Всего четыре эпизода, или Кое-что в защиту лузеров

Валерий Зеленогорский

Я бы хотел, чтобы моя книжка лежала на полке в туалетной комнате, где под сигаретку читатель получил бы удовольствие

Моя взрослая жизнь совпала со временем, когда модно было читать. Сегодня модно считать.

Считают все. У кого есть, считают свои, кому не повезло – чужие.

Альтернатива этому есть: можно писать и читать самому, можно заставить читать жену, сложнее детей, но и один читатель – это уже много.

Я собрал под одной обложкой четыре эпизода, которые, как кассетные бомбы, разорвались в моей голове и разлетелись осколками историй из разных жизней, времен и дат.

Я не искал героя своего времени, мои персонажи вовсе не герои, они не совершали подвигов, не получали наград и не претендуют на то, чтобы вести народы в будущее.

Они просто жили или живут среди нас, их подвиг – встать утром на работу, накормить детей и не сказать близкому то, чего говорить не следует.

В их поступках много эмоционального, не взвешенного на прагматических весах. Наверное, их не ждет строчка в «Форбсе» и замок под Версалем, но им и в Митино хорошо, и яхта, которая им снится – из книжки А.Грина, а не из журнала «Роб репорт».

Мне бы хотелось сразу отвести все обвинения в ненависти к тем, кто успел и успешен – ради Бога, флаг им в руки, у всех все разное, и размер имеет значение, и объем, и глубина. И у бедных нет совести, а на нет и...

Моя книга адресована тем, кто сомневается, что он венец творения, и не рекомендуется тем, кто знает, что и как.

Эпизод I

Секс в небольшом городе

Я закончил школу, когда еще не было дезодорантов, никто не брил подмышек и ног и причинное место женщин представляло дикорастущую кущу по фасону «пудель». Слово «эпиляция», как и «менструация», было неприличным.

Женщины носили белье двух фасонов: панталоны летние до колена и панталоны зимние на байке, фасон – за колено. Люди мылись в полный рост раз в неделю. Одеколон «Шипр» был три в одном: парфюм, дезодорант и освежитель рта.

Желания были острыми и требовали конкретной реализации. «Камасутры» не было, поэтому основными источниками были воспаленное сознание, наскальные рисунки и надписи в туалете и рукописное сочинение «Баня», приписываемое одному из Толстых. Это были три кита, на которых стоял мир вожделений.

Мне было семнадцать лет, анатомию я изучал в раздевалке спортивного зала контактно и бесконтактно. Небольшой опыт слияния с женским полом был, но до главного не доходило по разным причинам. Для этого было необходимо три компонента: что? где? когда?

По первому вопросу ситуация была более-менее ясна. Ответ абсолютно однозначен – всех!

Где? Это была проблема из проблем! Дома нельзя, в подъезде неудобно и холодно, на природе – очень мало солнечных дней, и вообще климат в России не располагает.

По третьему вопросу ответ не однозначен: утром – учеба, днем – рано, вечером – им надо домой. Вот такой фон, на котором происходит история моего грехопадения. Поступив в институт, где в основном были девушки, я предполагал, что вопрос будет решен по закону перехода количества в качество. Для нормальной жизни в институте необходимо было избежать посещения урока физкультуры и поездки на картошку. Для этого было приобретено удостоверение кандидата в мастера спорта по настольному теннису. Выбор вида был определен однозначно. Данный вид спорта был мне доступен. Через месяц после начала учебы меня вызвали на спорткафедру и объявили о республиканском соревновании клуба «Буревестник». Учитывая, что я по рейтингу был в команде суперпервый (у меня было удостоверение), я понял, что за все в этой жизни надо платить и позор, который меня ожидал, был неминуем.

Мне выдали спортивный костюм и вьетнамскую ракетку, и мы поехали. В столице братских славянских государств в новейшей истории нас поселили в общежитие иняза и дали талоны на питание в кафе «Березка» в центре города. Описать его сейчас мне трудно – это было как сегодня «Vogue-cafe». Там собирались девушки из иняза и юноши из элитных вузов. Я тогда не пил ничего, а стакан вина «Монастырская изба» делал из меня Мела Гибсона за 7–8 минут. В то время в ресторанах и кафе сидеть одному или парочке за отдельным столом было невозможно. Столы набивались незнакомыми людьми. Мне выпал такой расклад, что я сидел с парой дебилов-командированных и молодым человеком, который представился сотрудником Института технической эстетики. Через минут пять он стал моим гуру, Моисеем, и мы выпили бутылку вина. Он спросил меня, хочу ли я познакомиться с местными куртизанками. Я бодро сказал, что не против, но опыта у меня немного, т. е. никакого. Знакомство с таким социальным явлением, как проституция, было на уровне «Ямы» Куприна. Но нужно было начинать и вступить в мир порока и неуемных страстей. Территориально зона греха и порока располагалась в сквере рядом с ЦК партии. Мой новый друг вел меня на сексуальную голгофу.

В то время никто не знал 90–60—90 и вкусы были разношерстными. Мне нравился вариант среднерусская низкосрущая, формы пышные, жопа стульчиком.

В первом приближении объекты соответствовали, это был стандартный набор – черненькая и беленькая, одна симпатичная, вторая по контрасту и, как правило, более доступная.

Знакомство было стремительным и в жестком контакте. Через минуту черненькая сидела на коленях у моего гуру, мне досталась бледная тень и наперсница звезды. Довольствуясь малым, я искал преимущества менее качественного объекта, где главным была доступность.

После предварительного маркетинга стало ясно, что сегодня нам ничего не обломится, это была стандартная ситуация – «не сразу». Денежный эквивалент отсутствовал по определению, главенствовал натуральный обмен. Было принято решение на следующий день выехать за город в зону отдыха. Эта тема требует пояснения. Отсутствие мест соития в принципе требовало от участников нескончаемой изобретательности. Мой гуру знал, что в данной зоне отдыха был создан палаточный городок, где за 1 рубль можно было получить палатку с тюфяком и постельным бельем и, что характерно, паспорт не спрашивали. Я до сих пор не понимаю, как это могло быть! Есть подозрение, что это была тайная программа по изучению межвидовых отношений в среде комсомольцев. С утра, прикупив вина и какой-то еды, мы ждали на вокзале своих наложниц. Я заметно волновался. Определив логистику, я был в состоянии Матросова перед падением на амбразуру. При свете дня моя избранница оказалась еще хуже, но коней на переправе не меняют. Приехав на место, получив палатку и серое белье, я пошел в психическую атаку.

Вина я не пил, организм в ту пору не принимал алкоголь на генетическом уровне. Опыт употребления был негативным.

Первый серьезный удар я получил в 16 лет. В десятом классе у меня был роман с приличной девушкой. Отношения были серьезными, и все шло по нарастающей. Секса в полном объеме не было. У девушки была бабушка, которую каждое утро водитель выносил во двор на свежий воздух. Но когда я с девушкой возвращался домой для постельных упражнений и слышал шаги бабушки на лестнице, они звучали в моей голове как шаги Командора в известной трагедии. Желание пропадало, а я размышлял, какая сила могла поднять бабушку для сохранения девственности тела внучки. В один из дней девушка хотела представить меня своим друзьям из элитного класса. Я был младше их на год и ни разу не носил костюма – его у меня просто не было. За три дня мне перелицевали костюм брата. К сожалению, портной был не Gucci, костюм на мне не сидел, а лежал.

Когда я пришел на свой первый бал, девушка нервничала, ожидая меня.

Один юноша, видимо, потенциальный соперник, решил меня вывести из строя и налил мне стакан водки до края. Я понял, что это тест на вшивость. Я ставил на эту ночь очень многое и решил, что надо выпить. Свои ощущения передать не могу, но в результате острого токсикоза я начал блевать на гостей сразу, не успев сесть на свое место. Харч летел из меня вне законов физики, т. е. во все стороны. Проведя свою ковровую бомбардировку, я проснулся в кухне в одних трусах. Бедная девушка с отвращением жалела меня и плакала. Крепость я не взял, но понял, что спиртное и секс не идут рядом, а лежат.

Возвращаясь к истории данной темы, мы расположились в прибрежных кустах на пикник. Помня о прошлом, я выпил сухого вина и продолжал борьбу за трусы, девушка была обучена этой игре неплохо, она довела меня, а потом утешила, но благосклонность свою дозировала очень грамотно.

Мой гуру, как человек дела, уже сходил в кусты на первую ходку и плотоядно оглаживал свою дичь, как хозяин. Я же бился, как лось. Кровь шумела в голове, яйца звенели, как колокола.

Дело было к вечеру, и впереди был решающий тайм в палатке. Ночью игра шла с переменным успехом. Девушка надела спортивный костюм, а треники затянула поясом и какой-то веревкой, разрезать которую можно было, лишь только расчленив ее. Зато сверху плацдарм был взят бесповоротно. Сколько угодно, но до полной победы было далеко. Взят был только Киев, и до Берлина был долгий путь.

В электричке наутро я спал как убитый, без сил и надежд. Нужно было отдохнуть и поднакопить силы. Вернувшись в общежитие, я исследовал расположение объектов и нашел комнату, пригодную для низких целей, подготовил ложе любви. Я пошел на свидание с Телом. Тело спокойно приняло приглашение продолжить банкет, проникло со мной в общежитие, где было все готово для победы. В течение часа буднично и споро я получил все, что хотел, не заметив качественного перехода в новый мир – большое видится на расстоянии!

Соревнования еще не начинались. Я еще раз, уже на свежем воздухе, утвердил себя. На третий день в душевой я почувствовал некоторое жжение в причинном месте. Не придав особого значения этому явлению, я продолжал жить настоящим мужчиной. На следующее утро я очнулся с ощущением, что трусы и член составляли единое целое. Трусы стояли, как щит у викинга. Отклеить их от себя было невозможно. Казалось, что кто-то выдавил в трусы тюбик клея «Момент». В душе я провел обследование, мой диагноз был быстрым. Это триппер – медицинское просвещение взяло свое. Поколебавшись, я понял, что надо идти сдаваться в кожвендиспансер. Страха не было, но я понял, что «так дальше жить нельзя». Найти заведение оказалось просто.

Замечу, что в то время родильные дома, диспансеры и почти все медицинские заведения носили имя Н.К. Крупской. Я долго думал об этом феномене и понял, что это месть Сталина Ленину по политическим мотивам.

При первичном осмотре, даже не делая никаких анализов, милая докторша сказала, что мой диагноз верен. Для лечения необходим источник, т. е. моя наперсница. Если ее не будет, здесь лечить меня не будут. Ее нужно найти и обезвредить. Кроме ее имени и смутного упоминания, где она работает, я не располагал больше никакой информацией. Я вспомнил фильм «Семнадцать мгновений весны», когда Штирлиц в подвале гестапо придумывал версию для Мюллера. Ему грозила смерть, а мне бесчестье.

Я реконструировал события последних дней и выловил из больного мозга, что девушка работала. После некоторого маркетинга было два варианта: завод телевизоров и завод электронно-вычислительных машин. Там работало около 20 тысяч человек на каждом, и задача моя была непростой. На следующее утро с зудящим членом я встал на вахту у проходной завода. Смену за сменой я пропускал через себя трудовой потенциал столицы. Ближе к ночи я вычленил из толпы свою пассию. Она была приятно удивлена моей рожей. Шел дождь, мы шли рядом. Она, как светский человек, заговорила о погоде: с неба капает – сказала она.

Я поддержал тему и сообщил, что у меня капает тоже. Она удивилась, но не сильно, заявив, что у нее ничего нет. Это меня не убедило, и я попросил ее прийти к Крупской на освидетельствование. Она пришла, доктор забрал ее, и позже ее посадили в стационар на принудительное лечение. Меня начали лечить, и доктор показала мне схему. Внутри схемы в кружочке была написана фамилия моей девушки, и в разные стороны убегали стрелки, как на плане Генштаба при окружении Берлина. Каждая стрелка обозначала пораженный член.

После первых уколов мне стало лучше; с соревнований меня сняли за неявку, проб на допинг тогда еще не было. Так я не стал олимпийским чемпионом, т. к. похоть победила дух. Возвращаясь домой, я решил навестить свою девицу, купив букет.

Бабушка на вахте, принимая от меня букет, сказала, что она здесь уже сорок лет и видела разных посетителей. Одни приходили с молотком, другие – с топором, но с цветами она видит впервые. Когда цветы передали, моя ласточка крикнула, что когда я выздоровлю, могу продолжать.

До встречи, моя голубка!

Занимаясь этим уже второе тысячелетие, к слову сказать (девушки, за которыми я ухаживал, уже начали умирать), пережив революцию от панталон до танга, стрингов и килотов, я утверждаю, что все у нас будет хорошо.

Хор мальчиков

Была оттепель. Мне двенадцать лет. Мой друг, который посещает во Дворце пионеров хоровую студию, сказал мне, что осенью они поедут в Ригу на смотр. Я в хоре петь не хотел, а в Ригу ехать хотел. В то время Рига была для меня круче Куршавеля. К 12 годам я нигде не был, а на поезде не ездил дальше пионерского лагеря. Пришлось записаться в хор в группу баритонов. Мне дали белую рубашку для выступлений. Репертуар был патриотично-лиричным. Из соображений политкорректности была подготовлена идеологически не выдержанная песня «Аве Мария». Руководила хором женщина с яркой дирижерской манерой и внешностью Элизабет Тейлор. Она парила и производила впечатление человека, который «по-большому не ходит». Она мне понравилась, но я был осторожен в своих чувствах, имея предыдущий опыт влюбленности.

Летом в пионерском лагере я влюбился в свою пионервожатую. Она со мной была мила. Однажды, прогуливаясь, я увидел, как она трахается с физруком, и перенес большое горе.

Начались выступления в разных местах. В хоре были солисты. Это была элита. Их холили и лелеяли – они капризничали, мы же (хор) были черной костью, на нас орали. Я был нечестолюбив и хотел в Ригу.

Однажды нас пригласили на отчетный концерт в колхоз-миллионер, где председателем был Герой Социалистического Труда, еврей. У него кормился весь областной генералитет. Клуб был небольшой, и там было жарко натоплено.

Мы с ходу пошли на сцену. Выглядело это нарядно: белые рубашки, красные галстуки, дирижер с горящим взглядом в длинном платье. Во время исполнения песни «Аве Мария» я почувствовал, как тяжелая волна зловонного духа навалилась на нас, как цунами, и покатила в зал, чуть не сбив нашего дирижера. Диссонанс был оглушительным. Высокое столкнулось с низким и повисло в зрительном зале. Люди в первом ряду пытались сохранить лицо и только морщились. Дальше народ сидел попроще, и побагровевшие люди начали фыркать и закрывать носы. В зале возник ропот. Я понял, что моя мечта превращается в мираж. Кое-как допели программу, занавес закрылся, в нас полетели вопли дирижера: «Кто это сделал, кто?»

