, чтобы идти за нами, тихо переговариваясь.

Женщина поклонилась. На вид ей было лет двадцать пять; у нее были блестящие черные волосы и прекрасное, классическое лицо римской статуи.

— Я — графиня Доротея де ла Крема.

— А я — сумасшедшая Санча Арагонская.

Моя собеседница ни капли не удивилась; ее улыбка сделалась ироничной.

— Мы все здесь — сумасшедшие женщины Чезаре. Я тоже одна из его пленниц. — Голос ее смягчился, сделавшись печальным. — Проходя со своей армией между Кервией и Равенной, он убил моего мужа и захватил наше поместье. — Она устремила на меня взгляд своих темных глаз. — Говорят, вы были его любовницей.

После стольких лет, проведенных в доме Борджа, я оценила ее прямоту по достоинству.

— Когда-то была, — ответила я. — Но я не смогла любить человека, который оказался убийцей. Теперь я презираю его всем сердцем.

Графиня одобрительно кивнула.

— Тогда у нас с вами есть нечто общее. После того как он убил моего мужа, он взял меня в плен. Он содержал меня в роскоши, как и Катерину Сфорца, которая находилась там же, но каждую ночь насиловал меня. Думаю, если б я отдавалась ему добровольно, это доставило бы ему куда меньше удовольствия. — Она перевела взгляд на мутные воды Тибра. — И вот я здесь. Я наскучила ему, и он оставил меня в покое, чему я только рада. Но до тех пор, пока Чезаре не потерпит поражение — или пока Папа не умрет, — мне отсюда не выйти.

— Как и мне, — мягко сказала я. — Мне очень жаль вашего мужа.

— А мне — вашего брата, — отозвалась графиня. Очевидно, Доротея была в курсе всех новостей, касающихся меня.

В тот первый день мы гуляли недолго. Шло время, и постепенно мы начали больше доверять друг другу. Донну Доротею, женщину прямую и искреннюю, довели, как и меня, до грани безумия совершенными против нее злодеяниями, и теперь ей была безразлична ее дальнейшая судьба. Мы откровенно говорили о преступлениях Борджа и о своей жизни. Какое это было облегчение — поделиться гнетущими меня ужасными тайнами! К моему изумлению, оказалось, что Доротея уже знала почти все, что я ей открыла.

В ней я нашла спасение от своего одинокого безумия. Но вдали от ее общества, особенно по ночам, призраки возвращались: мумифицированный Роберт, Альфонсо, мой отец, таинственная стрега. Каждый день я пыталась найти в себе силы, чтобы пустить в ход кантереллу, и каждую ночь мне их не хватало.

В это время мне пришло письмо из Непи, от Лукреции. Восковая печать на письме была сломана. Я долго сидела в прихожей, положив письмо на колени, и размышляла, не сжечь ли его на ближайшей свечке.

В конце концов я развернула его и прочла:

«Дорогая Санча!

Прежде всего я должна попросить у тебя прощения за то, что так долго не писала. Признаюсь: в первые, самые мрачные дни пребывания здесь у меня просто не было душевных сил взяться за перо. Но время понемногу оказывает свое целительное воздействие, и мне, как только я оказалась в состоянии, захотелось сказать тебе, как сильно мне не хватает твоего общества. Без твоей верной дружбы и доброго сердца дни кажутся длинными и унылыми.

Маленький Родриго тоже скучает по тебе; он постоянно спрашивает про свою тиа Санчу. Ты бы его не узнала — он так вырос! Он с каждым днем становится все больше похож на своего отца.

Новостей у меня особенных нет: здесь каждый день похож на другой. Хотелось только упомянуть, что вскоре после моего приезда здесь на ночь встал лагерем Чезаре со своей армией. Мне пришлось принять его у себя вместе с самыми примечательными из его спутников.

