- Ирина Глебова

- ГЛАВА 1

- ГЛАВА 2

- ГЛАВА 3

- ГЛАВА 4

- ГЛАВА 5

- ГЛАВА 6

- ГЛАВА 7

- ГЛАВА 8

- ГЛАВА 9

- ГЛАВА 10

- ГЛАВА 11

- ГЛАВА 12

- ГЛАВА 13

- ГЛАВА 14

- ГЛАВА 15

- ГЛАВА 16

- ГЛАВА 17

- ГЛАВА 18

- ГЛАВА 19

- ГЛАВА 20

- ГЛАВА 21

- ГЛАВА 22

- ГЛАВА 23

- ГЛАВА 24

- ГЛАВА 25

- ГЛАВА 26

- ГЛАВА 27

- ЭПИЛОГ

Ирина Глебова

КАЧЕЛИ СУДЬБЫ

Эта книга — художественное произведение. Имена, характеры и события вымышлены автором. Любое сходство с действительными событиями, местами или людьми — полностью случайно.

ГЛАВА 1

По этой длинной узкой улице гулял лишь один ветер. Он дул порывами, подхватывая сухие листья, пыль, обрывки бумаг, закручивал их в маленькие смерчи, отпускал внезапно, вновь сгребал, гоня по тротуару. Пусто было здесь в этот поздний час, в тусклом свете редких фонарей. Тянулась с одной стороны высокая и массивная госпитальная ограда, с другой — дома старинного центра города. Нынче такие дома не строят: многоэтажные особняки с высокими окнами, лепными барельефами, коваными решётками балконов. Правда, если пройти через внушительную арку во двор, там обнаружатся множество прилепленных к стенам квартирок-сарайчиков, мусорные баки, унылая детская площадка с перекошенной каруселью… Впрочем, идя по улице, об этом можно и не догадываться.

Тревожно щемящее время года на стыке лета и осени, пустая улица, ветер. Тягуче проскрипела дверь одного из подъездов, мелькнул в глубине огонёк… или показалось? Одинокая фигура возникла, словно из слабо освещённых сумерек. Стройная женщина в куртке-ветровке, брюках, с сумочкой через плечо. Походка усталая, но уверенная, шаги мягкие, почти не слышные. И так же, словно ни из чего, появился в конце улицы автомобиль. Медленно он настиг женщину, поравнялся, чуть обогнал, остановился. Приоткрылась дверца, и путницу окликнули. Она глянула, подавшись вперёд, улыбнулась, узнавая. И, после короткого разговора, села на переднее сидение. Машина медленно тронулась, но почти сразу быстро и бесшумно набрала скорость, скрылась. Ветер рванулся за ней, потащил бумажки, но тут же ослаб, сдался. А через минуту, красивыми мягкими прыжками промчался вдоль улицы, пересекая её, крупный породистый пёс — рыжий, с висячими ушами. Он вбежал в подъезд старинного дома, и уже вслед за ним вновь тягуче проскрипела дверь…

Мёртвую женщину нашли за городом, во рву под железнодорожными путями. Дачники, опаздывая на электричку, бежали не по обычной тропе, а напрямую, через кустарник рва, и увидали тело — проломленный затылок, залитая кровью ветровка… Оперативная машина, приехавшая из города, стояла на пригорке чуть боком, сотрудники осматривали местность, а старший группы, майор Кандауров, сидел на траве рядом с погибшей и из открытой сумочки доставал вещи, раскладывая их перед собой. Ключи, платочек, расчёска, пудреница… Книга в мягкой обложке — «Зарубежная фантастика», и, самое существенное — общая тетрадь, на первой странице которой написано: «Литературная студия машиностроительного завода. Руководитель Л.А.Климова». И дальше, видимо, список литстудийцев: 27 фамилий с адресами и телефонами. Тетрадь была исписана почти вся, начата ещё в позапрошлом году. Судя по числам, студия собиралась раз в неделю, тогда же делалась и очередная запись. Летние месяцы пропускались — занятия летом, видимо, не велись.

Кандауров, на миг задумавшись, быстро пролистал тетрадь до конца, посмотрел последнюю запись. Да, так и есть: начало сентября, первое занятие после перерыва. Он невольно прочитал то, что было написано: «Первое занятие нового учебного года. Пришло несколько новичков — молодые ребята. Это отлично. И один сразу же дебютировал: Виктор Марков, парень с завода, работает в инструментальном цехе. Он читал подборку своих коротких рассказов — в полстранички, страничку. Хороший, образный язык, ирония. Однако есть и лобовая категоричность в осуждении тех негативных качеств, о которых он пишет: алкоголизм, рвачество, бездарность, увлечение американскими боевиками… Обсуждали все очень активно. Интересно, что на середине чтения в библиотеке и во всем здании погас свет. Однако все были настроены продолжать занятие. У библиотекарей оказались припасены свечи, зажгли их и занимались при этом свете. На следующее занятие сделал заявку Олег Белов: он будет читать свою повесть. Я очень довольна. Олег талантливый человек, ожидаю от него многого. Спросила его, как поживает Дима Жилин. Мне искренне жаль этого парня: его активное неприятие других позиций и мнений может испортить ему жизнь. Олег дружит с ним, и сказал, что у Димы как будто всё хорошо, появился даже спонсор, готовый издать его книгу стихов. Дай Бог, парень он способный…»

Майор качнул головой, глянув на погибшую с грустной болью… Да, но число над этой заметкой недельной давности. Значит, последнее занятие состоялось — или нет? — вчера. И запись сделать ещё не успели. Кандауров быстро сложил все вещи в сумочку, встал, отряхнул брюки. Судя по всему, погибшая и есть Л.А.Климова. Успела ли она провести вчера занятие своей литстудии? В котором часу оно проходит?

— Вик! — закричал его помощник Миша Лоскутов. — Иди сюда!

Он стоял на коленях у зарослей кустарника и махал рукой, подзывая. Но тут же от машины тоже окликнули: «Викентий Владимирович, подойдите». Врач, судмедэксперт Григорий Борисович, уже предварительно осмотрел погибшую. Кандауров направился к нему. Закрыв блокнот и бросив взгляд в сторону уже накрытого брезентом тела, врач сказал удручённо:

— Молодая, по виду — немного за тридцать. Интересная женщина была… Смерть наступила от сильного удара по затылку и пролома черепа, вчера вечером. Время позже уточню.

— Она могла, упав с электрички, удариться о камень?

Григорий Борисович с сомнением покачал головой:

— Не могу сказать «нет»: всё случается. Но больше похоже на расчётливо нанесённый удар. Впрочем, если на большой скорости, да под необычным углом… Кто знает…

Но тут уже Кандауров щёлкнул пальцами:

— Отнюдь! Большой скорости, как раз, и быть не могло. Глядите, вон уже видна платформа. Электрички здесь тормозят перед остановкой.

— А скорые поезда? Они ведь проносятся мимо на всех, так сказать, парах.

— Нет, Григорий Борисович, — теперь уже не согласился Кандауров. — Я подозреваю, что эта женщина была нашей землячкой и вчера находилась ещё в городе.

Лоскутов продолжал призывно размахивать руками, и майор заторопился к нему.

— Смотри, — Михаил, не поднимаясь с колен, указал на небольшой, но чёткий отпечаток автомобильной шины. — Машина ехала здесь, по траве, и если бы чуток не вильнула в сторону, мы бы и не догадались о ней.

В самом деле, широкой полосой вдоль зарослей терновника росла высокая жёсткая трава. Она была слегка примята, как теперь можно догадаться, колёсами машины. Но это не привлекало внимания. Только узкий след протектора, неосторожно заехавшего на полоску глинистой земли, выдал неизвестную машину.

След был явно недавний. Кандаурову стало тревожно, одновременно пришло возбуждение. Неужели убийство, а не несчастный случай, как могло показаться на первый взгляд? Впрочем, с электрички столкнуть тоже могли умышленно. Но если привезли машиной, значит — инсценировка. Значит, обдуманное и рассчитанное убийство. Вот и доктор сомневается в случайности такого удара.

— Пойдём, Миша, пришлём сюда ребят сфотографировать отпечаток. А мы с тобой поглядим, не остались ли другие следы. Могли, например, тянуть тело от машины до рва.

Кандауров медленно пошёл вперёд, внимательно разглядывая кочки, траву, и думал. Думал он о том, что если это убийство, и заранее обдуманное, то шанс найти преступника есть. Случайная жертва случайного бандита в поезде делает поиск почти бесперспективным. Но если убитая кому-то мешала, значит, преступник знал её. И пусть этих знакомых окажется множество! Он, Викентий Кандауров, просеет их всех и найдёт убийцу.

ГЛАВА 2

В шестом классе Лариса страстно влюбилась. Почти все девочки-одноклассницы вздыхали по мальчику Альберту из соседнего 6 «А», а ей он казался обыкновенным долговязым пацаном. Она же влюбилась в новую учительницу русского языка и литературы. Конечно, чувство, пришедшее к ней, можно назвать иначе: восхищение, преклонение, привязанность. Но, уже став взрослой и вспоминая то время, Лариса поняла: это была самая настоящая влюблённость. С восторгом, желанием постоянно видеть любимого человека, ревностью, надеждой, что Она догадается о затаённых чувствах, и боязнью этой догадки… Позже, в старшие годы, Ларисе приходилось читать о подобных ситуациях. Например, в женских закрытых пансионах девочки вот так же влюблялись в своих учительниц или старшеклассниц, «обожали» их в открытую. Она же свои чувства скрывала.

Молоденькая Наталья Викторовна стала преподавать им со второй четверти шестого класса. Ребята, конечно же, сразу всё выяснили о «новой училке»: ещё в институте вышла замуж, сразу после окончания родила, отсидела год с ребёнком и теперь, впервые, пришла работать в школу. К ним. Невысокая, худенькая, с милым веснущатым лицом, рыжинкой в густых каштановых волосах, она так хотела стать этим девочкам и мальчикам старшей подругой, а не суровым ментором. Но ребята, почуяв слабину, тут же сели ей на голову. На уроках класс гудел, на каждой парте шёл свой разговор, играли в морской бой и виселицу, поворачивались к доске спинами, ходили в гости к соседям. Лариса, хотя и любила урок литературы, хотя новая учительница ей сразу понравилась, тоже поддалась общему настроению. Но вот однажды она увидела, как Наталья Викторовна, в который раз безрезультатно воззвав к совести класса, вдруг заморгала часто и быстро отошла к окну, повернувшись спиной и глядя на улицу. Плачет! — поняла Лариса. И больно-больно, словно игла, уколола её в сердце жалость. Она оглянулась: одноклассники, занятые своими делами, ничего не заметили. А тут и звонок прозвенел.

На перемене ребята, как обычно, окружили Ларису, но она заявила: ничего они больше не узнают о приключениях д¢Артаньяна и его друзей, если не перестанут доводить «Наталочку». Она впервые назвала учительницу так, хотя до сих пор все говорили «Натаха». Бурный спор продолжался всю перемену, но она настояла на своём: продолжение последует лишь завтра, после очередного урока русской литературы.

А дело было в том, что каждую перемену Лариса рассказывала одноклассникам, с продолжением, одну из недавно прочитанных книг. С начала шестого класса это была мушкетёрская эпопея. Они уже проскочили «Трёх мушкетёров» и «Двадцать лет спустя» и теперь всё глубже влезали в интриги королевского двора Людовика CIU, переживая за благородного Рауля, сына своего любимца Атоса… В школьные годы Ларисы ещё не выходил на экраны ни французский фильм, ни отечественный, и не вошло ещё в моду собирание домашних библиотек. Да и родители её одноклассников — в основном рабочий люд с машиностроительного завода, — этим не увлекались. А в библиотеках лучшие книги почему-то всегда оказывались «на руках». Ей же очень повезло. Был у неё друг — старик-пенсионер из соседнего подъезда, бывший институтский преподаватель. Таких книжных стеллажей, как у него — от пола до потолка, — девочка не видала даже в читальных залах. Его удручало, что ни дети, ни внуки интереса к чтению не проявляли. Потому девочка, горящими глазами глядящая на книги, водящая пальчиком по корешкам и с восторгом оглядывающаяся на него, сразу завоевала сердце старого книголюба. Читала она очень аккуратно, и он с радостью давал ей Майн Рида, Фенимора Купера, Стивенсона, Грина, Густава Эмара, Дюма…

Урок русской литературы прошёл великолепно. Минут через пятнадцать от начала Наталья Викторовна поняла, что ей не мерещится, и что тишина в классе — не подвох и не розыгрыш. Она расцвела, голос её набрал силу и чудесных интонаций, глаза блестели. К концу урока ребята были увлечены её рассказом и звонок, как обычно, не принёс шумной радости. А на перемене они получили ещё и очередную заслуженную порцию мушкетёрских приключений. В тот день Лариса рассказывала с особым вдохновением, мимикой и жестикуляцией. Неведомое до сих пор сладкое томление зарождалось в её душе. Так она влюбилась.

Ей хотелось ответного чувства. И молодая учительница выделяла её. Ещё бы: самая начитанная девочка, умеет мыслить, пишет стихи… Но вот однажды на уроке, разбирая домашние сочинения, Наталья Викторовна похвалила сначала другую девочку, а лишь потом Ларису. От горячей волны обиды, злости и ревности закружилась голова, она поймала взгляд учительницы и медленно, сначала надвое, а потом на четыре части разорвала тетрадь с сочинением… Уже во взрослые годы Лариса вспоминала об этом с веселой улыбкой. Как смешна была, наверное, худенькая шестиклашка в форме и с двумя косичками, с взрослой страстностью демонстративно рвущая тетрадку! Впрочем, через пару дней Лариса тайком поднялась на третий этаж знакомого подъезда, положила букетик первых весенних цветов на коврик у двери Натальи Викторовны, позвонила и стремглав сбежала вниз, на улицу, за угол, подальше…

Может быть, эта девчоночья влюблённость не помнилась бы Ларисе так долго, всю жизнь, если бы не была ознаменована другим — первым взрослым знанием о любви. Правда, зачатки этих знаний доходили до неё и раньше. В первом классе, например, детвора рисовала кружочки, проткнутые палочками, хихикала, шушукалась о том, что есть что. Лариса вроде бы и понимала, но, видимо, не включилась тогда ещё её фантазия, кабалистические знаки так и остались рисованными кружочками и палочками. А потом она, наверное, просто обо всём забыла. И когда, наконец, сработало живое её воображение, вновь обретённые знания потрясли. Оказались, по сути, шоком.

А случилось всё так. В классе с ней училась девочка, Аллочка Палиевская. Шестиклассницы худенькие тонконогие девчонки, а Аллочка была уже хорошо развита, полненькая, с густой, в мелких кудряшках гривой волос. С Ларисой она дружила и однажды на перемене доверительно сказала:

— Я на физкультуру не пойду. У меня месячные.

— А что это? — спросила Лариса.

Голубые, на выкате глаза Аллочки, казалось, ещё больше округлились.

— Ты не знаешь?

И она, утащив подружку на запасную лестницу, вдохновенным полушёпотом просветила не только об изменениях, ожидающих в скором времени и саму Ларису, но и о том, к чему всё это и каким образом происходит зарождение детей.

Дело в том, что к подобному открытию Лариса и сама подступила очень близко. Она знала, что рожают детей замужние женщины. Но как, каким образом организм женщины, всё то, что находится у неё внутри, в животе, узнаёт — она вышла замуж, у неё появился муж, можно рожать? Но самым таинственным и непостижимым казалось вот что: как может быть у ребёнка кровь отца? Говорят ведь — у детей группа крови или матери, или отца. Матери — понятно. Но почему отца?..

Минут десять нашептывала ей Аллочка жгучие секреты о мужчинах и женщинах: «Ложатся голые в кровать, он на неё, и тычет между ног!.. Жуть какая!..»

А урок был как раз — русский язык. Лариса сидела молча и сосредоточенно, но взгляд был отрешённый. Она представляла. Это ведь все, все взрослые так делают. И папа с мамой, и молодой сосед, недавно вернувшийся из армии с женой. Ну да, она ведь уже беременна. И… — Лариса вскинула глаза на учительницу, — и Наталья Викторовна! Нет! Тут всё в ней восстало против этой мысли. Такая милая, умная, красивая, какой у неё чудесный голос, как она стихи читает!.. Не может Наталочка эту гадость делать. Наверное, не все так делают… Девочка даже на мгновение успокоилась, перевела дыхание, но вдруг вспомнила: у учительницы есть маленький ребёнок! Значит… И тут в воображении так ясно возникла картинка: два голых переплетённых руками и ногами тела с безобразными, воткнувшимися друг в друга частями… Она побледнела, закружилась голова, затошнило.

С того дня Наталья Викторовна перестала узнавать свою любимую ученицу. Лариса сделалась резкой, даже грубой, смотрит в сторону, сощурив глаза, отвечает кое-как. Что случилось с девочкой, как подойти к ней, понять? Впрочем, учебный год приближался к концу, а после летних каникул молодая учительница уже к ребятам не пришла: уехала вслед за мужем в другой город.

И к Ларисе за лето вернулся её обычный девчоночий покой. Новое знание не забылось, но отступило куда-то далеко в память, как ненужное. Конечно, читая и перечитывая свои любимые книги, она замечала теперь моменты, которые раньше не останавливали внимание, проскакивали мимо сознания. Например: «Мы не можем сказать, долго ли тянулась ночь для миледи, но д¢Артаньяну казалось, что он ещё не провёл с ней и двух часов, когда сквозь щели жалюзи забрезжил день, вскоре заливший всю спальню своим белесоватым светом». Раньше-то она считала, что герой просто загостился допоздна у миледи. Но, спотыкаясь на этих фразах и понимая уже, о чём идёт речь, девочка не испытывала теперь резкого неприятия и брезгливости. Что об этом думать? Гораздо интереснее устроить в дупле большого дерева тайник и спрятать там написанную кровью клятву своей пиратской команды, где каждый имеет звучное корсарское имя, а она — капитан Джон Флинт!

И только в десятом классе вновь, теперь уже тревожно и томительно стали донимать Ларису мысли о сути тех взрослых отношений, которые в детстве так испугали её. Случилось это после того, как мальчик Альберт впервые тихо и, словно случайно, коснулся рукой её груди.

ГЛАВА 3

Убитая женщина была писателем, членом писательского Союза, автором пяти поэтических книг. Лариса Алексеевна Климова — ещё там, на месте происшествия, прочитал на обложке общей тетради майор Кандауров. Так оно и оказалось. В одном из районных отделений милиции уже лежало заявление мужа Климовой. Он до позднего времени не слишком беспокоился — после занятий литстудии Лариса частенько возвращалась затемно. А потом решил, что, задержавшись, она заночевала у родителей, живущих там же, в районе машиностроительного завода. Звонить тестям было бесполезно: старые люди, они, боясь поздних звонков, отключали на ночь телефон. И только утром, узнав, что жены у родителей не было, он сразу пошёл в милицию. Уже днём он и опознал женщину, развеяв все сомнения.

Сейчас, когда прошло несколько дней, Викентий Кандауров не сомневался, что погибла Лариса Климова не случайно. Это было убийство и, похоже, заранее обдуманное. В тот субботний вечер занятия студии затянулись. Начав в шесть часов, студийцы не окончили, как обычно, в восемь, а засиделись до десятого часа. В читальном зале заводской библиотеки, где собиралась литстудия, сказали ему, что задержки допоздна случались часто — этим людям всегда было интересно друг с другом.

— Да и мы, библиотекари, привыкли за много лет, не возражали, нам тоже интересно их слушать. Такие есть способные, просто талантливые ребята.

Пожилая женщина горестно покачала головой, продолжила:

— Ларочка сама из таких. Лет шестнадцать, наверное, было ей, когда пришла сюда, в литстудию, заниматься. Тогда руководил опытный литератор, критик Вениамин Александрович. Сильный коллектив у них подобрался, года четыре-пять прошло, и у некоторых ребят книги вышли. У Ларочки тоже. Тут мы её и поздравляли. Потом вторая книжка появилась, потом приняли её в Союз писателей. Последние годы она уже на занятия не ходила, пришли другие студийцы, молодёжь в основном. Да только Вениамин Александрович постарел, стал болеть и однажды сказал мне: «Уйду я на покой, а студию передам Ларисе Тополёвой, она сумеет, да и традиции продолжит». Он, знаете, всё называл её по девичьей фамилии, как привык… Так что Ларочка два года назад вновь пришла сюда, уже как руководитель студии.

Викентий Владимирович знал, что Ларису Алексеевну студийцы очень любили. Он уже беседовал со многими. Их было не двадцать семь человек, а меньше. Около десятка бывших студийцев на занятия последнее время совсем не ходили: кто-то бросил писать, потеряв к этому интерес, кто-то уехал из города. А со всеми, кто был на том последнем занятии — в субботу, — майор говорил подолгу и основательно. Сначала он хотел упростить себе работу, собрать всю студию вместе. Но нет! Кто-нибудь не решится или постесняется обратить его внимание на какую-то мелочь, штрих, слово или поступок, не выскажет своей догадки. Поэтому Кандауров и его помощник капитан Лоскутов лично нанесли визиты восемнадцати человекам, благо список из общей тетради был подробный, с указанием адресов, телефонов, мест работы.

Из тех, с кем встречался он сам, больше всего майору понравились двое: молодой аспирант Олег Белов и прораб Анатолий Васильевич Дубровин. Олег был виновником того, что субботнее занятие сильно затянулось. Читали и обсуждали его повесть. Этого события студийцы с нетерпением ожидали: парень несколько раз раньше читал небольшие отрывки из ещё незаконченной вещи — остроумная смесь бытового реализма с юмором и мистикой. И когда, на первом же после лета занятии Олег объявил, что повесть завершена, и он готов вынести её на суд, все обрадовались. Рукопись оказалась объёмной, а споры по прочтении разгорелись жаркие, вот и засиделись допоздна. И ещё бы продолжали говорить, да неудобно стало перед библиотекарями, у них рабочий день до восьми.

Кандауров и Белов сидели в пустой комнате зав кафедрой филфака университета. Новоиспечённый аспирант сам лишь весною окончил этот факультет. По записям в журнале Викентий Владимирович знал, что Климова ценила этого парня, считала его литературно одарённым и перспективным. Он спросил:

— И как, Олег, оценили вашу повесть ребята и руководитель?

Белов грустно улыбнулся, вспоминая:

— Коллеги, как всегда, от восторга до разведения руками. Много толковых, объективных замечаний было, это я люблю, для того и читаем друг другу свои опусы. Вот только нашего заглавного критика — Дубровина — на занятии не было, жаль. Уж он бы разобрал мою повесть по косточкам. Дотошный мужик, эрудированный. А Лариса Алексеевна очень меня похвалила. Сказала… — Олег замялся, застеснялся, что ли? — что я превзошёл её ожидания. Вообщем, даже почти не делала замечаний. А ведь она у нас такой требовательной была, графоманства в литературе не выносила. Один такой «поэт», приходивший к нам несколько раз на занятия, писал на неё даже жалобы в Союз писателей. Климова, мол, из личной зависти затирает таланты, а из реакционных чувств не даёт ходу его стихам, воспевающим нашу новую жизнь. Старый маразматик!

— И что, — спросил заинтересованно майор, — отреагировали на эту жалобу?

Парень иронически сморщил переносицу:

— Он жаловался в нашу городскую организацию. А там Ларису Алексеевну знают, ей стоило лишь показать его вирши, и всё стало ясно. Он, правда, пригрозил, что напишет в столицу. Да в большом Союзе до таких жалобщиков дела нет.

Кандауров отметил, что Белов очень по-свойски назвал писательскую организацию страны. Подумал: «Наверное считает, что его вступление в «большой Союз» не за горами». И, подтверждая его мысли, Олег тут же сказал:

— Лариса Алексеевна ещё до чтения последней повести говорила мне, что я мог бы уже составить небольшой сборник прозы. И сама посылала мои рассказы со своими рекомендациями в журналы. Два были напечатаны: в нашем городском журнале и одном столичном. — Голос у парня дрогнул. — А в ту субботу, когда уже расходились, она сказала: «Всё, Олег, садись за работу, готовь рукопись, будем пробиваться в издательство…»

Олег прикрыл глаза рукой, помолчал. Потом сказал тоскливо:

— Как всё совпало: и Анатолия Васильевича не было, и Тимоша куда-то торопился!

Кандауров не понял, и Белов пояснил:

— Ларису Алексеевну обычно провожают домой после занятия или Дубровин — он там недалеко живёт, или Тима Романов, наш студиец.

— Молодой парень? — спросил майор, вспомнив названную фамилию. Он обратил на неё внимание, ещё просматривая список: везде пунктуально были указаны и место работы, и должность, и только против фамилии Романова — лишь один домашний адрес. Олег пожал плечами:

— Мой ровесник. Верный паж Ларисы Алексеевны. Всегда просто рвался её сопровождать. А именно в этот раз — и не смог! Даже ушёл раньше — мы ещё час, наверное, сидели.

В голосе молодого человека Викентий Владимирович уловил нечто… Удивление? Сомнение? Намёк? Он не стал сейчас разбираться, но в памяти сделал зарубочку. Просто спросил ещё о Романове:

— Он где работает?

Олег опять пожал плечами, чуть покривил губы:

— Он у нас вроде на творческих хлебах. Чистым искусством зарабатывать хочет. Темпераментная натура. Думаете, фамилия у него от дворянских кровей? От цыганских.

В дверь кабинета стали заглядывать. Сначала молодая преподавательница шагнула, было, но, извинившись, притворила дверь. Потом просунулась лохматая голова студента. Кандауров подумал: пора закругляться.

— Много у вас здесь работы? — спросил напоследок.

Белов аккуратно отвёл со лба на затылок длинные светлые пряди волос: такая причёска делала его старше, солиднее. Ответил обстоятельно:

— Читаю небольшой курс «Поэты пушкинской эпохи», пишу кандидатскую диссертацию.

На этом их разговор окончился.

Дубровину майор позвонил домой вечером, договорился подъехать сразу же. Они сидели в небольшой кухне — стандартный многоэтажный дом нового микрорайона, пили чудесный цейлонский чай, свежезаваренный. Жена Анатолия Васильевича — Лиза, как он её представил, — недавно вернулась из круиза по Средиземноморью и привезла, кроме двух жестянок такого чая, несколько альбомов по искусству, истратив на это всю обменную валюту. Несмотря на полноту, лёгкая в движениях Лиза, разливая чай по чашкам, сказала, приглушив звонкий голос:

— Лариса с мужем должны были прийти к нам на этот чай вот на днях… Мы с Толей приглашали их. Как всё страшно!

— Вы дружили семьями? — спросил Кандауров.

Дубровин ответил:

— Я ведь часто провожал Ларису Алексеевну по субботам. Заходил на полчасика: продолжить разговор, пообщаться с Всеволодом Андреевичем. Он архитектор, у меня тоже высшее строительное образование. Да и не только в этом, в литературе, искусстве вкусы наши совпадали. Вот только в политике современной, в тех процессах, что идут в стране, мы не сходились, часто спорили. Вернее — дискутировали, поскольку дружбе это не мешало.

Дубровин — невысокий, коренастый, лет около пятидесяти, с пристальным открытым взглядом и глуховатым голосом. Он был, как уже знал Кандауров, старостой литстудии и, что теперь выяснилось, другом Климовых. Майор чувствовал к нему симпатию и подумал, что этот человек может быть ему хорошим помощником. Анатолий Васильевич уже рассказал, что в роковую субботу не успел вернуться из командировки. Он работал в пуско-наладочной лаборатории одного института, часто выезжал вместе с бригадой по вызовам заводов, где стояло их оборудование. Вот и на этот раз — срочная поездка в Донецк, сложная поломка. Думал выехать в пятницу, очень хотелось быть на обсуждении повести Олежки Белова. Но пришлось работать и субботу.

— В чём же были ваши политические разногласия? — спросил Кандауров, сделав ироническое ударение на слове «политические». Что за время настало! Каждую семью нынче будоражат политические страсти: отцы — консерваторы, дети — демократы, внуки — юные бизнесмены с криминальным уклоном… Что же говорить о большом коллективе, таком, как литстудия!

Дубровин уловил и принял иронию, тоже улыбнулся.

— Вы правы, конечно, «политические» — это сильно сказано. Если в двух словах, то так: меня восхищал несколько лет назад своей смелостью и раскованностью журнал «Огонёк», я и сейчас его поклонник. А Лариса Алексеевна и её муж всегда читали и «Огонёк», и мои любимые газеты «Московский комсомолец», «Московские новости», но и другие, альтернативные — газету «Литературная Россия», журнал «Наш современник». Сами знаете, как разнятся позиции этих изданий. Вот нередко на занятиях и дома у Климовых мы пытались доказать друг другу свою правоту.

— И что, получалось?

Дубровин немного смутился:

— Вы знаете, через некоторое время я понял одну вещь: во всём. Сейчас происходящем, есть самые разные стороны. А я, возможно, и правда был закольцован вокруг одной позиции, может быть даже не собственное мнение имел, а навязанное… Путано я, наверное, говорю. Но, главное, Лариса Алексеевна одного добилась — я теперь стараюсь читать разные издания и составлять своё мнение.

Наверное, разговор поворачивался на какую-то боковую, не самую важную тропу. Но всё же Кандауров поддержал его, надеясь и здесь увидеть подсказку, нужный поворот. Кто знает, что пригодиться, розыск ещё в самом начале.

— Для вас, значит, мнение Ларисы Алексеевны не прошло даром. А что можно сказать о других студийцах?

Его собеседник пригладил редеющие волосы.

— Да, я оказался не одинок. Но и другие были. Один молодой поэт перестал даже ходить на студию.

— Кто это?

— Зовут Дмитрий Жилин. У него с Ларисой Алексеевной и раньше случались стычки на литературной почве. Дима однажды заявил, что таких авторов, как Василий Фёдоров или Николай Рубцов нельзя и за поэтов считать. Истинная поэзия — Пастернак, Мандельштам, Бродский, а то — примитив. Лариса Алексеевна в ответ взяла и прочитала стихотворение Фёдорова. А Жилин процитировал Пастернака. Лариса Алексеевна — Рубцова, он — Мандельштама… Тогда она обратилась ко всем: «Смотрите, ребята, разве можно возвеличивать один талант за счёт унижения другого? И откуда у тебя, Дима, такое неприятие поэзии, идущей от родных корней?» А вскоре у них — вторая стычка, теперь уже по поводу газетно-журнальных пристрастий. Дмитрий был груб, но, знаете, у меня такое ощущение, что у него с психикой не всё в порядке. Вскочил, глаза горят, на губах чуть ли не пена пузырится. Закричал, что Лариса Алексеевна шовинистка и черносотенка, выбежал…

— А она?

— Она головой покачала так огорчённо. Говорит: «Знакомая лексика: ярлыки навешивать, оскорблять… Задурили парню голову. Разве можно с такой злостью в душе жить и творить?» Жаль ей было его, парень-то Дима способный.

— Когда это произошло?

— Зимой ещё, в феврале, кажется.

— Больше Жилин на занятия не приходил?

— Нет, с тех пор не появлялся. Хотя, если бы пришёл и извинился, Лариса Алексеевна была бы рада.

Они помолчали, затягиваясь дымом. Кандауров курил первую сигарету, Дубровин уже третью. Лиза, молчаливо присутствующая при разговоре, во время паузы вновь наполнила их чашки, подложили в тарелки по кусочку торта.

Викентий Владимирович, наконец, сказал:

— Я скажу вам, Анатолий Васильевич, одну вещь. Судя по всему, убийство Ларисы Алексеевны — не случайность. Как мы говорим, заранее обдуманное и организованное.

Лиза тихо ахнула, прижав ладонь к щеке, у Дубровина заходили на скулах желваки.

— Кто же мог? — выговорил через силу. — Такой человек… Все любили…

— Как выясняется даже из нашего с вами разговора — не все.

Дубровин был искренне взволнован.

— Нет, Викентий Владимирович! Вы не можете так думать! Чтобы наши ребята…

— Успокойтесь, ради Бога! — Кандаурову стало жаль его. — Я никого не подозреваю. Но ведь случилось всё именно в субботу — после литстудии. И так совпало: некому было проводить Климову, занятие затянулось… Вы можете помочь мне: хорошо знаете Климову, её семью, студийцев. А я всё больше склонен предполагать, что убийство связано с моментами жизни погибшей — что-то из её прошлого или настоящего. Вдруг вы о чём-либо вспомните. Оказаться важным может даже незначительный эпизод… У кого-то из студийцев есть машина?

Удивлённо вскинув брови, Дубровин покачал головой, облегчённо перевёл дыхание:

— Нет, откуда! Те, кто постарше — люди моего достатка. А молодёжь из скромных семей. Впрочем… — он замялся, — я мало знаю об их родителях. Может, у кого-то и есть… Вот видите! — воскликнул огорчённо. — А вы говорите «много знаю»!

— Ничего, ничего, — успокоил его Кандауров. — Мы уточним, а если и есть, это ещё ничего не значит. Подумайте, Анатолий Васильевич! Может, припомните то, о чём стоило бы рассказать?

Лиза положила руку мужу на плечо:

— Толя, — сказала она. — А тот ваш мальчик, которого убили бандиты?

ГЛАВА 4

В конце летних каникул, когда ребята собрались в родной школе, они узнали, что десятых класса у них будет всего два, в то время как девятых насчитывалось аж до буквы «Е» Многие из бывших одноклассников ушли в ПТУ: как раз в тот год профтехучилища стали общеобразовательными. Кто-то рванул в техникумы, а те, кто перебивался с двойки на тройку, устроились работать и оканчивать вечернюю школу. А всё потому, что ещё в конце учебного года ходили упорные слухи: программа десятого класса очень усложнена, требования — как к студентам, кто сумеет окончить, попадёт в институт почти без экзамена.

Лариса очутилась в 10 «А», где её бывших одноклассников было меньше трети. И неожиданно для себя подружилась с ребятами из параллельных классов, кого знала давно, но только в лицо. Таня Волкова тоже писала, но не стихи, а заметки в молодёжную газету, собиралась поступать на факультет журналистики. Славка-рыжий, несмотря на свой мрачный вид, оказался остроумным и начитанным парнем. Альберт Грёмин, кумир женской половины школы, был, как пришлось признать Ларисе, достоин того. Он играл на пианино, и часто на переменах, не ломаясь, садился к инструменту в актовом зале, легко выдавал всё, что ни просили: малышам — песенки крокодила Гены, ровесникам — Высоцкого. А иногда сам музицировал, самозабвенно прикрыв глаза: когда классику, когда джаз. Так же самозабвенно он мог гонять мяч на школьной спортплощадке и орать немузыкальным баском: «Пас на меня!» И, к тому же, осанкой, выразительными чертами лица, легко вьющимися русыми волосами, а, главное, врождённой непринуждённостью манер он отличался от других парней, так же вытянувшихся и возмужавших к десятому классу.

Их дружная четвёрка вовсе не была двумя парами. И не стремилась к этому. Девчонки сидели за одной партой, мальчики — на следующей за ними. Так удобно было переговариваться, подсказывать друг другу решение задачи или трудное слово в диктанте, шутить над учителями или обсуждать одноклассников. Бывало, и с уроков сачковали вместе — в кино или погулять по парку. Правда, после школы встречались не часто, у каждого были ещё свои особые занятия и увлечения. Альберт играл в любительском джаз-банде какого-то института, прыгал с парашютом. Славка возился в отцовском гараже с мотоциклом, и когда эта старая тарахтелка бывала на ходу, выжимал всё возможное на загородных трассах. Татьяна часто уезжала в редакцию своей любимой молодёжки на семинары или с репортёрской бригадой отправлялась в рейды. Лариса в это же время стала ходить в литературную студию.

Когда, ещё в первом классе, она начала сочинять, это были не стихи, а увлекательные истории о героических приключениях мальчика-партизана из военного времени. Она тогда, конечно, не записывала их, а придумывала и просто рассказывала ребятам из своего двора. Теперь же рассказов и неоконченных романов набралось несколько общих тетрадей. Однако сама Лариса относилась к ним иронично, считая серьёзными лишь свои поэтические пробы. И на студию она понесла стихи.

О существовании такого коллектива она узнала от Тани Волковой. Подруга по заданию своей газеты делала литстраничку о студии.

— Знаешь, — говорила она Ларисе, — мне очень понравилось. Там недавно сменился руководитель, пришёл толковый мужик, профессиональный писатель, разогнал старичков-графоманов, и сейчас там, в основном молодёжь. Интересные ребята. — Состроила гримаску, закатив глаза. — И творчески, и внешне! И вообще, мне кажется, эта студия лучшая в городе. Хотя главной считается та, что при городском Союзе писателей. А ты ведь из профессионалов никому свои творения не показывала?

— Валентине Ивановне, — ответила Лариса, и обе девочки засмеялись. Учительницу русского языка и литературы они всерьёз не воспринимали. Однажды на уроке Лариса сильно увлеклась, дописывая последнюю главу своей поэмы «О любви и смерти», за что и была наказана. Валентина Ивановна тетрадку отобрала, а через два дня вернула, жирно подчеркнув красным карандашом все грамматические ошибки. Сказала: «Рифма часто глагольная, ритм сбивается, а тема — рано тебе ещё об этом! И вообще, Тополёва, учи лучше правила!»

Она сказала это в самом начале урока, при всех. Но Лариса совсем не оскорбилась. Ей самой очень нравилась поэма — романтическая история о любви королевы и шута. Она ждала большего, — что учительница назовёт её эпигонкой, ведь история явно была навеяна строками Игоря Северянина: «Это было у моря, где ажурная пена…» Но учительница этого не заметила, чем и позабавила ученицу: «Не знает Северянина…» Однако другу Славке, наверное, показалось, что Лариса обижена. Потому что громко, сквозь зубы, он процедил:

— А вы, Валентина Ивановна, наверное, тоже писали стихи? Может, и сейчас пишите? Завидно, что так, как у Тополёвой, у вас никогда не получится?

История оказалась громкой. Славку долго таскали по кабинетам директора и завуча, теребили его родителей. Потом всё улеглось. Только «русичка» теперь, даже видя, что Лариса пишет на уроке в знакомой общей тетрадке, предпочитала этого не замечать.

С первого же дня на студии Лариса почувствовала себя легко и даже уютно, хотя и оказалась самой младшей. Правда, не на много: ребята на два-три года старше неё уже работали или учились в Вузах, техникумах. Были студийцы и постарше, но все звали друг друга по именам. Родя, Женя, Лёля, Саша… Она впервые читала свои стихи вслух, но не стеснялась, и впервые увидела, как здорово ребята поняли её. Разговор шёл не только о рифме и ритме, но о необычном образе, о затаённых чувствах, о наивном, но тем и привлекательном толковании избитой истины… Говорили и о другом: «Ты ведь пишешь сразу набело? Это чувствуется. Если сказать слово «небо», какое определение первое приходит в голову? «Голубое», или «чистое», или «хмурое» — да? Вот ты такой шаблончик и ставишь, не даёшь себе труда подумать, поискать. Ничего, научишься работать».

Да, первое же занятие для Ларисы оказалось радостным потрясением. Сколько открытий сделала — даже не представляла, что так может быть. А слова руководителя, Вениамина Александровича, вдохнули в неё веру: да, она будет писателем, поэтом. Он сказал: «почти всегда можно предсказать, какое литературное будущее у человека, пришедшего к нам. Один толчётся на месте, и чувствуется, что с него не сойдёт. Другой нащупал тропинку, осторожно идёт по ней, но путь ещё долог. А эта девочка уже вышла на широкую поэтическую дорогу. Она ещё в самом начале её, однако стоит набрать хороший темп, и она зашагает легко и уверенно!»

Ах, как легко и чудесно жилось ей! Как раз тогда Лариса впервые начала писать стихи о любви. Она посвящала их «А.Г.», но Альберт — Алька — не знал об этом. Но, может, догадывался? Всё чаще стал он меняться местами с Таней, садиться к Ларисе за парту. То задача по физике трудная — Лариска подскажет, то сочинение намечается — она подкинет идейку. А если английский, — пожалуйста, он готов сесть рядом и переводить Лариске тексты.

Таня первая сказала ей:

— Алька в тебя влюбился.

Она подняла на подругу сияющие глаза, и Татьяна удивлённо воскликнула:

— И ты тоже? Поздравляю, хорошо конспирировалась, я даже и не подозревала.

И добавила, покачав головою:

— Ох, завидовать тебе будут от пятиклашек до наших практиканток!

Несколько предметов у них вели студентки педвуза. А Лариса спросила с внезапной тревогой:

— А ты… тоже?

Татьяна вздохнула обречено:

— Не без этого… Но не переживай, я — в меньшей степени.

Уже через два дня, на первой же перемене утащив Таню в дальний конец коридора, Лариса, кусая губы и сжимая переплетённые пальцы, выдохнула:

— Танечка, Алик признался мне!.. Любит!.. И я тоже!..

— Да видела я, как вы сидели на уроке, держась за руки! Ты думаешь, это серьёзно?

Схватив подругу за руки и заглядывая ей в глаза, Лариса тревожно зашептала:

— Не знаю… Боюсь… Кажется, серьёзно! А ты что думаешь?

Таня пожала плечами:

— Я тут не советчик. Скажу только, что Алька парень взрослый, толковый. Другие наши мальчишки по сравнению с ним пацаны.

Таня не спросила, а Лариса не стала говорить, хотя и очень хотелось, что Альберт поцеловал её.

Промелькнула зима. Незаметно так, в прогулках под медленно летящими хлопьями снега, в походах на каток, в новогоднем школьном маскараде. Всё это время вокруг существовало множество людей, но они — Лариса и Альберт, — держась за руки, были одни. Видели только друг друга, говорили друг для друга. Качнулась и вновь выпрямилась кривая их отметок — они не заметили этого. Для обеих учёба никогда не была главным делом, потому и теперь не мешала.