Молчание было пронзительным. Оперативное расследование было скорым и жестким. Сразу были отсеяны солисты от остальных; они были вне подозрений. Потом были девочки – они более дисциплинированны. Страх поднимался все выше и выше и в конце концов добрался до баритонов. Эта наименее ценная часть хора должна была пойти на заклание. Выяснять, кто конкретно испортил воздух, божественная руководительница не стала, поэтому попало всей группе баритонов. У нас отобрали рубашки, и я не поехал в Ригу. И всякий раз, когда я приезжал в Ригу, меня преследовали зловонный запах и божественная «Аве Мария».

You are in the army now

Сегодня, когда каждая семья решает проблему отсрочки в армию сразу после рождения мальчика, я хочу рассказать, как это было в период апогея «холодной войны».

У меня лично вопрос «Идти или не идти?» не стоял. Шли все; кто не мог, считались не пацифистами, а гондонами – это было неприлично. Особого желания стать солдатом у меня не было, но отдать долг было необходимо. Тут примешивалась больная тема: если ты еврей, то должен быть не хуже других, чтобы никто не сказал, что ты хитровыебанный.

Был путь через дурдом, но в нашем регионе девушки не любили продвинутых, т. е. ебнутых. Быть как все было нормой. Не будучи физически культурным, я понимал, что придется терпеть кое-какие неудобства. Возраст был недетский – 23 года, и срок службы составлял 1 год.

После всех процедур меня определили в мотострелки, т. к. в спецназ ГРУ и роту почетного караула я не подходил как по форме, так и по содержанию. Закавказский военный округ встретил как родного, и местом службы стал солнечный Ереван. Первый день моей службы выпал на седьмое ноября, день, как вы понимаете, особенный. В эту дату солдат даже кормят кулинарными изысками. Обычная еда – это каша трех сортов: горох, овес и пшено, вареное сало и рыба неизвестной породы. В тот же день давали рис, котлеты и пончик с повидлом. После обеда в клубе был дан концерт силами Ереванской филармонии. Стандартный набор предлагал: камерная музыка, фокусник, «каучук», женщина-змея и чтец с программой Некрасова из поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Чтец был армянином, в зале – азербайджанцы и прочие выходцы с Кавказа, я, несколько русских офицеров, кому хорошо жилось на Кавказе. Женщина-змея имела феерический успех, она исполняла такие позы, что все кавказцы воспалились и кричали «Вах!».

Анализируя этот первый день в армии, я подумал, что так жить можно. Следующий день от подъема до отбоя можно описать, опуская детали, одним словом: «Пиздец».

Сержант-грузин не был исчадием ада, службу любил, а меня нет. Ему во мне не нравилось все: и душа, и мысли, и внешний вид. Он хотел видеть меня высоким, ловким, как «Витязь в тигровой шкуре», я же был невысокий, неловкий и больше походил на Швейка (после стрижки «наголо», учитывая строение черепа, мой вид был как смесь дауна с гоблином). Я понял, что кто-то должен уйти. В юношеском возрасте я прочитал книгу «Молодые львы» о том, как еврейский парень пошел на службу в американскую армию, дрался со всей ротой каждый день до полного изнеможения, прошел этот путь, стал героем и т. д. У меня задача была скромнее, я должен был биться с системой, а это уже не бокс, а фристайл без лыж.

Приняв допинг в чайной воинской части в виде коржика с кефиром, я сказал себе: «Сейчас не время простых решений!» И начал проводить маркетинг по выживанию в условиях СА.

По рейтингу выживания должности располагались так:

1. жених дочери командира полка;

2. водитель командира дивизии;

3. повар, хлеборез и склады;

4. писарь в штабе;

5. армянин – житель Еревана;

6. истопник в библиотеке.

По первому пункту был облом, т. к. у командира полка не было дочери, а если бы и была, я бы не проходил по пятому пункту.

По второму – я не водил, у меня не было прав в прямом и переносном смысле.

Пункт 3: питание было исторически зоной ответственности мусульман. Я не мог с ними конкурировать, хотя у нас с ними было много общего (например обрезание), но этого было мало.

Пункт 4: я мог бы побороться, но вакансий не было, это была элита.

Пункт 5: армяне – жители Еревана служили дома, ночевали дома и не любили евреев. Их лозунг был простым: где есть армянин – еврею делать нечего. Я был полностью согласен не только с армянами, но и с другими народами, которые всегда указывали нам наше место, не давая самого места.

Пункт 6: за этот пункт я мог пободаться.

Во-первых, я любил читать; во-вторых, там тепло. Определив приоритеты, я стал пробиваться в духовно-отопительные сферы. Конкуренция была острой. С одной стороны, был мощный интеллектуал из Москвы, ныне издатель успешной газеты, с другой – милый татарин без духовных запросов, но усердный и благодарный. О себе говорить не могу, т. к. жажда жизни была огромной.

Библиотекой руководила жена замполита дивизии – женщина яркая, духовно богатая, выпускница педучилища в г. Камышине. По ее мнению, она была последним оплотом духовности со времен Киевской Руси. У нее была большая жопа и алебастровая грудь, повадки светской львицы и королевы гарнизонов, включая Потсдам и деревню под Будапештом. Она намекала, что в их доме на улице Затикяна очень много подлинных шедевров Караваджо, Боттичелли, Босха. Когда я, кивая, сказал, что-де в журнале «Огонек» очень хорошие иллюстрации, я тут же потерял место за свою дикость и бездуховность. Москвич продержался чуть больше, когда сказал ей, что Пастернак не является поэтом Серебряного века, и вылетел с кастинга прямо в саперную роту, где гнил до дембеля.

Победил татарин, как человек тонкий, чуткий и великолепный слушатель и без очков. Потерпев фиаско на ниве духовной, я занялся продвижением в штаб.

Свободных вакансий не было, но провидение было на моей стороне. Писарь продовольственной службы, обнаглев до края, нажрался чачи (местная водка), помочился сдуру на пост № 1 (знамя части). За это полагался трибунал, но его просто выперли с места. Я был водружен за стол, где и началась моя служба без страха и упрека.

Ковчег

Продолжая рассказ о службе в армии, я вспомнил историю, как я строил ящик. После счастливого сидения в штабе я захотел еще большего и договорился с начальником медслужбы о направлении в окружной госпиталь для обследования по двенадцати болезням, две из которых предполагали летальный исход.

Окружной госпиталь был одновременно мечтой для тех, кто устал, и невольничьим рынком для разных маленьких и больших начальников от медицины.

Прием и обследование в госпитале проходили так. Никто не спрашивал, что болит, все спрашивали, что умеешь делать. Зав. отделением общей хирургии взял меня печатать лекции по ГО, которые он читал санитаркам. Дни текли неспешно, после завтрака я ходил в кабинет зав. отделением и двумя пальцами печатал херню по ГО. Срок пребывания в отделении был ограничен – всего 21 день, а привычка жить хорошо развращает. Я стал изучать вопросы других отделений.

Отделения инфекций и туберкулеза были отвергнуты сразу, а вот ухо-горло-нос – это было реально. Проведя предварительную беседу с заведующим, я получил добро и стал готовиться к работе на предмет политпросвещения. В новом отделении было хорошо, но случай изменил все. Одна аспирантка готовила диссертацию по гаймориту; я вошел в опытную группу по изучению проблемы носоглотки. Она была неталантлива, но упорна. До тех пор, пока она изучала вопрос в теории, я был ею доволен, но переход к практическим опытам на людях потряс меня.

Когда девушка, без тени сомнения взяв долото и деревянный молоток, стала рубить в моем носу перегородку, я понял, что доктор Менгеле в Дахау – ребенок против нашей мастерицы. Когда она назначила повторную рубку для чистоты эксперимента, я, срочно выздоровев, вернулся в часть, где меня уже не ждали, место было занято, и я пошел в саперную роту, где и продолжал служить.

После всей лафы в штабе и госпитале я стал рядовым солдатом без привилегий. Заступив на тумбочку в первый день по приезде, я сошел с нее через месяц. Я спал стоя, чистил полковой туалет два раза в день и делал все, что надо и не надо. Принимал я это как иллюстрацию к закону о сохранении энергии.

Демократию я любил с детства, и она не подвела меня. Объявили выборы в очередной Верховный Совет, и понял я, что буду политтехнологом. Блок коммунистов и беспартийных всегда набирал свои проценты, но антураж и агитация стали для меня спасением. С красной тряпкой я разобрался быстро, ее было везде до хера, а вот текст Конституции на русском языке был дефицитом. Но библиотека ЦК Компартии Армении лишилась своего экземпляра с моей помощью навсегда. Уголок агитатора, сделанный мной в казарме, был лучшим в полку. Потом много лет спустя я участвовал во всех выборах – начиная от Дем. выбора до последних выборов мэра г. Лыткарино. Мои кандидаты всегда проигрывают, но те первые выборы я выиграл с большим отрывом.

После выборов я получил приглашение поехать на целину в составе воинского контингента.

Меня забрали в столицу, где я приступил к строительству хлебного ящика для работы на полях Ставропольского края и Казахстана.

Опыта строительства подобных объектов у меня не было, но, как говорится, глаза боятся, а руки делают. Ящик я строил на хоздворе, там я и жил. По мере строительства ящика я переехал в него, где днем его строил, а ночью в нем спал. Объемы и масштабы строительства росли, и мне дали в помощь молодого солдата Ишханова, маленького, щуплого и голодного. Он рассказывал, что он по образованию радиоинженер, но когда звонил нам прапорщик, он отвечал, клал трубку на рычаг и шел меня звать. Видимо, в его вузе не было практических занятий. Он тоже спал со мной в ящике, так мы и кантовались. Ящик получился на загляденье, но не входил ни в один автомобиль и весил без хлеба столько, что грузили его в вагон ж/д краном.

Прибыв в г. Изобильный, мы расположились в школе-интернате, где начались каникулы. Мой прапорщик стал окучивать шеф-повара, а мне досталась поломойка. Я носил наложнице прапорщика домой продукты, она дарила ему благосклонность. В душевой нашей столовой я закрывался после отбоя с поломойкой и любил ее как умел. Но однажды, напившись, мой хозяин пришел в неурочный час и стал ломиться в душевую, подозревая меня в посягательстве на свою сдобную Райку. Я не открыл, утром он сказал, чтобы я пошел на хуй, т. к. он мне не может доверять сохранность продуктов и точность подсчетов. Мы оба знали, в чем суть разногласий, но это мне уже было по барабану. Я стал свободен и делал в штабе только черную работу. На дворе был 73-й год, на Ближнем Востоке был очередной кризис, и как-то ночью начальник штаба устроил подъем и рассказал нам, что мы срочно грузимся и имитируем движение эшелонов в южном направлении; далее грузимся в самолеты и вылетаем тремя группами в Киншасу, Замбези и Намибию, двигаемся скрытно на Голанские высоты. Вся эта речь была обращена ко мне, единственному представителю еврейской пятой колонны. Я срочно осудил израильскую военщину, он успокоился и пошел спать. Закончив уборку урожая в Казахстане, я ушел на дембель без знаков отличия.

Девушка, которая...

Девушка моей мечты нажралась в самолете как свинья. Мотивы для этого были железобетонные.

Вид блюющей женщины много лет назад сослужил мне плохую службу. Я учился в скромном вузе и на дипломную практику поехал не в Москву или Питер, а в маленький город на западе Белоруссии, известный тем, что в 1939 г. советские и германские войска проводили совместный парад по случаю раздела Польши. Городок был симпатичным; два ресторана, один из которых был славен женским оркестром, где тетки лет пятидесяти жарили музыку для командированных. Второй был элитным: там столовались иностранные рабочие из Италии. Они монтировали оборудование флагмана легкой индустрии на местном трикотажном комбинате, где я проходил практику. Они монтировали и окучивали местных телок на предмет «дольче вита». Простые итальянские мужчины из Пармы наводили сексуальный террор на всю округу, включая Брест, пограничный город, уже знающий, что почем. Эти дети Муссолини и Челентано жили в СССР как римские патриции. Днем работали руками, а вечером пили кьянти и граппу, жарили местных, как в фильмах Тинто Брасса.

Был 1970 год, и старожилы утверждали, что первый минет был в этом городе, а не в Питере. Все финны против итальянцев не тянут. В этой ситуации я не мог конкурировать с ними и перенес свой офис в ресторан «Заря».

Великий и могучий помогал мне противостоять римской экспансии. Бедная девушка из г. Барановичи итальянцев боялась, у нее не было навыка борьбы за счастье на чужбине. А тут я, молодой, залетный и понятный, как пять копеек. Роману с ней предшествовала история в ресторане «Заря», где я коротал свободные вечера в поисках сладкой жизни. В этом ресторане у меня была перспектива: туда приходили тетки в кримплене с люрексом в ожидании встречи с Ним... Его никто не видел, но молва описывала его как мужчину средних лет из главка, вдовца с квартирой в высотке, с дачей по Минке, без детей и связями во Внешторге. Я пришел в «Зарю» в очередной weekend выпить клубничного пунша и съесть бифштекс с яйцом – хит советского общепита. В 10 часов вечера начинался последний танцевальный блок с «белыми танцами» и возможностью продолжить в другом месте в другой позиции. Моим соседом по столу был управляющий трестом сельхозтехники, партийный товарищ в галстуке и туфлях «Саламандра». Он представлял собой статного мужчину с лицом молодого Кадочникова и манерами тракториста. Нажрался он быстро и начал вращать головой, прицеливаясь во всех фигуранток. Глаз на него положила королева местных телок. Ее звали Нина; возраст неопределенный, с халой на пергидрольной голове. Кримплен, люрекс, сапоги-чулки, губы – красный мак и мушка, сделанная химическим карандашом на левой щеке. «Максфактор» против Нинкиного грима отдыхает. Все было при ней, кроме мужа и перспектив. Прежний муж сгорел на работе в прямом смысле слова, оставив ей в наследство двоих деток и маленький дом на окраине. Девушка она была решительная и твердо взяла шефство над моим новым товарищем. Я тоже не остался без внимания. Перепутав мою внешность с кавказской, она стала звать меня Гиви и подогнала свою подругу, похуже, но бойкую. Она была невысока, рябая, говорила мало, и что особенно привлекало в ней – это рука в гипсе от кончиков пальцев до шеи. В сочетании с черным бархатным платьем с двумя разрезами это был высший класс. Ее состояние не смущало ни ее, ни меня; оно мне даже нравилось. Женский оркестр завершил программу, и начался исход. Нинка поставила мне задачу идти в буфет, взять сладенькое детям и винца для мамы. В буфете я, он же лже-Гиви, стал решать эту проблему. Денег у меня было немного больше 1 рубля. Дюжину шампанского и фруктов брать не стал, ограничился клубничным пуншем и двумя шоколадками «Аленка». Такси не было, поэтому мы пошли пешком. Девушка с гипсом вела меня уверенно и все время спрашивала, почем гранаты в Евпатории. Я, естественно, не мог знать этого и намекал ей, что давно не был дома. Евпатория для нее была знакомым местом: видимо, в детстве она лечилась от полиомиелита, следы которого были заметны. Придя в дом королевы минета, как сообщила Нинка мне доверительно по дороге, она одарила деток шоколадками, и мы сели за стол. Быстро налили по стакану и сразу перешли к оргии. Последнее, что я увидел, – это кальсоны моего товарища, снятые Нинкой с него вместе с трусами и носками. Все, что делал этот мужчина целую неделю в командировке, было предложено невооруженному глазу исследователя. Вчерашнее дерьмо, поллюции среды, пятна от кильки с пятничного завтрака – чистый абстракционизм. Если эти кальсоны вывернуть наизнанку сегодня в галерее, можно получить грант от фонда Сороса или премию «Триумф» за концептуализм.