Сейчас вместе с ним путешествует художник и изобретатель Леонардо да Винчи. Тем вечером дон Леонардо пришел ко мне на ужин. Это добродушный пожилой человек, чудаковатый на вид, с крючковатым носом, большими, поразительными глазами и длинными, нечесаными седыми волосами и бородой. Несмотря на возраст, у него очень острый и живой ум. Чезаре говорит, что дон Леонардо — инженерный гений и что он уже оказался чрезвычайно полезен, придумав, как использовать взрывчатые вещества для разрушения мостов. Я же могу сказать, что он очень добрый человек и отличается прекрасным чувством юмора. Во время ужина он попросил принести пергамент и достал перо и чернила, с которыми он не разлучается; пока Чезаре рассказывал про ход кампании, дон Леонардо рисовал. Появился Родриго и очень им заинтересовался. Я уже хотела было отправить малыша обратно в детскую и пожурить его за то, что он докучает гостю, но дон Леонардо был очень добр; он позволил Родриго сидеть у него на коленях и смотреть, как он рисует.

Кстати, о Чезаре и его кампании. Не могу не упомянуть еще об одном его спутнике, некоем Никколо Макиавелли, неприятном, скрытном человеке; он почти не притронулся к ужину, поскольку постоянно строчил у себя в дневнике, стоило лишь Чезаре что-то сказать, — как будто мой брат изрекал нечто необыкновенно ценное.

Чезаре рассказал, что без труда захватил земли вокруг Болоньи и Флоренции; эти великие города передали ему в собственность крепости и поместья, устрашившись его армии, поскольку та благодаря щедрости короля Людовика увеличилась на десять тысяч человек. Чезаре говорит, что теперь он непобедим и сможет пройти через всю Италию и завладеть всеми землями, какими только пожелает.

Когда мой брат закончил говорить, в конце ужина дон Леонардо подарил мне законченный набросок. Я была весьма польщена, ибо на этом наброске была изображена я сама, сидящая за столом; однако я поразилась, увидев, сколь печально мое лицо, ведь я изо всех сил старалась держаться при гостях весело и оживленно.

Под моим портретом дон Леонардо написал строчку из стихотворения поэта Санназаро: «Per pianto la mia carne si distilla». «Плоть моя тает и стекает слезами».

Он очень мудрый, дон Леонардо. Он способен заглянуть в самую душу человека, а его волшебный талант позволяет при помощи обычного пергамента и чернил запечатлеть, что у человека на душе. Я много еще чего могла бы рассказать тебе, но письмо — не лучший способ выразить то, что мне хотелось бы сказать. Придется подождать до тех пор, пока я не смогу повидаться с тобой.

Я каждый вечер молюсь за тебя, сестра, и думаю о тебе с большой нежностью. У меня никогда не было лучшей и более верной подруги. Да сохранит тебя Господь!

С любовью, Лукреция».

Я сложила письмо и спрятала в свой томик Петрарки. Я поняла, что Лукреция не могла откровенно поделиться со мной своими мыслями; я поняла намеки на терзающую ее печаль и чувство вины, поняла, что она хотела сказать, упомянув, что ей «пришлось» принять у себя Чезаре, — это означало, что Лукреция сделала это не по своей воле. И еще она намекала, что молит меня о прощении.

Я не могла — и не стала — отвечать. О чем мне было писать? Что я сошла с ума от горя, причиненного отчасти и ее предательством? Что единственное, что доставляет мне радость, — это мысли о мести Чезаре?

Позднее я показала это письмо Доротее де ла Крема. Читая, она поджала губы, потом кивнула.

— Чезаре завладеет всеми землями, какими только пожелает, — подтвердила она. — И всеми женщинами тоже. И каждую ночь будет унижать новую женщину по собственному выбору.

Подобные новости подогрели мою ненависть, и ночью мне приснился сон: я схватила меч, все еще торчащий в моем сердце, нанесла удар, сверкнув сталью, и одним ударом отсекла Чезаре голову. И улыбалась, глядя, как эта голова откатилась прочь от рухнувшего тела, а кровь, гнуснее которой не бывало, хлынула из жил и потекла, словно Тибр.

Странно лишь, что во сне я услышала голос моего брата. Он весело повторил: «Ты просто попыталась убить не того человека».


Глава 34 | Невеста Борджа | ЛЕТО 1501 ГОДА — НАЧАЛО ЗИМЫ 1503 ГОДА Глава 36