А класс следил за их романом. Мальчики, в основном, сочувственно, девчонки — с завистью. Но зависть тоже разная, злая и добрая. Однако все — с большим интересом, догадками, предположениями. Их это тоже не волновало, хотя отголоски догадок доходили к ним через Таню и Славку. Одноклассников больше всех занимало: было «что-то» между ними или не было?

Что-то было. В пустой школе, когда они, оставаясь вдвоём дежурить, задерживались до темноты, пока коридоры не становились гулко-безлюдными. У Ларисы дома, в её комнате, зная, что деликатные родители без стука не войдут. В чужом подъезде, облюбованном ими за то, что на всех пролётах стояли огромные раскалённые радиаторы, а изредка появлявшиеся жильцы были доброжелательны к девочке и мальчику, сидящим на широком подоконнике, крепко держась за руки… Они целовались до головокружения, а руки Алика сначала так робко касались её грудей. Девочка с шёпотом и дрожью отказа отстранялась. Но мальчик становился всё настойчивее, и его горячий шёпот был нежен, умоляющ, убедителен… И вот уже лёгкий стон прорывался из полуоткрытых губ навстречу его губам, прожигающим её тело сквозь лёгкий свитерок… Потом по ночам болела голова, она не могла заснуть, вновь переживала свой страх, когда впервые ощутила упругие толчки его возбуждённого тела. Они стояли в полутёмном классе, Алька обнимал её одной рукой за плечи, вторую положил на талию… ниже, и вдруг крепко прижал. Она не сразу поняла, что с ним, замерла, но, вскрикнув, одним движением вырвалась, отбежала к окну.

Однажды он рассказал ей, что уже был один раз с женщиной. Это произошло минувшим летом, в крымском пансионате, где он отдыхал с родителями. Мать познакомилась и подружилась с молодой женщиной — отлично загоревшей длинноногой блондинкой. Наташа стала составлять им компанию на пляже, заплывать с хорошо плавающим Аликом далеко за буйки, ходить в кино со всем их семейством, а иногда только с Аликом, если родители хотели отдохнуть. Приятная их дружба длилась недолго: Наташа всего через неделю собралась уезжать. А в последний день позвала Алика к себе в номер, сказала: «Ты взрослый парень. Не пора ли мужчиною стать? Мне ты нравишься…»

После этого алькиного признания он и Лариса три дня сидели на разных партах. У неё был задумчиво-отрешённый взгляд, его же глаза влажно блестели. Раз он не выдержал, в середине урока попросился выйти, а выскочивший вслед за ним Славка увидел, как Альберт плачет, склонившись над подоконником и повторяет обречено: «Дурак, дурак! Она не простит!» Но кончилось всё тем, что он, наклонившись над своей партой, дотянулся до её локтя и тихонько подсунул записку: «Я тебя люблю». Её глаза, остававшиеся сухими все эти дни, затянуло влажным туманом, щекам стало горячо, и Лариса поняла, что теперь она любит его даже сильнее. Ведь мысль о том, что он уже мужчина, что он знал взрослую женщину, лежал с ней в постели, и тело его, то самое тело, напор и толчки которого так её пугали, было обнажено и делало то, что ей представить так трудно!.. Эта мысль не только заставляла её страдать, не только вызывала отвращение — да, это так! — но и была странно притягательна и сладка. Воображение так и подталкивало представить себя на месте той женщины!..

Весной, в начале апреля, у Альберта был день рождения. Первому из их четвёрки ему исполнилось семнадцать. Пригласил он только Ларису, Таню и Славку. Впервые Лариса шла к нему домой. Она, конечно, знала об отце Альберта — заместителе директора машиностроительного завода, о матери — преподавательнице музыки, о старшем брате Леонарде — студенте актёрского факультета. Идти одной было ей страшновато, Татьяна тоже стеснялась. Вот они и встретились недалеко от алькиного дома, пошли вместе. Лариса подарила Альберту книгу Давида Вейса «Возвышенное и земное» — о жизни Моцарта. Купила втридорога на чёрном книжном рынке. Она боялась, что такая книга может оказаться в его домашней библиотеке. Но всё обошлось. У Грёминых и библиотеки-то не было: две полки разномастных книг. Так что подарок понравился. Нарядная красивая женщина несколько раз воскликнула: «Какое чудо! Какая ты умница, Ларочка!» Лариса зарделась: ей была очень приятна ласковая похвала его матери. Ведь ей так хотелось понравиться в этом доме.

Альберт провёл девочек сначала в свою комнату, где уже сидел Славка и высокий франтоватый парень с весёлыми глазами, тонкими усиками и с гитарой в руках.

— Мой брат Леонард! — торжественно представил его Алик. — Всерьёз прошу не принимать!

На что тот ответил шикарным струнным аккордом, низко склонив кудрявую голову, и почти пропел:

— Можно просто Лёнчик. Садитесь, девушки, не робейте!

Через пять минут Лариса и Таня смеялись, слушая несколько фривольные куплеты, болтали. Было хорошо и легко. А потом, постучав, в комнату заглянула мама и позвала «ребяток» к столу.

Светлым и радостным запомнился Ларисе этот именинный вечер. Все были такими милыми. Папа Альберта оказался невысоким, лысоватым и немолодым, с невыразительным лицом. Но чувствовалось, что он шутник, душа компании. Он выстрелил пробкой от шампанского в потолок и стал наполнять бокалы пенистым напитком, громко вопрошая:

— Ну, молодёжь, всем уже есть шестнадцать?

Лариса впервые в жизни попробовала спиртное, но, конечно, никому об этом не сказала. А вскоре стало ей так весело, так приятно кружилась голова, таким остроумным казалось каждое сказанное за столом слово!

Наверное, но только её повело от игристого вина. Потому что Лёнчик вдруг вскочил, двумя лёгкими взмахами салфетки вытер Танины ладошки, поднял её со стула и воскликнул:

— Всё, хватит жевать! Музыка, танцы!

Танцевали ещё в одной, третьей комнате. С лёгким шуршанием закрутилась бабина, зазвучало танго. Лариса, казалось, ничего не ощущала, только свои руки на плечах Альберта и его дыхание у своей щеки. Но всё же она услышала, как Лёнчик, танцуя с Таней, говорил игриво:

— Танюша! Вы слышите капель и видите, что солнце стало ярче, и понимаете — пришла весна. Но вы ещё её не чувствуете! А вот когда в вас будет каждая клеточка трепетать, томиться и просить чего-то безрассудного, тогда вы ощутите — пришла весна! Года через два-три вы поймёте, о чём я говорю.

Лариса понимала это уже сейчас. Пришла весна.

ГЛАВА 5

Широкий, хорошо освещённый проспект был почти безжизнен. И машина могла бы мчаться в это позднее время на полной скорости. Но пассажир, садясь в такси, предупредил: «Поедем спокойно, я не тороплюсь», и шофёр ехал теперь в своё удовольствие, наслаждаясь пустой дорогой, мягким шуршанием шин, лёгким ветерком в приспущенное окошко. От низошедшего на него чувства умиротворения ему захотелось обсудить с пассажиром слухи о грядущих, как будто, повышениях цен и денежных реформах. Но, глянув через плечо и увидев, что человек на заднем сидении задумчив и сосредоточен, решил не мешать.

Конец сентября — бабье лето, тёплый вечер, мелькание теней в жёлтых фонарных бликах за окном такси… Викентий Кандауров и видел это всё, и не видел, думая о своём. Поскольку поездка, из которой теперь возвращался, была деловой, он и думал о деле. Климова Лариса Алексеевна… Лариса Тополёва… Он читал её поэтические сборники. Муж погибшей объяснил: «Первая книга Ларисы вышла ещё до нашего знакомства, под её девичьим именем. Поэтому, взяв мою фамилию, она оставила себе псевдоним — Тополёва». Стихи Викентию неожиданно очень понравились. Словно бы простые и незамысловатые, они таили в себе нечто неразгаданное, тревожное, туманящее глаза и учащающее пульс. И ещё ему стало казаться, что он знал эту молодую женщину, свою ровесницу — да, им ведь обоим по 36 лет. Могли учиться в одной школе, летом ездить в один пионерлагерь, быть однокурсниками… Хотя, правда, они разные ВУЗы оканчивали. Но в принципе… Могли, например, влюбиться друг в друга! Викентий с гнетущей тоской вспомнил свою бывшую жену. Глупый, неопытный мальчишка-студент, принявший умелое кокетство за любовь! Десятью годами маеты заплатил он за скорое рождение ребёнка и за то, чтоб быть рядом с любимой дочуркой. И всё же, четыре года назад, получив развод, жена увезла девочку далеко, в другой город… Почему он не встретил в те свои юные годы Ларису! Он бы не смог не заметить её. Доброжелательная и ироничная, открытая и загадочная, весёлая и отрешённая — она была не такой, как все, выделялась. А там — кто знает? Может, и он бы ей понравился. Вот ведь муж её, Всеволод Климов, очень похож на него, Кандаурова. Одного роста — выше среднего, сухощавы и мускулисты, темноглазые, темноволосые, у обоих височки сединой тронуты, правильные, твёрдые черты лица. Вот только он, Викентий, носит усы, а у Всеволода ещё и борода — небольшая, в русском стиле. Так что, думал Викентий, окажись в своё время на месте Климова он… Странное это чувство — внезапная симпатия к незнакомому и уже неживому человеку. Как объяснить свой долгий пристальный взгляд на фотографию умершей женщины, невозможность отвести глаза от её глаз? Правда, и фото очень удачное: чуть сдвинув брови и склонив голову к плечу, Лариса Климова смотрит прямо и вроде бы серьёзно. Но в уголках губ и глубине глаз проскальзывает смешливый вопрос: «Ну что?..» Фотографию майор носил с собой — неизвестно, когда она может понадобиться в целях розыска. Но, возвращаясь домой, ставил снимок под стекло книжного шкафа, весь вечер поглядывал в ту сторону. Теперь, вспоминая свою первую встречу с Климовой, во рву, недалеко от платформы, он испытывал такую жгучую жалость! Безжизненное худенькое тело, руки ладонями вверх, согнутые в коленях ноги, густые тёмные волосы, залитые кровью… Викентий знал, что найдёт убийцу, и хотел только одного — поскорее!

Но поиск пока что шёл медленно. Не обнаруживались следы автомобиля, того, который, предположительно, привёз тело. Отпечаток покрышки пока безлик, он сможет «заговорить» лишь при сравнительном анализе. Надо было найти людей, видевших машину. Пригородная платформа называлась «Дубовая роща», и по обе стороны от неё располагались дачные посёлки: выросшие за последние пять лет дома на стандартных шести сотках. Кануло в прошлое время, когда дачные строения не должны были выходить за определённые размеры. И потому здесь дома стояли очень разные: от скромных дощатых до настоящих каменных усадеб в три этажа — каждому по достатку.

Один посёлок — слева от платформы, — тянулся вдоль самой железной дороги, второй — правый, — располагался дальше, через лесок и поле. Сразу за платформой пути пересекала широкая автомобильная трасса. Капитан Лоскутов и двое толковых ребят-оперативников искали среди дачников тех, кто в субботу приехал поздно, после десяти вечера, или выходил уже затемно — по делам или погулять. Таких не нашлось. Экспертиза показала: Климова погибла от десяти до одиннадцати часов вечера. Но тело могли привезти и позже. Поэтому оперативники интересовались временем вплоть до утра. Но всё оказалось бесполезно. Никто не видел машины, не слыхал рокота мотора. Ближайшее село Калиновка стояло в нескольких километрах дальше, жители его пользовались следующей платформой. Но всё же капитан и его помощники наведались и туда. Интересовали их те, кто имел свой автомобиль, а также ребята-мотоциклисты. Кто-то из владельцев машин мог возвращаться поздно из города, а парни, как известно, любят гонять по ночным трассам с ветерком и рёвом на своих двухколёсных мустангах… Но нет! Двое сельчан — один сразу после десяти, другой заполночь вернувшиеся домой, уверяли, что на подъезде к Калиновке и машин-то встречных не было. А мальчишки в тот вечер, как назло, гоняли мотоциклы не по трассе, а по лугу у реки… Неизвестная машина казалась невидимкой. Была ли она вообще?

И как Климова попала в машину? Где, в какое время? С помощью Дубровина и других студийцев оперативники восстановили обычный субботний маршрут Ларисы Алексеевны. Библиотека, где проходили занятия, находилась на одной из центральных улиц района. Обычно выходили все вместе, с улицы сворачивали на широкую парковую аллею, которая, огибая стекляшку-кафе, выводила прямо к входу в метро. Здесь прощались: многие жили тут же, в посёлке. Этот район так издавна привыкли называть — «посёлок МЗ», — хотя и по числу живущих, и по архитектуре он был настоящий небольшой город. Вокруг стали появляться свои микрорайоны. В один из них трамваем уезжал Олег Белов. В другой, если не провожал Ларису Алексеевну, — автобусом Тимофей Романов. А Климова с Дубровиным спускались в метро и ехали до станции «Университет», в самый центр города. Там к дому Климовой оставалось минут пятнадцать ходу. И шли они, обычно, короткой дорогой — через больничный двор, позволявший им миновать длинную узкую улицу, совершенно пустынную вечерами, словно находилась она где-то на отшибе, а не в двух шагах от главного городского проспекта… Они выходили лишь в самый её конец. Теперь оставался последний поворот, подъезд Ларисы Алексеевны, и дальше Дубровин шёл к себе пешком ещё минут пятнадцать.

В памятную субботу, выйдя в десятом часу из библиотеки, ребята и руководитель пошли через парк в кафе. Они часто, по пути в метро, заходили сюда взять по чашечке кофе и продолжить ещё немного свои разговоры. В тот вечер им тоже не хотелось так скоро расставаться, хотя было и поздно. Кафе работало до 23-х часов, но, как на зло, там гуляла шумная свадьба и посторонних не обслуживали. Так что пришлось пройти мимо и распрощаться у метро. Лариса Алексеевна поехала домой одна. Ребята видели, как она, опустив монету, прошла турникет, обернулась, махнув им рукой, и стала спускаться вниз по эскалатору.

Дежурные, работавшие в тот вечер на станциях «МЗ» и «Университет», утверждали, что всё было тихо, спокойно. Розыскников интересовали даже малейшие происшествия. Однако и тогда кроме двух пьяных, шумной компании подростков да пожилого человека, у которого прихватило сердце, ничего выявить не удалось. Пьяниц задержали ещё у турникетов, не пропустив к поездам, подростки присмирели, увидев патрульного, а сердечнику дежурная вызвала врача, сделали укол и позвонили домой родственникам.

Итак, похоже, метро Лариса Алексеевна миновала благополучно. Оставался, правда, один вариант, проверить который было практически невозможно. Климова могла на станции или в вагоне электрички встретить кого-то и поехать с этим человеком… Кандауров решил эту версию всё же пока отставить. И тогда оставалось наиболее вероятное предположение: с Климовой случилось нечто по пути от станции «Университет» к дому.

Викентий Владимирович с теплотою подумал о своём расторопном помощнике Мише Лоскутове. Молодой капитан с двумя оперативниками перевернул вверх дном больницу, через двор которой Лариса Алексеевна обычно ходила домой. И нашёл-таки двух старичков-стационарников, которые, вопреки режиму, страдая бессонницей, долго, чуть ли не до полуночи гуляли на свежем воздухе по больничным аллеям. Молодую женщину в брюках они не видели, — утверждали уверенно. Вообще, когда стемнело, через больничный двор прошли лишь пожилой мужчина да супружеская пара — с сумками, говорили о детях… «Люди не любят по темноте ходить здесь, — сказал один старик. — У второго выходи как раз стоит домик морга. Не очень-то приятно…»

Итак, можно было предположить, что, возвращаясь поздно, одна, Климова не пошла короткой дорогой через больничный двор. Предпочла людный проспект и уже с него свернула на ту самую длинную пустынную улицу.

Эта улица — последний перегон перед поворотом к дому. Викентий Владимирович сам подключился к группе, которая искала возможных свидетелей. И вновь — ничего! Как совпало: именно в тот вечер шла по телевидению очередная серия длиннющей мелодрамы. Сам Кандауров не смотрел и даже точно не знал бразильский или мексиканский этот фильм. Но поразительно, как много людей ждали продолжения красивой душещипательной истории! Так что в окна никто не глядел, и по улицам не гуляли. Нашлась, правда, группа молодёжи, которая в одном дворе в тот вечер пела под гитару. Ребята, конечно, не только пели, но Кандаурова интересовало другое: не выходили ли они или кто-то из них на улицу, не слыхали чего-нибудь? Но, увы, никто не покидал своего уютного места на детской площадке между песочницей и качелями. А слыхать… Они и себя-то с трудом слышали.

Мимо, мимо, мимо…

Шофёр проскочил левый поворот и плавно свернул под широкий мост. Скоро они выедут к центру города, промчат по проспекту, совсем рядом от дома Климовой, но дальше, к пустой тёмной квартире Викентия. Он зажжёт свет, вскипятит себе чай, включит телевизор — ещё успеет посмотреть ночные новости… Сделав последнюю затяжку, Викентий чуть ниже опустил стекло, и ветер вмиг подхватил угасающий огонёк сигареты.

Он возвращался от Тимофея Романова. Вернее, от того дома, где жил Тимофей. Самого парня вот уже второй раз он не заставал.

Впервые Кандауров поехал к Романову вскоре после разговора с Олегом Беловым. Нужно было переговорить с ним, как и с другими студийцами. Но был и особый интерес: молодой аспирант словно на что-то намекнул… Или показалось? Всегда провожал, а именно в тот день без объяснений ушёл раньше… Любимчик…

Имелся лишь адрес Романова, без телефона и места работы, и чтобы не морочить голову, Кандауров сам и съездил в тот отдалённый микрорайон. Был вечер, дверь ему открыла старая седая женщина с пытливым строгим взглядом. «Бывшая учительница» — подумал Викентий и не ошибся. На вопрос о Тимофее она спокойно кивнула: «Входите», — и пошла вперёд. Квартира была двухкомнатной, всюду чувствовались женские руки: чистота, уютные занавески, оригинальные самодельные макраме… А вот мужского присутствия не ощущалось. Обычно такие квартиры в новостройках хозяева сначала ремонтируют заново, а потом въезжают. Это жильё, как видно, заселили сразу: обои местами пузырятся на стенах, плинтуса не подогнаны, в оконных рамах щели.

Майор не ошибся — здесь и в самом деле жили две женщины: пенсионерка-мать и дочь, по виду ровесница ему. Правда, когда он узнал, что Ольга Степановна мать 22-летнего Тимофея, он прикинул, — нет, она постарше. Однако ни за что не подумаешь: худенькая, сероглазая, с мальчишеской стрижкой, милая и миловидная. Она тоже была дома. Сам того не заметив, он просидел в этом доме два часа, пил чай, слушал рассказ Ольги о сыне. Почему так сразу они почувствовали друг к другу доверие? Откуда эти откровенность и понимание? Дело, конечно, в Ларисе Климовой. Его собеседница знала Климову живой, любила её. Он, Викентий, узнал и полюбил уже некий образ. И любовь эта протянула между ним и Ольгой Романовой прочную нить.

С отцом Тимоши Ольга познакомилась на вступительных экзаменах в консерваторию. Оба они успешно прошли: она в класс фортепиано, он — на вокал. Чудесный баритон, смуглый весёлый красавец, гордящийся тем, что его бабка — цыганка! Перед этой бабкой она вскоре предстала его невестой. Худая старуха, цепким взглядом оглядев девятнадцатилетнюю девчонку, сказала хмуро: «Васька не твоя судьба, девонька. Беги от него». Василий артистично захохотал: «Растеряла ты свой пророческий дар, бабуля! Бежать-то ей некуда!»

И верно, она была уже беременна. Поначалу, когда родился Тимоша, всё шло неплохо. Правда, пришлось оставить консерваторию: сначала думала, что временно, а потом так и не вернулась. Не прижилась в доме мужа, ушли жить к её маме, в одинарку. А в скором времени стал Василий часто не ночевать дома, с ужасом узнала она, что и с одной, и с другой её подругой он был в близких отношениях. Он и не пытался оправдаться, наоборот, так вдохновенно доказывал, что ему, человеку богемы, просто необходим постоянный эмоциональный заряд. Ольга почти поверила, что так и надо, что это естественно и… Но тут заболел маленький сын, она с ним легла в больницу, а когда вернулась, узнала: в одну из ночей её муж пытался соблазнить её мать — ещё моложавую, красивую женщину. Они расстались без сожаления, а вскоре Василий уехал учиться в столичную консерваторию.

Конечно, сын никаких подобных гнусностей об отце не знает, любит его, переписывается, каждая встреча для них — радость. Ведь Василий так больше и не женился, детей, — по крайней мере, законных, — у него нет. Он переменил уже не один театр, не один город, но всюду ещё и до сих пор на первых ролях — талант есть талант. И Тимофей унаследовал от него броскую смуглость, хотя и сколько там той цыганской крови — капля! — а вот берёт своё. И талант — отцовский ли, её ли загубленный, — тоже проявился в нём.

Сначала Тимоша писал стихи. Четырнадцать лет ему было, когда пришёл в литературную студию. Народ там собирался хотя и молодой, но уже взрослый. Однако её мальчик, серьёзный и не по возрасту вдумчивый, прижился, к нему тоже относились тепло. А в Ларочку Тополёву он просто был влюблён.

— Знаете, — сказала Ольга, — как влюбляются старшеклассники в молоденьких учительниц? Светлая отроческая влюбленность. Она и была для него как учительница: к тому времени у Ларисы уже книга вышла, и над его стихами больше всех других студийцев она просиживала. А вскоре Лариса вышла замуж и стала ходить на занятия с Всеволодом. Он-то сам ничего не писал, но знаете — молодой муж… Тимоша тут же и его полюбил. А когда родился их Федюша, мой сын бегал сначала под окна роддома, а потом к ним домой, возился с малышом. С такой радостью мне рассказывал, как катает по двору коляску…

Как понял Кандауров, у Ольги Степановны с сыном отношения были очень доверительные и откровенные. Она тоже это подтвердила.

— Вы знаете, мы с сыном друг для друга лучшие друзья. Он от меня ничего не скрывает. И лучший советчик для меня — он. Это моё счастье. А всё же в нашей урезанной семье — бабушка, мама и он, — что-то Тимоше не хватало. И это он получал у Климовых. Потому, чем старше становился, тем больше привязывался к ним.

Сама Ольга с Ларисой и Всеволодом общалась мало. Не была у них дома, они не были у неё. Но те несколько раз, когда она приходила с Тимошей на студию, позволили ей понять и полюбить тех, кого любил её сын. Мальчик взрослел и, не переставая любить Ларису Алексеевну — так он всегда называл её, — всё больше восхищался Всеволодом Андреевичем. Тот стал для Тимофея идеалом настоящего мужчины. Выдержанный, спокойный, доброжелательный, старающийся видеть в людях хорошее, верный в своих привязанностях… Сын говорил ей: «Мы забыли определение «благородный человек» потому, что почти не встречаем таких. Мне повезло». И Ольга была рада, что сын понимает: настоящий мужчина — это не хвастливый фанфарон, ведущий счёт своим победам…

А потом Тимофей ушёл в армию. Своих родных не забывал, но и Ларисе Алексеевне писал часто — все стихи, придуманные за два года, отсылал ей. Там, в армии, случилось то, что, по мнению Ольги, не могло не случиться: парень стал сочинять музыку. Тимоша всегда был очень музыкален, но ещё в детстве категорически отказался садиться к инструменту, учить ноты. Но куда от наследственности деться — время пришло. Из армии Тимофей привёз несколько песен. Ольга, не как мать, а как профессиональный музыкант считала, что они талантливы, хотя это и первые пробы.

Как раз тогда Лариса Алексеевна стала вести студию. Конечно, многие из тех, кто ходил к старому руководителю, к ней не пришли, но появились другие, более юные студийцы, и Тимоша, конечно же, первый. К этому времени он уже понял, что нашёл своё дело в жизни. Каждую свободную минуту писал слова, мелодию, то брал гитару, то садился к роялю. Полгода хватило ему, чтобы нагнать в знаниях тех музыкантов, кто имел специальное образование. По ночам сидел.

Он поработал немного в заводском цехе, но тут приехал на гастроли небольшой цыганский театр. И Тимоша почуял зов крови — да такой, что не отговорить, не остановить! Взял гитару и пошёл к руководителю этой труппы. И надо же, был обласкан, зван с собой! Восторженный, влюбленный в своих новых товарищей, уехал с ними по городам и весям… Уехал летом, а зимой уже вернулся — худой, усталый, сильно повзрослевший.

— И знаете, — покачала головой Ольга, — сначала он рассказал Климовой обо всём, что пережил, а лишь потом мне.

— Трудно пришлось парню? — догадался Кандауров.

— Да. Поначалу он вроде любимцем стал. Выступал. Пел, правда, романсы, но обещали ему, что со временем свои песни станет исполнять. И артистка одна, цыганочка молодая, влюбилась в него. Тимоша мой был счастлив: она, по его словам — красавица, умница, талант… Свадьбу сыграли всем театром. Правда, регистрироваться она с ним не пошла, отговорила: мол, не для цыган это, у нас и так любовь навеки. Но очень скоро ушла в другую труппу, к другому мужчине, сказав Тимоше: «Цыганская любовь свободна, летит, куда хочет…»

— Кармен! — усмехнулся Викентий. Ольга тоже улыбнулась:

— Слава Богу, Тимоша по стопам Хосе не пошёл. Но в театре начались у него ссоры, разборы, нелады. Он ведь с ними лишь внешне похож: ни импульсивности, ни аффектации, ни резкой смены настроения и отношения к людям…

Вообщем, вернулся молодой Романов к маме и бабушке, и с ещё большим рвением сидел по ночам на кухне, сочиняя стихи, музыку. Стал собирать толковых ребят-музыкантов. Организатор он оказался хороший, и чутьё на талантливых людей имел. Скоро собралась группа: саксофон, виолончель, альт, ударные инструменты, синтезатор и сам Тимофей — с гитарой, своими песнями и собственной их аранжировкой. Было много у них энтузиазма, планов, сделали программу, стали пытаться выступать…

Викентий Владимирович представил: маленькие случайные зальчики, ни аппаратуры хорошей, ни освещения, самодельные афиши, случайные же и малочисленные зрители… Кто не знает, что нынче без вложения больших капиталов невозможна популярность на эстраде! А кто будет тратиться на неизвестных музыкантов? А где же ребятам самим найти бескорыстных меценатов? Помыкались они, подрастеряли задор, да и разошлись потихоньку.

Пережив любовную драму, Тимофей словно бы закрыл сердце на замок. По мнению матери, сын аскетом не стал, однако о девушках разговор дома вообще не заходил. Поэтому Ольга была уверена: ничего серьёзного в личной жизни сына не происходит. И не ошибалась: в конце лета именно ей первой Тимофей сказал, что полюбил, что «она» — необыкновенная, и что он сделает всё, чтобы быть с нею вместе.

Две недели парня лихорадило так, что он и музыку, и стихи забросил. Уж так скучал в летние каникулы без своей студии, а тут на первое занятие, в начале сентября, даже не пошёл. Лариса Алексеевна позвонила в детский сад, где Ольга работала музыкантом, спросила: «Что с Тимошей случилось? Я беспокоюсь. У меня вот уже сколько дней не показывается, и на студию не пришёл — небывалое дело! Что с ним?»

— Я сказала, что Тимоша влюбился. Тогда Лариса Алексеевна засмеялась и говорит: «Ну и чудесно! Значит, скоро придёт и не один». Но она ошиблась. Ни к ней, ни сюда домой девушку эту он так и не привёл. А в ту субботу, о которой вы спрашиваете, он днём забежал домой и сказал мне: «Мама, некоторое время меня не будет в городе. Не волнуйся, не расспрашивай, потом всё расскажу». Такой у него взгляд был тяжёлый и невеселый, что я всё же испугалась. Он понял это и словно рассердился, даже голос повысил: «Я не маленький! Мне нужно быть рядом с ней, помочь! Не могу ничего сейчас объяснить!» Ушёл — и до сей поры…

Всё это майор узнал в свою первую поездку к Романовым. Ольга Степановна пообещала, что сама позвонит ему, как только сын объявится. Она была уверенно: Тимофей ничего не знает о смерти Ларисы Алексеевны, иначе примчался бы, где бы ни был. У Викентия не было повода не доверять ей, и всё же, через некоторое время, он решил вновь съездить в отдалённый микрорайон. При этом он честно признался себе, что сильным было и просто желание вновь увидеть Ольгу, услышать её голос, попросить сыграть на рояле — прошлый раз она охотно сделала это.

Он поехал под вечер, чтоб застать наверняка, и застал. Но теперь встреча была недолгой. Уже с порога Ольга обрадовано бросилась к нему: Тимофей вернулся домой буквально час назад. Узнав о трагедии, он сказал, что сейчас же поедет к Климовым — Всеволоду Андреевичу и Феде, побудет с ними, переночует там.

— Вы не сомневайтесь, — уверила Кандаурова Ольга Степановна. — Утром он отведёт Федюшу в школу, пойдёт на кладбище. А оттуда — прямо к вам в управление, координаты ваши я ему дала.

У Викентия запульсировала жилка на виске. Он всегда чувствовал её, когда начинал волноваться. Поблагодарив Ольгу и быстро распрощавшись с ней, он сбежал вниз, поймал такси, и теперь мчал по пустынным вечерним проспектам, курил, думал. Первый порыв, желание тут же нагрянуть к Климовым, прошёл. Он представил спящего уже малыша, двух молчаливых мужчин, сидящих с сигаретами на кухне, и понял, что сейчас совсем не время ему появляться. Потерпит его разговор с Тимофеем до завтра. Поэтому молча проехал он поворот на длинную узкую улицу недалеко от дома Климовых и покатил дальше, к своей пустой квартире. И сильно жалел в тот момент о том, что поторопился уйти от милого голоса Ольги Романовой, от её душистого травяного чая, от лёгкого бега по клавишам её пальцев.

ГЛАВА 6

Уже лет в двадцать пять Лариса не умела плакать. Что бы ни случилось — лишь губы каменели и загорались сухим блеском глаза. Потому особенно приятно было, так сладостно-печально вспоминать себя семнадцатилетней, рыдающей на юношески крепком плече Альберта. Первая в жизни разлука… Алик уезжал в далёкий город — проходить комиссию и держать экзамены в училище гражданских лётчиков.

Это был удар для его родителей! Да, они знали, что сын с детства мечтал водить самолёты, но ведь это не могло быть серьёзно! Он же талантливый музыкант, его ждала консерватория! Но мальчик оказался с твёрдым мужским характером, что, в конце концов, и примирило отца с решением сына. Альберт уехал, отлично прошёл все испытания, вернулся ненадолго в уже красивой тёмно-синей форме.

Лариса тоже поступила не так, как ожидали от неё взрослые — родители, учителя. Заявила, что в этот год никуда сдавать экзамены не станет, пойдёт поработает. А там видно будет. Она стойко выдержала материнские причитания: «Доченька, ведь ты такая умная, талантливая, школу окончила почти на одни пятёрки! У других дети все поступают!» Отец был более спокойным, только поглядел пристально, сказал: «Надеюсь, ты знаешь, что делаешь».

Она знала. Тайно от всех отправила подборку своих стихов в Москву, на творческий конкурс в литературный институт. Представляла, как придёт ей оттуда восторженное письмо: «Вы талантливая поэтесса и, бесспорно, должны учиться у нас…» Но допускала Лариса и другое — вежливый отказ. Потому и решила никому пока об этом не говорить: ни родителям, ни друзьям по студии и руководителю, ни Альберту. И попросила отца подыскать ей работу на заводе.

Август тем летом был чудесен. За две недели, прожитые у реки, ни одного пасмурного дня не накатило. Повезло ребятам! Было их человек двадцать — почти весь класс. Впрочем, теперь уже бывший класс. Поскольку и выпускные экзамены, и выпускной вечер остались позади. Откачали качели в городском саду своих первых утренних посетителей — мальчиков при парадных костюмах с торчащими из карманов модными галстуками, и девочек в светлых воздушных платьях. Пошла на убыль амплитуда их размаха. Но была она ещё широка, и расставаться друг с другом так не хотелось! Многие ребята уже определились: кто в институт поступил, кто на работу с сентября устраивался. Вот и рванули все вместе, напоследок, на берег Донца. Лариса с Аликом поехали тоже.

Место выбрали отличное: песчаный склон поднимался вверх к лесу, здесь поставили кругом пять палаток, в тени сосны вырыли яму — холодильник для продуктов. И речка рядом, только и делов, что съехать вниз по песку. Утром дежурные готовили завтрак, некоторые любители шли в лес за грибами. А другие отсыпались и отогревались после ночного холода. Кто, конечно, как, но Лариса ночами страшно замерзала. Часа в четыре утра просыпалась, стуча зубами, кутаясь в одеяло, выползала из палатки и усаживалась у костра, горевшего всю ночь в середине поляны. Она была не одна такая, но среди тех, кто грелся с ней, никогда не оказывалось Алика. Он высыпался прекрасно. А она каждое утро говорила себе: «Чёрт меня побери, если я когда-нибудь ещё соглашусь жить в лесу, в палатке!..» Но потом, когда часам к десяти становилось жарко и ребята, стягивая с себя всё до купальников и плавок, лезли в воду, Лариса совершенно забывала все свои проклятия. Тем более что рядом всегда был Алик. И когда плескались в реке, и когда вечерами пели у костра под аккомпанемент трёх гитар, и когда ходили в офицерский палаточный городок смотреть кино.

Одеты они были в одинаковые шорты под широкими офицерскими ремнями, пёстрые косыночки на шеях и полосатые тельняшки. Ребята так привыкли видеть их постоянно вдвоём, что уже не обращали внимание. Да чего там — они ведь жених и невеста, все это знали!

Вдвоём уходили в лес и шли по какой-нибудь узенькой тропе, которая, впрочем, всегда выводила к одной и той же трассе. Или садились на берегу, густо закрытом кустами и деревьями — было у них такое укромное местечко. Садились, свесив босые ноги с обрыва к воде, болтали Бог знает о чём: от прогноза погоды на завтра до возможности нуль-транспортировки в недалёком будущем. Конечно, говорили и о себе, но это была одна из тем, а не единственная. Да и решено у них было как будто всё. Один год они поживут в разлуке, но уже на втором курсе Лариса приедет к нему и станет его женой. К этому времени Алик найдёт и снимет квартиру, родители ему, конечно, помогут: они о его планах знают и воспринимают Ларису, как невесту сына.

Ларису немного смущало, что Альберта совсем не интересуют её собственные планы. Втайне она ждала ответа из Литературного института. И если… как тогда быть? Ведь она не сможет отказаться от учёбы в Литинституте! Но и расстаться с Аликом… возможно ли? И сидя там, на обрыве, гладя его руку, лежащую у неё на плече, девушка сказала:

— Но я ведь тоже хочу учиться…

— Конечно! — воскликнул Алик. — Город, где мы будем жить, большой. Там есть институты. А впрочем… — Его рука соскользнула с плеча, легла ей на грудь, и он договорил уже полушёпотом, — вряд ли жене лётчика международного класса понадобится работать…

Его пальцы сквозь легкую ткань тельняшки нежно гладили её сосок, мгновенно затвердевший от прихлынувшего уже знакомого чувства. Потому что все их уединённые разговоры здесь, в лесу у реки, заканчивались одинаково. Вторая рука юноши легла ей на затылок, губы нашли её губы, и он застонал, и руку на её груди свело словно судорогой. Долгие, томительные поцелуи, которые, казалось, невозможно прервать, его губы на шее, на груди сквозь ткань… До сих пор на этом они останавливались, словно боялись сделать последний шаг. Но в этот раз Альберт вдруг стал лихорадочно поднимать её тельняшку от пояса вверх, и она не успела ничего ни сделать, ни сказать, как он уже держал в ладонях её груди. Они сидели, опираясь спинами о поваленное дерево, и ещё через мгновение, наклонившись, Алик впервые коснулся губами её обнажённого соска. Но теперь Лариса почему-то не испытала привычного головокружения. Появилась странная отрешённость, словно всё происходило не с ней. Потому, наверное, и увидела она, как толчками вырос бугорок на алькиных шортах. И такая вдруг у неё возникла нежность и жалость, так захотелось то ли помочь, то ли удержать его, что её рука сама опустилась и легла ласково на этот пульсирующий живой комок. И в ту же минуту он вздрогнул так сильно, что Лариса испугалась и сразу же вскрикнула: ей показалось, что Алик сжал сосок не губами, а зубами — так стало больно. Его тело ещё дважды содрогнулось, ослабли руки, губы, и он ткнулся обессилено лбом в её плечо.

Лариса вскочила, заправила тельняшку, подтянула ремень, пригладила волосы. И только тогда обернулась к нему. Он уже сидел, не сводя с неё огромных смущённых и влюблённых глаз.

— Ларочка… — начал он, но девушка оборвала.

— Пойдём, Алька, пойдём скорее, уже звонят к обеду. Слышишь?

И вправду, со стороны их палаточной поляны гудел железный, подвешенный к дереву рельс. Тряхнув головой, Лариса умчалась вперёд.

Но на поляне никого не было. Только Славка-рыжий сидел на песке и разглядывал какую-то железку. Рельс слегка покачивался, и Лариса спросила:

— Кто звонил?

Славка поднял на неё взгляд — странный, всевидящий, пожал плечами:

— Я случайно задел… Смотри-ка, что я выкопал в песке!

В его руке была ржавая скоба с клоками прогнившего дерева. Лариса шлёпнулась на живот рядом с ним, и они стали разгребать песок, зарывая в него руки по локоть. Отрыли угол балки, бревно, потом ещё одно. Мешали корни сосны, росшей выше, и ребята обрывали их. Какое-то жгучее чувство тревоги и тайны сдавливало им сердца, делало движения лихорадочными. Поляна была пуста. В такую жару ребята обычно не вылезали из воды или разбредались в поисках тени. Алик тоже не показывался, хотя Лариса поглядывала в сторону их тропинки.

Славка отрыл кучу патронов.

— Копай, — сказал он ей, — я сейчас.

Гвоздём он стал выковыривать порох и ссыпать его на клок газеты. Этот парень здесь, в лесу, оказался совсем не тем школьным Славкой — в мешковатом костюме, мрачноватым и неразговорчивым. Ловкий, загорелый парень. Они ведь дружили, были одной компанией, но только здесь Лариса, как и все другие, узнала, что он лучше всех плавает и занимается самбо. И что когда ты дежуришь и костёр не разгорается, а мальчишки проходят мимо, подсмеиваясь и поддразнивая, Славик остановится, присядет рядом, и через минуту всё будет в порядке. И что он, послушав, как кого-то из парней долго уговаривают сходить за хлебом, вдруг молча вылезет из палатки, натянет кеды, заберёт из рук кошёлку и так же молча пойдёт. Здесь кто-то из девочек первой назвал его Славунтиком, и теперь уже все говорили только так…

С восторгом глядя на порох, он вдруг подпрыгнул. И рванулся к палаткам. Через секунду уже мчался обратно, гремя коробком со спичками. Но Лариса оказалась проворнее. Бегом домчалась до воды, и порох чёрной струйкой посыпался в реку. Славка уставился на неё удивлённо, раза два моргнул, а потом успокоился. Снова сел рядом и стал копать.

Они отрыли бы этот окоп или землянку, но учительница увидела и испугалась. Наверное, она была права: кто знает, что могло оказаться там! Раскопки прошлого чреваты неожиданностями. Разные ведь бывают открытия. Одни подтвердят наши светлые истины, другие затуманят их чёрной пеленой — хорошо, если не перевернут с ног на голову. Впрочем, иногда и печальные открытия просветляют взоры и мысли. Но можно ведь раскопать и ржавую бомбу-дуру, часовой механизм которой заведётся от толчка и пойдёт отсчитывать минуты…

Так и не отрытый окоп Лариса и Славка вновь засыпали — вовремя, потому что к поляне, перед обедом, стали возвращаться ребята. Появился и Алик. Волосы его были мокрыми, и Лариса догадалась: он окунулся в реку, охладился. Теперь он не отходил от неё, ловил руку, заглядывал в глаза, всё хотел сказать что-то. Но они постоянно были среди ребят, а от его попытки увести её снова в лес, Лариса мягко уклонилась.

На ночь Татьяна и Славка были назначены костровыми. Для ночного костра подходили толстые и сухие поленья, а лагерь их стоял в молодом лесу. Зато на том берегу шли лесозаготовки, и ребята обычно ездили туда на лодке, таскали дрова из уже сложенных штабелей. Вскоре после обеда лодка отчалила: Таня сидела на носу, Славка грёб — ровно, красиво, сильно… В десять часов, когда совсем стемнело, их ещё не было. Не вернулись они ни в одиннадцать, ни в двенадцать. Все до единого ребята собрались на берегу, кричали, свистели, стараясь разглядеть на тёмной воде хоть какое-то движение. На учительницу было страшно смотреть: её колотила дрожь, рука непроизвольно лежала на сердце.

— Может, они заблудились в лесу? — шептал кто-то. — А, может, лодка перевернулась?

— Они оба отлично плавают! — зло отрезала Лариса, не оборачиваясь. Ей тоже было страшно, но паникёры раздражали. Она вспомнила Славку в футболке и плавках, Таню в сарафанчике, сказала тихо:

— Замёрзнут вот только…

Решили разложить костёр: может быть, в темноте ребята не понимают куда плыть! И хотя берег был усеян кострами рыбаков, они разожгли и свой у самой речной кромки. Не знали, что завтра вода у берега станет чёрной от пепла, и два дня невозможно будет купаться.

Притихшие и хмурые, девочки и мальчики сидели у костра. Прошёл ещё час, постепенно стали расходиться, расползаться по палаткам. Только теперь Лариса и Алик остались одни, сидели у догоравшего костра, прижимаясь друг к другу, спасаясь от тревоги и холода. И он сказал, почти прошептал: «Ларочка, ты теперь моя жена…» И заскользил губами по её щеке. Такими ненужными и неуместными сейчас показались ей эти слова, что девушка отпрянула, в её глазах вспыхнуло пламя — отблеск костра.