Очнувшись через час, я обнаружил, что Нинка одной рукой шарит по моим карманам в поисках легких денег. Увы, ни легких, ни тяжелых луидоров там не было. Когда, открыв мой паспорт, они выяснили, что я не Гиви, ярости их не было предела. Возглас «Жид пархатый!» поднял меня из постели, и под проклятия моих подружек я вылетел во двор. Ночь, зима, денег нет, оскорбленный по национальному и половому признаку, я стал крушить стекла на веранде. После этого происшествия я вынужден был поменять дислокацию и перейти в другой ресторан, так как в «Зарю» ходить мне было нельзя – Нинка порвала бы меня в клочья. В «Днепре» я встретил за обедом девушку, некрасивую, с яркими глазами и страшной притягательной силой. Мы с ней встречались несколько раз; она рассказывала мне про книжки, называла фамилии, которые я, выпускник советского вуза, не только не знал, но и выговорить не мог. Она была из Питера, жила в этом городе в административной ссылке за антисоветскую деятельность. Под присмотром дяди, который работал директором училища культуры, где она подрабатывала концертмейстером. Вечером с ней встречаться было нельзя, так как дома ей надо было быть в девять. Сегодня, когда я знаком с В.И. Новодворской, у меня есть подозрение, что это была она.

Вечера, когда не было денег, я коротал с рабоче-крестьянской девушкой в общежитии. У нее была отдельная комната; я же жил с местными дебилами, четыре человека в комнате, где царили вандализм и полная антисанитария. Она варила сардельки, гладила меня по всем местам и молчала как рыба. Срок практики истек, и я поехал по постоянному месту прописки. Вскоре выяснилось, что материалы для диплома я не собрал, и мне пришлось ехать обратно для пополнения данных моего исследования под названием «Социалистическая экономика в свете решений XXIII съезда КПСС по развитию верхнего трикотажа артикула 8018».

Сделав остановку в городе моей девушки, я встретился с ней в местном ресторане. В те времена я не знал, что католики отмечают Рождество с 24 на 25 декабря. Девушка была кандидатом в члены КПСС и ревностной католичкой. Костела не было, вернее, он был, но размещался в нем клуб завода «Кожевник». Зато дома у них было все как в Ватикане. Это был вечер 25 декабря, девушка приняла с папой литр «беленькой», а со мной в ресторане красненького и поплыла так, что ее нужно было срочно эвакуировать. Раз двадцать она падала, убегала от меня: видимо, ей привиделось, что я не тот, за кого себя выдаю. Потом в последний раз она убежала в зимний парк, красиво упала, задрав ноги выше головы. Картина, которая мне представилась, была чудесной. Лежащая фея в старых теплых панталонах убила мою любовь наповал.

Есть три великих вопроса, на которые должен ответить мужчина, выбирая себе жену: если вам нравится, как ваша избранница гадит, спит и блюет, значит, это ваша женщина!

Микромагия, или Ебем, гадаем, ворожим, поем в любой тональности...

Сегодня, когда модно гадание на картах, останках реликтовых насекомых, наступил рассвет самых махровых явлений бытового мракобесия, я помню свой опыт манипулирования общественным сознанием. Дело было так.

После окончания вуза я пришел в сентябре на фабрику автоматизированного производства панталон в совершенно новой сфере на базе ЭВМ. Вычислительный центр, где я начал работать, был, а ЭВМ по плану должна была поступить в I квартале следующего года. Чтобы не терять квалификацию системного аналитика, я был послан на сбор корнеплодов в местный колхоз.

Утром нас посадили в автобус, и мы поехали пополнять закрома родины. Я никого не знал и поэтому молчал в тряпочку. Вокруг люди разговаривали, смеялись; я гордо смотрел и слушал. Мы приехали, расположились, выпили, и проблема досуга встала ребром. Тут я весь в белом вышел на сцену и стал пытаться заявить о себе посредством гадания и микромагии. Опыта у меня не было, а наглость имела место в полном объеме. Из известных мне психопрактик я опирался на журнал «Наука и жизнь», где был раздел «Психологический практикум», где я запомнил трюк, когда человек, владеющий методом психомоторики, предлагает человеку из десяти карт выбрать конкретную, и с помощью передачи приказа в момент контакта (т. е. взяв человека за руку) выбранная карта отдается и показывается. Я показывал этот номер за столом.

Так вот номер по угадыванию карты был продемонстрирован, но, учитывая, что я выпил, коэффициент угадывания был ниже обычного. Требовалось эффектное завершение. Я стал гадать по картам. Предки мои – не цыгане и не тибетские ламы, пришлось создать свой метод (он был прост и наивен). Схема была следующая: красная масть – хорошо, черная – плохо; бубны – лучше, крести – очень плохо; 10 бубен – хорошо учился в десятом классе, дама – была девушка, валет – малый из параллельного класса, король – старый поклонник, король крести – начальник, требующий близости, и т. д. В таком ключе я и работал! Первые люди были заморочены очень быстро, но требовался эффектный удар.

Наконец ко мне за стол села девушка из бухгалтерии; когда мы ехали в автобусе, она рассказывала своей подружке о романе с главбухом, который предлагал ей соитие на рабочем месте в обмен на мелкие подачки и направление в институт. Первые ответы были подготовкой, а потом, дождавшись крестового короля, я задвинул, что у нее есть старый мужчина, она покраснела, и тут я ей сказал, что могу рассказать, что это за человек. Она сошла с ума от проницательности карт. Все были поражены моим даром провидения, но был и неверующий Фома, юноша хулиганского типа, который в грубой матерной форме отрицал, что я Ури Геллер или Кио, и все время комментировал не в мою пользу. Я решил, что надо его сделать. Он сел ко мне, и начались исследования. 8 крестей сообщили о том, что учился он плохо и попал в детскую комнату милиции за кражу велосипеда. Для него я комментировал только черную масть, он пока трепыхался, но когда вышла 8 пик, я сообщил ему, что у него есть мопед, – это сразило его наповал. Это я услышал от него самого, когда он прощался с приятелем до выезда на картошку.

Утром я встал рано, вышел во двор и увидел, что он сидит на крыше дома, где мы жили, в тяжелой задумчивости.

Он спросил меня: «Откуда ты узнал про мопед?» «Карты не врут», – ответил я. С тех пор я гадаю, ворожу, пою в любой тональности.

Поэт в России больше чем...

Мужчины, как правило, женятся под давлением обстоятельств. Внутри данной особи живет железный принцип: совместное проживание – не единственная форма существования. Можно было бы и не жениться, но мама, папа и т. д.! Я и сам первый раз женился из корыстных побуждений. Я жил с родителями в двушке без вариантов размена. Родители мои были уже серьезно больны, и мой темперамент никак не способствовал их спокойной лекарственно-больничной жизни на пенсии. Приходить поздно, валяться до обеда в выходные, пьянствовать на их глазах было нестерпимо. Кризис поколений заставил меня жениться на девушке с квартирой в центре. Она была не хорошей, не плохой, а жить с ней, казалось, будет удобно. В то время хороших писателей было мало. Одним из них был Трифонов, написавший блистательные книги о жизни, не похожие на блуд и гадость советского реализма. Так вот я поступил, как герой его повести «Обмен», где герой тоже совершил обмен в угоду своему удобству. Но мораль его деяния всегда одинакова: платить за все приходится не квадратными метрами, а кровью, сердцем и ночными кошмарами.

Через несколько лет после брака в рутинной жизни старшего инженера с женой-пианисткой и маленьким ребенком стало понятно: «что-то все-таки не так, все не так, ребята». Ребенок рос, жена учила детей играть на рояле одно и то же произведение, которое я до сих пор знаю наизусть. Оно называлось «Инвенции И. Баха». Она сама учила его и делала всегда ошибки в первой и третьей частях. Дети, которые учились у нее, делали те же ошибки; и моя дочь тоже играла «Инвенции Баха». Фальшивые ноты данного произведения довели меня до крайности, и я начал изменять жене предпочтительно с женщинами без голоса, музыкального слуха и с отсутствием ритма.

Условий для адюльтера при социализме было немного. Гостиницы недоступны, у друзей тоже не забалуешь. Только поездки в колхоз давали некий оперативный простор. Были еще командировки, но это не носило системного характера. А вот в деревне на сене под портвейн рушились моральные устои целых структурных подразделений. Страсти кипели нешуточные: у застенчивых научных сотрудников срывало крышу. Я думаю, что это была явная антисоветская деятельность. Диссидентствовать, по сути, было опасно, а вот разрушить социалистическую мораль таким приятным способом было даже очень, очень. Тем более что направить свои усилия при социализме было некуда. Можно было читать книжки, ходить в театр – т. е. смотреть на чужую жизнь, поэтому и были аншлаги и большие тиражи. И только завалить в колхозе машинистку или конструктора III категории – в этом было нечто героическое, праздничное и жизнеутверждающее. Гормоны ничего не стоили, дефицита у людей с этим не было, т. к. Госплан эту номенклатуру не планировал. Вот они и обменивались ими без контроля внешних и внутренних органов. Все же радостно, что природа выше, чем государство и общественный строй. Я тоже по мере сил гармонизировал свои отношения, используя нестандартные методы обольщения. Моим учителем был доцент медицинского вуза, профессорский сын, которому показали больную Ахматову. Он удивил Анну Андреевну тем, что в шестилетнем возрасте наизусть прочел ей «Реквием». Эта встреча была для него судьбоносной. Он поверил в силу стихотворного слова и в дальнейшем пользовался всем многообразием данного вида искусства. Он был высокохудожественным персонажем, книгоман, библиофил в золотых очках. Круг его почитательниц составляли актрисы местного драмтеатра, студентки филфака, молодые преподавательницы музыкального училища – в общем, богема. Время было небогатым.

Вот каким мне запомнился день рождения ведущей актрисы академического театра с зарплатой 84 рубля в расцвете творческой карьеры. Она проживала в театральном общежитии, где в четырехкомнатной квартире жили три актрисы, а в одной из комнат – дирижер оркестра с первой скрипкой и собакой от первого брака. Дирижер недавно ушел от старой жены из-за эстетических разногласий. Она не разделяла такое увлечение мужа, как Шнитке и Пейдж, а скрипачка разделяла и таким образом стала делить и супружеское ложе, и близость на ниве авангардизма. Что может быть возвышеннее?! Старая жена требовала назад собаку, а муж не отдавал, обидевшись, что в сухом остатке собака ей была дороже, чем он сам. Вот в такой дом мы пришли с доцентом на день рождения к актрисе трагического дарования, идолом которой была Анна Маньяни. Наша Анна была малорослой и неказистой, но с глазами Жанны д’Арк. Ее амплуа было травести, т. е. играть мальчиков в тюзовских спектаклях. Она претендовала как минимум на Джульетту и принцессу Турандот – мы не отговаривали. В будущем поклонение Маньяни изменило ее. Она упала на репетиции «Ромео и Джульетты» в оркестровую яму, сломала позвоночник, долго ходила в корсете, и профком выделил ей дубленку. Она блистала в ней лет двадцать, вышла замуж за сына Героя Советского Союза, местного мажора. Он ее бил смертным боем, бросил ее, оставил с больным ребенком. Я же увидел ее через тридцать лет седой старухой с ненормальными глазами и званием заслуженной артистки республики. Но этого еще с ней тогда не случилось.

Ей было двадцать лет, и она только начинала свою карьеру. Мы с доцентом принесли бутылку вина «Узбекистон» за 2 руб. 20 коп. Я подарил ей книгу А. Перрюшо «Тулуз-Лотрек»; она поставила на табуретку пачку печенья, и пир начался. Доцент читал Пастернака, скрипачка наигрывала импровизации, собака выла! Всем было хорошо. Вина пили мало – слишком духовной была атмосфера. Вечером выключили свет. Зажгли свечи, и доцент запел Галича. Градус происходящего повышался. Девушка Белла с филфака стала шарить у меня в брюках для полноты чувств. Она считала себя похожей на молодую Ахматову на известном портрете в фиолетовом платье, но сходство было очень условным. Единственным признаком сходства была челка – в остальном же она была толстой, неуклюжей еврейской девушкой, растленной поэтом-доцентом. Доцент научил меня, что есть три книги, которые могут завалить любую интеллектуалку. Б.Пастернак – из серии «Библиотека поэта», сборник «Камень» О. Мандельштама и Марина Цветаева в издательстве «Академия». Нужно было сделать три укола. Первое – начать с Цветаевой, два-три хита, потом Мандельштам, что-нибудь социальное и напоследок «Свеча горела» Пастернака. Третий выстрел был всегда контрольным, и фигурантка сама просила войти в нее, трепеща и дрожа. Доцент говорил, что были и крепкие орешки. И тогда у него был отравленный кинжал Гумилева «На озере Чад...». Был случай, когда после этого ему предлагал себя замдекана лечебного факультета, член партии.

Под чтение доцента я сумел овладеть актрисой, которая не была приглашена на праздник, а просто жарила картошку с тушенкой на кухне. Я думаю, что это был побочный эффект поэзии Серебряного века.

Уехал я из этого города навсегда и много лет спустя приехал с Максимом Дунаевским на его творческий вечер. Он был в расцвете своей славы, жена – Андрейченко, «Мэри Поппинс» и т. д. Мы с ним успешно все провели. Мои друзья пригласили нас на обед. Люди они были хорошие, добрые, интеллигентные, с глазами, в которых горел синий свет «Нового мира» и блики «Зеркала» Тарковского.

Они тихо радовались рядом с маститым композитором. Он был мил, доступен, поиграл на инструменте, попел с моими друзьями, плотоядно поглядывая на местную Клеопатру из районо, которая в принципе могла ему дать для своей кредитной истории. Муж ей тоже нравился, но дать человеку из телевизора – соблазн великий. Максим не решился, а она тоже не блядь же какая-то.

Так вот доцент на праздник не пришел, стушевался. Хотел прийти с письмом своего папы профессора к Исааку Осиповичу Дунаевскому, но письмо не нашел. А просто прийти счел неловким – зассал, в общем.

Стихами теперь никого не возьмешь! Прервалась связь времен...

Путешествие по горящей путевке

Сегодня, когда Украина вздыбилась и ее разрывают на части, я вспомнил благословенный 1973 год, когда по возвращении со службы в армии мне дали горящую путевку на турбазу в Закарпатье. Я приехал в маленький городок под Мукачево, где поселился в домике и стал готовиться в поход. Схема была такой: вы приезжаете на базу, два дня вас инструктируют, потом вы сдаете вещи, надеваете горные ботинки и прочий инвентарь и идете штурмовать свой Эверест. Группа у нас была чудная: женщины в возрасте 20–50 лет, я, демобилизованный воин, отставной летчик с четырнадцатилетним сыном и откинувшийся зэк из Архангельска, тоже, как ни странно, получивший путевку. На второй день была экскурсия по городу, где было две достопримечательности: хозяйственный магазин и Доска почета, где были выставлены фотографии почти всех жителей. Я плохо слушал старшего инструктора, и он обещал сгноить меня на перевале. Инструктор на турбазе – это бог, сильный, самый умный, Петрарка и Геракл в одном лице. Вечером пришла очередная группа из похода, и мы должны были ее встречать с цветами и улыбками. Напротив меня оказалась молодая женщина тридцати лет с измученным от походных страданий лицом. Я подарил ей букетик полевых цветов, и она мигнула мне, что сегодня вечером приглашает меня на банкет в свою палатку. Когда я пришел в их группу, они уже выпили ящик вина «Биле мицне» литрового исполнения. Моя женщина посадила меня рядом, как жениха, и я понял, что стал орудием мести ее инструктору, который пренебрегал ею в походе или не успел. Она налила мне кружку «Биле мицне», и я потерял сознание в ее палатке; она легла рядом и завыла дурным голосом. Я ее успокоил и стал искать близости. Близость не налаживалась, она была недоступной, я напрягался, но вход был закрыт.

Исповедь ее меня потрясла. Дожив до тридцати лет, она, не зная любви, вышла замуж за учителя труда, который две недели не мог ее дефлорировать. Однажды, рассвирепев, он ударил ее в сердцах, и все случилось. И с тех пор, для того чтобы она открылась, ей надо было дать по роже (по науке это называется вагинальный спазм).

Я встал перед дилеммой: дать или не дать ей в глаз? Моя мама воспитывала меня, что женщину нельзя ударить даже цветком, а тут?! Но она так просила, что пришлось уступить. На следующий день, сдав вещи, мы отправились в поход. Я сунул в носок десять рублей, понимая, что до цели дойдут не все.

На меня надели рюкзак с 40 бутылками «Биле мицне», и я пошел. Метров через пятьсот я предложил сброситься на автобус и передвигаться на механической тяге. Но народ рвался в горы. Когда женщина-врач из Казани упала в обморок, сделали привал, и я понял, что уже не встану, но мужская гордость победила, и я дошел до приюта, где упал замертво. Ночью к нам в приют пришли местные пастухи и покрыли желающих по-простому. Дефицит мужчин в группе был очевиден, поэтому использовали даже малолетнего сына летчика. Я не участвовал и начал роман с хорошей девочкой из Питера. Летчик и зэк уже на второй день имели гарем, остальные были на листе ожидания.

Через два дня мы пришли на благоустроенную базу под Мукачево, где был душ и чистые простыни. Утром на территорию базы приехали люди из съемочной группы фильма «Мария» и позвали желающих в массовку. Я пошел, и меня взяли на роль румынского солдата. Фильм был про империалистическую войну. Уже на площадке я не прошел кастинг и из актера превратился в зрителя съемочной площадки. Из звезд участие принимали Конкин, имевший шумный успех в фильме про Павла Корчагина, и Боря Хмельницкий. Это был первый съемочный день; они разбили тарелку, и вечером в ресторане «Беркут» был банкет. Я, как участник съемок, позвал свою девушку посмотреть на кино изнутри.

Группа быстро нажралась, Конкин орал, что его заебали папарацци, и мир грез до сих пор у меня вызывает отвращение.

Через несколько дней мы вышли к подножию горы Говерла (2,5 тыс. м над уровнем моря). Это был наш Эверест. Я шел в гору и пел песни Высоцкого из кинофильма «Вертикаль». Поднявшись на гору, я гордился собой, что сделал это. В самый высокий момент эйфории я увидел старушку, которая шла с другой стороны горы с двумя мешками. Я спросил ее, куда она идет. «Домой из магазина иду», – ответила она. Мой подвиг померк, а вечером местный мужик рассказал мне, что до войны на гору затаскивали буфет и пили.

Я получил значок «Турист СССР» и больше в горы ни ногой.

Увидеть Париж и...

Что такое Париж для русского человека? Это наше все. Мечтать о Париже было бессмысленно, но люди там бывали: Хемингуэй был, Маяковский был, директор фабрики, где я работал, была. Она, как делегат XXII съезда КПСС, в составе делегации нашей партии была приглашена на съезд братской французской компартии. Я жил с ней в одном подъезде и видел, как она оттуда приехала с пакетами «Тати» и прочими дарами капитализма. Через неделю она устраивала встречу с интеллигенцией нашего производства для обмена впечатлениями. Все замерли от предвкушения, я тоже хотел подробностей. На дворе был 1970 год, и я знал, что умру, не увидев Парижа. Она начала издалека, первая фраза была очень модной. «Париж – город контрастов и полутонов», – сказала она. Очень ярко описала заключительное заседание ФКП, особенно ей понравилось, что в финале пели «Интернационал», а с балконов в зал бросили тонну гвоздик на бедные головы французских коммунистов. Это была их политическая смерть, скоро они погрязли в ревизионизме и отошли на позиции еврокоммунизма. Люди наши стали задавать ей вопросы: Эйфелева башня, то да се. Главный художник по носкам с волнением и дрожью спросила про Лувр.

Наша директриса сказала, что это круто: Мона Лиза, Венера, Роден. Самое же яркое впечатление от Лувра, которое потрясло всю ее жизнь, было в следующем. Она встретила в Лувре директора Оршанского льнозавода Семенова, прибывшего туда по линии Министерства торговли. Много лет спустя, в 1991 году, в моей семье осталось 800$ США. Дело было под их Рождество, и я решил показать своей жене Париж, а уж потом умереть. Тур был недорогой, отель возле вокзала Сан-Лазар, полторы звезды, но это было не важно. Мы ходили пешком, ели багеты, и все было прекрасно. Пришло время посещения Лувра.

Моя жена приехала в Париж в норковой шубе, которую я купил ей на гастролях одного популярного артиста, условием которого была норковая шуба местной фабрики. Это была не шуба, а мечта. Она была до пола, на вате и весила килограммов 70. Но мечта висела на жене достойно и богато. Бояться за шубу было нечего, Брижит Бардо живет под Парижем, а мы туда не собирались, хотя в Версале были – не понравилось, как-то бедновато во дворце, мебели мало и как-то убого.

Незнание реальной парижской жизни привело к драме. В Лувре, оказывается, нет гардероба, а ходить по музею в шубе жарко. Я взял шубу на руки и шел с ней. Расстояния в Лувре ого-го. Жена моя – женщина высококультурная, знала, что смотреть, через час я уже хотел умереть: бросить шубу нельзя, идти нет сил, а до Леонардо идти и идти. Но в Лувре есть буфет, я склонил жену выпить слегка, она поддалась, мы выпили и не дошли до Венеры. От шубы я был не только без рук, но и без ног. Теперь я член фонда защиты дикой природы, и шуб мы не носим.

Кони привередливые

В начале девяностых, в период первоначального накопления капиталов, появились люди, которые захотели отмечать свои праздники с размахом. Модными стали праздники с танцами, цыганами, приглашенными знаменитостями. Хотелось быть рядом с людьми известными, чтобы потом в бане сказать друзьям: будет юбилей, приглашу Леву и Аллу – пусть попоют у нас и т. д. Этот диковинный новый быт быстро овладевал массами новых русских, армянских и прочих народов. В советские времена эта тема была актуальна на Кавказе и в среднеазиатских республиках. В России застолье было более скромным, и только номенклатура могла пригласить к себе в баню писателя почитать свои опусы возле бассейна.

Я работал тогда в связке с творчески одаренным художником и режиссером, делавшими первые шаги на ниве шоу-бизнеса. Потом они резко взлетели на этот Олимп и сегодня в большом авторитете. Самым активным был художник: стремительный, обаятельный, брал с места в карьер и пер так, что остановить его мог только поезд – и то если бы он стоял к нему спиной. Но спиной наш друг по понятиям никогда не стоял. Поэтому все поезда шли с ним в одном направлении.

Режиссер был другим: более тонким, крепкий специалист с хорошим бэкграундом. Вот так случай объединил меня, коня и трепетную лань.

Все мы были провинциалами по происхождению; разного возраста, но что-то общее объединило нас. Жажда наживы владела нашими умами.

Опыта организации приемов, балов не было по большому счету ни у кого из нас. Некоторое преимущество было у меня, т. к. в 17-летнем возрасте я организовал выпускной вечер в школе рабочей молодежи в столовой строительной организации. Выпускники и руководство школы были довольны – я тоже. Остаток из восьми рублей был первым моим гонораром в шоу-бизнесе.

Появились клиенты с фантазией и без. Если человек хотел круто, но не знал как, – тут же приходили мы и рассказывали, что, где и как это будет. Однажды художник принес весть, что один крупный деятель решил отметить свой юбилей с выдумкой и небывалым пафосом. Художник уже плотно общался с клиентом. Он влюбил в себя этого непростого мастодонта, выяснив всю его биографию, т. е. выполнил функцию врача, биографа, психоаналитика и задушевного друга. Дедушка хотел на своем юбилее увидеть эпохальное действо с элементом коронации и реинкарнации. Дедушка был весьма не прост, жил на Западе, бывал кое-где. Предыдущий юбилей отмечал в «Белладжио» в Лас-Вегасе, дочь женил в «Карлтоне» в Канне, имел дом в Лондоне и яхту в Сен-Тропе.

Мы предложили проиллюстрировать историю его жизни художественной концепцией «Ротшильд с Малой Арнаутской». Родился наш клиент в Одессе, и весь его жизненный путь был цветист и авантюрно закручен так, что ни Дюма, ни Акунин не смогли бы его изложить. А вот художник крупными мазками монументально рассказал его биографию в пределах выделенной сметы. Дедушка при анамнезе рассказал, что в детстве он хотел быть моряком, и получил перед входом в зал приемов скульптуру адмирала Нельсона, с фотографическим подобием, без черной повязки на глазу. Следующее воспоминание стоило клиенту полной копии самолета Антуана де Сент-Экзюпери с фигурой пилота, легко узнаваемого родственниками. Самолет летал в гардеробе клуба под фонограмму авиационного двигателя. Лестница, на которой юбиляр должен был принимать гостей, была украшена 3000 роз и напоминала филиал Ваганьковского кладбища во время богатых похорон. Но размер не имеет значения, как говорят в одной рекламе! Я согласен с этим утверждением – клиент всегда прав!

Приехать на свой бал на «мерседесе» было банально, а вот предложение выехать в карете Людовика XIV понравилось дедушке, а мне – нет. Видимо, уже тогда я понял, что с этим будут проблемы, т. к. я доверяю не мозгу, а заднице, и она мне всегда говорит правду. Карету мы нашли на киностудии, а вот с конями было тяжело. Троек исконно русских было пруд пруди, а вот экипажи для четверки или восьмерки – это было непросто. Мы нашли конюха-концептуалиста, который брался найти четверку и снарядить экипаж. Лирический аспект биографии юбиляра вызвал к жизни букет сирени, который он подарил своей будущей жене в период ухаживания на берегу Черного моря. Все вроде срасталось, мы готовились к бою, и вот наступил день феерии. Время было холодное: зима, декабрь перед Рождеством. В зале уже стояли декорации, свет, звук, столы накрывались, фитодизайн. Вдруг выяснилось, что забыли сирень. Мы дали команду ехать за ней в Смоленск на таможню, где она застряла по вине местных коррупционеров. Позвонил конник и сказал, что холодно и лошадки приедут позже, чтобы не замерзнуть. Я, как человек слабохарактерный, пожалел лошадей, а себя приговорил этим. Художник меня предупреждал никого не жалеть, а на мое утверждение «но они же люди» отвечал четко и прямо: «Люди – хуй на блюде». Он был, как всегда, прав. А я, поклонник абстрактного гуманизма, считал иначе и страдаю от этого до сих пор. Четыре часа было временем приезда коней, но они не ехали. Художник, сверкая глазами, пробегая мимо, шепнул: «Где эти ебаные кони?» «Едут», – говорил я, и холод подступал к моему бедному сердцу. Мобильной связи тогда не было. Конюх выехал с базы в 2 часа дня, и в 5 его еще не было. По моей информации, никакого цыганского съезда в городе не было, видимо, случилось нечто, что я представить себе не мог. Через некоторое время в результате оперативно-разыскных мероприятий выяснилось, что машина с конями столкнулась с каким-то «жигуленком» первой модели на Таганке, управляемым пенсионером-летчиком. Наш трейлер разбил ему задние габариты, и он требовал масштабного расследования ДТП. Уговорить его было нереально. Вот таким образом мог рухнуть гениальный план коронации. История знает такие примеры: Наполеон под Ватерлоо чем не пример? К 19.00 все силы художественного кулака были стянуты. Свет блистал, оркестр штаба ВМФ примерз к трубам, камеры, телевизионщики были наготове. Но лошади жевали овес на Таганке, а я жевал сопли здесь. Я доложил партнерам о случившемся, и они покрыли меня ураганом теплых слов. Юбиляр уже прибыл и через видеонаблюдение из кабинета наблюдал съезд гостей. Здесь была вся Москва: депутаты Госдумы последнего созыва, народные лауреаты, три посла и все, все, все!