— Подожди! — Она подняла руку: удерживая ли его, призывая ли к молчанию. — Кажется, голоса…

Но это от палаток шли учительница и два парня.

— Алик, — сказала учительница, — пойдём с нами в деревню за лодкой. Поедем искать их. Надо же что-то делать.

Мальчик поднялся, тихо сказал:

— Иди в палатку, поспи.

Лариса мотнула головой:

— Я ещё немного посижу.

Она осталась одна у почти догоревшего костра, и только изредка подбрасывала в него сучья. Сзади не слышно было ни шороха, ни движения, но всё равно, что-то заставило её резко оглянуться. Рядом сидел Славик. Слабый отблеск огня метался тенями, делал его лицо суровым, а глаза застывшими.

— Ты что? — спросила Лариса тихо.

— Сижу.

— Давно?

— Минут пять.

— А где Таня?

— Там… — ответил он, и голос его показался ей зловещим. Внезапно нереальность происходящего испугала её, и она вскрикнула, вскакивая:

— Где там?

— Да не кричи. Жива она. Собери лучше её тёплые манатки, запихни в рюкзак, и я пойду назад.

Все остальные дни только и разговоров было о том, как в темноте они заблудились среди островков, как выбросили в воду все дрова, как Таня, которая брезгливо отворачивалась при виде скользких зелёных водорослей, отгребала их от лодки руками. И как Славка, устроив её около какого-то костра с рыбаками, часа два шёл один по тёмному лесу, почти наугад.

Тогда, когда он снова ушёл, Лариса наконец отправилась спать. Проспала и утренний холод, и их возвращение. А разбудил её Татьянин звонкий голос. Солнце уже стояло высоко, сквозь иголки сосен веером расходились тонкие светлые лучи, и трава казалась совершенно изумрудной. Татьяна сидела у костра, вытянув ноги, и расчёсывала свою спутанную шевелюру.

— Мы ехали, ехали, а потом темно стало!.. — возбуждённо рассказывала она.

… Всё ещё раскачивались качели. Но только мальчик и девочка, стоящие друг против друга, уже не приседали ритмично. Уже тормозная доска чиркала по дну яркой «лодки», и с каждым новым взмахом уменьшалась амплитуда взлёта… Они были ещё детьми, но в то лето их детство уже катилось под уклон.

ГЛАВА 7

Пришла Ларисе из Москвы плотная бандероль — в красивом конверте со штампом Литературного института. Это вернулись обратно её рукописные листики со стихами. И приложенная к ним рецензия — две отпечатанных страницы. Ещё не начав читать, девочка поняла — это отказ. Стала читать спокойно, а, прочитав, расплакалась. И не оттого, что не признали, не увидели в ней особого таланта — оттого, что незаслуженно обидны были отпечатанные слова: холодные, злые, хлёсткие. Оттирая ладонями бегущие по щекам слёзы, она повторяла: «Нельзя так, нельзя же так!» Нельзя было юному поэту, доверившему взрослым и умным людям свои первые строки, писать: «графоман», «позёрство», «дешёвая романтика», «в то время как вся страна на трудовой вахте социализма», «автору следует отказаться от рифмования и заняться чем-нибудь более приземлённым»…

Хорошо, что дома не было родителей. Умывшись холодной водой, Лариса заставила себя, непокорно сжав губы, ещё раз медленно прочитать то, что она поначалу назвала рецензией, а теперь презрительно — отпиской. Подпись гласила: «Л. Берова, литконсультант», и это немного успокоило её. «Поэт бы так не написал, — подумала. — А литконсультант… может, она сама несостоявшаяся поэтесса, вот и изливает злость на других». Она вспомнила, как Славка сказал когда-то учительнице Валентине Ивановне: «Завидно, что так, как у Тополёвой, у вас никогда не получится!» Лариса наконец улыбнулась, хотела порвать листочки, но передумала, вложила в красивый конверт и спрятала: «Сохраню на память». И ещё радовало, что скоро, в сентябре, после летнего перерыва начнёт работать литературная студия. Она уже соскучилась, хотела увидеть ребят, показать им свои новые стихи.

В начале осени Лариса пошла работать на завод. А куда же ещё? Мама у неё была чертёжницей в заводском конструкторском бюро, отец — инженером в отделе технического контроля. Вот он и устроил дочку контролёром в инструментальный цех. С математикой и черчением у девочки всегда было отлично, потому через месяц она сдала экзамен сразу на третий разряд, а мастер поставил её на участок сложных штампов, где изготавливались очень точные детали и узлы. Ларисе почти сразу понравился и цех — шумный, молодёжный, и работа, дающая ей почувствовать свою значимость: попробуй-ка кто-то из рабочих не добрать несколько микронов или не добиться нужной точности обработки — она ведь может и не принять деталь!

Здесь же, на заводе, работала и лучшая подруга Танюша Волкова. Правда, не в цехе, а в редакции заводской многотиражной газеты. Лариса часто заходила к ней в редакцию — в обеденный перерыв или после работы: у неё смена кончалась на два часа раньше. И там её стали встречать, как свою: она ведь тоже была пишущим человеком. А ей очень нравились и атмосфера редакции, и все Татьянины сослуживцы. Сама же Таня в свою родную редакцию была просто влюблена.

Да, именно «родную», ведь ещё учась в десятом классе, писала сюда материалы — стажировалась. Поступать Татьяна решила в университет города Ростова-на-Дону, там был отличный факультет журналистики. С редактором многотиражки была договорённость: девушка поступает на заочное отделение, и он сразу берёт её в штат. Так что пришла Татьяна в редакцию, как в давно знакомый коллектив.

Зима пролетела незаметно. Альберт писал часто, и каждое его письмо — нежное и томительное, она помногу дней носила с собой. И фотография его — красивый юноша в курсантской форме, — стояла у неё за стеклом книжной полки. Несколько раз, по просьбе Алика, она заходила к его родителям. Там встречали её ласково, кормили чем-нибудь вкусненьким, хотя она пыталась смущённо отказаться. Дважды дома оказывался и Лёнчик, и тогда она задерживалась дольше — этот весёлый парень, так одновременно похожий и не похожий на Алика, заставлял её чувствовать себя просто, свободно, отбрасывать скованность.

А однажды Лариса слышала, как разговаривали её папа и мама — о ней и Альберте, конечно.

— Рано Ларочке ещё замуж выходить, — говорил отец. — Восемнадцать только будет. Ей бы учиться!

Но у мамы голос был мечтательным, глубоким:

— Успеет и выучиться, если желание будет. А тут ведь — судьба! В какую семью попадёт! Всё ей будет доступно!

— Да, — протянул отец, — ходят слухи, что директор завода на пенсию собирается… или его собирают! А Грёмин пойдёт на его место.

Мать даже руками всплеснула:

— Боже мой, не верится, что наша девочка станет его невесткой! Ведь он для сына и его жены всё сделает. Никаких проблем у Ларочки в жизни не будет. Не то, что мы — всё с таким трудом: от первой табуретки до этой квартиры…

Они и в самом деле лишь два года, как переселились в маленькую, но всё же изолированную двухкомнатную квартиру, а то всё по коммуналкам скитались. Лариса, открывшая дверь своим ключом и тихо раздевавшаяся в коридоре, притихла, слушая родителей, и, вообще-то, понимала их.

— Парень тоже не промах, — сказал отец с уважением. — Музыка ведь не шибко кормит, это только если в выдающиеся музыканты пробьешься. А тут, глядишь, скоро по заграницам самолёты водить станет — это другое дело.

— Вот видишь! — воскликнула мама. — Нет, это судьба, везение, счастье. Разве можно упускать! И ведь как он любит Ларочку — всё пишет и пишет, и всё о свадьбе!

— Но мне кажется, что она не очень-то его любит. Увлеклась, а теперь поостыла малость.

Это был голос отца, и Лариса очень на него обиделась. Нет, что он понимает! Как это не очень любит! Алик такой… хороший…

— Нет, нет, — словно поддержала её мама, — она любит его! Да, и если на то пошло, главное — чтобы он любил!

… В июне Альберт написал, что сдаёт экзамены и скоро приедет на каникулы. «И сразу же — свадьба! Не могу больше ждать, сил нет! Родителям я тоже написал, чтоб готовилась».

Вечер, когда Лариса встретила Лёнчика, был по-летнему тёплый, беззаботный. Вдвоём с Татьяной они посмотрели весёлую кинокомедию, и вышли на проспект. Сумерки едва только наметились, но уже светили фонари, шумные группки молодёжи прогуливались, громко смеялись, заполняли скамейки на боковых аллеях, брызгались у фонтана… Всё было так привычно, на каждом шагу встречались знакомые. И старший брат Алика стоял у входа на танцплощадку, оживлённо жестикулируя перед тремя парнями и девушкой. Франтоватые усики, расклешённые модные брюки, голубая банлоновая рубашечка… Увидев Ларису и Таню, вскинул брови, махнул приятелям рукой и подхватил подружек под руки, встав между ними.

— Завернём на танцульки?

— Нет, — сказала Татьяна, — мы туда не ходим. Смотрим иногда ради интереса через ограду — как в зоопарке.

— Зверинец там знатный, это точно, — засмеялся Лёнчик. — А всё же, сударыня, жаль, танцуете вы божественно!

— Божественно — это значит вальс или танго. А то, что танцуют там, это всего лишь клёво.

— Ларочка, — Лёнчик коснулся губами её щеки, — точность словесных определений — это по твоей части. Не хотите танцевать — просто погуляем.

Они пошли по проспекту. Татьяна, в белой кокетливой кепочке, в босоножках, опутывающих ремешками ноги до колен — ростовских обновках, — забавно и увлекательно рассказывала о весёлом городе Ростове-на-Дону. Съездила зимой на сессию, а недавно вернулась после летней — целый месяц была там.

…Сумерки сгустились: воздух посвежел, и девочки поёживались в своих лёгких платьях. Сначала проводили Таню, а потом Лариса и Лёнчик медленно пошли к её дому — по проспекту, боковой улице, через небольшой сквер, выходящий к пустырю, а там уже и квартал новых домов светился огнями: здесь и жили теперь Тополёвы в новой квартире. Сама Лариса через тёмный и пустынный сквер не пошла бы — имелась людная круговая дорога. Но с этим взрослым парнем — другое дело! Он такой уверенный, спокойный и сильный, недаром оба брата занимались борьбой самбо. Как приятно чувствовать ей, что он так внимателен, что привязанность к брату перенёс и на неё. Значит, признаёт её право на Альберта.

Они уже выходили на край сквера — сквозь ветви мелькали огни первых домов, — когда Лёнчик положил её руку на плечо и слегка придержал.

— Постоим немного.

«Что-то хочет сказать», — сразу решила Лариса и охотно остановилась. Его рука с плеча скользнула ей на талию. У девушки гулко забилось сердце, она отпрянула. Но парень уже успел второй рукой обхватить её плечи и, пока ещё не сильно, но решительно притянул к себе.

— Альке можно, а мне нельзя?.. — пробормотал он, наклоняясь близко, а рука уже сжимала больно её грудь.

— Лёня!

Голос Ларисы дрожал от испуга, но она всё ещё верила, что это шутка — гадкая, глупая, но шутка. — У нас с Аликом ничего не было!

— Так я и поверил! — он прищурил свои близкие, блестевшие глаза. — А если и правда, то тем более у меня есть право старшего брата. Как раньше было право первой брачной ночи у сеньора. Читала?

— Но я не согласна! — Лариса рванулась из его объятий.

— А вассалов никто и не спрашивает!

Леонард резко рванул с плеча платье. Ткань затрещала. Как Лариса оказалась на коленях, она и не поняла, так мгновенно и умело подсёк он её ноги. И тут же тяжёлым напористым телом распластал её на спине, на ещё не остывшей от дневного тепла земле и молодой травке. Она не кричала: стыдно было того, что он почти ей родственник, что может быть, всё-таки, это шутка.

— Лёна! Лёня! — шептала она, пока его губы шарила по её открывшемуся телу ниже плеча, а руки копошились внизу, и ноги вжимались между её ног. — Не надо, прошу тебя, хватит! — И вдруг, пронзённая уже настоящим страхом, тонко вскрикнула. — Я Альберту расскажу! Родителям твоим!

Он коротко, с придыханием засмеялся:

— Расскажешь, расскажешь… Может, тогда оставишь его в покое!

И вдруг, преодолев сопротивление её извивающегося тела, схватил губами и зубами её сосок. И в ту же секунду она почувствовала, как что-то холодное, упругое и живое ткнулось ей между ног. Ткнулось не сильно, сверху, но такой неведомый ужас вошёл ей в душу, что крик — хриплый, звериный, — сам вырвался из горла. Но рука парня больно стиснула ей рот, и внезапно он отпустил её, сел рядом, спокойно глядя на неё, застывшую неподвижно, потом встал, заправляя рубаху и застёгивая брюки.

Лариса медленно села, обхватив колени. Страха уже не было — опустошённость и гадливость.

— Мерзавец! — сказала тихо.

— Но ведь не тронул же! — иронично изумился Лёнчик. — Поигрались немного, разве тебе неприятно было? Но основное-то дело оставил братцу! Может, потом как-нибудь, мы с ним и поделимся, как ты, не против будешь?

Глотая слёзы, девочка повернулась и пошла прочь. Он нагнал её уже на пустыре, схватил за руку, дернул, прошептав зло:

— Если станешь болтать, я всем опишу, как ты заманила меня сюда и сама под меня легла… Невеста!

Лариса рванулась, и так как он уже не держал, почти побежала, захлёбываясь рыданиями. В подъезде она стояла долго, пока не смогла справиться с рвущимися из груди всхлипами. Потом тихонько открыла дверь своим ключом. Родители смотрели телевизор.

— Это ты, доченька? — крикнула мама.

— Да, я, — сумела ответить она нормальным голосом и тут же прошла к себе в комнату.

А дней через десять пришла телеграмма от Алика: «15-го приезжаю, жди, готовься». Вероятно, узнав точную дату начала каникул — через неделю, — он не смог удержаться и в тот же день отправил ей весточку. Телеграмму принял отец, вернувшись с работы немного раньше. Когда же появилась Лариса, он и мама, загадочно улыбаясь, немного подразнили её, а потом протянули бланк.

Всё это время Лариса держалась. Но сейчас, прочитав послание, вдруг швырнула листок на пол, сжала кулаки и закричала:

— К чёрту! Не хочу! Ненавижу!

Слёзы хлынули по щекам, ноги ослабли. У неё не было сил убежать к себе в комнату — только упасть на диван, закрыв лицо и плача. Наверное, отец и мать были сильно напуганы, она не видела их лиц. До сих пор девочка старалась не дать им понять о перемене в себе. Да она и сама ещё не понимала, как будет дальше, что сделает. Предчувствовала, конечно: ведь не могла смотреть на фото Альберта, стоящее у неё на книжной полке. Только лишь пять минут пыталась убедить себя, что он ни в чём не виноват, что можно любить его по-прежнему. Но так сильно выражение глаз, разлёт бровей и изгиб губ на фотографии напоминали близко склонённое, отвратительное лицо другого, что она тут же оставила это бесполезное занятие и призналась себе: «Никогда!» Но как же не хотелось объясняться с родителями. И она даже не убрала снимок, а, словно невзначай, заставила его книгами. И вот — дотянула! Рыдая, слышала сначала тишину, потом легкий шёпот, потом мамины руки легли на плечи, горячие губы прижались к затылку, нежный испуганный голос стал растерянно успокаивать:

— Ларочка, доченька, что с тобой? Не плач, всё пройдёт…

И тут заговорил отец.

— Я же видел, что с девочкой что-то случилось, изменилась она. Тебя обидели его родные, дочка?

И когда Лариса после этих его слов зарыдала сильнее, жёстко добавил:

— Точно, так и есть!

Поднял её за плечи, прижал к себе, стал гладить по голове.

— Не плач, маленькая, не плач. Это не страшно, может даже и к лучшему. Я ведь знал, чувствовал, что не дадут они вам пожениться. Считают, что мы ниже их. Но ты так и знай, что это они нам не ровня, потому что мы никогда никого не обидели и не оскорбили…

И хотя слова отца казалась ей несправедливыми по отношению к родителям Альберта, Лариса, успокаиваясь, обхватила руками отцовскую шею…

* * *

Два дня спустя в цехе стали собирать молодёжную бригаду для работы в подшефном колхозе. Мастер сказал Ларисе:

— Отправил бы я тебя за милую душу, да ты вроде замуж скоро собираешься?

— А я передумала, — пожала она плечами. — Рано мне ещё за горшки да пелёнки, погуляю ещё. В колхоз, вот, поеду.

— Ну и ладненько, — обрадовался мастер. — Собирайся тогда.

ГЛАВА 8

Эта поездка оказалась счастливой удачей. Утром у заводской проходной в автобус рассаживались незнакомые ей парни и девчонки, а вечером, в колхозе, они уже были одной компанией, приятелями. Каждый день машина мчала их в поле и обратно, ветер рвал её волосы и красный свитер, брошенный на плечи, как плащ. А ребята на полном ходу швыряли огурцами в коз и кур. Вечерами до полуночи играли в бридж. Проигравший выполнял любые желания. Лариса, например, завернувшись в простыню, уже под ночными звёздами отправилась на «четырнадцатую сотню» — так называлось в народе сельское кладбище. Правда, вся братия при этом сопровождала её поодаль.

Дня через три насовсем отпустила её сердце грызущая, муторная боль и пропал навязчивый, стучащий в виски шепоток: «Не хочу жить, не хочу жить…» В тот день, когда она впервые не вспомнила змеиные глаза Лёнчика, она впервые увидела Виталия.

Он спрыгнул с подкатившей к летней кухни машины, и на его голое тело была наброшена москвичка — короткое зимнее пальто. Это в тридцатиградусную жару. И была у него рыжая, уже не щетина, но ещё не борода, а на голове — розовая косыночка, повязанная сбоку узлом, как у пиратов. Он поднял руку, приветствуя всех, и произнёс лёгким, чудесно красивым голосом: «Шершель де буа!»

«Что за чудак?» — подумала Лариса, и, как потом оказалось, попала в точку. Парень сбросил москвичку, стянул косынку, и она увидела, что он невысок, полноват, волосы у него очень густые и светлые, а хлястики босоножек оборваны и волочатся по земле.

— Виталя! — крикнул кто-то из очереди, уже выстроившейся за обедом. — Ты будешь макароны?

— О, нет, — ответил он. — Я мучного не ем, мне нужно сохранять гибкую талию.

Лариса сразу поняла, что он душа этой компании. Тогда, у летней кухни, и потом, в поле, он её не замечал. Но вечером за очередным карточным боем, сдавая карты, он кинул на неё быстрый взгляд, поднял бровь и вновь спросил, чарующе играя голосом: «Шершель де буа?» А она ответила насмешливо: «Де буа, де буа, не сомневайтесь!» Тогда он долго задержал на ней свои синие-синие глаза, и спросил уже обыкновенно:

— Вы из новой партии, девушка? А как зовут, позвольте узнать?

Он проиграл и сам выбрал себе штраф. Залез на ближайший сарай и оттуда, выбросив вперёд руку, запел арию мистера Икса: «Устал я греться у чужого огня, о, где же сердце, что полюбит меня!..» Пел так искренне и печально, что у Ларисы вдруг защимило сердце.

В тот же вечер они с Виталием перестали называть друг друга на «вы». Он пошёл проводить её. Всего навсего через поляну, где напротив домика парней — их карточного притона, — стоял домик-общежитие девчат. Но они задержались на скамейке больше чем на час, а когда девушка прощалась, Виталий притянул её к себе, поцеловал, отстранившись сказал, словно подсмеиваясь над собой: «Прости, смущаюсь!» И быстро ушёл через поляну.

На другой вечер Лариса играть в карты не пошла. Её новая подруга Светка — маленькая, белобрысая, на два года старше, — позвала пойти с ней к цыганам. В колхозе жили несколько семей оседлых цыган, и Светка, независимая и очень общительная, подружилась с девушками-цыганками, ходила к ним в гости. Лариса пошла с ней — было интересно.

Цыгане купили дом на окраине одной улицы, но он казался необжитым. Зато на пустыре сразу за домом стояло три шатра, горел костёр, и в шуме и суете метушились люди. Подошли три чернокосые стройные девушки в цветастых юбках и косынках, приветливые и улыбающиеся, повели их, гостей, к костру. Чуть в стороне лежало бревно, они сели и Светлана заговорила с цыганками о чём-то им знакомом. Лариса слушала гортанные выкрики мужчин и женщин, видела мельканье юбок и рубах, резкие движения рук и блики костра на смуглых лицах, вдыхала запах дыма. Покой и восторг окутывали душу… Подбежал маленький курчавый цыганчонок в одних грязных трусиках, присел на бревне рядом с ней, ласково улыбаясь заглянул в лицо, протянул лапку и погладил её по волосам. Она тоже улыбнулась ему, а он вдруг пребольно дёрнул её за прядь и с весёлым воплем отскочил. Одна из их подруг-цыганок с криком бросилась за обидчиком, но не догнала, ласково, утешающе что-то проворковала, лёгкой рукой отвела со лба Ларисы чёлку, вгляделась, сказала: «Хочешь верь, хочешь нет, но будешь ты счастливая в любви, знаменитая будешь…» И замолчала. Лариса улыбнулась ей: «А как насчёт богатства и долгой жизни?» «Про то не скажу», — цыганка опустила руку и глаза, заговорила со Светкой.

Когда уже в темноте по тихим поселковым улицам возвращались к себе, Светлана заговорила словно бы через силу:

— Я вижу, Лариса, тебе Виталька понравился? Он, конечно, обаяшка и парень умнейший, я с ним в одном общежитии живу, знаю давно. В прошлом году он институт с красным дипломом окончил. А у нас в общаге много студентов-заочников из политеха. Как задачка не получается или чего непонятно — в комнату к Витальке бегут. Растормошат его, а он, хоть и пьяный вдрызг, за две минуты всё решит и снова на кровать заваливается, отключается.

— Ты хочешь сказать — он часто пьёт?

— Да почти всегда под парами! Ларка, у тебя-то и парня небось ещё не было! — Лариса усмехнулась, но Светлана не заметила. — А он старше тебя намного, ему уже двадцать семь, взрослый мужик. И есть у него… даже не знаю, как сказать! Вообщем, влюблён он.

— Влюблён? Ты её знаешь?

Светлана покачала головой:

— Знаю. Тоже в общежитии живёт. Шлюха одна лет под тридцать. Райкой зовут. Всем даёт — вобщем, гуляет напропалую, с кем ни попадя. А на Витальку чего-то взъелась, его одного только и гонит. Он уже и рыдал перед ней на коленях прилюдно, и, как напьётся, приходит и ложится под дверь её комнаты. А она там в это время забавляется с кем-нибудь…

В голосе у Светки звучала гадливость. Ларисе тоже стало неприятно. Она представила… нет! Зачем он ей нужен! Но тут они вышли к своему дому и на скамейке под фонарём увидели Виталия — светлые волосы, клетчатая рубаха, растёгнутая до пупа, радостная улыбка.

— Светлана! Так это ты умыкнула Ларисочку? Небось, к цыганам водила? А я маюсь-дожидаюсь…

Светка хмыкнула, пожала плечами и ушла в дом. Лариса осталась и не отстранилась от его объятий и губ, не смогла.

А через несколько дней приехал Альберт. Он приехал под вечер, когда ребята, вернувшись с поля, уже поужинали, но ещё не засели за карты, а кублились на поляне между двумя домиками: валялись на траве, гонялись друг за другом, перебрасывались анекдотами. Было ещё светло, и одинокую фигуру в форме, вышедшую из лесной посадки, заметили сразу.

— Смотрите, офицерик идёт! — сказал кто-то. Лариса оглянулась, и сердце у неё заколотилось так громко, что, казалось, все должны услышать. Она знала, что ни сегодня-завтра Алик появится: помнила день приезда, названный в телеграмме. И вот он идёт. Перевела дыхание, прислонилась спиной к груди Виталия, сидевшего рядом на траве, и тот, словно чего-то почуяв, ласково обнял её.

Подходя, Алик смотрел прямо на неё, и она не отводила глаз. Он стал в двух шагах, молча, глубоко дыша, и вдруг опустился на колени рядом с ней. Он словно не замечал обхватившую её руку светловолосого взрослого парня.

— Ларочка, — сказал, — что случилось? Пойдём отсюда, поедем домой!

Было очень тихо, все ребята молчали. Глаза Алика, непонимающие, печальные и любящие, смотрели на неё. Но Лариса видела только тот же змеиный цвет, тот же изгиб губ и такую же ямочку на подбородке, как у другого, рвущего на ней одежду. К горлу подступило грязное ругательство, захотелось затопать ногами, покатиться с воплем по траве… Виталий крепче прижал её к себе. И она успокоилась, но ответить безразлично не смогла, получилось грубо:

— Напрасно ехал так далеко. Говорить нам не о чем. Уходи.

Он помолчал некоторое время, медленно поднялся, не отрывая от неё глаз.

— Проводи меня к электричке.

И тут она не выдержала, закричала, тоже вскочив:

— Проводить? Через лес!.. Да пошёл ты!.. Убирайся!

И бухнулась, истерически смеясь, прямо Витальке на колени, обхватила его за шею…

Альберт уходил, а девчонки, возбуждённо тормоша её, галдели:

— Лариса, прогнала такого красавчика! С ума сойти!..

Вскоре стемнело и ребята ушли играть в карты. А её Виталий увёл дальше, к реке. Пока шли, молчали, но когда сели на уютной полянке под деревьями, он спросил:

— Это был твой парень?

— Жених, — ответила Лариса.

Он присвистнул удивлённо, обнял её, а после паузы спросил:

— У тебя уже был мужчина?

Лариса подняла на него глаза, улыбнулась и после долгой паузы-поцелуя сказала тихо:

— Нет ещё…

— Значит, я буду у тебя первым.

Он поднял бровь, словно удивляясь этому. Он не спрашивал — утверждал, но сделал это так мягко, и движения, которыми он расстегнул пуговицы её рубашки-ковбойки были так ласковы, а руки, коснувшиеся её открытых грудей, оказались так нежны, что она ничего не возразила и не отстранилась. Он легонько положил её навзничь, тронул губами и языком соски, опустил руки на бёдра, нашёл змейку её брюк и потянул вниз… Тихий, блаженный трепет прошёл по её телу. Но вдруг в висках запульсировали боль и страх, Лариса резко села, упёрлась руками в его грудь.

— Нет! — голос у неё сорвался. — Я не хочу! Прости, не хочу!

Он застонал как-то горестно, тоже сел, отвернулся от неё, обхватил руками голову. И вдруг девушка поняла, что он плачет: плечи его вздрагивали, раздавалось тихое рыдание. Она замерла, затаила дыхание… В тот злосчастный вечер, в сквере, Лёнчик был нагл и отвратителен, страх и боль испытала она. Здесь, у реки, взрослый мужчина, ласковый, нежный, плакал так беспомощно… Та женщина, из общежития, тоже гнала его… Грусть, жалость, нежность к нему перехватили Ларисе горло, она положила руки ему на плечи, прошептала хрипловато:

— Виталик, что ты, милый? Я согласна, пусть будет…

* * *

Когда через месяц они, крепко сдружившиеся «колхозники», прощались на городской платформе, Виталий сказал:

— Жди, денька через два навещу.

Два месяца Лариса ждала. Каждый вечер сидела на диване с книжкой, а обострённый слух сам ловил звуки с лестничной площадки. Вот чьи-то шаги, громче, к их двери! Она встаёт — не резко, чтоб мама не обратила внимание, — выходит в коридор, глядит в дверной глазок. Нет, это соседка пошла на этаж выше… Ни в кино, ни к подругам — ждала. Конечно, она знала и общежитие, где он живёт, и заводское конструкторское бюро, в котором работает. Найти Виталия было не трудно, но ведь он сказал — «зайду», да так и должно быть…

А потом ей стало всё равно. Она перестала ждать и затворничать. И однажды сентябрьским ещё тёплым вечером он появился. Лариса собиралась гулять, причёсывалась в коридоре, потому открыла сама, сразу. Виталий был весел и нетвёрд на ногах.

— Ларисочка! — воскликнул он. — Шершель де буа!

Она растерялась, не могла понять своих чувств — радость? раздражение? — потому спросила, что спросилось:

— Это что же всё-таки означает?

— В данном случае: «Как ты хороша!»

Он тут же обхватил её, задышав в лицо чем-то спиртным. Легонько отстранившись, девушка сказала:

— Я сейчас выйду, подожди внизу.

Он тут же сделал вид, что обижен:

— Зачем внизу? А почему не приглашаешь, не знакомишь с родителями? Может, я предложение руки и сердца сделать явился!

Лариса отступила:

— Тогда входи!

— Ну вот! — Он смутился, и чтобы скрыть это, хохотнул. — Иронизируешь! Но я и правда ещё морально не готов к такому шагу.

— Тогда жди внизу.

Лариса закрыла дверь, задумалась. Она уже собралась и даже родителям сказала, что уходит. Просто нужно было время прийти в себя. Рада? Есть какое-то возбуждение, но радость ли это? А он выпивший… Там, в колхозе, вечерами парни тоже часто выпивали, некоторые девчонки — но не она, — с ними. И тогда это казалось чем-то естественным. Сейчас надо будет идти с ним по улице… Вообщем, что зря гадать — и Лариса хлопнула дверью.

Они шли по проспекту, и худшие её опасения оправдывались. Виталий громко говорил, хохотал, хватал руки, обнимал за плечи. Встречные поглядывали на них. Никогда в жизни Ларисе не было так стыдно. Она потянула его в небольшой скверик, усадила на скамью. Он продолжал резвиться:

— Ларчик, здесь нет полного уединения! Надо найти местечко поуютнее! Как раз уже темнеет. Ларчик, ты прелесть!

И, пытаясь залезть ей за вырез платья, пропел:

— А ларчик просто открывался!

Теперь ей стало ещё и противно. С трудом отводя его руки, она попыталась привести его в чувство:

— Виталий! Я сейчас уйду! А ты, если хочешь, чтобы мы встречались, следующий раз придёшь трезвый…

Но он вдруг лёг на скамью, положил ей голову на колени, продолжая бормотать про легко открывающийся ларчик.

— Виталька! Виталька!

Лариса потрясла его за плечи и вдруг изумлённо поняла, что он спит. Спит пьяным, мгновенно приходящим сном. Она встала, не заботясь об удобствах его головы, и не оглядываясь ушла.

Виталий приходил ещё дважды. Оба раза сам к квартире не поднимался, подсылал вызвать её мальчишек. Первый раз она вышла. Он сидел на лавочке у подъезда и снова был слишком весел. Твёрдо зная, что никуда с ним не пойдёт, но не желая откровенной демонстрации, Лариса присела рядом с ним.

— Бросила меня, — протянул он обиженно. — На произвол хулиганам и милиции.

— Но я вижу, ты всё же жив. И как ты себе это представлял: я тащу твою пьяную невменяемую тушу в уютный уголок?

— А что? — патетически воскликнул Виталий. — Таков удел жён!

— Я тебе не жена и ею не буду.

— Ну вот… — голос у него стал капризный, раздражённый. — А ещё говорят: женщины молятся на своих первых мужчин, всё им прощают!

Лариса встала и ушла, сказав на ходу:

— Не приходи больше, я не выйду.

И не выходила. А фраза насчёт первого мужчины её только позабавила. Ни тот первый их вечер, ни два последовавших после, не остались в её чувственной памяти. В первый раз её тело было сковано ожиданием боли, да ещё примешивались стыд и неловкость — вертелась нелепая мысль о том, что бюстгальтер у неё старенький, с оторванной пуговкой и зашпиленный булавкой… Боли она и не почувствовала, кровило, вопреки ожиданию, чуть-чуть, а копошение чужой плоти казалось таким незаметным, ненужным. Осталось в памяти лишь огромное облегчение, когда Виталий, сильно засопев, вскрикнул и невыносимо тяжело навалился своим крупным телом, а потом, коротко хохотнув, скатился и раскинулся рядом. На другой вечер, прихватив из домика одеяло, он увёл её на ту же полянку к реке, положил на спину и шепча: «Девочка моя, милая, мне так хорошо…» — сделал, что хотел, но как-то очень быстро, непонятно. Ларисе были приятны его слова, полубредовый шёпот, ласковые руки. Но… и только. Осталось недоумение — отчего это девчонки говорили: «Стоит разок попробовать, и удержу нет! Хоть какого мужика, а подавай!» Лариса никаких изменений в себе не находила. Ну да, она, конечно, стала женщиной, но оставалась всё той же девчонкой. Дай Бог, чтоб Виталий, вслед за Альбертом, ушёл из её жизни! Пусть бы все оставили её в покое, как устала она за несколько последних месяцев!

Но нет, это было ещё не всё. Одним дождливым воскресеньем мама открыла дверь и крикнула:

— Ларочка, к тебе гость!

В комнату шагнул Славка, в рыжей шевелюре его сверкали капельки воды, голубые глаза казались необыкновенно светлыми. Резкий толчок сердца сказал ей: «Он от Альки!» — ведь Славка был лучшим другом того. Лариса нахмурилась: она так надеялась, что Алик не будет её уже тревожить. Но тут же ей стало стыдно за свой неприветливый вид: ведь это Славунтик, школьный друг, славный парень, никогда ничего плохого он ей не делал! И ведь она совсем не видела его с прошлого лета, с их палаточного городка. А он похорошел, вырос, в плечах раздался — уже не мальчишка.

Она увела Славку в свою комнату, усаживаясь рядом на диване, решила: «Не дам ему говорить об Альке, буду сворачивать разговор. А то и просто оборву». И ничего этого ей делать не пришлось, потому что Славка сказал сразу:

— Лариса, выходи за меня замуж.

ГЛАВА 9

Викентий постоял немного на высоком обрывистом холме. Место это называлось Журавлёвские склоны. Говорят, когда-то здесь и вправду бродили длинноногие журавли по заливным лугам. Но нынче речка обмелела, как-то усохла, и вплотную к ней подступали добротные частные дома посёлка. Большой город охватывал Журавлёвские склоны кольцом, втягивая их почти в самый свой центр. Но всё равно здесь хранился особый стародавний микроклимат. И потому наверное Викентий ещё мальчишкой, стоя вот на этом самом месте, часто представлял: раскидывает он руки, прыгает с обрыва, но не падает — летит. А далеко внизу — домики посёлка, цветущие сады, улочки петляют вдоль заборов… И сны такие часто и долго снились ему. Только во снах он летал над ночным посёлком, между россыпью огней внизу и россыпью звёзд вверху…

Тут же, на холме, почти от того места, где он стоял, начиналась добротная железная ограда кладбища. Главное городское кладбище, старинное, ещё с дореволюционных времён. Широкий проспект, уходящий вниз по склонам к новому жилому массиву, делил кладбище на две части. Проспект прокладывали лет двадцать пять назад, и у Викентия об этом тоже были свои воспоминания. Жил он совсем недалеко и с другими мальчишками прибегал смотреть на перезахоронения. Хотя кладбище и было оцеплено войсками, пацаны находили лазейки, пробирались, прятались в густых кустах и во все глаза глядели, как солдаты разрывают могилы, достают иногда ветхие, почти развалившиеся, а иногда совсем целые гробы… Но, наверное, на новое место переносили не всех покойников — тех, о ком помнили и хлопотали родственники, кто был прямо на месте работ. Но заброшенные могилы, стоящие чуть в стороне, или более давние и глубокие захоронения возможно остались. Во всяком случае, ребята ещё не один год, особенно после обильных дождей, находили по обочинам проспекта вымытые водой кости и даже черепа…

Кандауров вошёл в кладбищенские ворота. И подумал: «Настоящий пантеон!» Широкие аккуратные аллеи расходились на три стороны, далеко просматривались красивые дорогие памятники: скорбные ангелы, деревья с обрубленными ветками, кресты, барельефы… Многие знатные люди города покоились тут, но уже более десятка лет новые захоронения на центральном кладбище делались лишь за большим исключением. Однако писателей традиционно хоронили здесь.

Викентия потянуло свернуть на правую аллею — там, недалеко, широкая ограда охватывала несколько могил. «Последний семейный приют» — называл он их. Одна из могил принадлежала прадеду, хотя это родство было не совсем точным. Однако он, майор Кандауров, носил имя того человека, который был начальником губернской сыскной полиции в чине тайного советника ещё до революции. А потом уже новой власти потребовался знаменитый опыт Викентия Павловича Петрусенко. В последние годы своей жизни Викентий Павлович преподавал, был профессором юридической академии. Он немного не дожил до начала Великой Отечественной войны, хотя был убеждён в её неизбежности. Говорил об этом откровенно, не боясь прослыть «провокатором». Что ж, известный в своё время сыщик Петрусенко умел аналитически мыслить и прогнозировать. Он-то умер своей смертью, в спокойной домашней обстановке. А вот его племянника Дмитрия Кандаурова не обошли стороной все страсти, сомнения и колебания первых послереволюционных лет. Дмитрий Владимирович Кандауров был дедом майора Викентий Владимировича Кандаурова, а потому семейные предания сохранили и донесли до внука перипетии бурной молодости деда. И то, как непрост был для него выбор — уйти в эмиграцию или остаться, принять новую власть. И то, какими приключениями сопровождалось решение.

Когда части Добровольческой армии с её штабом вошли летом девятнадцатого года в Харьков, Дмитрий, двадцатипятилетний выпускник юридической академии, был среди тех горожан, кто восторженно встречал освободителей. Однако трёхцветные андреевские знамёна не долго радовали его. Скоро он уже возмущался:

— Нелепость какая-то! При большевиках и то спекулянты побаивались бесчинствовать! А нынче просто вакханалия какая-то, весь город кажется ими заполнен! Дядя, ты ведь вхож в штаб генерала Май-Маевского. Может, генерал не знает о том, что в городе творится? До чего дошло: сам видел, как в ресторане русские офицеры — пьяные, конечно! — развлекают немецких лейтенантов! Поют перед ними и таскают заказанные бутылки вина. Позор!

Викентий Павлович печально улыбался, слушая племянника. Он прекрасно знал, что город отдан на откуп и грабёж мародёрам. Скупаются за бесценок и вещи, и антиквариат, и драгоценности… С этим может бороться полиция, если власть заинтересована в порядке. Он же, после того, как его лично принял, обласкал и назначил вновь начальником губернского сыскного управления командующий Добровольческой армией, очень скоро понял, что эту власть интересует только одно — военные сводки. А всё остальное остаётся как бы на потом. Тем самым, был убеждён Петрусенко, добровольцы расписываются в своём временщичестве — пусть даже сами того не сознавая. И Викентий Павлович сказал Дмитрию:

— Видишь ли, милый мой, в дни великих потрясений простой, обыкновенный человек — обыватель, так сказать, — становится особенно уязвим и беззащитен. А разные подонки, бандиты, мошенники лезут из всех щелей. Наша с тобой задача — защитить от них людей. Всё равно, при какой власти.

Но Дмитрий, с юношеским максимализмом, не мог согласиться с таким тезисом — «всё равно при какой власти». Осенью Добровольческая армия оставила Харьков, отошла в Новороссию и дальше, в Крым. Дмитрий ушёл с ней, в Екатеринославле попал в армию генерала Слащова… Наверное, он уплыл бы по Чёрному морю в Стамбул. И там, или уже в Париже родились бы его сын Владимир и внук Викентий… или совсем не родились бы. Однако судьба распорядилась по другому. В частях слащовской армии он встретил своего друга Николая Кожевникова, и в один критический момент спас того. Нужно было выбирать: возвращаться с Кожевниковым в «Совдепию» или, бросив того, отбывать в эмиграцию. Дмитрий вернулся.

В двадцатые годы Дмитрий Кандауров — следователь и сыщик, гроза уголовного мира тех лет, выходивший невредимым из самых невероятных переделок. Однажды, правда, он чуть было не погиб нелепо в страшном 32-м. Два отупевших от голода, едва стоящих на ногах мужика стукнули его доской по голове в безлюдной подворотне. Наверное, у деда тоже немного сил оставалось, коль этот удар свалил его бездыханным. А в чемоданчике, где убийцы надеялись отыскать съестное, оказались криминальные бумаги… Но тогда дед оклемался, выжил, и провёл ещё несколько крупных блестящих расследований. А погиб, как и полагается настоящему оперативнику, в схватке с жестокой, хорошо организованной бандой, наводившей страх на город в тридцать восьмом году…

За той же оградой — и могила бабушки, которую Викентий хорошо помнил и очень любил: Елена Романовна Кандаурова, в девичестве — княжна Берестова. И отца, фронтового разведчика, а в последние годы жизни — полковника, возглавлявшего в отделе милиции группу по борьбе с особо опасными преступниками. Мать Викентия похоронена рядом.

Однако Кандауров удержался, пошёл по левой аллее, вскоре свернул в боковое ответвление и почти сразу увидел впереди черноволосого парня. Тот сидел на скамье, близкой к могиле Климовой — руки на коленях, взгляд отрешённый, невидящий. Лишь когда Викентий Владимирович оказался почти рядом, — дрогнули зрачки, обратившись на него.

— Тимофей? — спросил Кандауров, хотя и так видел, что не ошибается. Парень кивнул, слегка подвинувшись. Он был по-восточному красив: матовая кожа, выразительные глаза под бровями вразлёт, волосы крупными кольцами падали на лоб, закрывали шею. Но в чертах лица — ничего от цыганской резкости, и он, как ни странно, очень напоминал свою светловолосую сероглазую мать.

— Мне бы хотелось поговорить с тобой о Ларисе Алексеевне. — Викентий Владимирович присел на скамью. — Думаю, здесь это более уместно, чем у меня в кабинете.