Я подошел к юбиляру и сказал, что лошади попали под «Жигули». Он закричал в ответ, что без кареты не выйдет к гостям. Народный певец, которому мы объяснили ситуацию, также увещевал его – нет! Хочу карету – вот и весь ответ. И тут, о чудо из чудес, из угла пояляется огромный трейлер с конями. Мы судорожно выводим коней, переодеваем охрану юбиляра в берейторов и прочих лошадиных сопровождающих. Юбиляр сел в карету, наполовину одетая охрана – кто в париках, но без камзолов, другие, наоборот, в камзолах, но без париков – выглядела очень живописно. Гостей опять вывели на улицу. Заиграли марш, «Мотор», съемка, встреча началась. Кони занервничали: свет, звук, пиротехника, – и они понесли. Я представил, как этот царский выезд влетит в толпу, и мне стало нехорошо. Мы с художником бежали рядом с экипажем и пиздили лошадей палками от оформления экипажа. По провидению Божьему за метр до подиума лошади замерли; пизданула пиротехника, и охрана нашего Людовика выползла на свет божий. Успех был ошеломляющий, гости посчитали это режиссерским ходом. Все покатилось своим ходом. Звезды сменяли друг друга, юбиляр был как бы доволен, но сирень была в Смоленске и распуститься по сценарию должна была в 4 утра. Проходя мимо меня каждый час, юбиляр спрашивал у меня одну и ту же фразу: «Где сирень?» Я твердо отвечал, что все будет как положено. Гости уже нажрались, и им было все по барабану. Но сирень еще не распустилась, хотя нужна она была только двум людям – нашему юбиляру и мне в первую очередь, т. к. отсутствие сирени на сцене плавно переносило меня на кладбище, где под сиреневым кустом моя бедная жена проведет остатки своей вдовьей жизни. Ровно в 3.55 сирень въехала в наш дворец, и бедный дизайнер внес коробки с сиренью, которую удалось отбить у таможенников, оставив в залог генеральную доверенность на квартиру дизайнера. Для придания товарного вида дизайнер хотел поставить сирень в воду, но тут я понял, что главная правда – не в искусстве, а в правде жизни, и волевым решением заставил его вынести ведра примороженной сирени ровно в 4 часа, когда юбиляр заканчивал спич о силе любви, пронесенной через годы. Сойдя со сцены, он посмотрел на меня, как Сталин на делегатов XVII съезда, и сказал: «Это не сирень, это говно!» Это заявление имело эстетическую платформу. По факту ему возразить было нечего.

Смета была выполнена, юбиляр получил все, что хотел, – жизнь удалась!

Можно было расслабиться, выпить, но меня ждал худсовет по гамбургскому счету плеяды моих соратников. Подведение итогов было перенесено в ночной клуб, где художник, как Тулуз-Лотрек, обожаемый девушками-работницами, проводил достаточно много времени, оттачивая мастерство кисти и пера. Пять часов утра – это время подведения итогов. В казино к этому времени становится ясно, что ты уже засадил и взять в долг уже не у кого, девушка, у которой ты случайно заночевал, к этому времени ответила на все твои вопросы. Если человек приходит домой в шесть, то это – опоздание, в восемь – наглость, подлая измена и оргвыводы.

Обсудив содеянное, мой партнер сказал мне все, что он думает о моей низкой квалификации, что коллективные усилия разбиваются об утес лени и недальновидности. Я уже выпил к этому времени крепко, поэтому не спорил. Он принял решение наказать меня рублем и недодал штуку. Видимо, он был прав.

До сих пор я не люблю лошадей, презираю сирень и сторонюсь амбициозных проектов. Себе дороже, а ему дешевле.

Фиктивный брак

У человека должна быть жена, хорошо если одна и на всю жизнь. Но это для особо одаренных, талантливых, устремленных, которые могут меняться вместе с женщиной всю жизнь, а никак не для простых и малоталантливых, которые с годами остывают, как батареи в энергокризис, или взрываются, заливая все вокруг себя крутым кипятком, и обжигают душу, руки и ноги. Мои батареи остывали несколько раз, и я разогревал себя возле нового костра, подбрасывая в этот костер свое прошлое. Конечно, возле теплой батареи и комфортнее и гигиеничнее, но, увы, костер дает живой огонь и требует постоянного участия в этом процессе. Первый брак сегодня я считаю победой бессознательного над разумным. Девушка жила в центре, была в меру умна и доброжелательна, училась на пианистку – я был не чужд искусству. Играла она херово, без полета, долбила по клавишам одну и ту же пьесу и постоянно фальшивила. Я думал, что это пройдет, но увы...

Если у вас нет голоса, не надо петь; если хорошо шьете – то не надо изучать органическую химию. Я, например, не умею ничего и поэтому делаю все, что могу. Пианистка любила две вещи: пить кофе и курить, домашняя работа могла осквернить ее духовную сущность, поэтому в доме был перманентный бардак. Это не нравилось моей маме, и она плакала, жалея меня, как жертву русского шовинизма. Мама моей жены была прокурором, суждения имела веские и сразу сказала мне после первой брачной ночи, что это для них мезальянс и что она посадит меня без сожаления. Когда на 23 февраля она подарила мне трехтомник А. Чаковского «Победа», я сделал соответствующее лицо. Она сказала своей дочери, чтобы она вступила в партию для равновесия с моим космополитизмом. Прокурор-мама вынесла в своей жизни двенадцать смертных приговоров, но, к счастью, много времени проводила на допросах, и поэтому я видел ее только на праздники (с тех пор я не люблю праздники и правоохранительные органы). Брак уверенно катился под откос, но не было встречного поезда, чтобы уехать на новую целину для выращивания ростков новой жизни.

Страшная ясность приходит с опытом, когда мы оцениваем наши отношения по прошествии времени. Я помню, как трудно мне было уйти из брака, сколько было терзаний, сомнений и просто страха, как оно будет. Так вот мне вспоминается эпизод после первого развода.

Прошло несколько лет, и оказался я в своей квартире, где прожил 11 лет, где каждый угол и поворот был мне известен до молекул. Я стоял на кухне, которую сам ремонтировал, опираясь на холодильник «Бирюса», и видел перед собой чужую женщину, говорящую мне что-то. Я поймал себя на том, что ничего не помню из этой жизни – ни дня, ни минуты, ничего. Отношений нет – ничего нет, но остаются дети, которые разорваны наполовину, и с этим ничего нельзя сделать: с этим нужно жить, и долг родителей смирить свою ненависть ради них, пока они сами не станут такими же.

В поисках прекрасного я существовал недолго. В нашем НИИ, где работы было мало, а людей много, очень сильны были два пульса: разгул духовного общения и соответственно переход из духовной фазы в чувственную. В нашем отделе, основной функцией которого была автоматизация производства, были очевидные успехи. Я занимался всеобщей компьютеризацией металлообработки, немного раньше Билла Гейтса, но, увы, нашу ЭВМ еще не изготовили, видимо, боялись, что мы получим допуск к стратегическим секретам. Учитывая, что в нашем отделе русских не было, я понимал наше руководство. Нашей Силиконовой долиной был подшефный колхоз, где мы проводили минимум пять месяцев в году, где нас, как китайскую интеллигенцию, перевоспитывали в деревне. В этом было и определенное преимущество. Уезжаешь из дома на две недели – свежий воздух, молоко, физические упражнения в позе, вызывающей волнение плоти. Каждый вечер легкие фуршеты с портвейном и полный Декамерон. Моя Софи Лорен на поле подсолнухов охуела от моих рассказов и постепенно сдала все позиции – от моральных обязательств перед мужем и страха общественного порицания. Сегодня, для того чтобы уговорить девушку словами без подношений и выездов, требуются максимальные усилия. В ревущие восьмидесятые, кроме слов «заведующий сектором НИИ», мы могли предложить только любовь и духи «Клима» на 8 Марта в двух экземплярах, жена тоже человек. Были проблемы в праздники и выходные, тут была задача из задач. 30 декабря Новым годом не считается, а 31-го уйти из дома не мог даже законченный подлец. Но всему приходит конец; в один прекрасный день ты говоришь все, или тебе говорят все, и ты уходишь за дверь. Новая любовь, съемная квартира, денег не хватает, но костер горит, и ты уже летаешь во сне и наяву. Как-то, будучи в Москве, мой коллега из московского НИИ, зная о моих реалиях, предложил работу в своей конторе, но я должен был решить вопрос с пропиской. Терять мне было нечего, решил попробовать изменить свою участь. Крепостное право в России отменили в 1861 году, но большевики в 1917 году решили, что люди должны перемещаться организованно: в лагеря, на целину, в ссылку, а так, индивидуально, куда захочешь, не могли. Была единственная схема – это фиктивный брак. Этот институт существовал, но требовал значительных материальных затрат. Можно было прийти в синагогу, где специальные люди решали эти проблемы. Основные клиенты были люди, желающие выехать на Запад на плечах детей израилевых. Эти люди платили деньги, и их переводили через египетскую тьму социализма в благословенную землю обетованную. Мне это было не надо, и мы пошли другим путем, как говорил один мужчина из г. Симбирска. Один раз мне мой знакомый передал фотографию и телефон девушки, сидящей в байдарке, с косичками и милой улыбкой. Фотография была довольно потрепанной, но я не придал в тот момент этому большого значения. В очередной командировке я позвонил по телефону данной девушке и честно предложил фиктивный брак на ее условиях. Времени у меня было мало, поэтому я хотел встретиться немедленно и обсудить все вопросы. Она сказала мне, что это так неожиданно, ей надо подумать и мне следует написать ей о себе. Я сказал, что в письмах не силен и могу быстро изложить ей все при личном контакте. Уломав ее, я приехал к кинотеатру «Казахстан», где и была назначена встреча одиноких сердец. Большого движения там не было, и после назначенного времени вокруг меня я заметил кружащую тетку лет сорока в нарядной одежде, отдаленно напоминавшую фотографию байдарочницы двадцатилетней давности. Она сделала пару кругов и подошла ко мне – видимо, визуально я не вызывал отторжения. Я сразу предложил ей свой вариант, не скрывая своих мотивов. Байдарочница спросила меня, кто я, какой породы и т. д. Мне стало понятно, что девушка под данным предлогом ищет себе настоящего мужа, она была на этом рынке уже двадцать лет, но я жениться на ней не собирался, хотя не платить было привлекательно, но я был уже обручен и страстью не пылал. Она в конце нашей встречи спросила, почему я так рвусь в столицу, на что я честно ответил, что хочу каждый день ходить на «Таганку» и завтракать сырковой массой с изюмом. Она была возмущена! Неудача не повергла меня в отчаяние. У меня была знакомая администратор гостиницы, где я, приезжая в Москву, проживал в десятиместном номере; мы с ней дружили и читали одни книги. Она порекомендовала мне свою знакомую, которая согласится на это дело. Свидание состоялось на Чистопрудном бульваре в жаркий июньский день около индийского ресторана «Джавалтаранг», было такое яркое местечко! Сейчас там безликий фитнес-центр с тухлым рестораном. Там шла бойкая жизнь: на первом этаже собирались маргиналы из молодежи наркоманской ориентации. Они пили кофе с кардамоном и ели индийские пирожки типа «самсы». Второй этаж был крупным рестораном индийской кухни, где гарцевали миниатюрные индусы и наши девушки, которых не пускали в «Националь», второй эшелон плотского сервиса. Девушка моя пришла и сразила меня наповал своими более чем яркими формами. Я был в легкой рубашке, а выносить бутылку надо было скрытно. Я одолжил у моей гренадерши ее цветной пиджачок, подвернул рукава по тогдашней моде и стал в проходе ждать гонца в буфет. В ресторане в то время был последний блок, который имел решающее значение для тех, кто искал приключений. Этот период был самым неистовым: кто не успевал определиться, был третьим лишним. Прямо расположился большой стол с женским населением, видимо, из соседней организации, отмечающей день рождения замглавбуха. Все были разобраны, а именинница была не востребована. Я целый день был на ногах и ее красноречивое предложение присесть к ней за стол принял в надежде немного отдохнуть. Ноги гудели, и предложение слиться в быстром танце меня напрягло. Я тактично отказался. Эта толстожопая мегера окатила меня ледяным взглядом, посмотрела внимательно на мой легкомысленный пиджачок и сказала: «Пошел вон, гомик!» Я встал, не пытаясь доказать ей, что я иной. Скоро принесли бутылочку, и мы пошли ко мне в гостиницу отметить нашу помолвку. Выпив два стакана, девушка с веслом рассказала о своей немудреной жизни, о своем любовнике из издательства (который впоследствии стал депутатом всех созывов и звездой всего парламента). Я внимательно слушал ее, и она сказала, что ехать за город уже поздно. Я понял, что наступает момент истины: наше каноэ притечет в мою койку, и тогда наш союз будет крепче, чем я запланировал. Ни капли не сомневаясь, я возвел барьер и восстановил статус-кво. Вскоре я произвел желаемое и рассчитался с ней. На «Таганку» я с тех пор не хожу, сырковую массу мне не разрешает есть жена. Вторая жена оказалась самой лучшей. Две встречи, бракосочетания и развод, а между этими деталями сплошное удовольствие и добрые воспоминания.

Теория в практике

Время было темное, бесовщина правила бал, на экранах – Кашпировский, Чумак и прочие. Не остался в стороне и мой друг, московский азербайджанец с красивой и чеканной фамилией – Али Султан-Заде. Человек очаровательный, тонкий ценитель всего прекрасного пола. Он горел на этом огне с утра до ночи; описать его пристрастия можно следующей песней: пучеглазых, озорных, черных, рыжих и глухих, юных и постарше, жен и секретаршу.

Торговля живым товаром переживала зачаточные формы, но бабочка уже окуклилась. Так вот мой друг был пионером одной деликатной сферы, т. е. любовь по переписке. Используя личные связи с издателем первой частной русской газеты, он дал историческое объявление: «Преуспевающий бизнесмен желает познакомиться с замужней женщиной для ИНТИМА». После этого P. S.: «Возможна материальная помощь». Он начал получать до ста писем в день, проводил селекцию и составлял графики полового обслуживания. В это же время появился мужичок из комсомольцев, который объявил о своих уникальных возможностях в методе повышения потенции через выход в астрал. Он предлагал любому желающему за 4 часа занятий уменьшить рефракторный период (расстояние между половыми актами) вдвое за 400 долл. США. Вот такой школой руководил мой друг.

Письма шли, шли и фотографии девушек. Он хранил фотографии в багажнике своего «мустанга» марки «ШХ» Волжского завода. Парень был основательный и вел строгий учет. Пометки на фотографиях были следующие: «исполвел» – исполняет вяло, «исполхорпов» – исполняет хорошо, повторить! Кодирование и шифрование своей второй личной жизни были доведены до совершенства. Обсуждая со мной женщин, он создал целый язык на автомобильном лексиконе. Например:

– Пробег большой, резина лысая – возрастная, потрепанная.

Или:

– Нулевой пробег, все опции, тюнинговая, сдается в лизинг – молодая модель, все при ней, орально подготовлена хорошо.

И так каждый день. Был еще нюанс, который его отличал от других ебарей кошачих. Он был поэт и платить женщинам не любил. Он являлся автором теории булки хлеба (о ценообразовании на рынке секс-услуг).

Она была гениальна в своей стройности и простоте. Формула Е=MC2 меркнет перед ее оригинальностью. Булка хлеба стоит 15 копеек. Зачем за нее платить 100 долларов? Иллюстрируя эту формулу, я вспомнил, как по приглашению олигарха мы приехали в Ханой, где в элитном отеле был огромный клуб с десятками девушек всех мастей. Руководство отеля отметило нас как VIP-персон и предоставило нам «бентли» представительского класса с водителем, открывающим нам двери и говорящим на херовом английском. В один из вечеров мой друг сказал мне: «Поедем, я покажу тебе теорию в практике». Он сказал водителю адрес улицы, которой не было в навигаторе его роскошного авто. Мы приехали в тупичок без названия, где цыгане торговали женщинами на вес, гроздьями и пачками. Пара стоила меньше, чем чашка кофе в нашем отеле.

Когда мы вернулись к машине, водитель дверь нам не открывал и смотрел на нас как на людей, укравших у него мечту.

Обслуживание производилось в своих «Жигулях» по следующей схеме: «Курская» – 10.00, «Таганская» – 12.00, «Павелецкая» – 14.00 и т. д. 20.00 – домой в семью к новым подвигам.

Но однажды, переусердствовав на «Добрынинской», он почувствовал себя плохо и попал в 1-ю Градскую с приступом. Он долго спал после капельницы и, проснувшись, увидел своих близких, которые считывали пин-коды с его охладевших губ. Он понял, что надо поменять карты, жить дальше и беречь себя.

По Кольцевой он больше не работал – перешел на радиальную.

Между нами Иордан...

Выборы – это не русская забава. Выбор нам не нужен: мы выбираем сердцем, раз и навсегда. Провел я как-то ночь в доме Брежнева, в последнем его пристанище. Домик так себе, слабень-кий. Земли много, архитектура казарменная, без излишеств – только дорожка ковровая, зеленая с красными краями, а так ведомственный пансионат для начальников главков. Скромность и аскетизм являются стилем той эпохи. Человек царил на 1/6 части суши, а жил, как сегодня зам. прокурора жить не станет. Жалко Леонида Ильича, не дожил до лучшей доли.

В выборах я принимаю участие с 1991 г., прошел путь от краха «Выбора России» до краха СПС. Все избирательные кампании, в которых я принимал участие, проиграли – ни одной осечки! Видимо, я государственник и сторонник монархического устройства России. Технологиями владеем, фокус-группы, социология, черный PR – весь набор, а вот осечка за осечкой. Имиджмейкеры, спичрайтеры – но из комсомольской хари человека с либеральными ценностями не получается. Харя получается, а лицо нет. А народ у нас чуткий! Если две хари участвуют, то выбирают менее противную по принципу: противная харя, но своя, не московская.

Так вот лучше назначать менее противную и привычную. В тот раз выборы были президентские, мы за либерала были против сатанинской власти дерьмократов. Кандидат хорош был; интеллигент, человек тонкий, ранимый, только вялый какой-то, из отличников. Я отвечал за поддержку кандидата группой творческой интеллигенции. Работали две группы: моя, театральные аксакалы, конкурирующая группа – политтехнологи, которая подогнала деятелей эстрады третьего эшелона. Самыми яркими из них были юморист, рассказывающий чужие анекдоты, и певец азиатского происхождения. Первый город, где мы начали тур общения с народом, был Нижний Новгород. Кандидат нервничал, народа сам боялся: ему были ближе наукограды и закрытые НИИ. В аэропорт нам подали два членовоза из гаража бывшего обкома, уже не такие мощные, но тем не менее кресла в них были расположены друг напротив друга. С одной стороны сели мои народные, напротив – я. Тут заглянул юморист и сел рядом со мной. Оценив экспозицию, я заметил, что с одной стороны сидят русские, а с нашей с юмористом – семиты. Я сказал: «Между нами Иордан». Русские засмеялись, юморист нет. Я удивился: оказалось, что юморист православный и шутка для него была некорректной.

Посетив Сормовский завод, где люди в робах вогнали нашего кандидата в краску, мы поехали дальше. В наш членовоз заглянул певец, сын Центральной Азии, и сел на откидное кресло рядом с русским деятелем культуры; композиция усилилась. Я заметил, что между нами не только Иордан, но и Амударья. Деятели эстрады вышли и больше в наш членовоз не садились.

Дальше были другие встречи, рейтинг наш не рос, власть не пустила нашего кандидата, и мы в очередной раз проиграли, но денег заработали.

Брэнда Рассел и Паскаль Лавуазье, или Путешествие в Амстердам

Несколько лет назад в составе олимпийской сборной мы выехали в Амстердам для ознакомления. В составе сборной были мини-олигарх, поэт, артист, историк и я, человек без имени. Приняли нас по-царски. Гостиница «Европа» с программой VIP. Прибыв в Амстердам, поэт повел меня в квартал красных фонарей, и то, что я увидел, меня потрясло. В кабинках за витринами сидели двухсоткилограммовые черные тетки с целлюлитом от верха до низа. Поэт сказал, что он завел меня не с той стороны: это финальные клетки для специалистов. Я специалистом не был и навсегда потерял интерес к массовой застройке.

Оправившись от шока, я стал готовиться к вечерней программе. Ожидалась прогулка по каналам, посещение Храма любви, ужин «три звезды», далее казино и наркопритон.

Вечером мы спустились в роскошный кораблик с седовласым капитаном в белом кителе. Холодная водка, икра, девушка на арфе – вот представление голландцев о русском шике. Основным деликатесом прогулки была переводчица; ее звали Олекса, она иммигрировала в конце 80-х и выглядела восхитительно в своей кожаной куртке с рынка Кременчуга, купленной перед выездом. Олекса глядела на всю роскошь на корабле и сожалела, что мы не пригласили Аркашу с аккордеоном из Одессы для веселья. О себе она говорила, что счастлива в Амстердаме, ее дети дружат с королевской фамилией. Проплывая по каналам, она показала нам свою квартиру, где в столовой мы разглядели телевизор «Рубин» и набор «Гжель» (в Голландии на окнах нет штор).

Мы причалили возле огромного здания, горящего огнем, как Большой театр: это был шикарный публичный дом в стиле арт-деко. Нам устроили кастинг из тридцати девушек, но в это время дня они нам не понравились. На выходе хозяин попросил нас заплатить за вход. Мы были против, назревал международный скандал, и тогда поэт сказал хозяину, что билеты продают на входе, а не на выходе. Он обиделся, но отступил. Следующим пунктом был роскошный ужин в тронном зале какого-то дворца. После ужина Олекса стала пользоваться вниманием мужской олимпийской сборной, поэтому вызвала на подмогу подругу Инну. Она также была в кожаной куртке с рынка Кременчуга, хотя Олекса сказала, что ее муж был миллионер. Она была немного «побитая молью женщина», которая дает в службу знакомств фотографии двадцатилетней давности похода на байдарках по Днепру.

Мы отправились в центр Амстердама в театр. Это был эротический театр с программой, где показывали полноценный половой акт. Было скучно: театр представлял собой сельский клуб с вручением на входе по бутылке пива и представлением-шоу для стран, где секс является государственным преступлением.

Мы с олигархом вышли на улицу, потому что из всех театров предпочитали рестораны. В это время артист, который только что долбился на сцене по-настоящему, переходил через дорогу в другой театр. Олигарх высказал подозрение, что артист устал и в другом шоу будут долбить его.

Дальше было казино; здесь ничего неожиданного не было. Олигарх засадил 250 штук и не грустил совсем – время было такое. Прогулка по ночному Амстердаму закончилась в наркопритоне «Сан-Франциско», где нас охраняли два джипа, наши машины вызывали уважение у простых голландцев. Внутри притона ничего интересного не было: обкуренные маргиналы, и все. Вернувшись в отель, все разошлись по интересам. Поэт пошел с Инной к себе, он любит этот тип теток и знал, что отказа не будет. Артист был пленен Олексой. Она забыла о детях и решила сорвать цветок любви с артистом, которого она видела в кино 1975 г.

Мы с олигархом сидели в его президентском номере. Время было тяжелым, он был недоволен: стал говорить, что надо бы девок позвать, но местные говорили, что девушки его уровня уже спят или выехали к султану Брунея. Он напрягался, и я решил его как-то утешить; позвонил в ресепшн и сказал на своем скудном английском, что я хочу блэк энд уайт, имея в виду блондинку и брюнетку. Через час карлик-консьерж привел черную и белую. Черная была не совсем черная – она была с острова Суматра и училась в университете, белая была роскошная лошадь кустодиевских форм с ленивыми жестами. Их звали Брэнда и Паскаль. Мы же дали им новые имена: Брэнда Рассел и Паскаль Лавуазье (Паскаль училась на химика). Я давно хотел попробовать черную, но, видимо, долго ждать нельзя. При выключенном свете Брэнда Рассел не отличалась от девушки из Рязани ничем. Мечта оказалась фальшивой.

Мой друг, раздевшись, вышел к Паскаль во всей красе. Он был всегда о себе особого мнения и говорил, что у него самый лучший член в Средней Азии. Увидев его, Паскаль крикнула: «Анаконда! Анаконда!» – так она определила его красоту. Призвав черную сестру, они вместе укротили анаконду. Стали подтягиваться и другие члены сборной. Артист был грустен: видимо, кино 70-х его уже не возбуждает, да и поклонницы, которым 40, – это уже не тот коленкор. Поэт с удовольствием разглядывал разноцветную парочку и попросил на сдачу черную. Он бы взял и белую, но мы решили, что артисту важнее.

На утро были запланированы галерея Рембрандта и обед в национальной деревне. Мы с олигархом манкировали поездку и даже отпустили огромный «стрейч-мерседес», пошли пешком по каналам Амстердама. Съели на улице селедки и двигались по городу в поисках алкоголя. Пришли к симпатичному домику, вывеска которого говорила «Кофе шоп». Я подумал, что как раз здесь мы и ебнем водки. В кафе было тихо, два чувака играли в бильярд, у бара сидела американка с прозрачно чистыми глазами и курила. Я подошел к стойке и спросил дринк. Бармен сказал, что здесь не пьют, а я сказал: «Human rights!» Бармен подал меню, где был весь ассортимент 12 видов гашиша и позиций 20 трав – мы обалдели! Ни я, ни мой друг никогда не курили и не употребляли, но пришлось. Мы выбрали номер наугад, и нам дали по две сигареты, мы закурили.

Олигарх начал активно затягиваться и говорил мне, что его не берет. Бармен лениво заметил: slowly (не так быстро), но мы уже полетели в мир грез. Я свое ощущение помню так: «Будто в голове стало пусто и я стал ощущать, что верхняя часть черепа повисла на облаке дерьма». Через три минуты мы были в «жопу», ноги стали ватными, и я чуть не упал. Встретив в городе артиста, который с восхищением рассказывал о Рембрандте, мы смеялись и сказали, что потеряли наркотическую девственность. Оставшиеся косяки мы попросили передать поэту, консьерж положил косяки на золотой поднос и пошел к поэту. Когда поэт увидел посылку, он охуел, стал отказываться, заподозрив провокацию. Он был ебарем, а мы хотели сделать его наркодилером. Советское воспитание победило, он заявил протест администрации и переехал в гостиницу рядом. Путешествие закончилось, и все уехали к олигарху в лондонский дом.

Бар, вишенка, или В шаге от джекпота

Азартные игры никогда не были моим сильным местом. Я не играл в домино, но подростком попробовал играть в карты. Народ играл тогда в несколько самых топовых игр: сека, бура, очко. Я играл в очко – правила простые, результат скорый. Играли в карты в основном на пляже мужчины с эксклюзивными рисунками, играли с утра до ночи; я тоже прошел через их конвейер и проиграл аванс, честно заработанный на швейной фабрике, о чем и доложил дома. Денег было жалко, но пиковая дама еще не пришла. Через несколько дней я ехал с отцом на футбол, и он в разговоре с толстым капитаном милиции спросил, что ему будет, если он убьет своего сына за карты. Капитан, не моргнув, ответил, что ничего. Это вылечило мою игроманию на много лет вперед. В институте люди играли в преферанс, но меня эта сторона жизни не трогала. Уже много позже я слышал, что есть катраны, каталы, гастролеры, шахматисты, играющие в карты по крупным ставкам, что карточный долг – святое и т. д. Меня это не касалось.

После победы демократии вскрылись язвы порока и страсти. Платная любовь, выпивка в широком ассортименте и, конечно, игра в наперстки, лотерею, финансовые пирамиды, выборы – ставить можно было на все. Когда в «Ленинградской» открылось первое казино, не все поняли, какой ящик Пандоры мы открыли. Меня привел туда мой приятель, который бывал уже за рубежом и знал, что такое рулетка, блэкджек и покер. Собрание персонажей в «Ленинградской» было достойно пера Гоголя (Достоевский бы не справился, сам шпилил! Тут не до писанины, только успевай поворачиваться). Мой товарищ играл тогда по системе: было модно разрабатывать систему игры, и это была пора новообращенных, не знавших историю вопроса.

Мне там было скучно, я смотрел не на стол, а на людей, поселившихся в этой новой реальности. Остановило наши посещения с другом следующее обстоятельство. В какой-то вечер один из посетителей положил на стол гранату и сказал, что будет играть по следующим правилам: если он выигрывает – он забирает, если выигрывает казино – это не считается. Так они и играли. Мой товарищ тоже хотел так играть, но реформатору азартных игр это не понравилось, и он, сняв гранату со стола, положил ее моему другу на колени для равновесия его нервной системы. Я представил его с оторванными яйцами и себя рядом с ним и понял, что это будет нашим последним джекпотом.