Оба одновременно глянули на могилу. Там не было ещё ни ограды, ни памятника, только среди венков — большой фотопортрет в железной рамке, а на земляном холме два свежие розы.

— Я всегда дарил ей розы, — сказал Тимофей. — На день рождения её и Феди, на восьмое марта, к началу занятий… Последнее время цены на розы такие… Но хотя бы одну, а всегда приносил. — Помолчал немного. — Мама говорила, что вы меня разыскиваете, телефон ваш дала. Я бы вам сегодня сам позвонил. Но здесь лучше, вы правы.

— С чего-то надо начать… Давай с того, почему ты ушёл с последнего занятия, того самого…

— Я и на первом не был по одной и той же причине. Знаете, — Тимофей поглядел пристально, чуть сдвинув брови, — не стал бы я ни с кем, а тем более с милицией откровенничать, если бы… — мотнул головой в сторону могилы, и Кандауров увидел, как мгновенно повлажнели его глаза. Но пересиливая себя, сначала хрипловато, а потом справившись с голосом, парень продолжил. — Даже мама об этом не знает… Я был женат, но недолго. Два года уже прошло. Ничего серьёзного со мной за это время не происходило. А тут недавно влюбился, да так внезапно и сильно…

… Небольшая группка «бродячих музыкантов» — так они сами себя называли, — играла в скверике перед «кафешкой», где тусовалась молодёжь. Альт, виолончель, саксофон и гитара. Гитаристом был Тимоша. Мальчики и девочки слушали, прихлёбывая кофе, покуривая, живописная компания хиппарей сидела прямо на траве. Она была среди них. Длинные, почти до пояса волосы, русые и невероятно густые, перехвачены кожаным ремешком. Потёртые, продранные курточка и джинсы, сумка из лоскутов на верёвке через плечо… Тимоша пел свою песенку о дожде, одиноком прохожем и бездомном псе, а она смотрела на него прозрачными глубокими глазами, словно звала… Светлана жила у каких-то малознакомых людей в шумной коммунальной квартире, больше похожей на общежитие. Через неделю их знакомства Тимофей уже знал, что девушка год назад ушла из дома, ездила с другими хиппаками по стране, а здесь, в его городе, задержалась дольше обычного. Она увлеклась восточными верованиями, и, встретив недавно единомышленников, вошла в круг учеников одного мудрого учителя — Свами Махараши. Он открывал им тайны одного из ответвлений йоги. Прошло ещё немало времени, пока Тимофей сумел добиться от Светланы объяснения: в чём суть этого учения?

— Я не из тех, кто считает, что отношения между мужчиной и женщиной должны сразу переходить в интимно-близкие. Но приходит момент…

Тимофей стиснул пальцы, коротко глянул на собеседника и отвёл глаза. До этого он говорил живо, но сейчас Кандауров почувствовал появившуюся скованность, неловкость. Потому и сказал:

— Не говори о том, о чём неудобно или не хочется…

— Нет, я скажу всё, иначе вы не поймёте… Мы со Светой несколько раз оставались наедине, и чувствовали, что нас сильно тянет друг к другу. Я знал: захоти она — и я останусь с ней навсегда! И она это знала, и тоже… Но всё время удерживала меня на расстоянии, иногда — в последний момент… Я ведь видел — это не из-за того, что у неё ещё не было мужчины, и не из страха быть обманутой. Что-то другое. И когда она мне рассказала наконец о своей школе йоги, я кое-что понял.

— Что-то, связанное с плотским воздержанием, вроде монашества? — спросил Викентий Владимирович.

— Наоборот! — Тимофей нервно рассмеялся, но тут же оборвал себя. — Представьте, их учение приблизительно можно сформулировать так: раскрепощение духа через раскрепощение плоти.

Тимофей захотел приобщиться к этому учению из-за своего чувства к Светлане, из любопытства и желания новых знаний. Девушка говорила о нём со Свами, и парень был приглашён на беседу — в субботу. Человек, которого он увидел — смуглый, с седыми висками и крупными чертами лица, был явно южных кровей, но не азиат, как Тимофей ожидал. Голосом красивым, глубоким и одновременно жёстким Свами сказал парню после десятиминутного разговора:

— Твой разум не готов ещё полностью принять наше учение. Тебе нужна именно эта девушка, но среди моих питомцев нет такого разделения. Все — для всех! Тогда тело и дух, сливаясь в одно, принимают божественный космос и открывают все чакры для высшего разума… И вообще, через неделю, в следующую субботу, мы уезжаем из города.

Тимофей спросил, куда они едут, узнал, что в Крым, скорее всего в Феодосию, заявил решительно, что поедет с ними. «Чтобы принять учение, нужно его понять», — сказал, усилием воли не отводя глаз от тяжёлого, немигающего взгляда Свами. И тот, долго молчав, наконец кивнул чуть заметно: «Езжай. Кто знает…»

А дня через три, гуляя со Светланой в университетском скверике, он встретил Олега Белова. Тот спросил: отчего Тимоша не был на студии? И только тогда Тимофей вспомнил — как раз в субботу было первое после летнего перерыва занятие литстудии. Олег сказал: «А в эту субботу придёшь? Я буду повесть читать, ту самую… помнишь?» Тимофей переглянулся с девушкой, покачал головой с сожалением: «Извини, Олежка, не могу! Меня не будет в городе, уезжаю». Белов посмотрел на Светлану: «Ну что ж, понятно…» Но к субботе выяснилось, что поезд с пилигримами в южные края отбывает в девять часов вечера, и Тимофея неодолимо потянуло зайти на студию, увидеть Ларису Алексеевну, ребят… Кто знает, что произойдёт дальше, на душе у него было тревожно. По времени он успевал, по крайней мере, уйдёт потихоньку раньше… Так он и сделал.

В этот утренний час, в будний день, на кладбище царило безлюдие, спокойствие, солнце слепило глаза, хотя уже по-осеннему не грело. Собеседники молчали, но в этом молчании ощущалось доверие, понимание и сочувствие. Одновременно глянули друг на друга. Кандауров спросил:

— И что же там, в Феодосии?

Тимоша покачал головой.

— Знаете, я не ханжа, многое могу понять. Может, я и не пересилю себя, не стану дружить со всякими извращенцами — противно! — но я признаю, что они имеют право на свой образ жизни… Может, в учении этого Махараши есть истина. Наверное, есть.

Тимофей замолчал. И в эту небольшую паузу вновь вспомнил, как всё это было для него в первый раз.

На окраине Феодосии они всей группой стали жить в помещении небольшого удобного здания детского садика. Детсад вместе со всеми детишками и персоналом выехал ещё летом в свой летний лагерь — за город, рядом с морем. А его директор сдал пустующее помещение «молодёжной группе туристов». Парни занимали комнату старшей группы, девушки — младшей. Всех забавляли маленькие кроватки в спальнях, шкафчики для одежды, игрушки. Однако ко всему имуществу детсада относились бережно. Вообще в группе поддерживалась отличная дисциплина. И половое воздержание. Да, да, никаких индивидуальных контактов, ночи проходили, словно в монашеских кельях — мужской и женской. Кроме двух ночей в неделю…

Окна зала, где у детсадиковских деток проводились утренники, были наглухо закрыты тяжёлыми шторами. Тимофей вошёл туда следом за другими парнями, и замер. В нескольких местах зала на высоких железных подставках стояли сосуды в виде чаш, в которых курились, поднимаясь к потолку, столбики сладко пахнущих дымков. Почти сразу от этого дурманящего запаха закружилась голова. У стен, прямо на полу, были расставлены красивые канделябры: только горящие в них свечи освещали комнату. Мелодично звенящие трубочки и колокольчики свисали с потолка и со стен. Их переливы органично вплетались в негромкую ритмичную мелодию. Уже через пять минут Тимофей полностью оказался во власти этой медитативной, несколько заунывной, но таинственно-чарующей мелодии. Она доносилась, по-видимому из-за огороженного ширмой дальнего угла.

Один из парней легонько толкнул его, и Тимофей, очнувшись, вдруг увидел, что и ребята, и девушки — все в этой комнате, — уже раздеты. Донага. Ему нужно было сделать то же самое. Это оказалось совсем не просто. Возбуждения он не испытывал, только неловкость и стыд. Но ведь идя сюда он знал — пусть и приблизительно, — что его ожидает. И коль пришёл, сам, добровольно, то что ж… Преодолевая себя, он разделся. И тут же музыка зазвучала громче, ритмичнее, парни и девушки стали пританцовывать в такт. Тимофей и сам не заметил, что тоже танцует — всё более и более самозабвенно. Ароматный дым заволакивал комнату, обнаженные тела уже не просто двигались, а извивались в экстазе, всё теснее сходясь в круг, в центр комнаты. В какой-то миг Тимоша увидел, как двое — парень и девушка, — обхватили друг друга за бёдра, тесно прижались телами… Вот ещё одна пара: он обнимает её со спины, гладит руками груди, раздвигает ягодицы… «Но это ничего, — затуманено проплыла мысль. — Это всего лишь танец…» И в этот миг перед Тимофеем очутилась Светлана. В её зрачках мерцало пламя свечей, волосы рассыпались по плечам, обнажённая фигура была прекрасна. Она, без улыбки, протянула к нему руки, И Тимофей вдруг понял, что уже держит её на весу, она обвивает ногами его ягодицы, стонет, и он тоже стонет… Потом Светлана сама подвела его за руку к другой девушке и исчезла с кем-то за обнажёнными спинами. А в какой-то миг вдруг раздался громкий удар словно бы в барабан. Распахнулась ширма, и в круг вышел Свами — тоже обнаженный.

Позже, анализируя, Тимофей понял: Свами стоял за ширмой, наблюдая оргию и возбуждаясь всё сильнее и сильнее. Когда же он вышел, не заметить этого состояния было невозможно.

Тяжело, со стонами дыша, Свами обвёл всех ненормальным взглядом. Зрачки его глаз казались огромными.

— Мы свободны! — воскликнул он, и все подхватили:

— Мы свободны!

— Наши тела и души наконец соединились! Мы пьём сейчас духовную амриту — напиток бессмертия. Только в эти минуты вы становитесь якшами и якшинями, апсарами и сиддхами! Вы, дети мои, полубоги! Я, демиург Брахма, оплодотворяю вас бессмертием!

Он протянул руку к первой оказавшейся рядом девушке, и она тут же стала на колени, припав лицом к его телу…

Наутро Тимофей чувствовал себя очень плохо, дня два он был просто подавлен. Ему не хотелось вспоминать оргию, но мысли вновь и вновь возвращали его в ночной зал. Светлана, наоборот, была очень с ним нежна, но наедине оставаться избегала. Казалось Тимоше, что и несколько других парней и девушек выглядят и чувствуют себя плохо. Свами, появляясь перед ними, вновь был строг, суров, аскетичен. Отвлекала только работа. Да, они все работали, кто как мог. Ребята в группе собрались в основном из интеллигентных, обеспеченных семей, имели самое разное образование. Некоторые рисовали — портреты курортников, пейзажи на заказ, шаржи. Было несколько музыкальных групп: певцы, гитаристы. Были и акробаты-гимнасты, а несколько парней подряжались грузчиками в порту. Деньги — до копейки, — отдавали Свами, он же выделял определённую сумму на пропитание. Тимофей знал, что ребята ехали сюда, имея при себе приличные суммы денег, которые все отдали своему руководителю: аренда помещения на весь «бархатный сезон», говорил он, стоила дорого. Сам Тимоша тоже забрал в эту поездку все, что оставалось у него после работы в театре, и тоже отдал Свами. Он ездил со своей группой певцов и гитаристов не только по Феодосии, но и по другим курортным близким городкам и посёлкам, и почти отошёл от заторможенности. А через несколько дней всё снова повторилось: одурманивающий ароматный дымок, свечи, колокольчики, музыка — и всё остальное.

Четыре раза принимал Тимофей участие в «празднике высвобождения духа и раскрепощения плоти». А потом, никому не говоря ни слова, уехал. Даже Светлане ничего не сказал: понял — это бесполезно!..

— Наверное, есть истина в учении Махараши, — повторил парень задумчиво. — Но мне так хотелось увести Светлану от них!

Хотел парень того или нет, но в последних словах майор услыхал прорвавшийся крик, почти стон.

— Так с чем же ты вернулся?

Глаза у Тимофея погасли, губы покривились.

— На щите, — сказал он. — Не знаю, может быть зря я отступил. Нужно было насильно её оттуда вытащить. Но вот… не сумел. Шершель де буа!

— Это по-французски? — не понял майор.

— Нет! — Тимоша вдруг улыбнулся и посмотрел на портрет Климовой так, словно переглянулся с живым человеком. — Это только похоже на французский. И вроде напоминает известное выражение. На самом же деле — набор звуков. Но впечатление создаёт.

Кандауров догадался.

— Это что, Лариса Алексеевна так говорила?

— Да, она рассказывала, что один её знакомый употреблял это «Шершель» на все случаи жизни, особенно когда не знаешь толком, что сказать.

Парень помолчал немного и вдруг спросил:

— Вы найдёте убийцу?

— Помоги, чем можешь, — ответил ему Кандауров. — Судя по тому, что уже известно, убийство это умышленное, подготовленное. А меня самого не оставляет мысль: след идёт в прошлое. Ты Ларису Алексеевну знал давно, хорошо. А вдруг именно тебе известно что-то — эпизод, деталь, случайная фраза, воспоминание о ком-то. И это наведёт на разгадку…

* * *

Не так давно начальство предложило майору Кандаурову перейти в новый, недавно созданный отдел по борьбе с организованной преступностью или, попросту говоря, с отечественной мафией. Отдел грозились в скором времени оснастить современной техникой, напрямую связать с Интерполом, постажироваться за границей. Но Викентий отказался. Отшутился своей любимой фразочкой:

— Я человек простой, простодушный. Куда мне, с Интерполом! Буду своих бандитов и убивцев ловить…

Он знал, чего хотел. Преступники — одиночки и доморощенные шайки, — тоже не шли на убыль, наоборот, и здесь всех захлёстывало небывалой смердящей волной. Одно облегчение: было много дилетантов, насмотревшихся крутой видухи и начитавшихся детективов. Из шлюзов новых коммерческих издательств хлынул такой поток порно-криминальной романтики, в котором затерялись классически отточенные Кристи и Сименон, а яркими обложками лезли в глаза авторы, которых на Западе, возможно, не знают и не читают. Зато здесь у них нашлось поклонников в избытке, а кое-кто решил, что подобные детективы вполне сойдут за практические учебные пособия. Таких «учеников» ловить не трудно, но ведь преступление уже совершилось…

На днях, например, Миша Лоскутов арестовал одного сытого, фирмово упакованного тридцатилетнего парнягу — заместителя директора посреднического перекупного кооператива. Вечером, в ресторане, тот поругался со своим начальником — почувствовал себя обиженным при разделе барышей. А через час, уже изрядно пьяного, уговорил директора поехать к нему домой, замириться, обещал весёлую женскую компанию. Жил он в недавно отстроенном особняке как раз под любимыми Кандауровым Журавлёвскими склонами, недалеко от реки. Там он директора задушил, привязал к ногам железную болванку и утопил в реке. Но труп почти сразу прибило к близкой плотине, там верёвка перетёрлась, тело всплыло. И хотя на мёртвом документов не было, его опознали быстро: по деликатесному содержимому желудка, ресторанным меню, показаниям официантов, помнивших ссору между хорошо знакомыми завсегдатаями. А жена убитого, ещё утром бросившаяся активно разыскивать мужа, опознала его и тоже знала о жестоких неладах директора и заместителя. Через сутки после преступления, поздно вечером убийцу подняли с постели, а в доме нашли и дипломат жертвы, набитый купюрами, и верёвку, обрывком которой были обмотаны ноги трупа.

Или ещё одно недавнее дело, которое Кандауров распутал за сутки. «Гигантом» называется большой комплекс общежитий для студентов нескольких городских институтов и университета. По-сути, это целый студенческий городок с кафе, дискотекой, клубом… В комнате одного из общежитий нашли без сознания двух студентов из Уганды. Они были отравлены из газовых баллончиков, причём так сильно, что долго не приходили в себя и не могли дать показания. Но и так было ясно, что они ограблены. Оба чернокожих студента слыли парнями не промах. На летних каникулах они не торопились на родину, а разъезжали по Европе, а, вернувшись к началу занятий, навезли много импортной техники и вещей на перепродажу. Об этом рассказали Викентию ребята из соседних комнат общежития. Так что грабители поживились изрядно. Одна девушка припомнила группку парней-кавказцев с большими и, видимо, тяжёлыми сумками. Она встретила их совсем рядом с общежитием, но откуда они вышли — не заметила. Те задели её, но как-то мимоходом, поскольку заметно торопились. Уже заходя на крыльцо общежития, студентка оглянулась и увидела, как из-за угла вынырнула машина, в окна которой торчали те же наглые физиономии.

Кандауров решил для начала испробовать самый простой вариант… На следующий день с отрядом оперативников — все в штатском, конечно, — они пошли на городскую барахолку. Название «барахолка» или «чёрный рынок» сохранилось с времён, совсем ещё недавних, когда на этом месте и в самом деле продавали подержанные и поношенные вещи бабушки или мужики с испитыми лицами. Стояли, выложив своё барахольце и опасливо озираясь. Как только мелькала невдалеке милицейская форма, по рядам передавался «шухер» и немудреные вещи быстро прятались в сумки. Но лишь страж порядка удалялся, всё возвращалось на свои места. Спекулянты здесь, конечно, появлялись, но уж они были втройне осторожны. Товар свой показывали краешком, цену называли шёпотом и исчезали мгновенно.

В те времена на «барахолке» бывало довольно оживлённо. Но тот, кто попадал сюда сегодня, с ностальгической грустью вспоминал, как тихо, спокойно и доброжелательно было тут раньше. Хлынув через край, рынок силой захватил бывшие овощные, цветочные и рыбные ряды, добавив к ним самодельные ряды, стенды, палатки. Во множестве пестрела развешенная и разложенная здесь продукция различных швейных и обувных кооперативов и фирм. Но главные позиции занимали торговцы товаром больших партий — импортным и фабрично-отечественным, от китайских пуховых пальто и турецких кожаных курток до шампуней, колготок и порнооткрыток. Мимо их плотных рядов течение несло людей — потенциальных покупателей. Тот, кто рисковал шагнуть в этот поток, становился не властен над собой. Течение неумолимо тащило его, и если человеку удавалось в конце концов вырваться, то так, как вырываются из жестокой автобусной давки времени пик — с отдавленными ногами, намятыми боками, оторванными пуговицами. А тут ещё и глядеть приходилось в оба за своим кошельком.

Однако для майора и его коллег базарный Гольфстрим в новинку не был. Они спокойно отдались на его волю и умело выруливали то в один оживлённый уголок рынка, то в другой. И скоро увидели группу черноусых парней, гортанно уговаривающих покупателя взять видеомагнитофонную приставку. Свитера и джинсы, разложенные на продажу этой компанией, также проходили по списку вещей, украденных из общежития. Взяли кавказцев быстро, профессионально, хотя те и пытались пустить в ход ножи. Выводя бандитов через одну незаметную, но известную ему дверцу в заборе, на задворках самодельных палаток, Кандауров оглянулся. Никто из свидетелей задержания не испугался, не спешил свернуть свой товар и скрыться. А ведь это были спекулянты и деляги похлеще арестованных. Но у них имелись бумажки со штампами кооперативов, совместных предприятий, фирм… В последние годы Викентий всё чаще и сильнее ощущал какую-то унылую бесполезность многих своих усилий. И только когда удавалось раскрыть тяжкое преступление, поймать особо опасного негодяя, тягостное чувство отступало. Потому Викентий радовался, что подобные попутные дела разрешались быстро и не сильно отвлекали его от главного — поисков убийцы Климовой.

Привычный уклад жизни распадался на глазах, касалось это и работы уголовного розыска. Случись подобное убийство лет десять назад — обком партии постоянно бы теребил высшее милицейское начальство, а оно, в свою очередь, выжимало бы из Кандаурова все соки. Писатель — человек в городе известный и уважаемый. Формально. Поскольку обычный горожанин не знает своих, местных литераторов, а власти вспоминали о них лишь после появления очередного постановления «Об усилении роли творческой интеллигенции» или «Об улучшении работы с творческой молодёжью»… Однако, если случалась трагедия, видимость высокой заинтересованности соблюдалась в полной мере.

Но и это было неплохо, думал Кандауров. Во всяком случае, любая помощь розыску была бы обеспечена. Теперь же никому ни до чего дела нет. Хорошо, конечно, что никто не гнал горячку, не устанавливал немыслимые сроки. Но и поблажек тоже не было, розыск шёл на уровне с другими. Майор чувствовал: если вдруг убийца не будет найден — дело без лишних треволнений спишется в архив, его забьют другие заботы, поток других жестоких происшествий. Хорошо ещё, что генерал сам лично водил давнюю дружбу с городскими писателями и дружбе этой был верен. Он близко к сердцу принял убийство поэтессы, старался не загружать Кандаурова другими сложными делами, а недавно сказал: «Работай, майор, торопить не буду. Только найди мерзавца!»

Викентий знал об истоках дружбы своего генерала с писателями. Вряд ли сам генерал об этом слишком откровенничал. Но такая уж у него была команда — сыскари. От них попробуй что-либо скрыть!.. Генерал Саенко Максим Богданович писал стихи. Писал себе и писал, но однажды решил, что неплохо бы издать свою книгу. Сам до такого додумался или кто подсказал, но так сильно захотелось увидеть ему своё имя на обложке пусть даже тоненькой книжки стихов, что померкли перед этим желанием иные деяния и заслуги. Рукопись генерал, необычно робея, самолично отнёс в местное издательство. Вышел оттуда довольный: личность его и чин вызвали трепетное уважение и заверения, что всё будет в порядке.

А через несколько дней генералу позвонил поэт, один из самых известных в городе, чьи книги выходили и в столице. Он предложил встретиться в писательском клубе. Генерал пришёл. Они сидели в кабинете поэта, который был ещё и председателем местной писательской организации, секретарша принесла им кофе, из соседней комнаты долетали негромкий стук шаров и смех — там молодёжь играла на бильярде. Поэт очень просто и прямо сказал генералу: в издательстве, прочитав рукопись, ужаснулись — поэзией там и не пахло, просто неумелые попытки зарифмовать какие-то мысли и чувства. Как бы они ни хотели, книгу в таком виде издать невозможно. Тогда директор издательства предложил ему, поэту, поработать редактором, а попросту — переписать стихи, поскольку ясно, что автор сам это сделать не сможет…

Седоволосый, с тёмными пронзительными глазами человек сумел так всё это сказать, что генерал не испытал ни унижения, ни уязвлённости. Напротив, со всем согласился. Если книга выйдет такая, как есть, генерала, конечно, коллеги и многочисленные знакомые будут поздравлять, но за спиной — смеяться над ним. Если же книгу ему перепишет профессионал, это будут уже не его стихи. Сможет ли он поставить свою фамилию под чужой работой и не испытывать неловкости?

Генерал ушёл из писательского клуба с лёгким сердцем и признательностью. Он понял, что ему помогли избежать очень неловкой ситуации, которая бы не сделала ему чести. С поэтом у него возникла личная дружба, а через него — со всей писательской организацией. Потому и мог сейчас Кандауров работать по основному своему делу относительно спокойно.

А расследование, наконец-то, стронулось с мёртвой точки! Ясно, что не случайно. Начали приносить плоды многодневные усилия розыскной группы. Позвонила женщина — дежурная со станции метро «Университет».

— Мне капитан Лоскутов оставил телефон, — сказала она. — На всякий случай, если что-то вспомню о субботе… Ну, он тогда меня расспрашивал, ничего ли не происходило восьмого сентября, вечером.

Кандауров, пока она говорила, успел быстро пролистать свой настольный календарь, найти записанные её имя-отчество, и когда говорившая сделала паузу, спросил:

— Вы вспомнили, Лидия Михайловна?

Женщина заметно смутилась:

— Да нет, я только подумала, может вам это нужно будет, поговорить с ним…

— Вы не волнуйтесь. С кем поговорить?

— В тот вечер, в сентябре, у нас на станции одному человеку плохо стало, сердце схватило. А теперь он пришёл поблагодарить нас, сидит сейчас здесь у меня в дежурке. Я и подумала — позвоню вам.

Кандауров поморщился, но она этого видеть не могла. Встреча с сердечником ничего не сулила, и он готов был отказаться. Но сработала давняя, въевшаяся в кровь установка: хороша любая зацепка! И он сказал в телефонную трубку:

— Попросите этого человека задержаться. Минут через десять я буду у вас.

ГЛАВА 10

Викентий набросил куртку, запер кабинет и, сбежав на первый этаж, оставил ключ у дежурного для Лоскутова. Управление находилось совсем рядом с центральной станцией метро, и Викентий отправился туда пешком.

Вдоль уходящего вглубь земли тоннеля шёл узкий коридор, огороженный перилами. Оканчивался он дверью в комнату дежурной. Кандауров думал, что увидит старичка, но сердечник, хоть и седовласый, но моложавый пенсионер, выглядел бодро. Он уважительно пожал руку Кандаурову, приветливо кивнул:

— Мне сказали, товарищ из милиции хочет со мной поговорить. Если милицию интересуют благородные поступки, буду рад содействовать. Вот, отлежал в больнице, подлечил мотор, и пришёл поблагодарить своих спасителей.

— Кирилл Кондратьевич, — стал объяснять ему Кандауров, — по времени и, приблизительно, по месту происшествие с вами совпало ещё с одним, которое нас интересует. Кроме вас мы не знаем ни одного человека, кто был бы в тот день и время здесь, на станции метро. Я понимаю, вам было не до наблюдений. И всё же — что вы запомнили?

И тут сердечник вот так сразу сказал:

— Я запомнил женщину, которая первая подошла ко мне. Молодая такая, интересная, в брюках.

У Викентия сердце остановилось на миг, он перевёл дыхание и осторожно, мягко попросил:

— Если можете, расскажите об этом подробно.

Пенсионер согласился с удовольствием.

— Знаете, когда первый приступ слегка отпускает и у тебя есть пара-тройка минут до второго болевого удара, восприятие очень обостряется. Я сполз по стеночке и так полусидел, полулежал. Я ведь ехал с дачи, на мне брюки были старые, куртка потёртая, кепочка… Вообщем, вид не внушал доверия. Люди шли молча, не глядели. Я их не осуждаю, понимаю: столько нынче пьяных стало попадаться, как никогда раньше! И сам-то к таким не подходил. А эта женщина подошла. Наклонилась, голос такой встревоженный и ласковый: «Вам плохо? Сердце?» Я ответить не могу, ртом воздух хватаю, но глаза прикрыл: «да». Она оглянулась в одну сторону, в другую и крикнула кому-то: «Скорее к дежурной, скажите — человеку плохо, сердечный приступ! И пусть бегом вызывают скорую!» Я, конечно, дословно не помню, но приблизительно так. А меня опять боль скрутила. Чувствую, она одной рукой мне голову поддерживает, другой растирает сердце. Но тут я уже сознание потерял и очнулся после укола здесь, в этой комнате. Дежурная около меня была, врач, а той милой женщины уже не было.

— Да, — подтвердила дежурная, — когда наш врач сделал укол и сказал ей, что всё будет в порядке и что «скорая» уже едет, она поблагодарила и ушла.

— Не назвалась?

— Нет, да мы и не спрашивали.

— Опишите эту женщину, — попросил наконец Кандауров, всё больше волнуясь.

Дежурная покачала головой:

— Я всё больше внимания на больного. Испугалась за него. А её не разглядывала. Ну… молодая, лет тридцать, высокая, худенькая. В брюках и куртке такой лёгкой.

— Какого цвета?

— Не помню… Тёмная. Да, тёмно-синяя. А лица её я не разглядела.

— А вот я разглядел, — неожиданно сказал сердечник. — Хорошо разглядел, не забыть.

— Так какая же она, Кирилл Кондратьевич?

Пожилой человек покачал головой раздумчиво:

— Особенно запомнились глаза. Большие, карие и такие… проникновенные. Волосы тёмные и подстрижены красиво. Как бы вам это сказать… так рисуют на картинах принцев или пажей средневековых.

Уже почти не сомневаясь, Кандауров достал из нагрудного кармана фотокарточку Климовой. Одновременно с надеждой и горечью протянул её собеседникам:

— Посмотрите, это она?

Сердечник ответил сразу:

— Да, без сомнения!

Дежурная тоже покивала головой, а потом спросила с интересом:

— Вы её разыскиваете?

Майор ответил не сразу, и во время этой паузы сердечник тяжело перевёл дыхание и произнёс, словно понял:

— С ней что-то случилось. Плохое…

Аккуратно убирая фото, Кандауров сказал:

— Да, она погибла почти сразу, как ушла отсюда. Вы сами не знаете, как помогли мне. Я теперь наверняка знаю, где это произошло.

У себя в кабинете он долго сидел молча, ничего не делая. Неужели это просто случайность, сегодняшняя его удача? Мог бы он отказаться и не пойти на встречу? Ведь первое желание было именно таким. Или дежурная, позвонив сюда, не застала бы его, и сердечник спокойно бы ушёл в неизвестность… Но нет! Викентий знал: то, что кажется в их работе стечением обстоятельств — не приходит само собой. В какой-то момент все собранные сведения, вся, вроде бы бесполезная суета и копание набирают такую массу и энергию, что пробивают глухую стену неизвестности. Сегодня это и произошло. Кандауров чувствовал, был уверен: в его руках конец нити, по которой надо идти не медля.

Теперь он точно знал: Климова благополучно доехала до своей станции, вышла из метро. Коротким путём, через больничный двор, она не шла — тут майор полностью полагался на расследование, проведённое Лоскутовым. Значит, пройдя немного центральным проспектом, она свернула на длинную пустынную улицу в самом её начале. Но и здесь, казалось, всё прочёсано, как сквозь мелкий гребешок: и он сам, и капитан, и оперативники расспрашивали жильцов… Значит, упустили, не нашли того единственного свидетеля. А он есть, Кандауров не сомневался, знал по опыту — должен быть человек, видевший нечто важное.

Сегодня день удачи, подумал Викентий, сегодня надо пойти на ту роковую улицу. Правда, он уже ходил по ней в вечернее время. Но тогда он не знал наверняка, что место происшествия — именно здесь. Теперь знает.

Через два часа вернулся капитан Лоскутов.

— Привет, — бросил он и щёлкнул выключателем. — Чего в темноте прозябаешь, или задремал?

Викентий и не заметил, как стемнело. Он сощурился от резанувшего по глазам света:

— Отнюдь. Солдат спит — служба идёт!

— Ого! — Лоскутов шумно сел, поставив локти на стол. — Вижу, что-то произошло. Поделись радостью.

Викентий красноречиво постучал пальцем по листу бумаги перед собой. Долговязый Лоскутов перегнулся через свой стол и легко дотянулся до листа. Прочитал, поднял глаза и уже без улыбки воскликнул:

— Это здорово! Лёд, кажется, тронулся? Он что, сам объявился, этот Кирилл Кондратьевич?

— Сам-то, Мишенька, сам, но и ты молодец. Дежурной телефончик не забыл оставить, просил звонить, если что… Она и позвонила. Я там на месте и записал их показания.

— И что теперь, товарищ майор?

— А давай-ка, Миша, погуляем сегодня по той улице, часов с полдесятого!

Лоскутов сразу понял, о чём думает Кандауров. Конечно, прогулка может ничего и не дать. Но в свете новой информации… искать нужно именно там. А у шефа есть чутьё на место и время событий, ещё какое! Михаил не один случай мог вспомнить, когда Кандауров, лихорадочно подгоняя свои действия к какому-то определённому времени, попадал в самую точку. Однажды восхитившись, Лоскутов даже сказал: «У тебя что, там внутри будильник — звонит, когда надо?» Впрочем, удивляться не приходилось: Викентию по наследству, в генах передавалось профессиональное мастерство и интуиция. Недаром портрет его знаменитого родственника, чьё имя майор носит, есть в городском музее криминалистики, и такой же портрет — в столичном музее.

— Конечно, Вик, — ответил он. — Погуляем, подышим воздухом.

— Ну, тогда давай домой отправляйся, ужинай и приходи к девяти, раньше не нужно.

Сам Викентий спустился перекусить в цокольный этаж, в буфет. Михаила дома ждала жена, маленькая дочка, его никто не ждал. Но он сейчас об этом совсем не думал. Обмакивая в горчицу сосиски и прихлёбывая горячий кофе, он представлял длинную, словно каменный колодец, улицу, пустынную и тускло освещённую…

Уже около часа они гуляли по ней. Выкурили штук по пять сигарет, обо всём переговорили. Например о том парне — Алёше Уманцеве, убийство которого вспомнила жена Дубровина. Был Уманцев из тех, кого называют непоседами и перекати-полем. Родился на Урале и мать жила там, но он в свои 25 лет объездил полстраны. И к ним в город прикатил на годик, устроился работать на завод, прослышал о студии, стал приходить, поскольку сам писал стихи. Студийцы говорили, что стихи не просто слабые — набор высокопарных штампованных фраз. Но самому парню они очень нравились, и он читал их, как артист: становился в позу, откидывал голову, интонировал, жестикулировал. Критику студийцев не принимал, обижался, и только Лариса Алексеевна с её мягкой и убедительной манерой доказательств могла вызвать у него сомнения и слова: «Ну, не знаю… может быть…» Потом он уехал, приземлился в Саратове и стал писать Ларисе Алексеевне длинные письма с уймой своих новых стихов. Она аккуратно отвечала, подробно рецензируя его творения. А весною, незадолго до того, как студия разошлась на летние каникулы, Климовой позвонила из далёкого уральского городка плачущая женщина, сказала, что она мама Алёши Уманцева, что нашла её телефон в его записной книжке, и что его убили там, в Саратове, два бандита. Всем его было очень жаль. Студийцы хоть и посмеивались над стихами Алёши и его манерным чтением, но были с ним дружны. Простой, во многом наивный, очень товарищеский и симпатичный парень…

Ещё сразу после разговора с Дубровиными майор дал запрос в Саратов. Из полученного ответа уяснил, что дело Уманцева вряд ли как-то стыкуется с гибелью Климовой. Заурядная пьяная драка. Убийцы известны — два парня из того же общежития, где жил Уманцев. Какое-то время они скрывались, но теперь арестованы.

Кандауров и Лоскутов вновь, в который раз, шли по улице, по её проезжей части. Движения тут почти не было, за час — две машины. Двух мужчин можно было бы заподозрить в чём-то плохом, но за ними никто не наблюдал. Во многих окнах поначалу горел свет, но все они были плотно закрыты и задёрнуты занавесками. А после десяти одна за другой квартиры стали погружаться во тьму. Да и что в такой уже холодный, поздний осенний вечер высматривать на улице? За высокой и глухой госпитальной стеной тоже виднелись строения, в окнах тоже горел свет. Но эти постройки стояли в глубине двора и от них улица не просматривалась.

Майор и капитан заглянули в три арки, но дворы тоже пустовали. Знакомой Кандаурову молодёжной компании не было — то ли холодный сырой двор их уже не привлекал, то ли у ребят нашлись другие дела…

— Походим до одиннадцати.

Кандауров бросил окурок в лужу. Долгая тёплая осень незаметно вытеснилась нудными дождями. Эта серая морось быстро сбила золотые кроны тополей и клёнов, и теперь листья размокшей кашей хлюпали под ногами. Сейчас, поздним вечером, дождь уже не шёл, но сырость пробирала до костей. Лоскутов в кожаной куртке и охотничьей шапочке с длинным козырьком зябко передёрнул плечами. Кандауров не мёрз, привык. Он до холодов не носил головного убора. Кепка ему не шла, а шляп он просто не любил, потому и полагался на свою густую шевелюру, надевая уже сразу зимнюю шапку.

— Миша, — спросил он. — Что слышно о йоговской компании, ты узнавал?

— Как раз сегодня звонил Варанкин из Симферополя. Они там не остановились, поехали дальше, в Феодосию, осели там. Йогой у них и не пахнет, только внешняя атрибутика. Руководит ими некий Маляр Ефим Семёнович, выдаёт себя за потомка индусских браминов. Ну конечно: смуглый, брюнет, чёрные глаза — типичный индус! — Лоскутов хохотнул. — Бесспорно, обладает гипнотическим талантом и даром внушения, красноречив. Похоже, редкий мерзавец!

— Что-то за ним в прошлом есть?

— Нет, как и Бендер, он чтит уголовный кодекс. Грань никогда не переступал. В былые времена подвизался массовиком-затейником на южных курортах, делал вояжи по крупным богатым колхозам с самыми различными лекциями, в том числе — и с сеансами гипноза. Писал сценарии массовых мероприятий для клубов. А недавно, когда открылись возможности, он поначалу кинулся в спекуляцию — новый легальный бизнес. И хотя Ефим Семёнович большой пройдоха, но тут ему хватки не хватило — чуть не загрызли.

— Ещё бы, он всё-таки интеллектуал! И когда же он нашёл новой применение своим талантам?

— Да уже два года. Официально зарегестрировал свой клуб «Медитативные мантры» под маркой городского молодёжного центра. Вот так! А занимаются они групповым сексом, только наворочено вокруг этого религиозно-восточного тумана…

— Как узнали?

— А есть несколько ребяток, которые сами ушли из этого «клуба». Они и рассказали — сдержанно, правда, без подробностей. Оно и понятно: сфера уж очень интимная, лично их касается. Однако не отрицали, что и сам руководитель лично «преподаёт» им тонкости дела.

Кандауров покачал головой:

— Да, и опять его не ухватишь! Зарегистрирован официально, ребята, как я понимаю, все взрослые?

— Да, — сказал Лоскутов. — Моложе двадцати лет нет никого.

— Ну а уж по поводу их занятий — так нынче шагу не ступишь, не наткнувшись на порнолитературу. Во всех людных местах — напоказ! А объявления в «Частной жизни»! «Самые разнообразные секс-услуги для богатых дам и состоятельных мужчин», «Бисексуальные пары ищут партнёров», «Сексуальный массаж на дома», «Посетите наш секс-шоп — самый богатый ассортимент органов-заменителей»… Коль государство всё эти разрешает и поощряет, в чём же можно упрекнуть милейшего Маляра!

— Кстати, вот что ещё интересно! — вспомнил Михаил. — Я когда с парнями из группы Маляра разговаривал, заметил у них порезы на руках. Спросил: «Что за уголовные отметины?» Они знаешь, что рассказали? Этот Свами Махараши сумел внушить им мысль о том, что высшей целью жизни человека должно быть стремление уничтожить своё «эго». И каждый раз, когда ребята произносили слово «я», они должны были — для своего, конечно же блага! — делать на руке надрез бритвой. Каково?

— Постой, постой! — Кандауров даже приостановился. — Я что-то припоминаю подобное… Да, точно! Была в начале века такая секта «Орден Золотого Рассвета» — тайное английское общество, в которое входили и талантливые знаменитые люди, поэт Китс, например. Верховным жрецом его был знаменитый оккультист Элстер Краули. Его до сих пор в определённых кругах называют самым грозным магом первой половины двадцатого века. Потом он организовал в Германии оккультную группу Орден Тамплиеров Востока. А позже, на Сицилии, — Аббатство Телема. Все его группы были помешаны на сексе, проводили обрядовые оргии. А некоторые ритуалы его орденов носили жестокий характер. Как раз именно Краули рекомендовал своим последователям делать на руках надрезы бритвой каждый раз, когда произносится слово «я»! Именно, чтобы избавиться от ощущения своей индивидуальности.

— Похоже, очень похоже, что наш Ефим Семёнович хорошо с учением Краули знаком. Но поскольку нынче в большой моде восточные религии, он составил из того и этого некую компиляцию. Молодец!

— Однако, Миша, Краули, несмотря ни на что, был всё же фанатиком. И умер нищим. Интересно, что когда его кремировали в Брайтоне, тысячи его последователей собрались и распевали гимн в честь языческого бога Пана…Маляр, похоже, нищим умереть не собирается. Как ты считаешь, Миша.

— Да ну, Викентий, не смеши!

Кандауров задумался.

— Знаешь, — сказал наконец. — Я, конечно, человек простой, простодушный, могу и поверить, что главное для новоявленного Махараши — секс. Но уж очень расчётливое прошлое у этого сексоборца!

— Ребята говорили, что отдавали ему деньги, взятые у родителей. А Варанкин тоже узнал, что там, в Крыму, все члены группы подрабатывают, как могут.

— Но это всё мелочи, — поморщился Викентий. — А мне вот подумалось: не показывает ли Ефим Семёнович сеансы «раскрепощения духа и тела» богатым людям за большие деньги? Тайком? А, Миша? Он ведь у нас массовик-затейник, организатор массовых зрелищ!

— Вот так-так! — Лоскутов остановился. — Гениальная идея!

— Думаю, не мне первому она пришли в голову. А какие деньги можно взять, представляешь?

— У меня дочка ходит в детский садик, — стал раздумывать Лоскутов. — Если они в Феодосии живут в таком же стандартном здании, то там зал имеет не одну дверь, но и выход на кухню. Есть где устроить тайный зрительный зал.

— Вообщем, — подвёл итог Кандауров, — позвони Варанкину, подскажи идею. Пусть проверят.

Помолчали и, дойдя почти до конца улицы, повернули. Викентий глянул на часы. Похоже, это их последняя ходка. Но разочарования он не испытывал. Понимал, — дело стронулось. И трудно ожидать второй удачи в один день. Хотя, всё же, надеялся, сам не зная на что.

— Ну а девушка Света? Расспросили её?

— Да, Варанкин сам с ней говорил и ещё с двумя ребятами из той группы. Все говорят одинаково: Тимофей Романов уехал в Симферополь в тот день вместе с ними. Поезд отходил в девять вечера, они собрались на вокзале ещё раньше.