Следующим заходом в тему стало открытие «Метелицы» на Новом Арбате; это уже было началом московского Лас-Вегаса! Потом на этой улице почти весь первый уровень станет линией страсти, а тогда это была первая ласточка. На Западе игорные заведения в своем большинстве находятся вдали от мирного населения, в пустынях, на кораблях в акватории портов, за городом, в курортных зонах и т. д., в России же все наоборот: на спецтрассе, где каждый день ездит царь, вся улица сияет днем и ночью, как Атлантик-Сити. Видимо, в этом особый путь России. Люди по Арбату больше не ходят – нет смысла; вся динамика улицы ушла в игровые залы без часов, где всегда день и всегда открыты кассы для сдачи крови. Появились новые профессии: дилер, крупье, питбос и другие обслуживающие машины по отъему денег. Это была новая генерация людей особой заточки. Сутки напролет перед ними проходят сотни людей, добровольно приходящих отдать свои денежки и при этом требующих за это не только выигрыша, но и сочувствия, поощрения. Молодые, красивые ребята, строящие свои карьеры, приходят туда на время, чтобы поддержать свое материальное положение, а взамен разрушают себя морально и нравственно. Они мне кажутся санитарами в морге, каждый день видя такое, что нормальному человеку не в жилу, и даже привыкают любить игроков-покойников, особенно за чаевые. Проходит безжалостный калейдоскоп взлетов и падений, вспышек, озарений и финального фиаско. Утро, слепящий свет, во рту пожар, в кармане зеро и еще долгий путь к дому, где ты не был три то ли пять дней, где тебя ждут уже не вопрошающие глаза, а просто пустой взгляд: «Ну когда же ты сдохнешь со своей игрой и оставишь нас в покое?» Разговаривать не о чем, ты можешь спать, а в голове твоей отчет о проведенной ночи, где всплывают игровые варианты. Вот здесь надо было встать, здесь – поднять ставку. Анализ, анализ, выработка стратегии! Надо было остановиться тогда, когда был в плюсе, но плюс бывает разный. Ожидание большого плюса приводит к большому минусу. Остановиться вовремя – вот формула; такая же неизвестная, как недоказанная теорема Ферма, за которую можно получить много денег и тут же засадить их в казино.

Путешествие в пучину происходит постепенно. Сначала вы случайно приходите с другими людьми и сидите рядом, попивая бесплатные напитки, оплаченные стократно уже сидящими на игле, потом делаете ставку из выигрыша вашего товарища, рационально предполагающего, следуя теории, что новичкам везет, потом и так хорошо и время провел и пару сотен срубил на шару, и вот вы уже готовы! Клиент созрел. Вы идете сами, аккуратно, без фанатизма поиграть – вы же не больной, как они. Для вас это не больше чем развлечение, но вы уже в ловушке. Результат не имеет значения: если вы выиграли, то завтра вы пойдете, если нет – то завтра вы не только пойдете, а побежите, чтобы вернуть вчерашнее и поднять, но клетка уже захлопнулась. Теперь вся остальная жизнь для вас не более чем декорация ваших посещений туда. Семья, работа, общение с друзьями, особенно неиграющими, – все побоку! У вас появляются новые друзья, новые связи. Вы будете каждый день видеть других девушек с картами и шариком в руках, и эти девушки заменят в вашей голове всю старую галерею образов на новый паноптикум их лиц, а особенно рук. Руки в казино – это самый эротичный орган, самое главное причинное место, из которого вылетают в ваше сердце отравленные стрелы с ядом или нектаром. В казино вы всегда видите две категории. Первая – уже проигравшие, которые делают ставки у себя в голове, пьющие и жующие «бесплатную» подачку от хозяев. Есть те, кто не играет вообще, уже все давно проиграли, они уже на пенсии, денег нет, взять негде, но казино выдало им пенсионную карту игрока, которая позволяет им пить и есть за счет заведения. Данная карта имеет огромный целебный эффект. Для того чтобы вернуть деньги проигранные, нужно прожить многим от 200 до 3000 лет. Они уже не играют, но дают советы, как ставить тем, у кого есть деньги. Они напоминают импотентов, подглядывающих за спариванием самцов и дающих советы кобелям, как покрыть суку. Кобелям советы не нужны, им нужны суки. В какое-то время после долгого опыта игры в рулетку я понял, что играть с живым дилером довольно противно. Все время кажется, что тебя долбят. Можно, конечно, после поражения выпускать пар и говорить все, что ты думаешь, о нем, о его маме, папе, неродившихся детях и т. д. Но я решил устранить человеческий фактор. Учитывая, что дилер не имеет права отвечать игроку на его хамские заявления, условия получаются неравноценными, тем более их взгляды, полные классовой ненависти, не располагают к контакту, я перешел на игровые автоматы. Они из деревенских погремушек на вокзалах посредством глобальной компьютеризации превратились в многоуровневые игры с шикарной графикой, видеомузыкальным оформлением, т. е. стали более приятными во всех отношениях, чем гадкие дилеры. Игровые автоматы существуют около ста лет и прошли путь от механических колесных до электронных, где комбинацию выбирает генератор случайных чисел. Еще одно явное преимущество аппаратов, что ты играешь один; тебе не мешают партнеры за столом, никто не влияет якобы на твою игру, и все проходит в темпе, который ты сам и задаешь. Я не знаю, есть ли в конструкции аппарата какой-то спецприбор, направленный через глаза в мозг, но слияние с железным ящиком, где хаотично прыгают фигурки, зверушки, фрукты, овощи и прочая дребедень, забирает тебя всего и вырывает из действительности. Я слышал рассказы людей о том, что их забирали инопланетяне на свои тарелки, так вот мне кажется, что игровая индустрия – это инопланетная экспансия и мы, люди, являемся жертвами инопланетян, а не собственных страстей.

Игровые аппараты не требуют никакой игровой квалификации, уровень образования, культуры здесь ни при чем. Для игры нужен всего лишь один палец и деньги в достаточном объеме. Для постороннего человека вид другого, тыкающего пальцем в светящиеся клавиши, не вызывает ничего, кроме удивления. Вообще мир игроков и остальной мир – это разные планеты. У меня был знакомый художник-постановщик. Я с ним в разное время делал какие-то проекты; близких отношений у нас не было. Но когда однажды ночью я встретил его в «Ударнике» в «Суперслоте» в пять часов утра, где он долбил уже больше суток, мы обнялись как родные и два часа до утра рассказывали друг другу о своих победах и поражениях. Это был разговор людей посвященных, людей одного ордена. В другом случае я выполнял работу с очень талантливым маститым режиссером, мировой знаменитостью, который был человеком надменным, никого к себе не подпускал. Мы встретились с ним в аэропорту Франкфурта, где есть казино. Он забежал туда между рейсами и стал долбить в автоматы. У меня отлегло от сердца, и мы с ним мило пообщались. Иногда я вижу его самозабвенно играющим. Кто-то говорит, что удел игроков – это несостоявшиеся люди, не реализовавшиеся в бизнесе или творчестве. Это совсем не так. Список людей играющих из российской элиты составляет не одну сотню – от бывших звезд номенклатуры до звезд бизнеса и сцены. Предлагаю к описанию один день жизни человека, который играет, проснувшись утром в состоянии невменяемости, вспоминая, как он играл, проиграл. В кармане пусто, ждешь дня, где возможны какие-то варианты, беря деньги из тумбочки, понимая, что сегодня решающий день. Побед не было уже три недели, сегодня – наш день, надо ударить крупно, поднять и остановиться. План ясен, надо действовать, но медленно, со вкусом. Встать, долго бриться, стоять в душе, готовиться к бою. Бой, естественно, не на жизнь, а на смерть, понимая внутри себя, что это бой с тенью. Но на улице свет, в душе свет, а тень ушла спать до своего времени.

Легкая разминка в бомжатнике, аппараты у метро, грязновато, неудобно, много всякого народу. Бабушка, сунувшая сто рублей и играющая по минимальной ставке с белым от волнения лицом, сбившимся платком. Для нее сто рублей – как для олигарха миллион. Патрульные ДПС с рацией, которая постоянно верещит о дорожных проблемах, – им по барабану, долбят на отнятые у водил деньги. Они не очень волнуются: не хватит денег, пойдут на улицу и еще соберут. Южный человек с горящим взглядом колотит по максимуму и орет по телефону, куда везти помидоры. Два подростка с завистью и злобой глядят на него и думают: вот бы грохнуть его и поиграть в свое удовольствие. Две рыхлые тетки без возраста, которым автоматы заменяют все – мужа, детей, любовников, доводят себя до полного оргазма этим немудреным способом. Все здесь получают то, что хотят. Славу, почет, уважение, раскованность – все, чего кому не хватает, кроме богатства, чего нет, того нет. Ну а что есть, тоже немало. Тут же и я, тренированный, опытный боец с преимуществом лишь в том, что я на минутку зашел размяться перед крупным боем на другой площадке. Итак, к бою, легкая разминка на любимых «помидорах» и «дельфинах», ставки средние, проверка боем. Не прет, ну ладно, перейдем на другие ставки, покрупнее – тоже не прет. Внутри уже включается машинка: «Что за хуйня? Где игра?» Деньги распределены по трем местам: первой, второй, третьей очереди. Запланированные расходы первой очереди уже сданы. Сигареты меняются одна за одной, никакой вальяжности. Стоим перед аппаратом, глаза горят, не прет, и тут начинается бешенство, кровь в мозгах, оцепенение, клинит наглухо. Ах, как начинался день! Какие планы, какие горизонты?! Ура, прогресс! Чуть-чуть получил отдачу, все силы туда, ставки вверх – пора побеждать. Успех сливается с мигом, и вот уже опять все тоньше осталось бумажек в кармане второй очереди. Нужно бы перейти к другому аппарату, вдруг он даст? Но нет, хочется поймать с этого, ведь он не отдал ничего существенного и вот-вот должен начать. Цикл заканчивается, должен прийти новый цикл. Мозги уже не варят, а картинка выплывает следующая: где-то в Силиконовой долине США бывший эмигрант из г. Черновцы, составляя программу данной игры, заложил алгоритм, который приводит к краху всех этих мудаков, которые хотят выиграть. Он должен слепнуть у экрана за сраные 3 тысячи долларов и постоянно жить в кредит: машина, дом. Видение уходит, слава богу, пришел бонус в красивой комбинации, дал хорошо, и я слегка в плюсе. Можно и передохнуть, перевести дух. Но нет! Не теряем темп, товарищи! Сейчас попрет, вот наш цикл. Ура!

Через минуту сценарий меняется, фарт закончился, мы опять в минусе, и опять бычьи глаза и сигареты обжигают пальцы, ноги гудят. Три часа на ногах как одна минута. Деньги зарабатываются медленнее, чем тратятся. Телефон во время игры – враг номер один. Звонит всегда не вовремя, вырывает из процесса. Нужно срочно поменять градус и ответить равнодушно, что перезвоню позже, слегка прикрыв ладонью микрофон. Кругом же столько компрометирующих звуков. За это время игровая ситуация изменилась, ты отвлекся – деньги испарились из-за этих звонящих мудаков.

Нужно бы свалить, ехать на настоящий ринг, где шансов больше. Но ноги прибиты гвоздями неудач. Как уйти, нужно же отбиться, а потом уже дальше к сияющим вершинам!

Третья очередь (последние деньги), которая должна рационально изменить ситуацию по формуле «Или пан, или пропал». Игрок – это раб, и он играет с паном в одни ворота, т. е. ты всегда пропал. И если не сегодня, так завтра, а если не завтра, то послезавтра. Все кончено – ты все засадил, никуда не поехал: не твой день, не твоя ночь, мудак. Домой, опять анализ, теория вероятности, короткий сон и снова в бой, покой нам только снится.

И каждый день мы в шаге от джекпота!

Дельфины шоу-бизнеса

В жизни народа очень много разговоров о певцах, артистах и прочих мастерах художественного свиста...

Нормальные, вполне состоявшиеся люди глупеют, когда за свои деньги нанимают звезду, платят ей, а потом сидят за одним столом и решают вопрос мироздания. Я всегда удивлялся: почему жизнь какой-то Маши Кудлашкиной и ее сожителя интереснее собственной жизни? Ни у кого не возникает желания после обеда пригласить официанта за стол и поговорить с ним за жизнь! Я понимаю выпить со своим врачом, юристом, но вот какого черта все, от уборщицы до олигарха, умирают, как хотят знать, что чувствует Пугачева в день бракосочетания с Ф. Божественным! Наверно, свет рампы ослепляет зрителя настолько, что человек, говорящий не своим голосом и представляющий выдуманную жизнь, так интересен окружающим.

Более нахального и мелкого люда, чем наши артисты в большинстве своем, я не знаю до сих пор. Жизнь их тоже не сахар: сначала путь на Олимп, где ты всем обязан, морально зависим, потом призрачный успех, месть тем, кто видел твое унижение, новое окружение, где твои фантазии некому проверить, потом закат и напоследок байки, как ты гремел, собирая стадионы и дворцы спорта. Ну, поет человек, не Леонардо, не Рафаэль – чего же следить за его каждым вздохом или пуком? Ах, вчера он был в белом, а сегодня – в синем; был замечен на концерте у своего коллеги, на юбилее «20 лет вместе», и что? Вот так и ходят они друг к другу на перекрестное опыление.