Кандауров и без того Тимофею поверил, но официально проверить показания был обязан. Он удовлетворённо кивнул головой. И в этот момент увидел… Совсем близко, шагах в пятидесяти, пересекая жёлтое пятно света, дорогу перебежал крупный вислоухий пёс. Он вынырнул из переулка, прошёл длинными прыжками к ближнему дому и скрылся в подъезде. Скрипнула дверь…

Мужчины мгновенно глянули друг на друга. Во взгляде Кандаурова ясно читался вопрос: «Тебе знаком этот пёс?» растерянные глаза Лоскутова были красноречивы: «первый раз вижу!» И тут же, не сговариваясь, они побежали к подъезду. На ходу Михаил успел крикнуть:

— Товарищ майор, я этот подъезд самолично проверял! Не было там собачника!

Дверь закачалась на петлях, нещадно скрипя, а они уже грохотали по ступенькам.

— Гражданин! Гражданин с собакой! Подождите!

С третьего этажа им навстречу метнулся пёс, заливаясь лаем.

— Грант! — Мужчина на лестничной площадке похлопал по ноге. — На место!

Сеттер с блестящей, густого медного цвета шерстью, тут же послушался. Хозяин ухватил его за ошейник, но смотрел настороженно.

— Вы меня? В чём дело?

Кандауров протянул ему своё удостоверение. Тот взял в руки книжечку, посмотрел, пожал плечами.

— Вы здесь живёте?

— Здесь живёт мой отец, в 21-й квартире, — ответил мужчина. — Мы же с Грантом его навещаем.

Лоскутов оживлённо подтвердил:

— Помню я этого старика. Живёт один, ходит плохо.

— А как часто вы приходите к отцу? Есть какая-то система?

— Обычно он звонит и просит, если что-то надо. Мы приезжаем. Вот, как сегодня. Почти всегда остаёмся ночевать. Но как правило — в субботу и воскресенье… Может, зайдём в квартиру?

Мужчина выглядел встревоженным. Оно и понятно: поздно вечером, в подъезде, остановили, задают непонятно зачем вопросы… Но доверие всё же проявил. Кандауров улыбнулся, покачал головой.

— Не будем беспокоить вашего отца. У нас вопрос не сложный. Навещали ли вы отца восьмого сентября, в субботу?

Мужчина отпустил ошейник, но пёс оставался спокойным, сидел, поглядывая на всех умными глазами. Спокойный тон разговора видимо внушал ему доверие. Его хозяин потёр ладонью лоб:

— Но это было почти месяц назад…

— Это была вторая суббота сентября, — подсказал Кандауров.

И его собеседник встрепенулся:

— Да, вы знаете, помню! Был у отца, как обычно был!

— Ночевали?

— Да, уехал только в воскресенье днём.

— Вечером в субботу собаку гулять выводили?

— Как всегда!

Кандауров с Лоскутовым вновь переглянулись. Майор спросил осторожно:

— Обычно в какое время выходите? Как сегодня?

— Нет. — Мужчина чувствовал себя уже спокойно и в глазах его всё больше разгоралось любопытство. — Сегодня мы запоздали почти на час, фильм хороший был.

— Значит, если я вас правильно понял, — продолжал расспрашивать Кандауров, — выходите часов в десять?

— Да, Грант уже привык, к этому времени сам в дверь скребётся.

— Вы всегда его ожидаете?

— Всегда. — Мужчина решил закурить, достал пачку, предложил собеседникам. Майор взял, капитан отказался. Он был весь как натянутая струна, понимал, что пришла удача. Кандауров наоборот, в такой ситуации становился раскованным, улыбчивым, голос звучал задушевно и мягко. Он прикурил от протянутой зажигалки, подал взглядом знак, что слушает.

— Всегда, — повторил хозяин пса. — Он у меня недолго гуляет, минут пятнадцать. Убегает куда-то, возвращается весёлый, довольный. Я подозреваю, что в это же время где-то неподалёку выгуливают сучку! — Он засмеялся, потрепал собаку по голове. — А, дружок?

Но Кандауров не дав свернуть разговору.

— Вы уверены, что именно в ту субботу, которой мы интересуемся, вы были здесь и гуляли с псом в десять-начало одиннадцатого?

— Не сомневайтесь! — мужчина словно почувствовал серьёзность происходящего. — У меня в конце августа был отпуск, я на пару недель уезжал, к деду прибегал мой сын. А как раз во вторую неделю сентября я вернулся и в субботу — сразу сюда. Как всегда с Грантом. И гулять выходили.

— А теперь, — сказал Кандауров, — я задам вам главный вопрос. Мы ищем свидетеля по одному важному делу. Возможно, в тот вечер и в то время на этой улице кое-что произошло. И, похоже, вы единственный, кто это мог видеть. Вспомните, не привлекло ли что-нибудь вашего внимания?

— Машина и женщина. — Мужчина уверенно перевёл взгляд с одного на другого. — Они вас интересуют?

… Владелец собаки, которого звали Герасимов Олег Васильевич, на следующее утро, хотя было воскресенье, пришёл в управление. И в кабинете Кандаурова ещё раз повторил свой рассказ, старательно вспоминая подробности. В ту сентябрьскую субботу было ветрено, и он, отпустив Гранта и походив немного по тротуару, закурил и зашёл в подъезд. Но стоял у приоткрытой двери, чтобы видеть улицу. И увидел. Сначала одинокую женщину в брюках, ветровке и сумочкой на плече, а потом — машину, подъехавшую и затормозившую. Эта машина сразу не понравилась ему: словно призрак, она возникла из пустоты, ехала бесшумно и медленно. Он даже загасил сигарету и напрягся. Но человек не вышел из машины, а приоткрыл дверцу и окликнул женщину. И она не испугалась. Герасимов был убеждён, что подъехавший был ей знаком. Почему возникло такое ощущение? Бог его знает! Но… да, да — тот, из машины, окликнул её по имени. Нет, Олег Васильевич точно не расслышал, но это явно было имя — Марина, Раиса… Что-то такое с буквой «р». Ведь они стояли почти рядом с подъездом, чуть не доходя, и вокруг было тихо. Говорили, правда, тоже тихо, особенно мужчина.

Что была за машина? «Москвич», новый, цвет трудно определить, фонарь от подъезда далеко, вообщем — тёмного цвета. Человек в машине был один. Но Герасимов со всей определённостью утверждать не стал. Ему казалось, что один. Женщина владельца машины узнала, потому что поздоровалась. А потом вроде бы отказалась поехать, отрицательно покачала головой. Но тот ей стал что-то говорить, она раздумывала, но всё же села. Сначала подёргала заднюю дверцу, та была заперта. Водитель снова сказал ей что-то, она обошла машину и села рядом с ним. Да, дверку раза два попыталась закрыть неумело, тихо. А потом, наверно, сам владелец профессионально хлопнул — негромко, но уверенно. Когда «Москвич» уехал, Олег Васильевич, успокоенный — знакомые люди, всё в порядке! — снова закурил, а тут и Грант прибежал.

… Тогда же, сразу у подъезда, провели эксперимент. Кандауров и Лоскутов стали на то место, где находилась машина, Герасимов — у приоткрытой двери. Над подъездом лампа не горела, как и в ту сентябрьскую субботу, утверждал Герасимов. И видно его не было, если, конечно, не вглядываться слишком пристально. Человек в машине, разумеется, этого не делал…

Знакомый! Убийца был знаком Климовой! Догадка эта, посетившая Кандаурова ещё в самом начале расследования, подтвердилась. Он не сомневался — в машине и был убийца, он же и привёз потом тело своей жертвы к дачному полустанку. Пытался ли имитировать несчастный случай? Ведь оставил при убитой сумочку. Если бы забрал — затруднил бы опознание, но не оставил бы сомнение в преднамеренности свершившегося.

Знакомый… Тут Викентий вспомнил свой разговор с Тимофеем Романовым на кладбище. Парень ему рассказал, между прочим, об одном человеке, близком друге Климовой. Когда Тимофей вернулся в город после своих артистических и супружеских злоключений, он был в угнетённом состоянии. И Лариса Алексеевна, угощая его чаем на своей кухне, очень откровенно, с грустью и юмором, поведала ему свою любовную историю. Несколько лет она встречалась с одним человеком. Сначала оба они были свободны, но получилось так, что женился он на другой девушке. И только после этого понял, что любит Ларису. И она любила его, но у него сначала один ребёнок родился, потом другой. В конце концов он решился, начал дело о разводе. Она, казалось, должна быть счастлива. Но она уже знакома с Всеволодом Климовым… «Невозможно объяснить, Тимоша, — рассказывала Лариса Алексеевна, — я скажу банальность, но это было как удар молнии. Всех лет любви к тому, другому, всех страданий и переживаний словно бы не стало. Существовал только Всеволод и нужен мне был только он… Это к тому, дружок, что жизнь непредсказуема».

Тимофей не знал имени того человека. Лариса Алексеевна называла его «Граф» и, смеясь, рассказывала, что и тот звал её «Маркиза». Но парень помнил, что познакомились они тогда, когда Лариса Алексеевна, сразу по окончании школы, работала на машиностроительном заводе. Граф работал с ней в одном цехе. Установить его имя не составило труда. Кандауров узнал, что Валерий Григорьевич Сарматов уже давно, окончив институт, разведясь с женой, а потом вновь оформив брак с нею же, всей семьёй покинул город. И сейчас работает главным специалистом на судостроительном заводе в городе Николаеве.

ГЛАВА 11

Когда рано утром знакомый силуэт всадника стремительно промчался мимо замка, маркиза увидала, как граф, чуть натянув поводья, махнул ей шляпой с белым пером… Она улыбнулась и стала надевать синий халат. Была половина восьмого утра — начало рабочей смены. Лариса стояла у своего стола, а Валерий прошёл по центральному проходу. На ходу повернул голову и приветственно поднял руку.

Встретились они позже, при дворе короля.

— Маркиза, — сказал он, — сегодня утром я видел, как из окна своего замка вы улыбнулись мне. И я был счастлив.

Лариса, опираясь спиной на его рабочую тумбочку, смотрела, как ловко крутил он ручки станка, как потом снимал деталь, в секунду замерял её и складывал в ряд. Подошёл мастер, спросил что-то. Граф состроил недовольную гримасу, сказал ей:

— Ох уж эти мне повара! Надоели. Но они стараются угодить вам, обед должен быть отличным.

— О нет, граф, сожалею. Сегодня я приглашена к королю.

— Тогда позвольте, я подгоню свою карету в двенадцать, и мы поедем вместе?

— О лучшем провожатом я и не мечтаю…

В полдень начинался перерыв. Если Лариса и Валерка шли перехватить что-нибудь по-быстрому в буфет, это значило — «у королевы». Если в свою цеховую столовую — «у короля». Была ещё центральная столовая в другом конце завода. Туда, «за Ла Манш», в Лондон, ездили редко: английский король слыл не очень гостеприимным. Да и дорога небезопасная — бури, кораблекрушения…

Граф работал на шлифовальном станке в одном конце цеха, она — в другом, контролёром. У него было хорошее зрение, и часто, через весь цех, он смотрел туда, где стоял её стол. Однажды попросил:

— Маркиза, заезжайте в мой замок, когда будет свободное время.

Ларису не удивили ни слова Валерия, ни просительная интонация его голоса, ни неуверенный взгляд. Она-то знала, что так и будет, вот только он сам недавно стал догадываться. А то всё по инерции подходил к Любаше, глазки строил. Хотя всё чаще и чаще, сказав девчонке пару шутливых фраз, подсаживался к ней, Ларисе. И вот: «Заезжайте в мой замок».

Он работал сдельно и не мог надолго отходить от станка. Она же иногда целыми днями почти ничего не делала: на её участке продукция шла обычно в конце месяца. Они стали часто видаться, правда, только в цехе. Когда она подходила к его станку, он говорил, что у него повышается производительность труда.

— Знаете, я стараюсь поскорее закрепить деталь и включить станок, чтобы потом говорить с вами.

В перерыве, когда было ещё тепло, они вдвоём гуляли на улице. Длинные аллеи заводского сквера засыпаны жёлтыми листьями, и лишь в этом ощущается осень. А так солнце греет ещё жарко и высокие тополя зелены. Они говорят о чём-то тихо, спокойно, медленно ступая по шуршащим листья: черноволосый парень в клетчатой ковбойке и большеглазая девчонка в синем халате и белом свитере.

— Ваши фрейлины кидают на нас убийственные взгляды, — сказал он однажды, — но вы не обращайте внимания.

А она и не обращала. Ей интересно с ним, это главное. «Вот уж право — близнецы-братья!» — смеялась Лариса про себя. Но иногда смех этот замирал на удивлённо-восторженном: «Надо же!» В детстве они читали одни книги, играли в одни игры, и даже на самые мелочи у них оказывались одни и те же взгляды. Это было странно, а иногда даже страшновато. Скоро они начали понимать друг друга с полуслова, даже с полумысли. До посторонних, слышавших их разговоры, мало что доходило.

Познакомились граф и маркиза недавно. Шёл второй год работы Ларисы на заводе, в инструментальном цехе. Почему она пропустила и это лето, не стала никуда поступать? Её литературные дела шли неплохо. Уже не раз стихи Ларисы Тополёвой появлялись в газетах, напечатал её подборку столичный журнал. Вышел в городе сборник молодёжной поэзии — и в нём были её стихи. Теперь она занималась ещё в одной литературной студии, которая называлась «центральной» и работала при городской организации Союза писателей. И там её привечали. Казалось бы… Но нет, вновь поступать в литературный институт ей не хотелось. Не то, чтобы она боялась снова получить оскорбительный отказ. Не хотела! Можно было бы как Танюша Волкова — на журфак. Это ведь тоже профессия для пишущих. Но факультета журналистики в своём университете не было, а ехать в чужой город, скитаться по гостиницам и квартирам — рассказов Татьяны она наслушалась! — нет, это не по ней. Не в пример подруге, Лариса была домоседкой. Филфак тоже не прельщал, стать учительницей — не её призвание. А на заводе ей нравилось! Цех молодёжный, много приятных ребят и девчонок, атмосфера весёлая, дружная, туристские вылазки к реке, комсомольские поездки по местам боёв, вечера в заводском клубе… Работа не затрудняла, оставляла время и силы для чтения, студии, стихов.

Участок её назывался «сложные штампы», и не даром. Но эти самые штампы — сложные комбинации из сложных деталей, и такие же непростые чертежи, ей просто доставляли удовольствие. Мастер как-то сказал: «У тебя, Тополёва, ярко выраженные технические способности. Поступай в политехнический институт, завод даст тебе направление. Вернёшься к нам инженером, а там, глядишь, и главным специалистом станешь». Она отшутилась и про себя посмеялась: «технические способности!» Ей хотелось писать и только писать!

Сентябрь она вновь провела в колхозе. Это был не тот прошлогодний памятный колхоз, но тоже подшефный завода. Копали картошку и свеклу. А когда вернулась, ещё долго не обращала внимание на этого новенького парня. Позже собственное невнимание казалось Лариса странным. Ведь он, высокий, грациозно-стройный, со жгуче-чёрной шевелюрой, был очень заметен. Она знала, что его зовут Валерка, что он только что демобилизовался, до армии работал здесь же, в цехе, и опять вернулся на своё место. Но всё это было ей безразлично, даже то, что стал, не скрывая, «подбивать клинья» к её хорошенькой напарнице Любаше. Миловидная простушка Любочка млела, закатывая глаза и заливаясь хохотом на каждую его незамысловатую шуточку. А Валерка кокетничал со знанием дела. Лариса изредка удивлённо поглядывала в их сторону — чувствовалось, что парень умнее и интереснее, чем кажется. Но потом снова опускала глаза к страницам: по школьной привычке в часы простоя читала, пряча книгу под столом. Когда Валерий, бывало, пытался втянуть её в разговор, отвечала скупо, чтобы не мешать им.

Но, когда она приняла детали и расписывалась на чертеже, он заглянул через её плечо и спросил:

— Послушай, что у тебя за роспись? Похоже на «д΄Артаньян»!

Лариса обернулась, словно заново увидела его: парень стоял, чуть склонив голову, высокий, с сильной красивой фигурой, в солдатской гимнастёрке.

— Ты единственный человек, кто это разгадал, — сказала наконец. — Надо же!

— Еще в недавнее время мушкетёры были для меня кумирами. Бесконечно перечитывал все пять книг, представлял себя Атосом, благородным графом де ля Фер!

Девушка изумлённо качнула головой. С нею не так давно происходило то же самое. Одноклассники прозвали её д´Артаньяном, и она невероятно гордилась своим прозвищем. Сначала полушутя, полуиграя стала так расписываться, но потом настолько привыкла, что по другому просто не умела. Когда получала паспорт, рука сама машинально поставила росчерк — д`Артаньян. Но понимание того, что это всё-таки игра, с самого начала смущало Ларису, и она, расписываясь, маскировала мушкетёрское имя замысловатыми завитушками. Со временем стала выводить их с автоматической лёгкостью. Не раз знакомые говорили ей: «Ну ты и расписываешься! Ничего не понять!» Однако все были убеждены, что видят фамилию «Тополёва». И только этот парень, глянув мельком, разглядел истину. Сразу! Она улыбнулась ему так, как давно никому не улыбалась — волшебно загорелись глаза и лицо стало прекрасным.

— Я тоже была поклонницей мушкетёров. Все мои увлечения от них: фехтованием занималась, верховой ездой. Одноклассники до сих пор зовут меня д´Артаньяном.

Он смотрел на неё, словно не мог отвести глаз. А потом сказал хрипловато и тихо:

— Это детское прозвище. Но время прошло… маркиза…

* * *

— Стой около него, Ларочка, стой, — сказала ей однажды одна из «фрейлин» — контролёр с соседнего участка. — А он вот скоро женится.

Она пожала плечами и насмешливо сощурила глаза. Маркиза терпеть не могла, когда кто-то из посторонних говорил ей о графе. Но всё же спросила его:

— Ходят слухи, что скоро в вашем замке появится молодая хозяйка.

Он за секунду замер с деталью в руке, коротко взглянул на неё, положил блестящую штучку рядом с тремя такими же, долго протирал их тряпочкой, сказал, словно бы шутя, но не понимая глаз:

— А до вас не доходило, что я уже из армии вернулся с женой? Ах, маркиза, и охота вам слушать всякие сплетни!

Больше этой темы они не касались.

Но граф сказал неправду. Он любил эффекты и хотел, чтобы для неё его свадьба оказалась неожиданностью. Однако соврал он не только поэтому. Отчего в миг, когда он бросил короткий взгляд на её лицо, такое близкое и… да, пусть смешно, но… родное! — ему показалось, что девчонка эта отступает дальше, дальше, заволакивается туманом, уходит прочь… И язык у него не повернулся сказать: «Да, это так». С некоторых пор жизнь его стала неспокойной, а мысли невнятными. Твёрдо был убеждён, что любви на свете не существует. Пробовал доказать это и маркизе, но добился только её удивлённого взгляда и слов: «Да вы циник, граф».

«Ну что ж, значит она ещё не обжигалась», — подумал он тогда. Сам Валерий считал, что познал жизнь через разочарования. Девушка, которую он любил, перестала отвечать на его армейские письма после первого года службы — вышла замуж. С тех пор он решил больше не обжигаться. А жениться-то ведь всё равно придётся. Так надо жениться на той, что будет верна. И он сделал предложение девушке, с которой познакомился на танцах в первые же дни по возвращении из армии. Симпатичная девчонка, по уши влюблённая в него. Она будет хорошей женой, а больше чего и ждать!

Предсвадебная машина — родители, родственники, друзья, хлопоты, покупки, — уже крутилась вовсю. Но с некоторых пор мысли и чувства графа стали тревожными.

… Снег выпал ранний. Граф, возвращаясь из Дувра, где он обедал вместе с маркизой у английского короля, скатывал мягкие снежки и бросал в неё. Они весело смеялись, а девчонки, многим из которых он очень нравился, проходили мимо, высокомерно вздёрнув головы. Но с некоторых пор на их лицах стали появляться насмешливые улыбки, которые словно говорили: «Всё равно и твоим он тоже не будет!»

Милый граф! Для неё уже давно не был секретом его секрет. Она знала, и кто невеста, и что свадьба — в ночь под Новый год. Неисправимый любитель эффектов! Именно ей торопились сообщить все сведения доброжелатели. Она слушала равнодушно и оставалась с ним такой же весёлой и спокойной. Маркиза не знала, как относится граф к своей невесте, но она сама ему бесспорно нравилась. И было у неё ещё предчувствие: никуда им друг от друга не деться! Это предощущение судьбы не то, чтобы тревожило или радовало её. Оно просто было — что тут поделаешь! Но, странное дело, Лариса принимала эту мысль как должное, но как-то отстранено. Без волнения и желания что-либо исправить.

Один случай особенно укрепил их дружбу, хотя, казалось, должен был отдалить друг от друга. Тогда Лариса заканчивала проверять сложный штамп — узел из множества деталей, а расточник Коля, притащивший этот штамп, помогал ей. Граф, уже минут десять стоящий рядом, находил любую зацепку, чтобы вышутить её добровольного помощника. Еще бы! Давно заметил, что симпатичный светловолосый паренёк в неизменной синей футболке всё чаще и чаще задерживается у Ларисиного стола. В конце концов, заканчивая сборку, Коля поднял тяжёлый штамп и, уходя, бросил:

— Шёл бы ты, Валера, работать. Чего тут торчишь, на чужом участке?

— Слушаюсь, товарищ комсорг! — съёрничал граф ему вослед и сказал раздражённо уже Ларисе. — Ему бы что-нибудь попроще, а он циркачку полюбил…

Был Валерка какой-то угнетённый, и когда обратился наконец с просьбой, Лариса почувствовала, что ему неловко. Развернул перед ней промысленную тряпку, там лежало несколько блестящих деталюшек.

— Упёрлась мой контролёр: «Не приму, и всё!» А тут всего на два деления микрометр зашкаливает. Это же ерунда! Ну ты же знаешь Сергеевну — у неё всё под настроение. Могла бы подмахнуть не глядя. А сегодня с мужем поругалась, что ли? — он хохотнул неестественно и отвёл глаза. — Переделать уже нельзя. И как назло конец месяца: зарплата срежется и премия полетит. Прими ты, Ларисочка, и печать свою поставь. Ведь два микрона никакого значения не имеют!

Пока он говорил, Лариса машинально гладила пальцами аккуратные детальки. Подняла на него удивлённые глаза. Видимо было нечто в её взгляде такое, что Валерий вдруг быстро свернул тряпку и ушёл, не оглядываясь. Два дня не подходил к ней. И Ларисе неловко было встречать его. Но потом всё вернулось на круги свои. Только разговоры их стали ещё откровеннее.

— В жизни человека бывают разные этапы. Я же сейчас дошёл до той границы, после которой жизнь не предвещает ничего нового и интересного. Что делать?

— Мне тебя жаль. Что-то слишком рано ты дошёл до границы. А я всегда утешалась тем, что многое из сегодняшнего — не навечно.

— Да, но чем утешаться мне?..

Однажды после смены, отыскав взглядом мелькающую впереди фигурку Ларисы, Валерий прибавил шаг. И почти догнал у турникета, но толпа выходящих слегка оттеснила его. А когда проскочил вертушку, ещё через стеклянные двери проходной увидел: рядом с ней — высокий красавец с шикарным букетом роз. Это в ноябре! Боясь, что маркиза посмотрит в его сторону, но, не имея силы отвести глаз, граф медленно прошёл мимо. Она его, похоже, не заметила.

… Лариса глянула на Костин греческий профиль. Все её подружки восторгались: «Ах, какой парень!» Куда же тут деваться, приходилось быть счастливой.

Впереди, среди спешащих со смены заводчан, она увидела графа. Его карета двигалась медленно, нерешительно. Их поджидает, что ли? Но тут, словно почуяв приближение, граф рванул вожжи… Хотя нет, не в карете он был, а скорее верхом — так дал шпоры коню, что в миг умчался с глаз. Лариса прослушала, что говорил ей Костя, переспросила и снова не расслышала. Радостное возбуждение прошло, и Костина осмелевшая рука, уже обхватывающая плечи, стала раздражать.

На другой день, в цехе, граф подошёл к ней.

— Ларисочка, могу я задать один нескромный вопрос?

— Спрашивай?

— Это кто был с тобой? Вчера у проходной?

— А ты как думаешь? — спросила она вместо ответа.

Валерий засмеялся так, что было ясно — над собой смеётся.

— Ну что ж, прости. Иногда и мужчины бывают так же любопытны, как и женщины…

Парень с цветами был Костя, и в тот день Лариса никак не ожидала его появления у проходной. Он улетел в отпуск к родителям в Батуми. А вот оказалось, всего неделю и выдержал там, вдали от неё. Явился в новом пальто на меховой пристежной подкладке и с чудесными розами из собственного сада — не скромненькие три цветка в целлофане, а штук двадцать.

— Мама срезала сама, для тебя, — сказал, расцветая от её радостного взгляда. И не обнял, хотя не робкий был парень, и право имел — полгода уже встречались, дома о ней, небось, как о невесте рассказывал. А вот застеснялся: народ валил из проходной, все смотрели на них, стоящих с букетом — по-доброму смотрели.

Лариса взяла Костю под руку. Приятно, когда тебя так любят, просто боготворят! Она познакомилась с ним ещё весной на стройке — куда только не гоняют холостую рабочую молодёжь! Этот видный, с тонкими усиками парень был в команде соседнего завода. Почти сразу он стал катать за неё тачку с кирпичом, подметать мусор, крутить ручку бетономешалки. Ей понравилось его необычное имя — Костас, а потом и он сам, высокий, гибкий, весёлый. Да как же было не ценить парня, который, отработав вторую смену и поспав пару часов, вставал рано утром, встречал её, идущую на завод? И это всего лишь, чтобы пройти рядом короткий путь до проходной!

… Последнее время граф постоянно ловил себя на мыслях о той девчонке, которую называл маркизой. Работая, он считал минуты до того, когда можно будет снять готовую деталь и повернуться за новой. Тогда он может бросить взгляд в её сторону. Обычно он видел её склонённую тёмную голову. Но иногда она вскидывала глаза и встречалась с его взглядом — почти через весь цех, через пять широких пролётов и десять рядов гудящих станков. И он не улыбался, как ещё недавно, а быстро отворачивался. Однажды в перерыв подошёл к чьему-то фрезерному станку и украдкой передвинул толстый шланг для эмульсии: этот шланг мешал её видеть.

Если Ларисы не оказывалось на месте, графа охватывало странное беспокойство. Непонятно зачем он направлялся к автомату газированной воды — в её конец цеха. По пути, сам того не замечая, доставал из нагрудного кармана расческу, причёсывался. Когда всё-таки видел девушку на месте, успокаивался… Но потом ему забили голову предсвадебные хлопоты. Он всё ещё подгонял свою карету к её замку, шутил и смеялся, но был особенно возбуждён в эти свои последние холостяцкие деньки. Да плюс ко всему, работать приходилось чуть ли не в три смены — на свадьбу нужны деньги.

ГЛАВА 12

В самом начале июня у графа родился ребёнок. Об этом шумно говорили в цехе, комсорг Коля собирал деньги на подарок новорожденному. Лариса тоже сдала свои три рубля, а мастер Лукьяныч сказал ей тихонько сочувственно: «Ты, Тополёва, теперь уж поосторожнее дружи с ним. Он отцом стал, дело серьёзное». Этот совет был отголоском недавнего собрания, на котором профсоюзный актив — мастер и три женщины-контролёрши, — призвали её к ответу за «соблазнение» женатого мужчины. Да, да, с женитьбой графа их взаимная симпатия не оборвалась. Наоборот.

Поначалу, после свадьбы, он лишь издали кивал ей, не подходил. Но когда в марте сошёл снег и ветер так нестерпимо повеял весной, маркиза однажды увидела, как карета графа свернула с накатанного пути, остановилась у её крыльца, и он приветственно взмахнул шляпой с белым пером. И они поехали в Дувр, обедать к английскому королю, по старинке, словно всё было как прежде.

Но всё уже было по-другому. Граф всё чаще и чаще, в рабочее время, отключал станок, подходил к ней, говорил:

— Тоскливо, маркиза, сил нет. Не могу работать. Пойдёмте, погуляем.

Она кивала головой, понимая, что влетит ей от мастера, что идёт уже вторая половина месяца, работы прибывает, уходить надолго нельзя. Но не могла смотреть в его печальные глаза, говорила:

— Только на полчасика, граф.

Но он уводил её в какой-нибудь закуток заводского сквера, садился рядом, брал за руку и говорил о чём угодно, лишь бы подольше не отпускать. Вот только его молодой жены и семейной жизни разговор не касался — словно этого не было. И, как она и предвидела, неприятности не заставили себя ждать. Контролёры — сначала Любаша, потом Мария Сергеевна, — стали предупреждать: «Брось, Лариса, гулять с женатым! В цехе уже об этом вовсю судачат!» А потом Лукьяныч и собрал актив — надавили, видно, на него цеховые блюстители морали. Однако на том собрании Лариса не позволила сделать себя обвиняемой, сама стала обличать.

— Мы с Сарматовым дружим давно, все это знают. Именно дружим! У него была невеста, стала женой, у меня есть парень, может я тоже скоро замуж собираюсь! Ведь мы с Валеркой видимся у всех вас на глазах, на заводе. За проходной никаких отношений не поддерживаем, нам это не нужно. Так что же значит: с неженатым дружить можно, а с женатым уже нельзя? Это по-советски?

Оставили её в покое и страсти вокруг них поутихли. Но и граф, узнав об этом собрании, зол был на весь свет, однако, через время, взял себя в руки, сказал ей: «постараюсь не компрометировать вас, маркиза…» А потом у него родился ребёнок. Лариса подсчитала на пальцах месяцы, усмехнулась. Теперь ей было ясно, что не мог граф, как честный человек, отменить свадьбу, даже если бы и понимал к тому времени то, что понимала она: они созданы друг для друга.

Два дня новоявленного отца на работе не было. А на третий они столкнулись утром, на центральном цеховом пролёте. Граф был смущён и радостен одновременно.

— Наследник, — пробормотал он в ответ на её поздравление и заторопился к станку.

А Лариса, сев за свой стол, достав книгу, не стала читать, задумалась. И вдруг решила: «Хватит дурака валять! Пора учиться! Бог с ним, с литинститутом, и филфак мне не нужен. Предлагал Лукьяныч направление от завода в политехнический, что ж, так тому и быть. Стану инженером».

Как обрадовало её решение родителей! Девушка знала, что они переживают: такая умная, талантливая их дочь, её ровесники все учатся, а она застряла на заводе.

— Правильно, Ларочка! — говорил отец. — Инженер, это верный кусок хлеба. Не жирный, правда, но ты человек способный, пробьёшься!

Мама тоже радовалась, обнимала, гладила по голове, утешала:

— Стихи, доченька, у тебя и так печатаются, и в газетах, и в журналах, и вот по радио областному передавали! Может и не нужно ей учиться, этой поэзии, коль тебе от Бога дано. А профессия, это профессия, это всегда нужно…

За три недели до экзаменов Лариса взяла отпуск, сидела готовилась, вспоминала позабытую школьную программу. И сдала всё легко: математику и физику на «4», а историю и сочинение — на «5». Сыграло свою роль и заводское направление. Когда вывесили списки зачисленных на первый курс студентов, она тут же увидела там и свою фамилию «Тополёва».

В отделе кадров ей вручили обходной лист. С этой бумажкой нужно было обойти различные службы, прежде чем окончательно распрощаться с заводом: получить свою трудовую книжку и сдать пропуск. Когда все пункты обходного листа были подписаны и проштампованы печатями, Лариса зашла в цех и прямиком направилась к станку графа. Он стоял к ней в профиль, сосредоточенно склонив голову. Тёмная волнистая прядь лежала на лбу, рубаха в зелёную и красную клетку обтягивала литые плечи. Лариса сама не заметила, что замедляет шаги, любуясь им, оттягивая минуту прощания.

Она оперлась спиной о его рабочую тумбочку: привычная поза, привычное место. Он вздрогнул, но сейчас же осветился счастливой улыбкой. Радовался и её появлению, и тому, что она вновь подошла к его станку — так давно этого не делала. Показалось на миг, что ничего не изменилось, что будут их отношения такими, как прежде…

— Маркиза, Бог мой! Вы воротились из дальних странствий! наконец-то!

Он знал, что у неё отпуск — и только. Чувствовал, что отпуск почему-то затягивается, но стеснялся спросить у кого-либо.

Лариса покачала головой, положила на тумбочку обходной лист:

— Будем прощаться, милый граф. Покидаю двор, отбываю в провинцию, в свои дальние поместья.

— Не понял… — сказал он обычным голосом. Весь камуфляж слетел с него мгновенно, Валерка Сарматов смотрел на неё растерянно. — Почему, Ларочка?

Когда она объяснила, он как-то сразу потускнел, ссутулился. Не обращая ни на кого внимание, взял её за руку, попросил:

— Подожди, не уходи, я сейчас с тобой, отпрошусь у мастера… Хоть провожу…

Он убежал, она осталась ожидать. Ларисе было жаль графа. Так же точно было жаль ей Алика при их последней недавней встрече.

Они с Костей шли тогда по центральной улице. Как всегда в воскресный день здесь было многолюдно. Постоянно встречались знакомые, с кем на ходу перебрасывались: «Привет!», с кем на минутку останавливались. Вообщем, гуляли. Лариса почувствовала на себе чей-то неотступный взгляд, завертела головой и увидала Алика. Он шёл по параллельной аллее, вёз перед собой лёгкую коляску с ребёнком, а рядом шла молодая женщина. Их глаза встретились, он смотрел напряжённо, не отрываясь, и она кивнула ему… Лариса не видала Альберта после их печальной и недоброй встрече в колхозе. И не интересовалась им, хотя, конечно, слыхала от одноклассников: женился, бросил училище, вернулся в город, учится в каком-то институте, своя квартира, родился ребёнок…Длинная цветочная клумба разделала две аллеи, но обе пары шли туда, где клумба кончалась, а аллеи сходились на площадку с фонтаном. Там они встретились и остановились. Жену Алика звали Римма. Копна кудрявых, подобранных красивой заколкой волос, серые крупные глаза — симпатичная девушка. Фигура, однако, насколько грузновата. Гибкая, в сереньких брючках и пёстрой футболке Лариса рядом с ней казалась подростком. Ах, какое радостное злорадство испытала она, когда уловила, что жене Алика её имя знакомо: у той дрогнули полные губы, рука непроизвольно легла на ручку коляски, рядом с рукой мужа. И Костя тоже словно почуял какую-то угрозу в этом «однокласснике». Еще бы: Алик смотрел на них обоих не отводя глаз, отвечал не сразу, а после долгой паузы — как сомнамбула. И Костя — что за прелесть этот парень! — наклонился к малышу, пощекотал пальцем его животик, сказал весело Алику: «Молодец, быстро сыном обзавёлся!» А потом обнял Ларису за плечи: «Но мы тебя нагоним, правда, Ларочка?» Она увидела, как судорога искривила лицо её бывшего жениха, а глаза его — Бог мой! — наполнились слезами. И тогда впервые острая жалость вонзилась ей в сердце, и что-то ещё… сознание вины?.. Но они уже шли с Костей дальше по проспекту, весело смеялись, и чувство вины ушло. Нет, не она виновата в происшедшем, а он. Мог бы не жениться по указке родителей, а попробовать вернуть её любовь. А он, слабак, отступил… Но жалость с тех пор жила в ней.

И вот сейчас так же жалела Лариса другого мужчину, тоже слабака, тоже самого виноватого и от своей вины страдающего.

Граф всё-таки отпросился с работы, и они вместе вышли за заводские ворота. Когда Лариса оставила пропуск на проходной, вдруг по-настоящему поняла: сюда больше не вернётся, целый пласт жизни позади. Так грустно стало ей! И после весь этот день-прощание, каждая фраза, сказанная графом, и каждый её ответ, и молчаливое сидение в беседке тихого детского садика, и его щека, трущаяся о её ладонь, и долгие, безмолвные их взгляды — всё было окрашено в грустные тона. Домой пришла, когда уже спускались сумерки. Простилась с графом у подъезда и подумала, взбегая по лестнице к себе на второй этаж: «Теперь он знает, где я живу. Завтра придет». Была уверена и пугалась этой своей уверенности. И очень удивилась, когда граф на другой день не появился.

Он пришёл через день, вечером. Резкий звонок застал Ларису на кухне. Отец с матерью смотрели телевизор, и она крикнула:

— Я открою!

Пошла, вытирая руки полотенцем, распахнула дверь. И столкнулась с ним лицом к лицу. Она не успела ни о чём подумать, как он схватил её за плечи, притянул к себе и припал к её губам своими сухими и горячими, словно умирающий от жажды — надолго, до головокружения…

Всё. Это конец. Конец и начало. Так предстал этот день перед девушкой: как чёткая граница между двумя жизнями — прежней, хорошей, но уже минувшей, а значит неинтересной, и новой, неведомой, но такой манящей, рядом с любимым навек и суженым судьбой человеком. Он понял, он решился, а значит теперь, набирая скорость, помчатся дни к тому мигу, когда грянет свадебный марш… Впрочем, ей эти торжества особенно и не нужны. Он ведь будет жениться во второй раз, а повторные свадьбы, как она слыхала, принято играть скромно. Так даже лучше…

На другой же день Лариса рассталась с Костей. Через много лет, вспоминая об этом, она испытывала неловкость и стыд. Славный парень, от которого она видела только хорошее. Он с радостью исполнял все её прихоти и пожелания, его ничего не раздражало и не тяготило. Был он нежен и робок. Через некоторое время, когда Костя заговорил с ней о женитьбе, и она как будто даже поддерживала эти разговоры, хотя и не торопилась с ответом, он попытался склонить её к близости. Они сидели на диване у Ларисы дома, одни, и Костя, сначала шутя прижал её плечи к диванной подушке. Но потом, распаляясь и уже почти себя не контролируя, стал целовать девушке шею, тело в вырезе лёгкого платья бòльными, оставляющими следы поцелуями. Мускулы его ног напряглись, а руки лихорадочно гладили её бёдра уже под платьем. Он шептал что-то ласковое, полубредовое: «Всё равно будем вместе… Не могу… Люблю…» Сначала Лариса испуганно и взволнованно звала его по имени, пытаясь остановить. Но, надолго замолчав, вдруг сказала спокойно и отчётливо:

— Если ты сейчас не остановишься, сюда больше ногой не ступишь…

И Костя замер, тяжело перевёл дыхание, сел, закрыв лицо ладонями, с дрожью переборол себя. Больше он никогда не повторял подобной попытки. Лариса догадывалась: Костя считает её невинной девушкой. По сути, думала она, он прав. Она не ощущала своего женского естества. Ей очень нравилось целоваться с ним, но и только. И разочаровывать парня она не собиралась: пусть заблуждается, ей так даже удобно. Ведь серьёзно о Косте Лариса не думала уже давно и продолжала встречаться с ним просто потому, что был он славный и весёлый, удобный спутник для прогулок, походов в кино и кафе, не жмот — не возражал, когда она брала с ними за компанию одну-двух подружек. Но его шуточки, анекдоты, над которыми он от души смеялся, были глуповатыми. Он не интересовался книгами, читал мало — то, что случайно попадалось под руку. Знал, что Лариса пишет стихи, но относился к этому так безразлично, словно ничего и не было. Наверное оттого, что последнее время девушка тяготилась их встречами, скучала и злилась, она и сказала ему без подготовки, прямо и резко:

— Больше мы встречаться не будем.

Костя растерялся, хотя, конечно, сразу всё понял.

— Почему, Ларочка? — спросил он.

— Я люблю другого человека.

Но Костя не хотел этому верить, искал другую причину.

— Если ты не хочешь выходить ещё замуж, считаешь, что рано, я ничего, я подожду. Давай и дальше просто так встречаться…

Сердито отвернувшись, Лариса пошла от него через сквер, бросив на ходу, полуобернувшись:

— Больше ко мне не приходи!

Она отошла довольно далеко, когда услыхала вслед торопливые шаги: Костя бежал вдогонку. Непонятно почему, гнев захлестнул её. Оттого ли, что он не хочет оставить её в покое, всё на что-то надеется, оттого ли, что свою вину, себе в том не признаваясь, ощущала… Однако, резко обернувшись ему навстречу, она зло крикнула:

— Отстань от меня, слышишь, отстань!

Он остановился и протянул ей ладонь с двумя ключами на брелочке:

— Вот, возьми…

Это были ключи от её квартиры. Лариса любила гулять со свободными руками, без всяких сумочек, на платье тоже не было карманов. И она, как часто это делала, в этот день тоже отдала ключи Косте. И забыла о них. А парень протягивал ладонь навстречу её злому окрику, и губы его дрожали, а в глазах стояли обида и укор.

Именно этот жест и этот взгляд вспоминала Лариса, повзрослев, с чувством вины и стыда. Но тогда иные мысли, ожидания и мечты владели ею. И она точно знала: нельзя встречаться с двумя сразу, одного любя, а другого жалея. Однако в следующие долгие четыре года граф развеял её наивные убеждения. Мучаясь сам, жил двойной жизнью, и её обрёк на раздвоенность, легкомыслие и ошибки — от желания вырваться из плена, отомстить, причинить боль. От страстного желания быть счастливой…

ГЛАВА 13

Рабочий кабинет хорош для кропотливой возни с бумагами, документами, для подсчётов и сопоставлений, для долгого размышления, если, конечно, отключить телефон и отослать напарника на задание. В кабинете хорошо совещаться с коллегами, спорить, разрабатывать версии. А вот разговаривать с людьми Кандауров в этом официальном месте не любил. В крайнем случае прибегал он к вызову по повестке — когда невозможно было иначе. Но больше всего любил общаться в простой, привычной для собеседника обстановке: на скамейке сквера, в кафе или квартире. И лучше — на кухне. Он любил кухни потому, что там можно было курить, а общий перекур располагает к откровенности. На кухне сама собой возникала мысль о чае или кофе, а за чашечкой разговор ведётся спокойный, искренний.

С Всеволодом Андреевичем, мужем погибшей, Викентий уже встречался. Первые их встречи проходили в тяжкие минуты — на опознании, на похоронах, в первые дни после трагедии. Теперь Викентий вновь позвонил Климову, попросил о встрече, извинился за то, что скорее всего придет поздно. Климов ответил, что это не страшно, он полуночник. И вот они сидят на кухне, пьют свежезаваренный крепкий чай, курят.

Вчера Кандауров получил сведения из Николаева. Валерий Григорьевич Сарматов с середины августа и весь сентябрь лежал в больнице: получил множество травм и переломов после автомобильной аварии. Под стать хозяину, находился в ремонте и его светлый бежевый «Запорожец»… Вообщем, Викентий о «Графе», как о кандидате в убийцы, серьёзно не думал. Свидетель Герасимов рассказал как будто немного, но некоторые выводы сделать было можно. Знакомый, нагнавший Климову на машине, был явно не из тех, кого ей оказалось приятно встретить. Разговаривала она с ним сдержано, без радостных восклицаний, в машину вначале отказалась сесть. Ну, положим, этому факту могло быть другое объяснение: дом в двух шагах, неудобно такое короткое расстояние подъезжать… Но, тем не менее, если это радостная встреча, логично тут же сесть рядом, поговорить, а может даже, подъехав к подъезду, пригласить зайти в гости… Нет, на встречу с Сарматовым это не казалось похожим. Нужно было искать знакомство другого типа. Вот почему Викентий решил вновь побеспокоить Климова, поговорить, направить его воспоминания в верное русло.

— Я ещё в отпуске, — говорил Климов. — Сначала взял за свой счёт, а потом сразу — тарифный. Легче было бы работать, среди людей, в делах. Но сына, — кивнул на комнату, где спал Федя, — оставлять одного боюсь пока. В школу вожу, встречаю, гуляем вместе, читаем, уроки делаем.

Он замолчал, подумав, наверное, что всё равно скоро ему выходить на работу… Викентий не стал говорить ему о подробностях розыска. Чувствовал, что есть в Климове какое-то отторжение. И понимал: жутко и страшно слушать о том, что делал в последние минуты родной тебе человек, как подкрадывалась к нему гибель. Он сказал только, что теперь они знают точно: убийца был знаком Ларисе Алексеевне, но встреча с ним, хотя и не обеспокоила её, но и не обрадовала.

Едва Викентий произнёс эту фразу, Климов встал, резко двинув табуретом, пепел сигареты просыпался ему на брюки. Он и без того был бледен, но Викентий готов был поручиться — побледнел ещё больше.

— Я знаю одного такого человека, я думал о нём, с самого начала думал!

Голос Климова дрогнул. Он с трудом брал себя в руки. Но вот загасил сигарету в пепельнице, сел, глянул прямо в глаза Викентию.

— Я сам хотел всё о нём разузнать, найти. Тут всё так непросто, переплетено. Я подозревал этого человека, да, но мог и ошибиться. Поэтому и хотел сам. Но не получилось.

— Кто же это?

— Я расскажу сейчас. Но чтобы вы всё поняли, нужно начать с самого начала, издалека. У вас есть время?

— Меня никто не ждёт, — коротко ответил Кандауров.

* * *

Отец Всеволода, офицер в отставке, хотел, чтобы и сын стал военным. Но тот с детства увлекался иным: рисовал, фантазируя, необыкновенные дворцы, а позже — космические города на неведомых планетах. Семья осела по месту последней службы отца — в небольшой городе на севере страны. Сюда, в более тёплые края, Всеволод приехал учиться. Потому что только в здешнем авиационном институте был факультет, так привлекавший его — космическая психология. Через пять лет, получив диплом, сразу же поступает в художественную академию. Пишет статьи в журналах, участвует в выставках. И получает, ещё участь на последнем курсе, интереснейшее предложение: в городском проектном институте начинает работать новое бюро, напрямую связанное с космосом — настоящим и будущим. Двадцатисемилетнего Севу Климова зовут туда работать сразу по окончании института.

Поселился Всеволод в общежитии для молодых научных работников. Знатное это было общежитие, занимающее подъезд в старинном красивом доме в центре города. За каждой дверью — четырёхкомнатная квартира, коридоры с ответвлениями, две кухни, лоджии, кладовки… комнаты большие, но в каждой располагалось только по два человека, так что жили ребята просторно, приятно, по товарищески…

Однажды Сева вернулся почти в пустое общежитие: его немного температурило, и начальник заставил уйти с работы пораньше. Согрел чаю и включил телевизор — они с коллегой по комнате недавно взяли его на прокат. Скоро должен был начаться футбол, а пока местная телестудия вела какую-то литературную передачу. Намазывая булку маслом и прихлёбывая чай, Климов машинально слушал. Ведущий представлял молодых поэтов и прозаиков, задавал им вопросы. Вот он сказал, что у Ларисы Тополёвой вышла совсем недавно первая книга стихов. На экране появилась тоненькая голубая брошюрка, а потом девушка. Она сидела, чуть склонив к плечу голову, худенькая, серьёзные глаза — тёмные и большие, причёска такая, какую носили, наверное, средневековые принцы. Она ещё не сказала ни слова, но Сева замер, держа на весу свой бутерброд. Вот ведущий что-то спросил, и она улыбнулась. Лицо сразу стало озорным и словно давно-давно знакомым. «Почитайте стихи», — сказал ведущий, и девушка кивнула. И голос её показался Севе необыкновенным — глубоким, задумчивым, и слова…

Не кляни себя и не мучайся,

Не ищи в оправданье слов.

Нам досталось самое лучшее —

Несвершившаяся любовь…

«Скажите, Лариса, — многозначительно спрашивал ведущий, — вы только лирику пишите?»

«Лариса… — про себя повторил Всеволод и лихорадочно пытался вспомнить, — как же её фамилия? Ну, назови ещё раз!»

Но ведущий говорил что-то другое, она отвечала. В это время и влетел в комнату его сосед Санька.

— Севка! — закричал он. — Ты что смотришь! Футбол уже идёт!

И, подскочив к телевизору, щёлкнул переключателем на другую программу. По экрану забегали французы и наши — шёл отборочный матч европейского чемпионата.

— Подожди, Саня, — взмолился Всеволод, — одну минуту!

Но сосед упирался, и когда он всё же переключил канал, ведущий уже разговаривал с прозаиком лет сорока, а девушки вообще видно не было. Ждать Санька ему не дал.

На следующий день Всеволод сделал сразу важное дело. Он съездил в магазин «Поэзия» — знал, где находится такой, — и нашёл на стенде, посвящённом городским писателям, тоненькую голубую книжечку. На обложке было написано: Лариса Тополёва «Перекрёстки», а на развороте имелось фото — пажеская причёска, огромные тёмные глаза…

Следующие две недели Всеволода лихорадило. Он разузнал, где находится организация городских писателей, сходил туда, выяснил, что есть такая молодёжная литстудия, называется «Центральная». Пришёл в среду на занятие, и хотя от начала до конца толкался среди шумных молодых прозаиков и поэтов, слушал обсуждение стихов одного из них, Тополёвой там не увидел. Но несколько раз в мимоходом услышанных фразах её имя мелькало. Это внушало надежду, и Всеволод дождался следующей среды. И вновь девушки не было. Преодолев застенчивость, Климов затесался в компанию курящих литераторов и спросил одного парня про Ларису Тополёву. Тот пожал плечами:

— Она приходит, но не всегда, когда хочет.

Единственная девушка в этой мужской группке — интересная, кокетливо-томная, пышнотелая, глубоко затягиваясь и красиво выпуская дым, посмотрела на Всеволода с откровенным интересом.

— А вы что, её поклонник?

Всеволод улыбнулся в ответ:

— Да… вот, хотел автограф попросить…

— Ну как же, как же! Ларочка у нас нынче мэтр, автор книги!

— Аллочка, не ехидничай, — усатый и сутулый парень обхватил девушку за талию. — Скажи лучше молодому человеку, куда пропала твоя подруга.

— У неё сессия, — повела плечами Аллочка. — Пока не сдаст, не появится.

Очень хотелось Всеволоду спросить: где, в каком институте учится Тополёва. Но откровенно любопытный и насмешливый взгляд Аллочки отбил охоту. «Ничего, — подумал он. — Подожду немного». Если бы знал, что через два дня случай так распорядится его судьбой…

— Не знаю даже, как назвать то, что было со мной, — рассказывал он Кандаурову. — Любовь? Нет, нет! Наваждение, скорее. А точнее даже — просто случай. Как сумел выкарабкаться? Не увяз, не поддался… Просто жив остался?.. И думал, что всё ушло безвозвратно. А вот, оказывается, когда ударило — сейчас! А, может, это всё мои домыслы?

— Что же это было, Всеволод Андреевич?

Климов потянулся к новой сигарете, но только сломал её в пальцах, обсыпав стол табаком. Сморщился, словно от боли.

— Да, я расскажу. Но чуть позже, по порядку.

… В августе, похудевший, измученный, с расстроенными нервами он уехал в отпуск, домой. Там с друзьями детства ходил в лес по бруснику и малину, съездил в байдарочный поход по родной Онеге. Ожил, посвежел, понял, что пережитое недавно — уже в прошлом. Он взял с собой тоненькую книжку с незамысловатым названием «Перекрёстки», перечитывал стихи, почти все зная наизусть. Хотел ли вновь пытаться встретиться с этой девушкой? Желание ещё согревало сердце, но всё больше уходило в область мечты. И не знал, конечно, что Лариса Тополёва сама думает о нём.

На выставку работ молодых архитекторов Ларису позвала Таня Волкова. Виделись теперь девушки не часто — жизнь каждую крутила по-своему, но школьную привязанность хранили. Встретились случайно в метро, обе ехали в центр. Лариса без особой цели — так, в пару книжных магазинов заглянуть. Татьяна ехала делать репортаж с выставки для молодёжной газеты и легко уговорила подругу составить ей компанию.

В большом зале под стеклянными колпаками стояли макеты: города и посёлки, курортные зоны и жилые квартиры… Лёгкие, красивые, поражающие плавностью линий и фантазией. Но Ларису сразу потянуло в тот угол, где макет плавно переходил в рисунки. По сути, это была диорама. «Мегаполис на Альфа-Центавре»… Фантастический город-космопорт, рациональный и романтичный, настолько реальный, что заболело сердце — так захотелось пойти по этим улицам, геометрически точным, но таким плавным и манящим. Пойти в сторону дальнего неземного пейзажа, приглушённо-яркого, над которым одно за другим поднимаются три светила. А рядом будет идти стройный и сильный человек, с умными застенчивыми глазами, обветренным лицом и, наверное, небольшой бородкой…

Лариса тряхнула головой. «Всеволод Климов» — прочитала она имя автора космической диорамы. Почему она даже забылась на миг? Что-то очень близкое своим мечтам, образу, духу почуяла…

— Таня, — оглянулась она, — ты не знаешь этого автора? Климова?

Татьяна что-то чиркнула в блокноте, подошла, посмотрела на космопорт, присвистнула.

— Здорово! Климов? Да, кажется, в Доме художников на какой-то встрече видела. Если не ошибаюсь, молодой парень, наш ровесник или чуть постарше. Симпатичный, с бородкой. А что? Давай при случае познакомлю.

— Да он женат, наверное, — усмехнулась Лариса. — Симпатичные, они на расхват.

И вспомнила графа. Несколько дней назад он вновь объявился, ещё более пылкий и влюблённый. «Придёт сегодня», — подумала, и вмиг стало жарко от радости, предчувствия счастья…

В начале октября Всеволоду позвонили и попросили зайти в обком комсомола. В знакомой комнате знакомый инструктор энергично потряс ему руку и сообщил, что через неделю в Москве собирается всесоюзный слёт творческой молодёжи, в городскую делегацию включён и он, архитектор Всеволод Климов. Сева тут же спросил: «А кто из литераторов поедет?» И сразу получил ответ: «Прозаик Силенко и поэтесса Тополёва».

Перед отъездом их группу собрали, чтобы ребята могли познакомиться, пообщаться. В просторном кабинете, где вдоль стен рядком стояли стулья, Всеволод разговаривал со знакомым художником, поминутно оглядываясь на дверь.

— Ждёшь кого-то? — спросили его. Смутившись, он перестал вертеть головой, но минут через пять услышал от двери оживлённый разговор, смех, и вновь обернулся. Там стояла Лариса Тополёва. Но молодёжь шумно толпилась не около неё, а вокруг юной и популярной актрисы драматического театра. Лариса зашла одновременно с ней. Она медленно снимала куртку — высокая, в сереньких брючках, лиловом свитере. Стащила с головы вязаную шапочку, тряхнула волосами, подняла взгляд. И встретилась глазами с Всеволодом. И сразу подумала: «Это тот самый Климов». Она и знать не знала, что в делегации будет архитектор Климов. Но, глядя на худощавого парня, темноволосого, с глубокими серыми глазами и бородкой в русском стиле, сказала сама себе: «Тот самый Климов».

Сорок минут, пока их представляли друг другу, давали инструктаж, раздавали командировочные деньги и билеты на поезд, Лариса и Всеволод смотрели друг на друга. Не в упор, конечно, а украдкой. Но стоило одному из них повернуть голову в сторону другого, как тут же он встречал ответный взгляд. Когда собрание закончилось и все стали расходиться, Всеволод среди первых сбежал по лестнице вниз, но остановился на лестничной площадке перед выходом. Закурил и стал ждать. Мимо пробегали ребята, кто-то прощался с ним, а он всё боялся: вот сейчас выйдет Лариса в компании других парней и девушек, пройдёт мимо, и он не сможет сказать ей ни слова. Они, конечно, поедут вместе, будут в Москве десять дней… Но мысль о том, что сегодня, сейчас они разойдутся в разные стороны, не сказав ни слова, наполняла его тоской… Вот поток уходящих иссяк, а её всё не было.

Лариса не заметила, что Климов вышел. Не видя его, решила, что он ушёл в соседнюю комнату с инструктором. Долго копалась в сумочке, причёсывалась, долго застёгивала куртку. Когда инструктор появился из смежной комнаты, она уже была одна.

— Лариса? — удивился он. — Есть вопросы? Нет? Ну, пошли.

Выйдя вслед за ней, закрыл на ключ кабинет, попрощался и направился по коридору в другую сторону. И тогда она поняла, что Климов ушёл давным-давно, что вовсе не обратил на неё внимание — это только её фантазии, что, ловя её взгляды, наверное удивлялся настырности незнакомой девицы… Она медленно спустилась со второго этажа к выходу. На площадке стоял и курил Всеволод Климов. Сердце рванулось и замерло. Лариса сразу поняла и поверила, что он ждёт её. Но также медленно и молча пошла мимо. Когда взялась уже за ручку двери, Климов, испугавшись, что Лариса вот сейчас просто уйдёт, спросил первое, что спросилось:

— Почему Тополёва проходит мимо?

Девушка остановилась, обернулась.

— А разве Климов меня ждёт?

Тогда, вдруг охрипшим голосом, он процитировал:

— Нам досталось самое лучшее —

Несвершившаяся любовь…

Лариса улыбнулась счастливо и открыто:

— Мне тоже так хотелось побывать на Альфа-Центавре, в мегаполисе…

Всеволод шагнул к ней, распахнул двери. Они пошли вместе по улице и долго не могли расстаться в этот день.

Оставшиеся до поездки дни, в поезде, в Москве они всё время были вместе. Не видаться полчаса казалось совершенно невозможным. Гостиница «Юность» на Ленинских горах, гудящая от молодых голосов, встречи, конференции, выступления перед студентами, походы на выставки и концерты — всё было интересным. Но — рука в руке, но — восхищённые глаза, глядящие на тебя, радостный смех, счастье, которое, казалось, не вмещает сердце!.. В свой город они вернулись женихом и невестой, хотя об этом ничего ещё говорено не было.

А вечером, в день приезда, к Ларисе пришёл граф. Он позвонил условным образом, и она поторопилась выйти к двери. Как и четыре года назад, в самый первый раз, лишь только она отворила, Валерий шагнул навстречу, обнял и прижал её к себе — крепко, сильно, ткнувшись лицом ей в волосы. Лариса закрыла глаза: жалость и любовь к нему перехватили дыхание.

— Пригласишь в дом? — спросил он, и она удивилась: граф избегал заходить и встречаться с её родителями. Но сейчас он был необычно торжественен, и девушке стало неспокойно, тревожно. «О, Господи, не надо!..» — мелькнула мысль предчувствия.

Он спокойно и вежливо поздоровался со смутившимися мамой и папой, а Лариса бросила им:

— Мы пройдём в мою комнату.

Они сели на диван, и Валерий сразу сказал то, о чём она так мечтала услышать все долгие четыре года, и что совершенно не нужно ей стало теперь, за какие-то две недели.

— Ларочка, я поговорил с Юлей, и мы решили: хватит мучить друг друга, всё равно жизни нет. Она согласна на развод.

Помолчал, добавил:

— Я ведь хотел тебе это сказать дней десять назад, приходил, да не застал — ты уже уехала. Но я не терял время, подал заявление на развод. Ты рада?

Схватил её по-медвежьи, стал целовать, но вдруг отстранился, почувствовав её скованность.

— Что с тобой? Ах, да! Я же не сделал официального предложения!

Вскочил на ноги, сделал вид, что поправляет узел несуществующего галстука, стал на одно колено, прижал губы к её безвольной руке:

— Маркиза! Прошу вашей руки и сердца!.. Любимая, будь моей женой!

Оттого, что он был весел, что глаза его блестели и искрились, что не сомневался он в её ответе ни на миг, — от всего этого Ларисе становилось всё горше. Но нужно было отвечать. И она сказала:

— Валерик!.. Я вчера приняла предложение другого.

А ведь с Всеволодом они ещё ни разу даже не поцеловались. И слов о любви не было сказано. Но Лариса знала: он и только он должен быть с ней рядом. На всю жизнь.

… Всеволод заметил, что Лариса необычно задумчива и молчалива, встревожился: не обидел ли чем-нибудь? В Москве они каждый вечер допоздна сидели в компании у кого-нибудь в номере, а потом ещё вдвоём пристраивались у дежурной по этажу в уголке. И сейчас, в подъезде, стояли, никак не могли проститься. Мама уже дважды открывала дверь, выглядывала, и Лариса, поднимаясь на свой второй этаж, тихо говорила ей:

— Не волнуйся, я здесь.

— Ты знаешь, который час?

— Да, поздно. Ложись спать, я сейчас.

И вновь спускалась к Всеволоду, и не могла уйти. Что-то должно было произойти, она чувствовала. Вот он медленно поднял руки, коснулся ладонями её щёк. Девушка закрыла глаза, почувствовала, как его руки замерли, как тихо опустились к плечам, потянули её… Когда, задохнувшись, она отстранилась и открыла глаза, только смогла сказать:

— Почему я так долго этого ждала?

— Я не знал, будет ли тебе это приятно.

Сняв с него шапку и положив ладонь на затылок, Лариса прошептала:

— Ты сомневался…

Теперь уже, не сдерживаясь, целуя её глаза, губы, волосы, он шептал:

— Скажи мне… Это не кончится?.. Мы не расстанемся?.. Никогда?..

— Это что? — Лариса отстранилась, весело и прямо посмотрела на него. — Предложение?

— Да.

И вдруг ей захотелось посмотреть, как он волнуется. И чтоб ещё больше дорожил ею. И чтоб понял, как сильно она его любит, и сам влюбился ещё сильнее…

— А знаешь, мне вчера уже сделали одно предложение.

Вот почему она сегодня такая необычная! Губы у Всеволода дрогнули.

— И что?

Лариса увидела, что его глаза стали растерянными, испугалась и сказала быстро:

— Я ответила, что уже приняла твоё предложение. Каково?

Они вновь долго целовались, а потом он всё-таки спросил:

— А кто этот человек?

Лариса стала серьёзной и грустной.

— Этого человека я любила четыре года. Он женат. И вот наконец он понял, что без меня не может… Я ему сейчас так благодарна, что он не решился на развод чуть раньше, позволил мне узнать тебя. А то вышла бы за него замуж и знать не знала бы, что несчастлива.

— Нет, нет, — сказал он. — Мы всё равно встретились бы. Это судьба. И не будем откладывать свадьбу, я так и завтра готов!

ГЛАВА 14

Но у ЗАГСа были свои порядки. День бракосочетания будущих Климовых назначили через месяц. Уже на правах невесты Лариса, после института, зная, когда Всеволод возвращается с работы, забегала к нему в общежитие. Однажды она прибежала, сбросила мокрую от дождя куртку и села, прижавшись к горячему радиатору.

— Сейчас чаёк вскипятим, — заторопился Всеволод. — Согреешься!

Она пошла вслед за ним на кухню.

— Слушай, сегодня я получила весточку из прошлого. После второй лекции вышла в коридор, а там у окна женщина стоит, кивает мне, улыбается. Я, пока шла к ней, вспоминала — кто же это? Уже когда поздоровалась — дошло. Это же моя свекровь — ну, предполагаемая когда-то. Мать моего одноклассника, Славика. Я за него замуж собиралась, так, сдуру. Вовремя одумалась. Он сначала сильно переживал, но потом женился, ребёнок у него родился…

Всеволод включил газ, достал из кухонного стола заварочный чайник, вымыл его. Ополоснул большой чайник и поставил набирать воду. Лариса, усевшись опять же поближе к горячей батарее, продолжала оживлённо рассказывать.

— А ведь знаешь, я, когда впервые к тебе сюда пришла, подумала, что дом знакомый. И только сейчас, стала тебе рассказывать, и вспомнила: я ведь была здесь один раз, с этим самым парнем. Он здесь живёт. Вот только не помню точно в каком подъезде — в твоём или соседнем? Сева! Да ты его, может, и знаешь! Он такой заметный, ярко рыжая шевелюра. Мы его так и звали в школе — Славка-рыжий. А?

Вода, заполнив чайник, лилась уже через край. Но Всеволод не замечал этого. Медленно, через силу выговаривая слова, он произнёс:

— Нет, рыжий в моём подъезде не живёт.

И думал: «Господи, зачем нужно было такое совпадение! Как всё связано… Никуда не уйдёшь…»

Лариса тоже думала приблизительно об этом, ещё когда шла из института в общежитие: «Как всё в жизни переплетено, как одно вытекает из другого…»

Улыбка у пожилой женщины, матери Славки, была невесёлой. Она протянула ей конверт:

— Вот, Ларочка, Славик просил тебя найти и передать.

Лариса взяла с удивлением, и, не доставая письма, глянула на обратный адрес. Вместо города, улицы там было написано: п⁄я — почтовый ящик.

— Он что, служит в армии? — не поняла девушка.

— Нет, — ответила женщина. — Он сидит в тюрьме.

И заплакала. Сквозь слёзы сказала:

— Он порезал свою жену, мерзавку такую, застал её в постели с любовником.

— Убил? — испугалась Лариса.

— Нет, жива, слава Богу! А он страдает. Возьми его письмецо, Ларочка, ответь ему.

Читать письмо при матери она не стала. Неловко, неумело посочувствовала, попрощалась. Прочла на лекции…

— Севка, потоп устроил!

Лариса сама закрыла кран, поставила чайник на плиту. Достала конверт.

— Хочешь, почитай.

Но Всеволод, сжав зубы, качнул головой.

— Да он ничего такого не пишет! Просто гадко ему там, тоскливо, вот и вспомнил светлое время, юность, нашу компанию. Влюблён в меня был. Ну и, наверное, подумалось: а вдруг можно всё вернуть? Ведь я однажды соглашалась выйти за него замуж…

Пять лет назад, одним дождливым воскресеньем мама открыла дверь и крикнула:

— Ларочка, к тебе гость!

И она увидела Славку, с которым не встречалась больше года и который, возмужав, стал красивым парнем. Она боялась, что он станет говорить ей об Альберте, но он сразу же огорошил её предложением:

— Выходи за меня замуж!

«Издевается он надо мной, что ли!» — подумала она тогда. Но Славка, сев рядом и взяв её за руку, стал рассказывать, что тайно любил её ещё с десятого класса. Тайно, потому что видел взаимную симпатию, а потом и влюблённость её и своего лучшего друга Альку. Вот и ходил он обречено в друзьях, и так бы никогда она ни о чём не узнала. Но недавно Алька сам рассказал ему о разрыве. Он, Славка, не знает, в чём дело, но догадывается. Он всегда, даже когда у Ларисы и Альберта дело шло вроде бы к свадьбе, подозревал: родители Альки не дадут сыну жениться на ней. Для Славки не было секретом, что Грёмины-старшие присмотрели Альке невесту, дочку большого обкомовского босса — с квартирой, дачей, машиной и другими благами, хотя и у самих всё это имелось. Оно и понятно: богатство роднится с богатством. И сейчас Альберт, как послушный сын, готовится к свадьбе с этой девушкой.

Лариса слушала, как заворожённая. Не потому, что была оскорблена или огорошена. Не потому, что жалела. Она вдруг ясно поняла: всё, что делал Лёнчик тогда, в посадке, было точно рассчитано. И её отвращение, и невозможность после случившегося войти в семью, и злость, которую она обрушит на Альку. Ведь что-то такое он сказал тогда.… Все эти дни она гнала от себя то мерзостное воспоминание, заставляя забыть, не думать. А вот сейчас вспомнила — Лёнчик сказал: «Может теперь оставишь Альку в покое». Вот чего он добивался — и добился с успехом. Он и не стал бы её насиловать. Впрочем… Лариса вспомнила насмешливые и холодные глаза Леонарда, язвительную усмешку, умелые, цепкие руки… Если бы для его цели понадобилось, он довёл бы дело до конца.

А Славка всё говорил что-то, заглядывая ей в лицо. Лариса сбросила оцепенение:

— Что?

— Ты расстроилась? Всё ещё любишь его?

— Нет, Славик, просто кое-что оценила по-новому.

— Оцени по-новому меня, — сказал парень, и губы его дрогнули. — Я для тебя всё сделаю! Хочешь учиться — пожалуйста! Писать стихи и ходить в студию — пожалуйста! Я знаю, ты с Алькой не ради его обеспеченных предков встречалась. И всё-таки: со мной тебе будет не хуже, чем с ним, ни нужды, ни отказа ни в чём знать не будешь.

— Славка!

— Нет, ты не сердись. Вот послушай. У меня родители в стальцехе работают — отец у плавильной печи, а мать крановщицей. Зарабатывают очень прилично…

Да, Лариса знала, что из заводчан литейщики получают самую высокую зарплату. Но Славка Ларионов вовсе не так представлял себе благополучие своей будущей семьи. Он уже работал официантом в большом ресторане в центре города. Увидев, как Лариса вскинула брови — удивлённо и непроизвольно-брезгливо, он улыбнулся:

— Ага, понял! Ты думаешь — лакейская и крохоборская профессия? А почему у нас так к официантам относятся? Потому, что по большей части они грубы и наглы, обсчитывают и вымогают чаевые. Но это перед обычными посетителями, случайными. А перед завсегдатаями и денежными воротилами пластом стелятся.

— А тебе разве не то же приходится делать?

Славка покачал головой:

— Не иронизируй, я тебе сейчас что-то расскажу.

В начале лета он поехал по турпутёвке в Венгрию. Три недели жил в маленьком курортном городке Балатоналмади на озере Балатон. При гостинице работал большой ресторан, где их, туристов, кормили. Причём группы там были самые разные, не только из Союза, но из обеих Германий, Австрии, Англии, Польши. В первый же день Славка обратил внимание на официантов. Были это только молодые парни — стройные, грациозные, ловкие, как жонглёры. Они не пользовались подносами, носили, порхая между столами, по пять-шесть тарелок на каждой руке. Улыбки не сходили с их лиц, а терпению и доброжелательности, с которыми они разъясняли всё о блюдах, приборах, салфетках — можно дивиться было. Эти мальчики сразу стали любимцами всех туристов. Славик, который уже подумывал о профессии официанта, был заворожён. На другой день, на пляже, он увидел двух ребят из обслуги ресторана — у них был выходной. Лаци и Фери не слишком удивились Славкиной просьбе — стать у них стажёром. Метрдотель немного поразмышлял, но, в конце концов, согласился. Все венгры сносно говорили по-русски, объясняться не составляло труда. И вот, пока другие туристы развлекались, купались, ездили на экскурсии, флиртовали, он, Славик Ларионов, проходил практику у мастеров высшего ресторанного пилотажа. Трудился в поте лица, раз в день на часок выбегал окунуться в Балатон. Начинал с раннего утра и заканчивал после ужина, убрав зал. Уставал. Но так нравилась ему и наука, и работа, что даже усталость была в радость. Коллеги-туристы, конечно, подсмеивались, подкалывали, но не зло. А когда пришло время уезжать в Будапешт и оттуда домой, он умел всё, что умели Лаци и Фери. Даже метрдотель сказал ему об этом.

Ларисе было очень интересно.

— И что, Славик, ты сейчас работаешь именно так?

— А вот пойдём со мной в мой ресторан, сама увидишь. И знаешь, чаевые — это вовсе не зазорно, если ты не вымогаешь их у людей, а они сами дают, от души. А мне жаловаться не приходится: такие чаевые отстёгивают, что коллеги даже злятся. Кое-кто съел бы меня с потрохами. Но наш шеф меня ценит, в обиду не даёт. Я у него банкеты самой высокопоставленной публики обслуживаю. И тогда уж деньги сыплются, как из дырявого мешка. Делюсь с шефом, конечно, такой закон.

Бывают же такие повороты в жизни! Никогда не думала Лариса о Славке-рыжем, как о… Даже в голову не приходило. А в тот вечер заколебалась. Когда он уходил, не обещала скорого ответа, но и «нет» не сказала. И Славик стал приходить каждый день. Они гуляли, когда была хорошая погода, ходили в кино или сидели в кафе. Причём Славка знал очень хорошие кафе в разных районах города — уютно-интимные, комфортабельные. Была Лариса и в ресторане «Люкс», пошла туда вместе с Таней Волковой. Славка посадил их за столик на своей стороне. Ларионов был великолепен. Татьяна ахала, глядя на бывшего одноклассника. Отутюженный, как с витрины, костюм, крахмальная салфетка на сгибе руки, неуловимое движение — и без хлопка открыта бутылка шампанского, лишь дымок из горлышка… Улыбка, жесты не угоднические, а доброжелательные, полные достоинства. Одинаково внимателен ко всем: и к скромной пожилой паре, и к молодёжной компании, и к трём уже изрядно подвыпившим холёным мужчинам в дорогих костюмах.

Побывала Лариса и у Славки дома. Он жил в своей квартире. Родители, получив трёхкомнатную квартиру, почти сразу обменяли её на две комнаты для себя и одинарку для сына. Так что обитал Славка в центре города, в старинном красивом доме на первом этаже. Большая комната, вместительный коридор, просторная кухня. Не каждая двухкомнатная «хрущёба» имела такие габариты.

Все дни, а иногда просыпаясь по ночам, Лариса думала. Она, конечно, Славку не любит. Но… он ей нравится. Но… он её очень любит. А, может, это и есть главное — быть любимой? Может — рядом её счастье? Он такой самостоятельный — профессия, квартира… Когда они сидели у него дома, Славка сказал:

— Эта квартира — настоящее богатство. Когда нам нужно будет — легко обменяем на двухкомнатную, а с доплатой, так и на трёхкомнатную.

Он сказал «нам нужно будет» и не отвёл взгляда. Он смотрел на неё, словно просил ответа. И Лариса решилась. Сказала:

— Да, я согласна.

Тогда он поцеловал её впервые и сказал:

— Завтра утром я приду, официально спрошу согласия у твоих родителей, и мы поедем сюда, в центр, во Дворец бракосочетания. Я узнавал — как раз по средам у них приём заявлений.

Он проводил её домой и в подъезде какое-то время ещё не отпускал, целуя вновь и вновь. Как и после первого поцелуя, у Ларисы каждый раз появлялось сильное желание вытереть губы и она с трудом сдерживалась. Наконец она вырвалась:

— Всё, Славик, всё! Я устала, а ещё с родителями разговор предстоит. Да завтра.

Родители ещё и вправду не спали. Встретили её настороженно, словно предчувствуя событие. И Лариса с порога брякнула:

— Выхожу замуж!

— Опять? — сыронизировал отец, подняв бровь. А мама задохнулась от неожиданности.

— За этого рыжего?

— Мама, ты же знаешь Славика, он мой старый друг!

— Это ничего, что рыжий, — сказал отец. — Парень очень даже симпатичный. Вот только профессия… Что бы там ни говорила ты, детка, а в этой сфере, торгово-ресторанной, честный человек или уйдёт, или втянется в махинации.

— Но главное, Ларочка! — воскликнула мама. — Разве ты его любишь?

— Он меня любит, а я — полюблю! — отрубила Лариса. — И вообще, папа и мама, завтра утром он придёт просить моей руки. Так что будте готовы. А я пошла спать.

Она не смогла заснуть в эту ночь. Чего только не говорила сама себе, как ни убеждала, что поступает верно… Вспоминала школьные годы и палаточный лагерь: спокойного, всегда готового помочь мальчика. Сравнивала Славку и Альберта — не в пользу последнего. И его жизненная цепкость поразила её, а ведь он совсем мальчишка! Готов всё для неё сделать. А что? — не лучше ли быть любимой, чем любить без особой взаимности?.. Обо всём, обо всём этом и многом другом думала ночью Лариса. А когда светало, расплакалась и призналась себе: нет, не могу! С брезгливостью думала о том, что завтра вновь нужно будет с ним целоваться! Господи, если поцелуи этого человека так ей неприятны, то как же она собирается жить с ним? Всю жизнь! Но ведь дала ему уже слово? Нет, не могу!.. Но ведь обещала… Нет, нет, ни за что!

Когда он стал на пороге, нарядный, с букетом цветов, мелькнула спасительная мысль: «Он ведь школьный товарищ, не должен обидеться. Не так уж всё это серьёзно. Поговорим, посмеёмся, будем вновь друзьями…»

А он пошёл домой и перерезал себе вены…

— Сева, мне и сейчас страшно вспомнить! Говорят, его спасли случайно: мать ждала у себя дома нас, жениха и невесту, потом стала беспокоиться, поехала к нему на квартиру, открыла дверь своим ключом… Ко мне на следующий день Танюша прибежала, а ей кто-то из одноклассников позвонил, сказал, что Славка в больнице. О причине его поступка никто не знал. Он был сдержанный, молчаливый, наши отношения не афишировал. Одна Татьяна, но она не болтушка… Я, знаешь, хотела пойти к нему в больницу, но… что бы я ему сказала? Как бы мы посмотрели друг на друга? Так я его больше и не видела. Пару раз издалека — с девушкой, совсем молоденькой. От ребят слышала, что он женился чуть ли не на школьнице, ребёнок родился. Ну и думала: «Слава Богу, всё у него хорошо». А оно вон как… Неужели я в этом тоже виновата?

Всеволод чуть было не сказал: «Я виноват». Но, если бы начал говорить, пришлось бы рассказывать всё до конца. Но это было невозможно! Рассказать наполовину? Но он ведь никогда и никому не лгал. Даже мальчишкой, даже с родителями он не хитрил, не позволял себе обычное пацанячье полуневинное враньё. И сейчас он сказал правду. Не произнёс: «Я не знаю этого парня» — это было бы неправдой. Нет, он сказал:

— Рыжий в моём подъезде не живёт.

И это было так. Рыжеволосый Славка Ларионов жил в соседнем подъезде.

ГЛАВА 15

Приблизительно на полпути между институтом и общежитием, на тихой улочке располагался скромный магазин канцелярских товаров. Но именно здесь Севе удобнее всего было покупать карандаши, краски, бумагу… Каждый день, проходя мимо, он часто заворачивал в магазин: то вспомнит, что нужны кнопки, по ластик. Продавцы к нему пригляделись, стали здороваться. Он тоже здоровался. А одну из них — самую молоденькую и симпатичную, стройную кудрявую блондиночку, несколько раз встречал во дворе своего дома. Они улыбались друг другу, как старые знакомые.

А потом случилось то, что случилось — в один из тех дней, когда Всеволод ждал, чтобы поэтесса Тополёва, сдав сессию, вернулась на студию и он мог бы познакомиться с ней. Весна стояла в той поре, когда её немудрено принять за лето, и лишь сочно-яркая зелень да особые запахи, бодрящие кровь, выдавали её слишком юный возраст.

Трое парней — Всеволод, Сергей и Саша, шли через свой двор к подъезду общежития. У одного из них, у Саши, был день рождения, и они тащили закупки для вечеринки: бутылки спиртного, колбасу, сыр, консервы. А там, в комнатах, знакомые девчонки готовили горячее. Ребята обогнали длинноногую девушку в короткой юбочке, и Всеволод поздоровался с ней на ходу. Когда они прошли вперёд, Сергей спросил:

— Ты знаком с этой симпатяшкой?

— Так, визуально, — ответил Сева. — Она продавщица из канцтоваров.

— Чудесно! Продавщицы — девчонки разбитные. Давай позовём её в компанию?

— Неудобно, Сергей. Я даже не знаю, как её зовут.

Но Сергей уже замедлял шаг.

— Ерунда! Мы же не просто колем первую встречную! Ты с ней знаком, нас представишь — всё интеллигентно. А дальше я беру на себя.

Они остановились, подождали, пока уже девушка нагнала их. Она, к удивлению Севы, согласилась сразу. Весело и просто пошла вместе с ними. Когда же все изрядно выпили, новая знакомая Олечка стала рассказывать о своей неудавшейся личной жизни, расплакалась. Сергей и Сева, между которыми она сидела, слушали и утешали. Она оказалась замужем, дочь трёх лет. Но муж тиран и ревнивец, скандалы, ссоры, бывает и бьёт. Содержит их с дочерью, правда, хорошо, она могла бы и не работать вовсе, только ей самой нравится бывать на людях, дома сидеть скучно. Она-то замуж вышла совсем девчонкой, едва шестнадцать исполнилось. Доучивалась в десятом классе уже беременная. Так что и жизни не видела, и погулять хочется, и повеселиться. А её Славка вечно мрачный! Она знает, что он до неё был влюблён в какую-то свою одноклассницу, жутко влюблён! А потом она ему подвернулась, забеременела… А теперь он на ней злость срывает!

Сева сочувствовал девушке, но потом ушёл с ребятами на кухню курить и забыл о ней. Когда вспомнил, Олечки уже не было. Заметил, что нет и Сергея, и так, мимоходом, подумал: «Может, ушли вместе?..»

Через несколько дней воспоминания о новой знакомой вообще вылетели из головы. Утром он собирался на работу, растираясь полотенцем, вернулся из ванной в комнату. Сосед Саша, пришедший поздно ночью, спал. Приоткрыл один глаз, потянулся.

— Что, Севка, пора?

— Не знаю, как тебе, а мне пора.

Саша вдруг сел на кровати.

— Слушай, вчера эту девчонку, что мы ко мне на день рождения приглашали, муж порезал, едва не до смерти! Может даже и умрёт!

Сева растерялся.

— Да ты что? Откуда?..

— А мне ночью вахтерша рассказала. Выругала, что пришёл поздно, а потом рассказала. Она ведь, Лёлечка эта, в соседнем подъезде с мужем и дочкой живёт, на первом этаже. Тётя Варя говорит: «Гулёна знатная!» Может оно и так, муж её, вроде, тоже не одну застал. Тот шустрый оказался, в окно выпрыгнул, а девчонке досталось.

Сева даже одеваться перестал, так не по себе стало. Вспомнил светлые кудряшки, кокетливую озорную улыбочку, ладную фигурку… «Ей ведь лет двадцать всего! Как Сашка сказал: может и умрет…»

— Слушай, а давай навестим её, — с энтузиазмом предложил Саша. — Ну, не навестим, к ней-то не пустят, а узнаем, как состояние. Жалко ведь девчонку!

— Да, жалко, — сказал Сева. — А где она лежит, ты знаешь?

— Так в неотложной хирургии, наверное. С такими травмами туда возят.

К концу рабочего дня они созвонились, встретились у троллейбуса и подъехали пару остановок к больничному корпусу, называемому «Неотложной хирургией». У входа в отделение реанимации толпились люди. Молодой черноусый доктор в зелёных шапочке и халате, отвечал на вопросы родственников. Ребята послушали немного и им стало не по себе. Почти обо всех доктор говорил жуткие вещи: раздавленная грудная клетка, перелом основания черепа, отёк мозга… Одному мужчине он кивнул:

— Отойдите в сторону, подождите. Минут через пятнадцать всё с вашим братом решится, я выйду скажу. Но должен сразу предупредить — надежд почти нет…

Наконец, набравшись смелости, Саша спросил о состоянии больной Ларионовой — он, оказывается, знал её фамилию. Кроме них никто о ней не спрашивал. К удивлению, доктор бодро ответил:

— С ней всё в порядке. Жизненно-важные органы не задеты. Была потеря крови, шок, но все нормализуется. Завтра переведём её в общее отделение.

Ребята обрадовались и растерялись немного.

— Можно, значит, её там навестить? — брякнул Саша.

— Навестить вряд ли, — усмехнулся усатый врач. — А передачу принести, записку написать — это пожалуйста.

На другой день они так и сделали. Передали через санитарку больной Ольге Ларионовой кефир, пару баночек сметаны, вафли и весёлую записку, в которой напоминали, кто они такие и желали ей выздоровления.

Следующие два дня Всеволод постоянно думал об этой девушке. Представлял её искромсанную, в крови… Что же за зверь этот человек, её муж? Такая милая, всегда улыбчивая, кудряшки надо лбом, в глазах озорные огоньки — совсем юная! И тут же вспоминал, как она плакала, рассказывая о муже-деспоте… С кем она была? Какая разница! Может, искала сочувствия, понимания. А даже если и любви — кто осудит её, живущую с таким типом, которому убить мать своего ребёнка ничего не стоит!