Я совершенно случайно пришел в этот шоу-бизнес уже зрелым человеком, около сорока лет. Рухнула система концертных организаций в конце девяностых годов, и любой человек мог организовать гастроль любимому артисту. Мои друзья из города детства попросили меня пригласить каких-нибудь артистов на городской праздник, посвященный 1 Мая. Я работал в НИИ, руководил сектором, имел опыт проникновения в театры, а эстрада мне не очень нравилась, песни о далекой и светлой жизни как-то не входили в мой быт. Песни нравились не совсем цензурные, а их люди в Кремлях не пели. Я в какой-то день посмотрел на афиши и решил, что надо бы пригласить Кобзона. Пришел я на служебный вход зала «Россия» – никаких секьюрити тогда и в помине не было, – прошел на сцену, где репетировал Иосиф Давыдович. Он стоял у рояля и пел. Дождавшись паузы, я изложил ему просьбу своих друзей. Он спокойно выслушал меня, никуда не послал и сказал, что гастролями занимается его директор. Я не знал тогда, что у человека может быть директор; в бане, на заводе – это мне было понятно, но директор у человека – очень смешно! Кобзон показал мне на усталого, задерганного еврейского мужчину, который больше походил на доктора в районной поликлинике, чем на директора большого человека. Директор сказал, что у них все расписано: Кремль, Колонный зал, Барвиха – надо было раньше думать. Я стал прощаться, но он задержал меня и посоветовал обратиться к директору Лещенко, дав мне его телефон. Мы вели долгие разговоры с этим директором, наконец все сладилось, я приехал в город детства, Лещенко спел, получил деньги, и я за два выходных заработал одну тысячу рублей при зарплате в месяц 180,0 руб. После Лещенко были другие мастера жанра, и в конце сезона меня пригласил на постоянную работу администратора известный маэстро. Слава в тот момент у него зашкаливала. Зарплату мне дали 600 руб., и я сказал в НИИ, что иду работать в советско-швейцарское СП, и попрощался с народным хозяйством, которое вскоре развалилось. На дворе был 1987 год, год перемен – «Перемен требуют наши сердца» пел идол с раскосыми глазами. Маэстро жил в центре, напротив Старой площади, в двухкомнатной квартире. Открыл он мне дверь в трусах. После легкого общения он спустил трусы и показал мне свой член на предмет исследования на наличие триппера. Я слегка охуел, но опыт диагностики данного заболевания у меня был. Глаз не подвел, это был мнимый триппер, что подтвердил последующий анализ. День начался нехило, пролог удался. Следующим пунктом была встреча с крупной партией валюты, которую маэстро желал приобрести для укрепления своих позиций. Я понял, что ст. 88, часть 2 УПК уже на горизонте. Я должен был сыграть роль покупателя. Маэстро передал мне сверток в газете, полный красненьких пачек тысяч на двадцать. Менялы пришли через час, я показал им наличность (курс тогда был 3 к 1). Денег у них с собой не было – это была пристрелка. Много лет спустя на каком-то приеме я встретил этих двух банкиров, уже легальных, и они с почтением пожимали мне руку, подмигивая мне, как серьезному клиенту из благословенного прошлого. Маэстро постоянно звонил кому-то, не переставая, по списку дел, которых было, по-моему, штук тридцать. Потом мы поехали в колбасный магазин, где директор одарил любимого артиста копченостями; мне также перепало микояновских деликатесов. Вечером планировался ужин в «Узбекистане» в кабинете, где маэстро принимал двух будущих министров обороны и одного президента Кавказского региона. Я был за столом для расчета и разруливания экстремальных ситуаций. Маэстро тогда был в завязке, пил кока-колу, а я выполнял роль его горла. Пить в это время я еще не умел, а офицеры глушили в темпе скорострельной бортовой пушки. Часам к десяти я держался только на чувстве долга, два раза бросал харч в местном туалете – организм боролся с интоксикацией. Разговоров я не помню, по-моему, обсуждалась проблема награды нашего артиста орденом. Генералы после четырех литров на троих уехали в действующую армию, а я, артист и будущий президент поехали в ночной бар гостиницы «Россия», где зажигали люди под цыганские напевы. Все закончилось часов в пять; я доехал до дому и упал возле двери бездыханный. Вот тебе маза фака шоу-бизнес! Ровно в семь утра мне позвонил маэстро и стал читать план на сегодняшний день и скомандовал прибыть через час на ул. Серова. Я прибыл – он был свеж и бодр, а я хотел умереть. Мне было торжественно заявлено, что я тест прошел. Мне было поручено новое испытание – начать ремонт квартиры на Тверской, вырванной у Моссовета в результате большой и многовариантной борьбы. Маэстро мог купить, но получить в цэковском доме бесплатно – это было важнее звания Героя Социалистического Труда. Сделать ремонт при советской власти было делом архисложным: ничего не было, людей нанимать нельзя. Была одна организация на всю Москву, называлась, кажется, «Ремстройтрест», которая делала ремонт в пределах выделенных фондов. Маэстро привел меня туда, поторговал лицом, и руководитель треста дал команду своим людям оказать содействие. Деньги артист не жалел; финские унитазы были по разнарядке только членам Политбюро, но мы вырвали два посредством интриг, подкупа и фальсификации акта о ДТП с грузовиком унитазов для секретаря ЦК. Плитка «розовая пена» тоже была добыта в результате хищения группой мошенников из фондов УПДК для ремонта квартиры посла Уганды. И так до последнего плинтуса. Мебель тоже была сложной позицией. Сегодня проще получить «майбах», чем комплект кожаной финской мебели белого цвета. Давали вишневую, но хотелось белую! Заказали и то и это – и в результате маэстро получил два комплекта: себе взял белую, а мне впарил вишневую за три номинала; жена моя была счастлива! Ремонт был сделан в рекордные сроки – на очереди был переезд родителей артиста в Москву, и я понял, что второго ремонта я не переживу. Не хотелось терять квалификацию, и я попросился на гастроли, ближе к искусству, ближе к сцене. Мы поехали на несколько недель на Урал, где, переезжая каждый день из города в город, дарили свое творчество жаждущим. После концерта был ужин с почитательницами таланта. Были города, где проституция еще была только в проекте, и тогда артист посылал нас в город на поиски. Когда не было девушек, он нервничал, злился, жаловался на судьбу, желал все бросить и уехать в Москву первым рейсом. Человек он был неплохой, отходчивый, но капризный, как ребенок, в общем – артист. В каком-то городе что-то не заладилось; воды горячей нет, дубленок на базе универмага не дали. В два часа ночи мне позвонил артист и сказал, что хочет апельсинов из Марокко. Мы находились в Челябинске зимой, и в Марокко о желаниях звезды никто не догадывался. Я вяло возразил, что в два часа ночи и яблоко не найду, но ответ был не принят. Я начал работать по заданной теме: поднял полгорода, и где-то часа в четыре мне привезли две сетки по четыре апельсина. Я понес эту драгоценность, проклиная любителя экзотики. Он ждал, я положил на стол товар и собрался идти спать, но был остановлен замечанием, что апельсины какие-то вялые. Я забрал их со стола и пошел в ванную для санобработки; помыл их слегка, помочился на них и сложил их в блюдо на столе. Больше я с артистом не работал, ушел на вольные хлеба и стал продюсером фестивалей. Работа на артиста, где он твой непосредственный начальник, – это не для меня. Потом было много всяких историй, но эта, начальная, стала хорошей базой для понимания этой сферы. Нельзя серьезно относиться к людям, изображающим чужую жизнь; их надо или сильно любить, или бежать от них как от чумы.

А в целом эта работа не хуже и не лучше других. Кайлом махать на заводе гораздо труднее!

Ужин с дураком

Собрались мы как-то с товарищем выпить после праведных дел.

Встречались мы редко, но связь между нами была, без ежедневных перезвонов – просто он был человеком, который держится в голове постоянно. С годами тяга к людям ослабевает, энергия для общения с чужими людьми уходит. Старые компании надоели, все истории рассказаны. Новые люди уже не нужны, а иногда и опасны. В конце концов остается несколько человек, с которыми за столом сидеть не противно, выпивать можно только с приятными людьми. Мой товарищ был один из них. Место было выбрано правильное, не пафосное, где за водку и селедку не берут 100 у. е., а цена и качество – в балансе; противных девушек, как в «Галерее» и «Вог-кафе», там не бывает, только солидные люди, которые пришли выпить и поговорить.

Когда принесли боевой комплект: водочку, селедочку, капусту и пиво, – случилось худшее, что бывает, – за стол вломился приятель моего товарища, пьяненький и громогласный, то ли банкир, то ли продюсер, ну, в общем, плут. Он был еще с женой, сухощавой кобылой с подпалыми губами и глазами травленной неоднократно крысы, уставшей за тридцать лет жить с этой тварью, цену которой она знала хорошо. Жила она с ним по инерции, ради детей, и цепко охраняла нажитое. Можно было бы отравить его по-тихому, но грех на душу ей брать не хотелось. Так и жили они душа в душу до полного изнеможения. По студенческой дружбе его взяли в корпорацию, он занимался всем – от TV до благотворительности. Самым большим его достоинством была фамилия: то ли Трубецкой, то ли Суворов – он и вправду был потомок старинного рода и в период реставрации монархии был востребован новыми дворянами, которых он крестил и давал титулы направо и налево за заслуги перед будущей империей. Стоило это недорого: лента, сертификат под стеклом – вот и все дворянские почести.

Граф, новый наш друг, уже ни есть, ни пить не хотел, но наше общение отравил нам совершенно виртуозно. Он был из тех гостей, которые приходят за стол перед подачей горячего и уходят сразу после десерта – сам поешь, а платить не надо.

Мы с товарищем начали выпивать. Граф как-то уговорился выпить рюмочку и подцепил грибочек из моей тарелки. Худшее, что может быть для меня за столом, – это когда в моей тарелке кто-то гуляет. Этого я не могу простить даже жене – грибов я уже не хотел. Видимо, Граф в молодости нуждался, и тяга к чужим тарелкам закрепилась, несмотря на то что он мог себе позволить купить весь Дом кино, в ресторане которого побирался по чужим столам многие годы. Говорил он как-то неаккуратно, нечетко, блудил и скакал с темы на тему. В молодости его увлечения были характерными для детей начальников. Он приторговывал иконами, обирая старух Русского Севера, самоварами, орденами, а потом впаривал. Самостоятельным охотником за ценностями он не был – был на подхвате у одного барыги и русского писателя, который был страстный коллекционер и патриот. Близость к писателю позвала его на литературное поприще. Он писал графоманские стишки в стиле позднего Андрея Белого и раннего Саши Черного, носился по редакциям, заводил знакомства, пил в «пестром» кафе ЦДЛ и даже переспал с поэтессой с Алтая для погружения в мир литературного процесса. У него была всего одна публикация в журнале «Смена», где он выступил с проблемным очерком о недостатках культурного обслуживания строителей БАМа. Самым главным результатом этой публикации была одна строка в рецензии известного критика, где по поводу его херни было сказано: «Автор искал вдохновение не у той реки...» Граф показывал ее всем и намекал, что он попал в невыездные, его запретили печатать, он стал «литературным власовцем» и готовился к высылке из страны. В те же годы он написал пьесу «Под маской» о разведчике, работавшем в абвере и через совокупление с дочерью Геринга получавшем бесценную информацию. Пьесу зарубили, и в результате, по словам Графа, Ю. Семенов украл у него идею и сделал своего Штирлица. Особенно жалко было Графу лирическую линию любви Геринга и девушки из Липецка, где Геринг тренировал пилотов люфтваффе до войны. По легенде, Липецк ни разу не бомбили в войну – любовь сильнее смерти.

После первого литра Граф начал рассказывать о своих проектах. Особенно я запомнил его историю об артисте, который уже несколько лет морочит голову всей стране рассказами о том, «как он съел собаку». Мы с товарищем могли не согласиться с высокой планкой этого дарования, считая, что это не более чем студенческий «капустник» и что эту собаку мы съели еще тридцать лет назад; сегодняшние обожатели этого фиглярства не знали, кто такой Ираклий Андроников, а жанр байки не должен получать премию «Триумф». Распоясавшийся культуролог стал задевать священных коров, заявив, что «Амаркорд» Феллини – говно и весь Феллини тоже говно. Мой товарищ пытался его урезонить, но он был непреклонен. Попинав копытами великого итальянца, Граф неожиданно начал читать наизусть Бродского. Мне стало ясно, что он уже находится в другом измерении; он умело подвывал, имитируя манеру Козакова – по его словам, он дружил с Козаковым, считал его плохим режиссером, а фильм «Покровские ворота», столь любимый миллионами, – жалкой поделкой ремесленника. После Феллини мы уже не спорили с ним. Тут ему позвонил человек, которому он с радостью сказал, что сидит за столом с приличными людьми, но они культурно незрелые, заблудившиеся в трех соснах, и позвал абонента вывести нас из египетской тьмы для того, чтобы дать качественные ориентиры на всю оставшуюся жизнь. Спустя пять минут нарисовалась живописная парочка: он – реликтовый отец русского постмодернизма и его очередная семнадцатилетняя пассия, дизайнер из Ялты, работавшая в жанре концептуальной пластики. Она лепила из человеческого дерьма фрукты и овощи. Последним хитом ее творчества была свекла. Особой изюминкой ее художественного метода было пропускать искусство через себя в прямом смысле слова. Она питалась только фруктово-овощной смесью и свежевыжатыми соками, а потом, уже на выходе, лепила, лепила... Работать ей было очень непросто: художественных планов было много, а говна – мало. Постмодернист боготворил ее за возраст, за авангардизм, а особенно за пельмени, которые очень любил. Он никогда не ссорился с ней, видимо, боялся, что пельмени могут оказаться ненатуральными, т. е. пропущенными через себя, а поглощать художественные объекты в качестве пищи он не мог, как культурный человек. Теперь за столом воцарилась атмосфера полной духовности. Подошедшие духовные силы с удовольствием пили и закусывали, даже дизайнер взяла творческий отпуск и наяривала ризотто с белыми грибами без намека на последующее художественное воплощение результата поглощения. Граф затеял с ними беседу о структурной лингвистике, далее плавно переходя на личности, и сказал литератору, что последний его роман есть то, из чего лепит его муза. Автор терпел, доел люля-кебаб, вытер губы и сказал Графу, что русские капиталисты – еще большее дерьмо, и что они разграбили недра, и что Третьяковых и Мамонтовых что-то не видно – одни жлобы и уроды. Граф обиделся сильно и кинжальным ударом пригвоздил всю интеллигенцию к позорному столбу; досталось всем, особенно больно он лягнул Новодворскую – видимо, в этом было что-то личное. Оказывается, много лет назад, на заре перемен, Граф бродил в стане демократической оппозиции и при сборе средств жертвам террора спиздил немало денег, отданных в его фонд доверчивыми коммерсантами на благое дело. В.И. ударила его по лицу за это публично во время «круглого стола» по проблемам нравственности в политике.

Постмодернист громыхал жалкими формулировками, Граф тоже не щадил своего горла, и в момент апофеоза девушка робко заметила Графу, что ее гуру имеет право бросать вызовы наглым хозяевам жизни – в этом долг художника. Граф посмотрел на нее бычьим глазом и сказал: «А ты, животное, вообще молчи!» Пауза была затянувшаяся, все замолчали, мой товарищ делал мне знаки перевести тему, и я предложил тост за женщин, которые несут свой крест за муки творчества. Выпили все. Литератор поиграл желваками – решил не отвечать на выпад, все-таки проекты требуют средств, а словом человека не убьешь, это не более чем литературный прием. Еще попили водки, но огонь дискуссии потух. Принесли счет, отдали его Графу, он механически перебросил его мне – закалка прошлого, дело не в деньгах!

Постмодернист с дизайнером попросили упаковать недоеденные пельмени. Мы с товарищем как дураки посмотрели друг на друга и пошли. Надо бросать пить и встречаться в парке: дешево и сердито!

FB2 document info

Document ID: litres-169010

Document version: 1

Document creation date: 20.08.2008

Created using: Litres Downloader software

Document authors :

Litres Downloader

Source URLs :

litres.ru

About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.0.28.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.0.28.0 написанного Lord KiRon