На третий день он сказал Саше:

— Надо ещё хотя бы раз сходить к Оле в больницу. А то как-то неловко получается: раз появились, и всё.

Дело шло к вечеру, Саша собирался на свидание. Он сразу же заторопился, засуетился.

— Нет, я не могу, дел всяких уйма! Да и Людка моя, если узнает — представляешь, что будет! Так что ты уж сам как-нибудь…

С работы Сева завернул на базар, купил клубники. Дома переложил её из кулька в банку, пересыпал сахаром. Такую клубнику — в банке с сахаром, — приносила ему в больницу мама, когда он лежал однажды с воспалением лёгких. «Навещу ещё раз, — думал он. — А то появились и исчезли, словно в насмешку. А так уже прилично будет и отбой дать».

В больнице, в вестибюле, оказалось многолюдно. Ходячие больные выделялись халатами, тапочками и хорошим аппетитом, с которым тут же поглощали принесённые гостинцы под рассказы о домашних новостях. Сева увидел, как одному мужчине санитарка вынесла записку, сказала: «Получай, жена пишет». Он, вложивший в свой пакет коротенькое послание, подумал: «Может, и она захочет ответить? Нехорошо сразу убегать». Потому и сказал санитарке, принявшей у него передачу:

— Если Ларионова захочет написать записку, я здесь подожду.

Он стал так, чтоб в открытую дверь был виден коридор, ведущий к палатам. Высматривал грузную санитарку, а увидел тоненькую, обмотанную широченным больничным халатом, почти прозрачную фигурку Оли. Девушка шла издалека, глядя прямо на него. На бледном личике её глаза казались огромны и печальны. У Севы сжалось сердце и задрожали губы. Он шагнул навстречу, к самой двери, и она, подойдя, внезапно обхватила его за шею и прижалась крепко-крепко, словно прося защиты. Рукава халата упали к плечам, обнажив тонкие бескровные руки, а девушка зашептала быстро и лихорадочно:

— Ты пришёл, ты один, Сева! Все меня бросили, чуть не умерла, так больно! Я сразу, как тебя ещё увидела первый раз, поняла — ты не такой, как все, ты лучше всех!

Она отстранилась, чтоб взглянуть ему в лицо. По её щекам текли слёзы, и она шептала, понимая ли сама, что говорит?

— Ты лучше всех! Я тебя люблю!

… Сам ли он, Всеволод, этого хотел, случай ли им распорядился? Как назвать чувство, которое он испытывал к Ольге? Жалость, сострадание, желание защитить? Не из этих ли сослагаемых он сочинил то, что назвал любовью?

Ей уже разрешали потихоньку ходить, и они каждый день гуляли в скверике при больнице. Недели через три её выписали, и Сева привёз Олю домой на такси. Она боялась оставаться одна в пустой квартире, и он стал жить у неё. С ней. Какие чувства он испытывал? Нежность и благодарность к ней — хрупкой и страстной, заставляющей его тело плавиться в горячем мареве. Он, конечно, не был девственником, но интимный опыт его был скуден, и когда Олечка слишком настойчиво стала допытываться: «Сколько у тебя было женщин?» — Всеволод только и сказал: «Не так много, как ты, может, думаешь». С ней всё было иначе. Он поначалу стеснялся света настольной лампы, которую она непременно включала, её лихорадочных губ на своём теле в самых потаённых местах, был неловок, когда она, вперемежку с тягучими стонами шептала: «Нет, подожди ещё, целуй, ниже, сильнее!..» Но скоро всему научился, стал получать необычное, обострённое удовольствие. Хотя — нет, не всегда. Бывали моменты, когда её неистовство и фантазия заставляли Всеволода со стыдом думать: «Нормально ли это?» Но он теперь уже стеснялся вновь оказаться неловким, тем более что заметил, как Ольга в такие мгновения становится злой и требовательной…

Пришла ему повестка к следователю, который вёл дело Вячеслава Ларионова. Климову и Ларионову устроили очную ставку. Предполагалось, что Ольгин муж может опознать в нём, Всеволоде, того человека, с которым он застал свою жену. Сева впервые увидел Ларионова. Короткий ёжик стриженых волос отливал медью, голубые глаза глядели отрешённо, красивое лицо казалось мрачным и безжизненным. Он недолго глядел на Всеволода, отвёл взгляд, покачал головой:

— Нет, это не он. Тот был выше, без бороды и волосы светлые.

— Вы, Ларионов, так хорошо разглядели любовника своей жены? — спросил следователь. — Ведь бороду за полтора месяца легко отрастить.

— Разглядел, конечно, я не очень, но вижу, что не этот, — упрямо повторил Ларионов, уже не глядя на Севу.

Когда арестованного увели, молодой следователь, лет на пять постарше Всеволода, закурил, предложил собеседнику и сказал, разгоняя ладонью дым у лица:

— Неприятная процедура, извините. Но ведь вы встречаетесь с его женой?

— Да, — ответил Всеволод. — Но встречаться мы стали уже после её ранения, а не до. И насчёт бороды, тут проверить просто: я не сбриваю её с самой осени.

Он вдруг разозлился на себя за эти оправдания и добавил раздражённо:

— Впрочем, это всё ни к чему, ведь никакого любовника не было, он врёт, смягчая свою вину.

— Это Ларионова так говорит вам?

— Да. Её муж пришел в тот вечер пьяный, набросился на неё. Вы же знаете, он работал в ресторане официантом, оттого и вечно бывал пьян.

— Да, — согласился следователь. — В тот вечер он был нетрезв, но не настолько, как пытается представить дело его жена. И насчёт гипотетического или реального любовника… на столе в комнате остались лежать очки с линзами плюс две диоптрии. Никто у Ларионовых, даже родители, такие не носят. Оправа красивая, современная.

— Мало ли чьи… — протянул Всеволод, смешавшись, потому что по наитию вновь вспомнил Сергея: высокий, светловолосый, слегка близорукий — очки очень идут ему…

Следователь заметил его состояние, сказал мягко:

— В вашу личную жизнь, Климов, я вмешиваться не вправе, да и не хочу. Но будте осторожны: женщина, способная довести мужчину до попытки убийства… Думайте…

Думать об этом Всеволод не хотел. Всё ерунда, он верит Оле! И она его любит. И он…

Вскоре после того, как они начали жить вместе, он спросил у Ольги, где её дочь.

— Родители Славки забрали, — ответила она беспечно.

Он уже знал, что, выйдя второй раз замуж, уехала из города Олина мать. Понятно, что бабушка с дедушкой, пока она была в больнице, взяли малышку к себе. Но сейчас она почти поправилась, и он рядом. Но Ольга тряхнула кудряшками:

— Пусть там поживёт, ей там хорошо. И нам вдвоём разве плохо? Мешать будет.

Прильнула к нему, неуловимым движением распахнув блузку и открыв упругие торчащие груди с уже затвердевшими сосками, побежала пальцами по его телу — от плеч вниз…

От следователя Сева шёл и думал, что им с Олей пора пожениться, взять девочку, жить так, чтоб никто ей глаза не колол. Мало что ли ей досталось, а он вновь её компрометирует. Правда, Ольга говорит, что пока не состоится суд, ей развода не дадут. Но это, в конце концов, формальность. Можно уже сейчас жить не как любовники, а как семья. Девочку взять…

Лёжа в постели и глядя, как Оля раздевается, Сева сказал:

— Давай заберём Кристинку. Она ведь очень по тебе скучает, я думаю. Да и ко мне ей пора привыкать.

Но Оля не поддержала тему, со смехом сдёрнула с него простыню, всем телом, как ручеёк, заструилась по нему. Но Всеволод вновь, уже не первый раз, почувствовал: она об их будущем думает не так, как он. Почему? И как? От этого ощущения пришла тоска и скованность, а Ольга уже билась в страстных конвульсиях и вдруг закричала:

— Ты что, не можешь! Козёл! Тебе сколько лет, семьдесят!..

Сева, стиснув зубы, оттолкнул её, встал и, прихватив футболку и брюки, ушёл на кухню. Он сидел и курил, когда в халатике появилась Оля. Совсем девчоночка с виноватым личиком. Упала на колени, обхватила руками его ноги и положила на них голову, стала шептать:

— Прости, Севочка, ты самый хороший! Я же в такие минуты себя не помню, я как сумасшедшая бываю! Ты лучше всех!

Подобное случалось и раньше, но именно после этой ночи Сева впервые подумал: «Она, похоже, не хочет выходить за меня замуж. Так какого чёрта я настаиваю!» И неожиданно для себя — а, может, и не так уж неожиданно, — испытал облегчение. И впервые трезво оценил: Ольгу устраивают подобные их отношения и даже, похоже, начинают надоедать.

Могли бы они расстаться спокойно? Кто знает. Но тут Всеволод получил записку. Достал её из почтового ящика утром, идя на работу. «Если не бросишь эту суку поганую, схватишь перо в бок!» А вечером, возвращаясь после работы и затянувшегося собрания уже затемно, он был во дворе своего дома окружён группой парней, повален и избит ногами. Сквозь ругательства расслышал фразу о последнем предупреждении. Разве мог он после этого отступиться, оставить Ольгу? Это выглядело бы как трусость.

Вечерами они редко сидели дома. Ходили в бары, кино, изредка в ресторан. Но вскоре зарплаты Всеволода стало катастрофически не хватать, и девушка начала водить его в компании. Чаще всего это были молодёжные вечеринки, где парни и девушки после приличной выпивки тасовались, как хотели. Оля чувствовала себя там, как рыба в воде. Сева понимал — это её приятели, её круг общения. Сам он туда плохо вписывался, но изо всех сил старался этого не показать и как только мог, уводил Олю. И думал: «Ничего, когда поженимся, всё это прекратится. Будем навещать моих друзей».

После их последней ссоры, после избиения во дворе, Ольга стала нежна и ласкова, как в первые дни. У него сердце начало оттаивать. И когда она предложила пойти в одну компанию, сказав робко: «Там будут и женатые», — он согласился с радостью, так хотелось сделать ей приятное.

Двадцать минут в электричке Оля оживлённо рассказывала о подруге: у той медовый месяц, а сама она из коммуналки, муж студент — жить негде. А тут такая везуха — ещё одна подруга уезжает отдыхать на юг и сдаёт Катьке с Витькой свою дачу аж на всё лето! Вот туда они и едут.

Дачный посёлок назывался «Научный». Это был настоящий городок: ровные мощёные улицы, добротные дома-коттеджи, невысокие интеллигентные заборы, ухоженные садики. Севе очень понравилось. Он поверил, что и компания здесь будет иная.

В дачном дворе уже дымил углями мангал, суетились парни, девушки накрывали стол под яблонями. После полудня солнце стало так припекать, что сначала девчонки разоблачились до купальников, потом и ребят сагитировали остаться в плавках. В таком виде и отправились задними дворами к обрывистому берегу реки. Всеволод плавал отлично, никто из парней не мог с ним соперничать. Одетый, он не выглядел сильным, скорее изящным. Но на песчаном пляже его обнажённое тело оказалось мускулистым, приятно-смуглым, разворот плеч мощным, стройные ноги крепкими и упругими. Даже Ольга, казалось, впервые разглядела его как следует.

— Севочка, — шепнула она ему, — все тобой любуются, ты самый красивый!

Они уже хорошо выпили, шумно веселились, и Севе были приятны и Олин шепоток, и взгляды девушек, и анекдоты парней, и вообще все эти ребята.

Сидели в саду допоздна, но потом разговоры и смех стали увядать, и хозяйка Катя предложила всем идти спать. Спать и вправду хотелось. В доме было две комнаты, Сева думал — одна для девушек, другая для парней. Но Катя сказала:

— Ты, Лёля, ложись с Севочкой на диване, мы с Витей тут, на матрасе, на полу. И Лене с Толиком есть ещё матрасик.

И убежала во вторую комнату расквартировывать других гостей.

Сева хотел лечь одетым, но побоялся, что утром брюки окажутся сильно мятые. Он остался в футболке и плавках, и тут же к нему под одеяло нырнула Олечка в одной комбинации. Он обнял её, шепнул: «Спокойной ночи», и почти сразу заснул, не слыша, как укладываются другие.

Просыпался он медленно: какой-то звук неумолимо вползал в сознание, тело словно обдувал лёгкий навязчивый сквознячок. Вот он открыл глаза и сощурился: комната была тускло освещена, а по груди и плечам его гладили Олины руки, быстро и горячо касались её губы и она приговаривала:

— Проснись, Севочка, я не могу, проснись!

Шум доносился от пола. Сева повернулся в ту сторону и испуганно отпрянул. Там, на матрасе, голые, вцепившись друг в друга катались, постанывая, Катюша и Виктор. Парень впился губами, причмокивая, в один сосок женщины, его рука терзала другой её сосок, животы вжимались один в один, её ноги обхватывали поясницу парня и пятки колотили по его телу. Вдруг Виктор выпрямился и, стоя на коленях, стал резкими бросками посылать себя вперёд — всё быстрее и быстрее… Сева не мог оторвать от них взгляд, а сердце бешено колотилось. Но вот он почувствовал, что Оля спускает с него плавки. Он внезапно пришёл в себя, повернулся к ней. Ему казалось, он сейчас её оттолкнёт, может даже ударит! Но он увидел её огромные молящие глаза, голое тело с торчащими грудями… И зарычал по-звериному, и обхватил судорожно, и вошёл — нет, вонзился в неё, продолжая хрипло стонать и в бредовом мороке слышать её крики и всхлипы… Когда все кончилось и он лёг на спину, в висках больно стучало, сам он был опустошён и апатичен, думать о том, что произошло, не хотелось. Но Оля, восторженно прижимаясь к нему, шептала:

— Севка, ты супермен! С ума сойти! Я так и знала, что тебя это возбудит, так и знала!

И что-то ещё говорила, он не слушал. Только обрывок уловил:

— Тебе понравится! Вот увидишь…

Она скользнула, проструилась по нему всем телом к краю дивана. Севе было всё равно, куда она идёт. Он пытался удержать себя от окончательного понимания всего происшедшего, справиться с подступившей гадливостью и тошнотой. И как раз в этот момент он услышал вновь внизу громкую возню, визг, крик:

— Севка, иди к нам, тебя тут не хватает!

С расширенными глазами он повернулся и не сразу понял, что перед ним клубок из трёх девушек и двух парней. Перед глазами поплыли груди, ягодицы, волосатые ноги, торчащие из них наросты… Мелькнуло Олино лицо, улыбка, искажённая вожделением в гримасу. Её тонкая рука из-под чьего-то плеча махнула призывно:

— Иди скорее, с ума сойти, как здорово!

Всеволод вскочил, схватил в охапку свои вещи, сложенные в углу дивана, бегом бросился на веранду, скатился с крыльца в сад. Там его вывернуло наизнанку — судорожно, со всхлипами. Немного придя в себя, он ощупью нашёл колонку, умылся, оделся. И пошёл по ночному посёлку, скудно освещённому фонарями, туда, откуда доносились перестук колёс и гудки. Он всегда хорошо ориентировался на местности и вскоре вышел к железной дороге, прямо к маленькой беседке на платформе. Здесь было пусто, первая электричка пойдёт, наверное, рано утром. Сева сел на скамейку, глубоко дыша и ощущая босыми ногами прохладу земли. В пылу своего бегства он не вспомнил о туфлях и не жалел об этом.

Налетел ещё один скорый поезд, обдав парня порывом ветра, пахнущего железом и дальними странами. Этот ветер сдул с него липкий гадливый пот похоти. Он задохнулся, но не отвернул лица. И пока вагоны грохотали мимо, дышал открытым ртом…

На работе он попросил отпуск и почти сразу уехал в свой северный город, где лето бывает знойнее и благодатнее, чем на юге. Уехал в мир детских воспоминаний, юношеских привязанностей, участливого понимания, добросердечия и дружбы. Вернулся обновлённый, но тревога сжимала сердце. Впрочем, она тут же растворилась, лишь он узнал от ребят в общежитии, что суд над Ларионовым состоялся, Ольга получила развод и уехала с каким-то мужчиной совсем из города.

И вот на своей общежитской кухне, глядя на закипающий на плите чайник, но ничего не видя, слыша, как в тумане, Ларисин голос, Всеволод с тоской думал: «Как всё в жизни связано! За всё надо расплачиваться».

Лариса написала Славке короткое письмо. Что-то вроде: нельзя вернуть прошлое, прости, если виновата, выхожу замуж, надеюсь, и ты ещё будешь счастлив, ведь мы так молоды…

Всеволод ничего не рассказал ей. Оставшиеся дни до свадьбы, как ни пытался скрыть, был угнетён. Лариса чувствовала это, выпытывала. Однажды вечером, греясь в её подъезде у горячего радиатора, она была особенно нежна и настойчива, и Сева чуть было не открылся. Но в последний миг ужаснулся: как рассказать ей обо всём? Да она уйдёт и знать его не захочет!

Когда они были уже больше года женаты, Всеволод встретил Ларионова. Молодые Климовы жили у родителей Ларисы, а Сева после работы забежал в своё бывшее общежитие повидать ребят. Шёл через сквер, а навстречу парень с яркой, отливающей медью шевелюрой. Мелькнула мысль: «Он уже вышел из заключения? Так быстро? Попал под амнистию?» Ларионов узнал его, остановился, не доходя двух шагов. Стал и Всеволод. Они смотрели друг на друга в упор, холодный весенний дождик, до сих пор слегка моросивший, вдруг пошёл сильнее, и громыхнул негромкий раскат. Первый гром этого года.

— Ну что? — процедил негромко Ларионов. — Думаешь, шустрый? Обошёл меня на всех поворотах? А я вот по школьной дружбе приду в гости да расскажу Лариске… А? Про тебя и мою жену. Интересно с ней развлекался? Я-то знаю…

Сердце у Всеволода рванулось, заколотилось так неровно, что рука сама поднялась к груди — придержать. Но он сжал её в кулак, перевёл дыхание и сказал спокойно:

— Лариса всё знает. Я сам ей рассказал.

Рыжий сплюнул, продолжая глядеть. Тогда Всеволод молча обошёл его и стал уходить, стараясь, чтоб шаг был ровным, неторопливым. Он уже думал, что ничего не услышит во след, но ошибся. Ларионов крикнул зло:

— Расплатишься за всё!

И Всеволод вздрогнул, потому что сам когда-то себе сказал эту фразу.

Тогда он вновь хотел обо всём рассказать жене. Но опять же не смог. У них в минуты близости такая счастливая и светлая раскованность, в которой и тела, и сердца, и душы становятся одним целым. То, что было у него с Ольгой, похоже лишь внешне. Но не станет ли Ларису эта похожесть тяготить и мучить? Не уйдёт ли их любовь, не выдержав рокового совпадения судеб? И как, начав рассказывать, обойти молчанием день окончательного разрыва с Ольгой? А рассказать обо всей мерзости Ларисе — разве это мыслимо! Да она его к себе не подпустит больше… К тому же, в это время Лариса ждала ребёнка…

* * *

Густой табачный дым плавал по кухне. Исповедь Всеволода Андреевича увлекла Кандаурова, и он не заметил, сколько сигарет, вслед за хозяином, выкурил.

Скрипнула дверь, прошлёпали босые ножки и в кухню заглянул заспанный мальчуган в пижаме.

— Папа, ты здесь?

— Да. Что ты, Федюша?

— Я в туалет.

Через минуту ножки прошлёпали обратно.

— Я укрою его.

Климов встал, вышел. Когда вернулся, сказал:

— Вы сами говорили мне, что убийца был Ларисе знаком. Я теперь постоянно думаю о Ларионове. Да, я понимаю: много лет прошло. Но тюрьма так ломает характеры, озлобляет. Минутная вспышка, воспоминание… Вдруг это он? Тогда я и только я виноват! Как я мог молчать! Если бы Лариса обо всём знала, она была бы с ним осторожна, не села бы в машину…

— Всеволод Андреевич, вы рано делаете выводы. Но то, что вы рассказали, интересно, требует проверки. А почему так долго молчали?

Климов тяжело, через силу улыбнулся.

— Видите, опять молчал… Думал: сам его найду, всё узнаю. Но не сумел. В квартире Ларионовых живут другие люди, ничего не знают. Мне знакомы кое-кто из бывших Ларочкиных одноклассников, но они сказали только, что Славка-рыжий вновь попал в тюрьму, а где сейчас — неизвестно. Вот я и решил к вам идти, просто вы меня опередили.

ГЛАВА 16

Несколько раз Климов повторил: «Вы как в воду глядели. Так точно описали тип знакомого, которого неприятно видеть. Это он, это точно он!» И на следующий день Викентий словно чувствовал на себе его неотступный взгляд — мрачный и возбуждённый. Поскольку Ларионов был осуждён и, похоже, неоднократно, получить о нём сведения не представлялось трудным. Майор сразу сделал запрос в информационный центр. Хотя, честно признаться, не верил он в месть отвергнутого жениха через много лет. Закоренелые преступники злопамятны, но это не тот случай. И если уж Ларионова в самом деле мучило желание расплатиться, то логично было бы убить Всеволода Климова, а не Ларису Тополёву. Однако, как поглядеть… Смерть Ларисы — самый тяжкий удар Всеволоду! Но уж слишком изощрённа такая месть. Однако, и что за тип Ларионов — тоже ведь неизвестно…

Вообщем, Кандауров сомневался и выстраивал гипотезы до тех пор, пока не получил ответ. Вячеслав Ларионов по кличке «Лис» отбывал наказание в северной колонии особо строгого режима. Попав под амнистию и вернувшись после короткой первой отсидки, он вновь стал работать в ресторане. Тюремная ли наука, озлоблённость или атмосфера торговой сети — что-то явно повлияло на него. И второй срок этот парень получил за крупные махинации с большими партиями дефицитных товаров. Дело было групповое, и сел он надолго. Читая подробности дела, Викентий только головой качал. Нынче подобные деяния назывались бизнесом и процветали сплошь и рядом. Вслух они не поощрялись, но власти словно наложили «вето» на неприкосновенность новоявленных бизнесменов. Кандауров прекрасно понимал: идёт сращивание структур власти и нарастающего капитала, корни которого почти всегда — из криминального прошлого. Он сочувствовал коллегам из отдела по борьбе с хищениями: тем из них, кто хотел работать честно, сейчас приходилось тяжелее всего. Отлавливать позволялось лишь мелкую сошку, да ещё прижимать буквой закона тех наивных бедолаг, кто, поверив властям, пытался с пустым карманом наладить малые производства, не подозревая, какие преграды, рогатки и ловушки уже расставлены на их пути.

Впрочем, для Кандаурова ничего не менялось: спекуляция, как была, так и осталась мерзостным занятием, как бы она не меняла названия… А Ларионов третий срок получил, не выходя из мест заключения: драка с поножовщиной. Только теперь он отбыл в более дальние и суровые места. Во всяком случае, к убийству Климовой этот человек не причастен. Викентия это радовало. Ему не хотелось думать, что тот, кто любил, мог убить. Тяжко допускать подобное. Да и Ларионов… Каким бы ни стал он сейчас, был когда-то, наверное, неплохим парнем. Иначе Лариса Тополёва, пусть даже и мимолётно, но не допускала бы мысли о замужестве с ним. Кто знает, что повлияло на парня? Торговая среда? Иногда запах гнили сладок и манящ… Или неудачная личная жизнь? В любом случае, Ларионов, как бы ни был он плох теперь, не убийца.

Густеющие сумерки центральной городской улицы освещались фонарями. «Как рано стало темнеть», — думал Викентий, шагая в светлом лёгком плаще нараспашку. В воздухе держался терпкий аромат недолгого бабьего лета. Густой и неторопливый людской поток нёс его туда, куда и нужно — ко входу в метро. Сегодня он, как примерный служащий, окончил работу вовремя, вот и попал в «час пик». Такое случалось крайне редко — профессия и обстоятельства распоряжались его временем, а не он сам.

Длинный, извилистый холл станции метро был, как всегда, ярко освещён. У стен рядами обосновались лоточники. Фирмовые мальчики лениво жевали резинку и продавали её же вместе с импортными шоколадками в блестящих обёртках. Викентий купил однажды такую красиво упакованную штучку, и больше этого не делал. «Третьесортная зарубежная дрянь», — так сказал он сам себе. У лотков с книгами он обычно задерживался, первое время после их появления даже кое-что покупал, несмотря на фантастические цены. Теперь же книг стало больше, все красивые, отлично изданные, в ярких глянцевых обложках, но выбрать было нечего. Сплошные детективы и фантастика американских авторов с определённым привкусом, да многотомные похождения сексапильных Анжелик и Марианн. «Кровавая сексо-мистика» — придумал Кандауров своё определений подобной литературе. И сейчас, быстро оглядев книги, он двинулся дальше.

Из-за колонны доносился гитарный перезвон, и кто-то пел, красиво и томно:

Скатерть белая

Залита вином,

Все цыгане спят

Непробудным сном.

Лишь один не спит,

Пьёт шампанское…

В этом оживлённом подземном переходе постоянно подрабатывали самые разные музыканты. Два паренька — скрипач и виолончелист, играли классические мелодии, а раскрытый футляр от скрипки потихоньку наполнялся мелочью. Иногда наяривал на гармошке краснощёкий мужичок и громко распевал ностальгические: «Не нужен мне берег турецкий» и «Ландыши, ландыши». Он имел успех. Появлялся лысеющий саксофонист с джазовым репертуаром, а в иные дни, прислонившись к стене и положив у ног ушанку, бренчал на балалайке потрёпанного вида человечишко. Гитаристы тоже бывали здесь… Проходя мимо, Викентий почти всегда доставал кошелёк, а иногда останавливался послушать.

Голос невидимого пока певца был приятен и влекущ, гитарные переборы виртуозны, и майор свернул к небольшой толпе, окружившей исполнителя. Прислонясь к колонне, стоял Тимофей Романов. Он отпустил длинные волосы, щёки покрывала экзотическая щетина, которая при ближайшем рассмотрении оказалась всё-таки небольшой бородкой. Цыганский антураж довершала вывернутая мехом наружу безрукавка, оранжевая рубаха с открытым воротом и потёртые джинсы. Он пел, встряхивая кудрями, терзая гитару и слегка заводя глаза. Фетровая шляпа вниз тульёю была набита бумажными деньгами. Вот Тимоша при очередном аккорде вскинул глаза и увидел Кандаурова. Он залихватски подмигнул ему, ударил по струнам и, внезапно оборвав песню, запел другую:

Мохнатый шмель — на душистый хмель,

Мотылёк — на вьюнок луговой.

А цыган идёт, куда воля ведёт,

За своей цыганской звездой!..

Викентий любил этот романс на слова Редьярда Киплинга. И Тимоша пел его отлично. Вот он в зажигательном темпе повторил:

Так вперёд — за цыганской звездой кочевой —

На закат, где дрожат паруса…

И вдруг резко прижал ладонь к струнам, картинно поклонился:

— Дорогие мои слушатели и почитатели! Небольшой отдых артисту нужен. А потом — выполню любой заказ!

Люди разошлись, и Викентий подошёл к Романову. Они пожали друг другу руки.

— Не видал тебя здесь раньше, — сказал Кандауров.

Тимофей пожал плечами:

— Я подолгу не стою, час-полтора. Да и не каждый день. — Он поднял шляпу, артистично взвесил её на ладони. — Видите, пользуюсь успехом, цыганщину у нас любят. Поначалу-то я пробовал свои песни петь. Подавали, конечно, и кое-кто слушал, но очень слабо. А вот сменил репертуар — живу! И люди уже идут, как на концерт.

Викентию просто приятно было видеть этого парня, хотелось спросить его об Ольге Степановне. Но он спросил о другом.

— Ты, Тимофей, Ларису Алексеевну знал лучше многих. И дольше. Среди её круга общения были владельцы машин?

Романов подёргал легонечко струны гитары, раздумывая.

— Знаете, товарищ майор, Климовы о машине никогда не думали, может только о велосипеде для Феди. И среди их друзей люди того же достатка и желаний. Я давно заметил — круг общения человека обычно соответствует его образу жизни. Может, это просто совпадение, но даже студийцы Ларисы Алексеевны люди простые и скромных достатков… Впрочем, у Димы Жилина есть машина. Не его, конечно, родительская. — Тимоша изумлённо щёлкнул пальцами. — Надо же, и в этом есть подтверждение моих умозаключений! Дима ведь ушёл из нашей студии.

— Да, у тебя философский склад ума, парень, — сказал Кандауров с улыбкой. — Но Димина машина — это не та машина. Жилин не мог знать, что в тот вечер у Ларисы Алексеевны не будет провожатого, а занятие кончится так поздно.

Тимофей медленно поставил гитару у стены, медленно поднял глаза. Взгляд его так поразил Кандаурова, что он воскликнул встревожено:

— Тимоша, что такое?

Тимофей проговорил тихо, но очень чётко:

— Дима Жилин как раз и знал обо всём этом.

* * *

В ту субботу Тимофей пришёл на студию попрощаться. Чувство, влекущее его за Светланой, волновало и тревожило. Как обернётся поездка? Уведёт ли он девушку за собой, останется ли с ней, надолго ли?.. Невозможно при такой неопределённости уехать, не повидав Ларису Алексеевну, ребят.

В читальном зале ещё сидели люди, листали журналы и книги, но библиотекарь торопила их: к началу занятия литстудии здесь должно быть пусто. Литстудийцы уже тоже собирались, хотя Ларисы Алексеевны ещё не было. Олег Белов, увидел Тимофея, раскинул руки:

— Тимоша! Глазам не верю! Ты же должен отбыть за прекрасной дамой в дальние страны?

— Отбуду, отбуду, — успокоил его Тимофей. — Сегодня же, но попозже.

Они присели за свободный столик.

— Я рад, что ты пришёл. А то ведь знаешь, как главных критиков Романова и Дубровина нет, так и обсуждение не то, беззубое какое-то. Так и знай: в основном хвалить будут.

— А ты вроде любишь, чтоб кусали? — поддел его Тимоша.

— Почему нет! — Олег отбросил со лба прядь светлых волос. — Тут речь не о любви, а о пользе.

— А где же Анатолий Васильевич?

— Задерживается в командировке, звонил мне позавчера из Донецка, извинялся. Я, знаешь, даже Димке Жилину пожаловался: ни Романова, ни Дубровина не будет, хоть не читай!

Тимофей знал, что Олег и Дима — давние друзья. Спросил:

— А он что, интересуется нашими делами?

— Да, — оживился Олег. — Особенно последнее время, я имею в виду — с весны, перед летним перерывом. И о прошлом, первом занятии расспрашивал.

— Так пусть приходит, — пожал плечами Тимофей. — Лариса Алексеевна будет рада его видеть, она его всегда способным поэтом считала.

— Я тоже Димку звал. Не знаю, что на него наехало. У всех у нас разные привязанности и вкусы, но мы же из-за этого друг другу глотки не грызём. Но он упёрся: «Не нужна мне ваша студия! Всё это говорильня, а дела нет. Вот у меня скоро книга выйдет, вы все позавидуете!» И что-то в этом роде.

Тимоша хмыкнул:

— Если и раньше молодым поэтам трудно было издаться, то теперь об этом и говорить смешно. Кому нужны наши убыточные книжечки стихов? Ни одно издательство не берёт.

— Я Димке то же сказал. Но у него вроде бы какой-то спонсор появился, готовый вложить деньги.

— Ты веришь в бескорыстного спонсора?

— Не очень. Скорее, он его из гордости выдумал. Иначе — и меня бы познакомил, ведь мы друзья.

— Не скажи, Олежка! — Тимоша покачал головой. — Время сейчас такое: странный отпечаток на людей накладывает, характеры меняет. Дима мог побояться тебя знакомить, чтоб ты не перехватил инициативу. Ты ведь можешь, а?

Они посмеялись, а тут и Лариса Алексеевна показалась в дверях…

* * *

Пересказав Кандаурову этот разговор, Тимофей добавил:

— А о том, что занятие кончится поздно, человеку, бывавшему на нашей студии, догадаться не трудно. Когда читается крупная вещь, обсуждение всегда затягивается. Жилин ведь знал, что Белов будет читать большую повесть.

Кандауров помолчал, обдумывая услышанное.

— Ну, и что ты сам об этом думаешь?

Тимофей вновь взял гитару, перебросил через голову ремешок.

— А думаю я, — сказал так, словно делал вступление к песне, — что Дима парень хороший. И какие бы разногласия у него с Ларисой Алексеевной не были, плохого он ей вряд ли хотел.

… Ночью Викентию Владимировичу снились сумбурные сны. Проснувшись, он помнил, что один из снов был связный, увлекательный, с трагическим сюжетом. Но в бодрствующей памяти остались лишь обрывки. Почти всё казалось объяснимо: выхваченная качающимся фонарём тёмная тень тёмной машины, бесшумной, словно призрак… Неудержимо катящаяся в овраг — или под откос? — хрупкая человеческая фигура… Человек, убегающий по узким, с резкими поворотами улочкам, и он сам, догоняющий — ещё немного, и он схватит бегущего впереди, уже руку протягивает, но всё никак! А тот на ходу оборачивается, и он видит лицо… Нет, не видит, глаза слезятся от бега… Всё понятно: даже ночью, пока тело отдыхает, подсознание ищет, анализирует, переживает… Вот только один эпизод ворвался в сон словно из чужой памяти, или это просто болезненная фантазия, которую и объяснить невозможно? Далеко-далеко внизу густые зелёные кроны деревьев, словно пушистый газон. Человеку, глядящему на них с высоты, они кажутся мягким ковром, они гипнотизируют, тянут к себе, зовут… Он наклоняется — дальше, дальше! Но в последний миг вдруг видит между ними заасфальтированный пятачок детской площадки, хочет остановиться, но уже не может. Пронзительно вскрикнув, он летит вниз, прямо на этот серый асфальт… Викентий так и не понял во сне, кто это был? Сам он? Скорее всего, нет, — он словно бы наблюдал эту сцену со стороны. Но чувства, чувства были его! Впрочем, во снах всегда всё так запутанно.

Когда он шёл ещё по пустынному утреннему коридору управления к своему кабинету, увидел стоящего у окна мужчину. Отметил: «Ранний посетитель. К кому?» И сразу же вслед за ним в дверь постучали. Он крикнул, снимая плащ:

— Войдите! — И усмехнулся: «Ко мне, оказывается».

Вошедший спросил:

— Вы майор Кандауров? Я Сарматов. Хочу поговорить с вами о гибели Ларисы Тополёвой.

«Это уже интересно!» — подумал Кандауров, мгновенно оглядев посетителя. О «Графе» он знал не только со слов Тимофея Романова, но, несколько больше, от Всеволода Климова.

Когда Лариса сказала Валерию, что приняла предложение другого человека, тот ей не поверил. Не тому, что предложение это было ей сделано. Как он мог сомневаться в том, что в Ларису влюбляются и мечтают о ней! Нет, он не поверил, что она собирается замуж за другого. Этого не могло быть! Их любовь, их близость, их духовное единство прошли испытания горькие и счастливые, пережили годы! Она не может любить никого, кроме него! Она просто пугает, хочет его поторопить, заставить наконец действовать, не верит, что он и в самом деле принял решение… Что ж, она, Лариса, имеет на это право: сколько можно ждать, сколько он будет её мучить! Он, Валерий, понимает её. И поторопится.

И граф развил бурную деятельность. Через полтора месяца он подучил официальный развод. За это время он не звонил Ларисе, не пытался с ней увидеться. Хотел прийти к ней свободным человеком. Но обрадовать Ларису ему было не суждено. Дверь ему открыл её отец, посмотрел удивлённо, потом взгляд его погрустнел, стал сочувственным, он сказал:

— Разве вы не знаете, Валерий? Лариса вышла замуж. Сейчас они уехали к родителям Всеволода…

Так граф узнал имя её мужа. А через полгода, в один жаркий полдень они случайно встретились на улице, в центре города. Лариса познакомила парней, и они стояли минут двадцать разговаривали — маленький островок в шумно текущей мимо людской сутолоке. И всё время граф, не отрываясь, глядел на Всеволода. На следующий день Валерий встретил её у входа в институт после лекций, сказал:

— Мне очень понравился твой муж. Я думал о нём совсем иначе. Теперь понял… А я скоро уеду…

Всеволоду граф тоже понравился. Он сказал Ларисе:

— Мне жаль его, он всё ещё тебя любит…

* * *

Человек, стоящий перед Кандауровым, был высок и массивен. Однако его стать не имела ничего общего с тучностью: лёгкие, свободные движения, широкий разворот плеч, стройные спортивные ноги. Немного прихрамывал, но Викентий тут же вспомнил, что этот человек недавно попал в автокатастрофу. Не удержался, сказал:

— Граф де ля Сарматов…

Чёрные брови изогнулись, выражая удивление, ладонь нервно прошлась по густым, почти без седины волосам.

— Вот что вы знаете?.. Вы, наверное, хороший следователь. Найдёте убийцу?

Майор сел на потёртый кожаный диванчик у стены, пригласил Сарматова:

— Прошу… Вы хотите помочь нам? Или просто интересуетесь ходом расследования?

— Какое у меня право? Я думаю, вы и мужу о ходе расследования не рассказываете.

Взгляд у Сарматова был печален и пристален. Они симпатизировали друг другу, Кандауров это сразу понял. И пошёл навстречу.

— Значит, думаете, что сможете помочь, Валерий Григорьевич? Специально приехали? Давно из больницы?

Сарматов опять качнул головой.

— Всё знаете… Недавно, можно сказать, сразу. Оставшиеся здесь друзья написали… А я подумал… Возможно, я один знаю о Ларисе нечто. Даже муж не знает. Мы ведь были с ней так близки, как редко бывает у людей. Знаете красивую легенду о том, что мужчина и женщина — две половинки одного целого существа. Всемогущие боги разделили их и развеяли по всему свету. Почти невозможно найти именно свою половинку. Лишь тот, кто находит, познаёт полную гармонию счастья… Я думаю, эта легенда о нас с Ларисой. Но, как видите, найти друг друга — это ещё не всё. У нас вот не получилось…

ГЛАВА 17

Второй ребёнок у графа родился через два года после первого. До этого события Лариса ни разу не поторопила его, не упрекнула в бездействии. Ждала. И только теперь сказала:

— Роль любовницы не для меня. Как хочешь…

Они стояли в подъезде, потому что на улице хотя и было красиво — крупные снежинки медленно опускались в свете ночных фонарей, — но всё больше крепчал мороз. А здесь грел тёплый радиатор. Она смотрела прямо в его глаза и видела, как гаснет в них весёлый и радостный блеск и накатывает туманная растерянность.

— Ларочка… — протянул он, и ей стало противно, сердце захлестнула злость. Неужели он не ожидал этого? Думал, всё будет тянуться, как тянется, до бесконечности?

Граф не был у неё неделю. Отвозил жену в роддом, хлопотал, потом «обмывал» с друзьями родившегося сына. Назавтра должен был забрать жену и ребёнка из больницы и, чувствуя, что потом не скоро выберется, прибежал вечером к Ларисе, возбуждённый, соскучившийся. И был ошеломлён её холодностью и её словами, ставившими барьер между ними.

Нет, напрасно Лариса думала, что сможет легко уйти от него, да и от себя самой. Через несколько дней, 31 декабря днём, Валерий пришёл и увёл её встречать Новый год. Она позволила уговорить себя, решив: «Это будет прощанием», и пошла с ним, упрямо сжав губы.

Но когда они поднялись лифтом почти под крышу шестнадцатиэтажки, и граф распахнул перед ней дверь незнакомой квартиры, она ахнула. Посреди комнаты, посреди большого стола вырастала из ватного покрова, как из сугроба, пушистая ёлочка, в шарах и блёстках. Лишь только они шагнули в комнату, на ней загорелись, мигая, лампочки, отсвечивая на гранях двух хрустальных бокалов и в зелёном стекле бутылки шампанского. А перед ёлкой, в высокой вазе, на длинном, крепком и шипастом черенке алела роза… Почти сразу заиграла медленная музыка, граф легко поднял Ларису на руки, закружил. Она закрыла глаза, обхватив руками его шею…

Два дня не выходили они из этой квартиры. Друг Валерия с женой и ребёнком уехал кататься на горных лыжах в Домбай и оставил ему ключи. До сих пор им с графом удавалось встречаться наедине редко и в очень нервозной обстановке. Несколько раз, когда её родители куда-то уходили. У каких-то друзей в общежитии за матерчатой занавеской. Пару раз в незнакомом подъезде, где был совершенно тёмный спуск и небольшая площадка у запертого подвала. Граф, обнаружив это место, увлёк её туда, бросил своё пальто на цемент и, подняв её свитер, сдвинув бюстгальтер, неистово целуя грудь, уговорил, умолил лечь… И всегда Ларису угнетал страх и стыд: вдруг вернуться родители! Или заглянут за занавеску незнакомые ребята? Или кто-то из жильцов подъезда услышит возню и спуститься вниз с фонариком?.. Особенно в том злополучном подъезде чувствовала себя девушка падшей, гадкой… Только любовь и нежная жалость к этому сильному парню, становившемуся в такие минуты беспомощным, глуповатым и неудержимым, заставляли её уступать. Других чувств она не испытывала.

Два дня Нового года, чудесная квартира, где не тревожило ожидание чьего-то неожиданного прихода, нежный, влюблённый и любимый человек рядом, казалось бы, навечно… Здесь Лариса, наконец, ощутила себя женщиной. Когда они выпили и попробовали закусок из всех многочисленных тарелочек, когда натанцевались при зажжённых свечах, она вдруг впервые сама захотела его объятий, его жаркого тела и упругих мышц. И задохнулась от этого желания, и почувствовала его ответную дрожь. А в постели неожиданно застонала и вскрикнула, как от боли. Но это была не боль — невыносимо сладкая судорога свела тело, вдавила пальцы в плечи мужчины, прекрасной мукой исказила лицо! Потом Лариса и Валерий вновь пили пузырящееся шампанское. «За то, что ты сегодня испытала впервые, — сказал Валерий. — Теперь так будет каждый раз, я обещаю! А это значит — ты моя!»

И вновь они танцевали, и вновь ложились в широкую постель, уже не стесняясь наготы друг друга, и всё снова было так, как обещал он…

Теперь Лариса знала: граф не сможет жить без неё. Даже если ещё до конца не осознал — это так. Женщина всегда чувствует такое раньше мужчины. Поймёт и он, наверное, теперь уже скоро… Но через неделю у них на этаже случилось нечто. У соседей жестоко изрезали оббитую дерматином дверь. Эти новенькие одинаковые обивки сделали в их доме во всех квартирах и закончили всего три дня назад. Многие жильцы ещё и таблички с номерами квартир не успели пристроить. Когда Лариса уже в сумерках вернулась из института, на их лестничной площадке толпились люди, возмущались и сочувствовали старику и старушке из соседней квартиры: коричневая, похожая на кожу ткань их двери свисала безобразными лохмотьями, из отверстий вываливалась вата. Но самое гадкое, что раны дерматиновых порезов ясно складывались в слово «шлюха». Мать с отцом стояли тоже тут, но когда побледневшая Лариса прошла в квартиру, они зашли следом. Дождались, когда дочь переоделась, но не позволили ей уйти в свою комнату. Мать выглядела очень испуганной, и голос ей дрогнул, когда она спросила:

— Что это, Ларочка? Боже, что же это?

Лариса не стала притворяться, что не понимает в чём дело. У них и у соседей квартиры ещё оставались, не пронумерованы, и бранное, прочерченное ножом или бритвой слово не могло относиться к восьмидесятилетней старушке или к её очень взрослой дочери, давно живущей в другом городе. Девушка отвела глаза:

— Я выясню… Но, может, это и не имеет ко мне отношение?

— Как же, надейся! — закричал отец. — Давно этого следовало ожидать! Наша дочь — шлюха!

— Папа!

— Что «папа»? Что «папа»? Скажи ещё спасибо, что лезвием — по дерматину! А если следующий раз тебе по лицу?

Отец резко вышел, почти выбежал из комнаты. А Лариса ткнулась лицом матери в плечо, почувствовала, что ласковая рука гладит ей волосы.

— Доченька, — тихо говорила мама. — Мы так боимся за тебя. Скажи Валерию, пусть оставит тебя в покое, ведь у него семья, дети, жена видишь какая… злая. Хорошо ещё, никто из соседей не догадался, не подумал на тебя…

Но граф всё отрицал.

— Нет! — говорил он с непоколебимой убеждённостью. — Юля не могла это сделать, я её знаю! Она кроткий и беззащитный человек, скорее страдалица, чем мстительница. Ларочка! Была бы она другой, я давно бы её оставил и мы были бы вместе! Но она такая преданная и любящая, на моё несчастье! Представь: к тебе подошла собака, смотрит на тебя восторженно, трётся о твою ногу, лижет её. А ты возьмёшь и в ответ пинком отбросишь её вон! Это же невозможно, жестоко…

Нарисованная жалостная картина повергла девушку в унылую безнадёжность.

— Жестоко, да, — сказала она. — А говорить одной женщине, что любишь, и ложиться в постель с другой — это как?

— Ларочка, — просил её граф, — давай ещё потерпим, подождём. Я, честное слово, не хотел второго ребёнка, но ведь он родился. Совсем ещё маленький…

И Лариса вновь уступила. Да и поверила, что жена Валерия к порезанной двери отношения не имеет. Они всё ещё продолжали встречаться в пустой квартире любителя горных лыж. И через день после этого разговора вновь лежали под одним одеялом, счастливые, забывшие обо всём на свете: её голова не его груди — мускулистой, покрытой жёсткими волосами, а его рука — приятной, расслабленной тяжестью на её животе. Оба знали — через полчаса надо уходить, каждому в свой дом. Вдруг в дверь позвонили.

— Лежи, лежи! — успокоил граф, быстро вскакивая, натягивая плавки и набрасывая рубашку. — Юрка предупреждал, что где-то в этих числах принесут бельё из прачечной. Больше некому.

Как-то внезапно, сквозь вскрики и короткий энергичный шум в комнату прорвалась женщина. Молодая, худенькая, с копной кудрявых волос. Даже в такую минуту Лариса непроизвольно подумала: «какие красивые волосы». Она никогда не видала жены графа, но это могла быть только Юлия. Женщина рвалась к постели, а Валерий, обхватив, удерживал её, пытался оттащить. И хотя он был силён, а она казалась хрупкой, удавалось это ему с трудом. Лицо женщины искажали злоба, гнев, обида. Она кричала гадкие слова — и мужу, и Ларисе, особенно часто повторяя то, вырезанное на дерматине.

В первые же секунды, услышав шум в коридоре, Лариса почувствовала, что сейчас произойдёт, и похолодела от страха. Руки потянули одеяло к подбородку, колени свела судорога. Маленькая женщина казалась ей разъярённой фурией. Вот-вот она вырвется, набросится на неё… Но возня у двери затягивалась, и страх отступил. И пришла злость. «За что? — ударила кровь в виски. — За что мне это, Господи!»

Резко откинув одеяло, Лариса поднялась, ступив босыми ногами на прохладный паркет. Во внезапно наступившей тишине мужчина и женщина смотрели на неё. Граф опустил руки, но его жена тоже не двигалась. Они оба словно оторопели. Обнаженная девушка была очень красива. Может быть формы её и не были классически совершенны, но — гибкая талия, не крутые, но очень женственные бёдра, стройные длинные ноги, узкие плечи и груди — маленькие, но такие упругие… Спокойно, не торопясь, Лариса взяла со стула свою одежду, обошла мужчину и женщину и, уже выходя в дверь, сказала:

— Разберитесь сами между собой. А меня не трогайте… Оба!

Она одевалась, закрыв на крючок ванную комнату. Дорого дались ей три минуты показного спокойствия. Колотила дрожь, по лицу неудержимо текли слёзы, рыдания прорывались сквозь закушенный зубами кулак. И лихорадочно, как заклинание, повторяла она себе: «Всё, хватит, никогда больше, никогда!»

Это был самый большой промежуток времени, когда они не виделись — почти полгода. На следующий день после происшествия граф, правда, позвонил, но она грубо оборвала его, приказав не подавать признаков жизни. И он исчез. Видимо, и в самом деле пытался наладить семейную жизнь. И Лариса стала разнообразить свою личную жизнь — может быть даже слишком рьяно.

Желающих водить её в кино, бары, кафе, сопровождать в театры оказалось достаточно. Круг общения у девушки был обширный: и заводские друзья, и институтские, — с её курса и старших, и литстудийцы. Она обычно участвовала во всех творческих семинарах, на которые съезжалась пишущая молодёжь из разных городов. Лариса стала охотно принимать приглашения и ухаживания парней, и скоро заметила, что склонна легко влюбляться. Не успела она испугаться этого неожиданно открывшегося качества, как поняла: почти так же стремительно наступает и разочарование. Она научилась управлять своими чувствами, влюбившись, не торопиться с близостью, держала кавалера немного на расстоянии до той поры, пока самой не становилось смешно — как он мог ей нравиться?

Иногда, правда, случались и исключения. Как было, например, с маленьким дагестанцем Керимом. Однокурсники позвали Ларису к кому-то из своих на день рождение. Гуляли в общежитии, где жили многие иногородние ребята. В компании оказался и невысокий худощавый кавказец из Махачкалы. Он учился на их факультете, но заочно, приехал сдать задолжности, зашёл к друзьям в общежитие и попал на вечеринку. За столом оказался рядом с Ларисой. А через пятнадцать минут он ей сказал:

— Я такой девушки никогда не встречал! С тобой, как с давним другом, говорить легко и откровенно, и ты, как женщина, прекрасна и загадочна. Если ты позволишь, я буду преклоняться перед тобой и любить тебя!

Лариса изумлённо и весело распахнула глаза:

— А ты, как восточный человек, красноречив и стремителен! Но я не знаю ещё, как тебя зовут?

— У меня имя мужчины! — сверкнув взглядом и улыбкой, ответил тот. — Керим!

Был он на полголовы ниже девушки, но словно и не догадывался об этом. Почти сразу стал говорить о женитьбе. Правда, существовало небольшое препятствие: влюблённый кавказец уже был женат.

— Это чистая формальность! — пылко уверял он Ларису. — Ещё год назад жена взяла дочку и уехала к родственникам в Иран, возвращаться не собирается. Мне развод не нужен был, я и не хлопотал. А теперь, Ларисочка, приеду в Махачкала, свяжусь с ней, она напишет согласие и тут же разведусь. И увезу тебя к себе!

Ларисе было смешно. Она представляла: как нарисованные, горы со снеговыми шапками, большой дом с широкой лестницей на второй этаж и круговой верандой, сад, под деревом-инжиром стол, за столом мужчины, а в стороне — она: скромная, в длинном платье и с покрытой головой. Жена кавказского князя — Керим утверждал, что он из древней княжеской фамилии…

Был отпрыск князей так нежен, пылок и напорист, так влюблён, что Лариса не устояла. Зимняя сессия только закончилась, но она сказала родителям, что экзамены продлили и что ей лучше пожить с друзьями в общежитии, вместе готовиться… Поверили папа и мама или только сделали вид? Впрочем, они относились к дочери, как к взрослому человеку, особенно после того, как большой столичный журнал напечатал её подборку стихов и она получила солидный гонорар.

Две недели не расставалась Лариса с Керимом днём и оставалась ночевать в его гостиничном номере. Князь был человеком денежным, жил в приличных апартаментах один, дежурные на этаже приветливо улыбались ему, торопились услужить, присутствие девушки дружно не замечали.

Граф разбудил в Ларисе женщину, и теперь близость с мужчиной доставляла ей радость. Керим был опытен и, на удивление, чуток к ней, внимателен и нежен. Его руки и губы, казалось, не оставляли на теле девушки ни единого не обласканного местечка, прогоняли стыд и заставляли тело содрогаться, а её саму просить: «Скорее, скорее!» Когда Керим впервые взял её руку, протянул вниз и положил на свою вздымающуюся рывками, налитую силой горячую плоть, Лариса резко отпрянула с испугом и неодолимой брезгливостью. Но парень так искренне огорчился и опечалился, что она пожалела его. Да и возникло в груди, под сердцем, щекочущее, по комариному зудящее любопытство. Её ладонь вновь потянулась вниз, приняла резкий встречный удар, вздрогнула, но осталась на месте. А Керим, лаская губами её грудь, шептал:

— Возьми!.. Сожми пальцы!.. Не бойся…

И она легко сжала ладонь, обхватив упругий, живой стержень…

Завтракать они спускались в гостиничный ресторан, полупустой и уютный по утрам. Здесь Керима тоже знали, обслуживали улыбчиво, быстро, кормили вкусно. Днём Лариса ходила на лекции, забегала к родителям показаться — иногда вместе с Керимом. Но иногда и пропускала занятия, и тогда вдвоём они шли на каток или катались на финских санках с горок в городском лесопарке. Керим очень без неё скучал, отпускал только на лекции и неизменно встречал у институтского крыльца. Вечерами они вновь сидели в ресторане, теперь уже громыхающем электромузыкой, заполненном весёлыми гостями. Они выпивали, очень вкусно закусывали, танцевали. Звали Ларису танцевать и другие мужчины, Керим не запрещал, но так искренне обижался, если она принимала приглашение, что девушка перестала это делать. Да он и сам был хорошим танцором.

Из ресторана они поднимались прямо в номер. И, едва захлопнув дверь, Керим начинал целовать её, гладить сквозь ткань тело, стягивать с себя одежду. А после он долго не засыпал, говорил о том, как они будут жить в «Махачкала», рассказывал о родителях, родственниках, соседях. Ларисе было интересно и смешно одновременно. Конечно, подстрекательская мысль — «А что, взять и выйти замуж!» — временами появлялась. Но она сама знала, что это несерьёзно. Ей нравился этот маленький мужчина, расслабленно обнимающий её, довольный ею, но особенно собой. Но нравился, как экзотический зверёк или ребёнок с живым, но примитивным умом. Он, конечно, не подозревал об этом, рассказывал, вспоминая, большое дагестанское землетрясение, о котором недавно писали все газеты:

— Мы с ребятами выпили хорошо, день рождения у друга отмечали. Я заснул. А проснулся: гляжу, лежу прямо на кровати посреди улицы, рядом дом разрушенный, стена обвалилась. Что оказалось! Когда трясти начало, друзья меня будить стали, а я не просыпаюсь! Так они подхватили кровать и прямо с ней бегом вынесли меня. Как раз вовремя — тут всё и рухнуло! А я проспал всё землетрясение, ничего не чувствовал.

Потом Керим уехал: всё-таки он где-то кем-то работал там, в Махачкале. Сказал ей:

— Как только получу развод, сразу приеду за тобой.

Ларисиного согласия он не спрашивал, не сомневался, что она только и мечтает о замужестве с ним. Ну она и не разочаровывала его. Зачем? Всё равно из этого ничего не выйдет. Лариса оказалась права. Приехал Керим только на летнюю сессию, предстал перед ней с поникшей головой и грустным взглядом. Оказалось, вернулась из Ирана жена с дочкой, вновь живёт в его доме… Лариса утешила его, сказала, что будет помнить. Не удержалась, подколола:

— Раз не могу быть первой женой, второй — не согласна!

А продолжить зимнюю связь — весёлые дни и ночи, отказалась. Он благородно не настаивал.

Еще одного человека запомнила Лариса на всю жизнь, хотя их отношения складывались совсем иначе. Эдильберто был кубинцем. Когда Лариса училась на третьем курсе, он уже готовился к защите диплома. Долгое время они были знакомы, не знакомясь. Просто Лариса постоянно чувствовала взгляд высокого смуглого парня — в институтских коридорах и в скверике перед зданием, в библиотеке и в столовой… Тёмные бархатистые глаза под длинными ресницами, ровные, густые, отливающие чёрным блеском волосы, твёрдые губы, чёткие, но не резкие черты лица. Подружки теребили Ларису: «Он с тебя глаз не сводит, этот кубинец!»

Ей уже всё про него рассказали: и как зовут, и что он очень серьезный парень, учится отлично, предлагают остаться в аспирантуре, но он отказывается, возвращается на родину. Когда они наконец познакомились, Ларисе Эдильберто был уже очень симпатичен. Он же почти сразу предложил ей выйти за него замуж и поехать вместе на Кубу. Лариса не ожидала этого так сразу, растерялась, сказала только:

— Но ведь я ещё учусь… Как же институт?

— Можно перевестись на заочное отделение. Будешь приезжать на сессии.

— С другого конца света…

— Так ты согласна? — обрадовался он.

Да, думала Лариса, как это интересно: самолётом до Испании, а потом, через Атлантический океан, на пароходе… Саргассово море, Бермудский треугольник, Карибские острова, легендарная Куба — гильеновская «зелёная ящерица», пальмы, океанский прибой, апельсины…Смелые барбудос, Фидель Кастро, революционный дух, забытый уже в нашей стране, но живущий на том маленьком острове… Совсем другая жизнь! Ну разве не хотелось ей увидеть другие страны? Вот она, возможность, и очень симпатичный, влюблённый парень смотрит с ожиданием. Но что-то её держит. Что? Лариса сама не знает. Но она не готова.

Эдильберто до последней минуты не оставлял её, надеялся. Ожидал на каждой перемене, провожал домой, рассказывал о жизни на Кубе, о себе. Однажды рассказал, как восемь месяцев с отрядом добровольцев жил в горах Эскамбрая, выслеживая банды контрреволюционеров, участвуя в боях. Лариса удивилась:

— Но ведь это было давно! Сразу после победы вашей революции, в шестидесятом или шестьдесят первом году?

Эдильберто взял её руку, заглянув в глаза:

— Да, я уже такой старый.

Потом улыбнулся:

— Во мне есть маленькая частица индейской крови, она-то и делает меня на вид моложе.

И вправду, выглядел он ровесником Ларисы, года на два-три старше. На самом деле, прикинула девушка, старше он был не менее чем на десять лет. Это тоже привлекало. Но всё же, всё же!..

За день до своего отъезда Эдильберто последний раз подошёл к ней: «Ещё не поздно…» Но уехал один. Через несколько лет Лариса встретила бывшую однокурсницу Людмилку, которая гуляла с кубинцем Гарсия, вышла за него замуж и уехала на Кубу. Это была очень подходящая парочка: весёлые, беззаботные, шумные. Миленькая блондинка и жгучий брюнет. Однажды, уже после свадьбы, Гарсиа на выходные уехал в пригород, в село, где жили родители Людмилы. А иностранцам запрещено было выезжать из города без особого разрешения. В понедельник декан вызвал его, стал отчитывать. И весь курс слышал, как Гарсиа, распахнув дверь кабинета, кричал, стоя на пороге:

— Я что, не могу к тёще съездить? Попробовали бы вы не поехать к своей тёще!

Когда Лариса вновь увидела Людмилу, та была матерью двоих смуглых ребятишек и вдовою. Гарсиа погиб в Анголе — кубинцы воевали там с ангольскими войсками против португальских войск.

— Приехала повидать своих, ребятишек показать, — рассказывала бывшая однокурсница. — Просят остаться здесь, но я не могу. Родители Гарсиа так любят меня и внуков, пропадут одни. Вернусь…

Она кивнула на Ларисину руку с кольцом:

— Ты, я вижу, замужем. А твой Эдильберто так и не женился.

— Как он там? — спросила Лариса.

Людмила удивилась:

— Ты разве не знаешь? В одном бою вместе с моим погиб. И привезли их вместе, и похоронили рядом. Какой парень был!..

В то лето, когда Эдильберто уехал на Кубу, Лариса никак не могла обрести спокойствие — то ругала себя: «надо было ехать с ним!», то подбадривала: «Всё правильно!», то утешала: «Теперь уж ничего не переделать». И, наверное, от этой неуверенности в себе, она даже приняла однажды приглашение Вадика Лесняка. Встретила его случайно в центре города, остановились, поговорили о знакомых ребятах-студийцах, и Вадим навязался в провожатые. А когда приехали в её район, пригласил посидеть где-нибудь, выпить по коктейлю. Она согласилась. Подумала, что устала, что надо развеяться хоть немного — тоска, тупик какой-то во всём…

Коктейль-баром называлась шумная прокуренная комната. Столики оказались все занятыми. Однако Вадим — шустрый парень, — отыскал один, так удачно приткнувшийся в углу, что вместо четырёх здесь было два места. Посадив за него девушку, он сам ушёл к стойке. Не было его минут десять, и Лариса, чтоб чем-то заняться, стала смотреть через стеклянную дверь в вестибюль. На втором этаже располагался ресторан, и по лестнице — туда и оттуда — постоянно сновали люди. Юркие парни и мужчины постарше с походками отяжелевшими и неуверенными, женщины с пышными причёсками, весёлыми визгливыми голосами, и шушукающиеся девчонки с неимоверными начёсами. Почти все сворачивали за портьеру, к туалетным кабинкам, потом женщины задерживались у зеркал…

Вадим поставил на стол два бокала с коктейлем лимонного цвета, положил перед Ларисой шоколадку. Сходил ещё раз к стойке за маленькими рюмочками с коньяком и наконец сел.

— Да, это тебе не бар «Ветерок», — похохатывая, сказал он. — Публика не та.

Лариса потянула через трубочку коктейль.

— Ого, — сказала, почувствовав вкус водки, — крепкий!

Вот уж кто ей совсем не нравился, так это Вадик Лесняк — этот высокомерный красавчик из центральной студии. Вундеркинд-переросток, отсюда и амбиции, и самомнение. Он, конечно, умный парень, начитанный, но ради красного словца… Работает в городской молодёжной газете, делает литературно-поэтические обзоры. Лариса их читает: написаны живо, интересно, но как же он умеет элегантно и, одновременно, ядовито расправляться с теми авторами, кто ему лично не нравится! Сам, конечно, по инерции продолжает считать себя непонятым гением. Эстетствует, ошивается с другими поэтами-«центристами» в баре «Ветерок». Об этом баре как раз он и вспомнил.

— Чем же она не такая? — усмехнулась девушка, оглядывая «публику» нынешнего бара.

— Народ здесь простецкий, — ответил ей с улыбкой Вадик. — Работяги. Им и надо-то всего — глаза залить да поматериться всласть.

Лариса обвела взглядом ближние столики. Кто-то стучал кулаком, доказывая своё, кто-то травил анекдоты, взрываясь смехом, кто-то подливал девушке в бокал из принесённой, видимо, из ресторана бутылки вина… Знакомы ей были почти все, если не лично, то хоть краем. Вон парень из её школы, двумя классами старше учился. А вон — она кивнула в ответ, — сосед по дому, из её подъезда. Там компания парней и девушек — все, кажется, из инструментального цеха. Ещё один знакомый прохромал к стойке. Татьяна, подруга, писала о нём очерк: несколько лет назад он был ранен китайцами на острове Даманском, награждён орденом Красной Звезды… Свой народ, поселковый. Простецкий, как выразился её спутник. А он продолжал:

— Ты же и сама бывала в «Ветерке». Чувствуешь разницу? Люди там солидные, интеллигентные.

— Насчёт интеллигентности сомнительно. Сплошной мясо-молочный комплекс!

— Что? — не понял Вадим. — Как ты сказала?

— А это моя личная находка, так сказать — образное определение. Для мясников, парикмахерш, торговых воротил и прочих дельцов.

Вадик уловил в её голосе жёсткость, прикрыл ладонью её лежащую на столе руку, стал игриво перебирать пальцы:

— Ларочка, зачем же так зло! Люди, которых ты называешь «прочими дельцами», просто деловые, инициативные люди. Я бы даже сказал — особые таланты. На Западе такие и политику, и экономику делают. А у нас… Дали бы им развернуться, открыть своё дело — всем польза была бы.

— Ну да! Сейчас они сидят дрожат на своём награбленном. А ты им: пожалуйста, можете легально вкладывать деньги и наращивать капитал!

— И пусть! — воскликнул Вадик. — Пусть у них будут большие доходы. Но ведь и государству какая прибыль! А значит и нам с тобой.

— Ещё бы! Значит, рабочим с моего завода, которые у станков стоят, и в кузнице, и в литейке, — им зарплата, гроши. А этим — прибыль?

— Ну вот, ты опять сердишься! — Вадик снова взял её руку. — Ты, Ларочка, раб утопической идеи социальной справедливости.

Но Ларисе уже не хотелось спорить. Она вздохнула, остывая, легко потянула руку из его влажных пальцев…

Вадим проводил её к дому. Прощаясь, стал заглядывать в глаза, удерживать. У Ларисы не было желания оставаться. Да и рука Вадика слишком настойчиво сжимала её локоть. Она быстренько простилась у подъезда, ушла домой.

Ночью, лёжа в постели, думала: «Неужели всё в прошлом, если уже Вадик считает вправе липнуть!..» И заснула, сама себе не веря.

А буквально через неделю, в первые дни сентября, вновь появился граф, разом оборвав все сомнения. Возник, как чёртик из табакерки, шагнул навстречу в институтском скверике, больно сжал руками её плечи, ненормальными глазами глянул прямо в сердце. И Лариса в тот же миг поняла, что нет для неё никого на свете, кроме него. И в тот же миг прижалась к нему, словно никогда не говорила переполненного горечью: «Никогда, никогда больше!»

ГЛАВА 18

Сарматов долго молчал, а майор не торопил своего посетителя. Наверное, пока существовало нечто, известное о Климовой ему одному, не рвалась их духовная связь. Даже сейчас, когда женщины уже не было в живых. Он расскажет сейчас и, возможно, исчезнет последняя, астральная нить…

Тёмные глаза Сарматова затуманила пелена… воспоминаний? Сомнений? Но вот он вернулся на землю, в кабинет следователя, и, подавшись навстречу Кандаурову, сказал:

— Я знаю человека, который ненавидел Ларису.

— Ненавидел? За что?

— Вот уж этого не могу сказать. Да и сама Лариса не верила, говорила: «Он, конечно, парень неприятный, но ненавидеть-то ему меня за что?»

— Так это было давно?

— Да, давно… В нашу молодость.

Может быть, голос у Сарматова был такой… особенный, интонации тревожащие. Но только показалось Кандаурову, что повеяло холодным ветром из глубокой бездны. Какой? Почему? Он не знал. Да и холод этот почуял не кожею, а чувствами. Ведь и сам он предполагал, что мотив убийства Климовой может уходить корнями в прошлое.

— Кто этот человек?

Сарматов покачал головой.

— Давайте я расскажу всё по порядку. Так будет понятнее.

Родители Ларисы, когда только поженились, жили на квартире. Снимали они комнату в коммуналке, в большом доме в центре города. Лишь после отец получил жильё от завода — сначала одну комнату, но уже свою собственную, а когда Лариса оканчивала школу — двухкомнатную квартиру. Но это было после, а родилась Лариса там, в той съёмной коммуналке, росла там лет до пяти. И очень полюбила — и она, и её родители, — своих соседей, одиноких стариков-супругов. Лариса рассказывала графу свои детское воспоминания: они часто забирали её из садика, водили гулять в сквер, старались купить что-то вкусненькое, читали книжки, на Новый год для неё наряжали ёлку. Вообщем, как настоящие бабушка и дедушка. Но особенно Лариса запомнила походы с Давидом Сигизмундовичем в оперный театр. Театр был почти рядом с домом, старик всю жизнь играл там в оркестре на валторне. Чёрный футляр с его инструментом маленькая Лариса прозвала «башмаком». Лариса поддерживала футляр ручками снизу, помогая нести его в театр. Там, за кулисами, она видела пьющую кофе Спящую Красавицу, играющего в карты Щелкунчика, а доктору Айболиту даже сказала, что курить вредно, он сам это должен знать… Но потом, когда она сидела в зале, слушала чудесную музыку, видела волшебные озёра с лебедями или дворец Спящей Красавицы, она, конечно, забывала, что там, на сцене, переодетые артисты…

Старики-соседи были одиноки. Их единственный сын, студент-третьекурсник, поехал летом с бригадой подзаработать на Север, там случилась какая-то история, он был осуждён и уже в тюрьме погиб. Эта трагедия произошла до появления в квартире Тополёвых, они о ней знали из рассказов соседей. Жили со стариками, как говорится, душа в душу: ни ссор, ни недоразумений. Во всём друг другу уступали и помогали. А мама Ларисы, тогда ещё молодая и неопытная хозяйка, так многому научилась у Прасковьи Васильевны: и готовить, и печь, и консервировать… И хотя давно Тополёвы уехали жить в другой район города, «своих стариков» никогда не забывали.

Лариса часто навещала их. Когда — по поручению мамы, когда — просто сама. Несколько раз бывал там с ней и граф. Нет, в квартиру он не поднимался, оставался ждать во дворе. Почему? И Лариса не звала, и сам он не хотел. Зачем ставить её и себя в двусмысленное, неудобное положение? Объяснять, кто он ей, женатый мужчина… Или врать…

Так было и в тот воскресный день. Да, Сарматов запомнил: воскресенье, весна, по-летнему тепло, они с Ларисой хотели провести этот день вместе, в городском парке, на аттракционах, в кино, в кафе… Какую очередную сказку он сочинил для жены — об этом он вспоминать не хочет. Встретились они с Ларисой в центре города, на станции метро. Но прежде, сказала она, ей нужно зайти к «нашим старикам», передать от матери какой-то свёрток. Они вошли во двор дома, она сказала: «Могу немного задержаться, если посадят чай пить — неудобно так сразу убегать. Но я постараюсь по быстрому. Не скучай!» Валерий отошёл к детской качели, закуривая и глядя ей вслед.

Лариса уже пробежала полпути, когда почти столкнулась с одним парнем, кивнула ему, здороваясь. Тот ответил и даже сделал было движение задержать её. Но девушка уже промчалась мимо, да и тот, похоже, передумал. Честно говоря, граф заметил этого парня ещё раньше — он вышел из того подъезда, куда направлялась Лариса. И, конечно, тут же забыл о нём. Но теперь стал смотреть.

А парень повёл себя странно. Он сначала пошёл быстро, словно побежал, потом резко замедлил шаги, но походка его стала скованной, напряжённой, как будто кто-то глядел ему во след и он знал это. Однако, — графу, стоящему в стороне, было это отлично видно, — никто за ним не наблюдал. Уже почти войдя в арку на выходе со двора, этот странный парень совсем остановился и вдруг резко обернулся. Он смотрел в спину Ларисе, которая уже входила в подъезд. Глаза у него были, как у затравленного зверя. Может быть, крысы?

— Знаете, — рассказывал Сарматов, — мне приходилось слышать, что загнанная в угол крыса преодолевает страх и становится агрессивна. Страх и ненависть, вот что было во взгляде того парня и во всём выражении его лица. До этого случая мне только лишь в книгах приходилось читать о том, как бывают красноречивы взгляды. А тут сам увидел. И о крысах вспомнил.

— Что было дальше?

— Ларисы уже не было видно, а он стоял и смотрел на подъезд. Я уже совсем решил, что будет её дожидаться, как вдруг он быстро ушёл. На меня, конечно, внимания не обратил. Когда Лариса вернулась, я ей всё рассказал. Но она только посмеялась. Сказала: «Вечно твои ревнивые фантазии! Просто парень с нашей литстудии. Пошли, не будем портить себе день…»

Граф, наверное, забыл бы об этом случае, если бы не было второго такого же, через полгода, осенью. Накануне Лариса предложила:

— Завтра у меня лекции окончатся в три, а занятие на центральной студии начнётся в шесть. Если хочешь, приходи к институту и мы три часика погуляем.

На студию с собой она его звать не стала, знала — бесполезно. Однажды он пошёл с ней — и как отрезало! Не мог видеть её в окружении этих молодых, весёлых, раскованных, умных, близких ей по духу ребят. Больно было.

Они встретились. Но прежде чем идти гулять, Лариса сказала:

— Заскочим к старикам? Это же рядом! Я обещала Давиду Сигизмундовичу достать одну книгу почитать, отнесу ему.

Граф остался ожидать её во дворе, и та, уже забытая им сценка, повторилась почти дословно. Он отошёл к пустой детской площадке, сел на маленькую скамейку, доставая сигареты и глядя Ларисе во след. Она шла к подъезду, а ей навстречу, оттуда, шёл тот самый парень. Вот они встретились, поздоровались, разошлись. На этот раз парень оглянулся почти сразу, дождался, когда Лариса скроется в подъезде, и заспешил к арке. Он пробежал почти рядом с графом, грязно ругаясь и повторяя с ненавистью:

— Сучка легавая! Сучка легавая!

Валерий не вскочил, не попытался его остановить — всё произошло неожиданно. Да и была у него подспудная мысль: «Пусть не знает, что я за ним наблюдаю и всё вижу».

И опять Лариса посмеялась над ним. Он, правда, не стал ей говорить о ругательствах и «сучке», может быть и зря. Вообщем, идею ненависти к себе девушка не принимала — не видела причины. Даже сказала, смеясь:

— А вот я сегодня у него сама спрошу, на студии.

Но он, почему-то испугавшись, стал отговаривать и даже согласился, что это всё его фантазия.

— И что, спрашивала она? — поинтересовался Кандауров. Но Сарматов этого не знал: Лариса ему ничего не говорила и к этой теме они больше никогда не возвращались.

— Так кто же это был?

— Лариса ещё тогда сразу назвала мне его имя. Но вскоре я выбросил его из головы и даже думал, что совсем забыл. Но несколько лет назад, когда этот человек стал мелькать и в газетах, и на телеэкране, я его узнал. Хотел даже Ларисе написать, напомнить. Но мы не переписывались… Теперь-то его все знают — Вадим Лесняк, друг и правая рука нашего «Реформатора».

— Вот как! Интересно… А что же это за дом? Адрес помните?

Викентия конечно удивило названное имя — оно было известным. Но по той же причине и разочаровало. Он ожидал от Сарматова большего, надеялся, что тот даст ему ключ к разгадке. А тот всего лишь вспомнил давний, сомнительной достоверности случай. Что-то ему показалось, что-то он почувствовал… Но профессиональная хватка не позволила Кандаурову сразу отступить. Нужно было из этой неясной информации выжать всё, что можно. Поэтому он и спросил, не ожидая, впрочем, ничего толкового, про адрес дома, где происходили встречи.

Сарматов пожал плечами:

— Адреса я никогда не знал. А дом этот очень известный. Здесь, в центре, на главном перекрёстке. И вы тоже его знаете: весь первый этаж занимает самый большой книжный магазин. Огромная арка, двор густо засажен деревьями. А среди них такие уютные полянки для детских и спортивных площадок, доминошные столики… Знаете?

Викентий знал этот дом. И знание это внезапно отозвалось горячей волной в голову. Мгновенно вспомнилось ему: он, новоиспечённый лейтенант милиции, едет на трамвае вместе с полковником КГБ, знакомым с детства дядей Антоном. Одетый в штатский костюм, полковник одобрительно оглядывает его ладную фигуру в милицейском кителе, говорит ласково:

— Ну что ж, Викеша, поздравляю. По родовой тропе пошёл, это верно.

Трамвай едет вдоль длинного дома с широкими стёклами — книжными витринами, — на углу тормозит, открывает двери.

— Я выхожу, — говорит Викентий. — Пороюсь в книгах с первой лейтенантской получки.

— А мне тоже сюда, — полковник легко соскакивает с подножки. — Только не в книжный магазин, а по службе.

Они идут вдоль стены дома, и Викентий просто, чтобы что-то сказать, говорит:

— Разве у вас и здесь есть «контора»?

— Здесь у нас «конспиративная квартира», — спокойно отвечает дядя Антон. — Место встречи с нашими агентами… Ну, лейтенант, мне сюда, прощай пока.

И полковник, махнув рукой, входит в широкую арку, идёт через ухоженный зелёный двор, входит в угловой подъезд левого крыла дома…

Потом Викентий не то, чтобы забыл этот разговор — просто вспоминать было ни к чему. Но вот пришёл случай, и толчком, со дна памяти, вынырнуло воспоминание: чёткая картина, словно вчера пережитая.

— В каком подъезде жили старики, которых навещала Тополёва? — спросил он Сарматова.

Тот уловил изменившиеся интонации, подался вперёд:

— В левом угловом, на шестом этаже… Но ведь это неважно!

— Отнюдь…

ГЛАВА 19

Бабье лето кончилось сразу. Осень, словно сердясь за отнятые у неё дни, навёрстывала своё. В холодном, сдирающем с деревьев листья ветре чувствовалось уже дыхание близкой зимы. Миша Лоскутов, если приходил утром первым, непременно распахивал окно в кабинете — невзирая на погоду. А Викентий ещё по вчерашней инерции надел легкий плащ и, войдя, рассердился:

— Вечно ты со своим свежим воздухом! Околел на улице, мечтал отогреться!

— Всё сделаем для дорогого начальника!

Миша окошко затворил, выключил уже кипевший электрочайник и, пока Кандауров раздевался, причёсывался, поставил на стол две чашки крепкого растворимого кофе. Грея о чашку ладони, блаженно, маленькими глотками отпивая напиток, Викентий прикидывал план на день для себя и Лоскутова.

— Всё, что касается гэбистов, дело не простое. Но у меня есть один человек… Я вчера уже с ним связался, он поможет. Хотя… Может быть, я ошибаюсь? И всё — просто совпадение? И Климова вовсе не была связана с КГБ?

— Таких совпадений не бывает, — покачал головой Михаил. — Тот самый дом, тот самый подъезд! Ты же, майор, не так наивен, как этот «Граф», чтоб верить сказочке о старичках-соседях?

— Совпадения бывают самые поразительные, — пожал плечами Викентий. — А вдруг?

— И всё же, Вик, это новый поворот. Когда расследование в тупике, новый поворот даёт надежду.

— Ну, — не согласился Кандауров, — не такой уж и тупик. Машину мы ищем, не всё окружение погибшей проверено…

— А не слишком ли мы глубоко закопались в это «окружение»? Братьев Грёминых проверяли! Когда Климова их знала? В школьные годы! И что оказалось? Один давно в Германии, другой в Америке.

— Коль ты недоволен такими далёкими экскурсами в прошлое, я тебе подкину работёнку из сегодняшнего «окружения».

— Хочешь, угадаю? — Лоскутов хитро прищурился. — И пошлёшь ты меня на душевный разговор к бывшему студийцу Жилину.

— Телепат! — развёл руками Викентий. — Но ты прав. Этого парня мы как-то упустили из виду. А его имя постоянно всплывает.

Викентий замолчал, вспомнив, как сидел он на прогретой солнцем траве рядом с телом мёртвой женщины, листал тетрадь с её записями и впервые прочёл имя: «Дима Жилин»… Тряхнул головой, отгоняя видение, продолжил:

— И заметь: рядом постоянно вспоминается какой-то «спонсор», который якобы есть у Жилина. Правда ребята — Белов, Романов считают, что это может быть выдумкой. Жилин очень самолюбив.

— А если не выдумка? Если Жилин — передаточный пункт информации для этого «спонсора»?

— Вообщем, фантазируй, Миша. Но и факты ищи. Жилин — твоя линия. Даже если это — пустышка, полезно будет пообщаться с противной стороной. Ведь до сих пор мы говорили с теми, кто любил Климову.

Кандауров глянул на часы, подкрутил колёсико.

— Включи-ка приёмник, — попросил он. — Сверю время. На десять у меня назначена встреча, а человек этот любит точность. Одно слово — работник КГБ, хотя и бывший.

* * *

Антон Антонович был давним другом его отца. Война свела двух молодых лейтенантов в полковой разведке. Оба были родом из этого города, оттого и держались вместе. Кто, кого и сколько раз прикрывал в рискованных рейдах — не считали. Летом сорок пятого оба получили назначение в милицию. Ошалелая от военной неразберихи «малина» лезла из всех нор, и фронтовики-разведчики в самую пору пришлись в органах. А года через два Антона перевели в другое ведомство — НКВД. Так пути фронтовиков немного разошлись, но дружба не ослабела.

Дверь Викентию открыла жена Антона Антоновича, обняла, помогла раздеться. А у входа в комнату его поджидал сам хозяин.

— Проходи, Викеша, проходи! Ниночка, давай нам в кабинет чай, пироги, что у тебя есть!

Нина Сергеевна, расставляя чашки и наливая крепкий чай, ласково упрекнула:

— Давно не был у нас, Викеша…

Наверное, только в этой семье его ещё называли так, по-детскому, потому что знали с детства. У Нины Сергеевны внешность классически учительская: белые, как снег, волосы уложены в аккуратную завивку, живые тёмные глаза, моложавое интеллигентное лицо, белый кружевной воротничок на тёмном платье. Она и была учительницей младших классов — давно когда-то. Викентий учился у неё, и к нему да к своему сыну Серёже она была особенно строга. Сейчас Сергей служил на одном из кораблей военной эскадры, жил с семьёй в порту Находка.

— Я ждал, что ты ко мне придёшь, — сказал Антон Антонович.

— И знаете зачем?

— Знаю, что расследуешь убийство поэтессы Тополёвой. И рано или поздно, но услышишь о её связи с нашим ведомством. От мужа?

— Нет, — Викентий покачал головой и потянулся за ещё одним горячим пирожком. — Мужу, похоже, она ничего не говорила. От другого человека.

— Да, да, — покивал головой Антон Антонович. — Тот парень, который ей много лет не давал покоя, голову морочил!

— Всё-то вы знаете, кагэбисты! Даже если на пенсии! — воскликнул Кандауров. — Но откуда такие подробности?

— А ты, дружок, сам того не зная, обратился прямо по адресу. Ведь именно я работал с Ларисой Тополёвой с самого начала.

И улыбнулся довольно, откинувшись на спинку кресла.

… Антон Антонович прекрасно понимал, что методы работы и его, и его коллег не всегда можно назвать благородными. Но всегда считал: цель оправдывает средства!

Да уж, как бы фарисеи и демагоги не ужасались по поводу этого иезуитского изречения, но любая власть гласно или негласно его придерживалась. Сейчас, накануне последнего десятилетия века, девиз сей особенно входит в силу. Тем более в стране, где старое и новое — в непримиримой схватке, где неизвестно, что выживет, а что погибнет, что хорошо, а что плохо… Впрочем, речь о делах давних.

— Я, Викентий, консерватор, и тем горжусь! В работе нашей службы было и такое направление: следить за умонастроениями творческой интеллигенции и особенно молодёжи. Я ведь был немного постарше твоего отца и до войны успел окончить два курса литфака в педагогическом. Потом, правда, уже туда не вернулся. Как попал в милицию, так пошёл учиться в юридический. Но литфак мой, видимо, сыграл роль, когда меня определили работать с молодыми литераторами.

— И что, Антон Антонович, в самой деле была нужда в такой работе?

— Об этом много можно говорить, дружок. Если коротко: подобного рода деятельность существует в каждой стране при любом крепком правительстве… Но ведь у тебя конкретный интерес?

— Да, конечно.

Викентий пожал плечами. Разве он по своей службе не знает, что кристально чистые методы не всегда годятся? Ему ли быть брезгливым.

— Ну, так слушай. И подымим немножко! Нина Сергеевна не разрешает мне это в кабинете, выгоняет на балкон. Но ради такого гостя промолчит. А мы и воспользуемся.

Антон Антонович, довольный, вытряхнул сигарету из пачки. Давным-давно, когда он позвонил Ларисе Тополёвой по телефону, тоже стояла осень. Он назвался удивлённой девушке, чётко произнеся имя, отчество и место работы — комитет государственной безопасности.

— Хочу попросить вас, Лариса, помочь мне кое в чём разобраться. Думаю, лучше вас это никто не сделает.

Улыбнулся, почувствовав, что собеседница заинтригована, и назначил встречу на следующий день.

— У вас когда кончаются занятия в институте? Вот и хорошо, в половине второго жду вас в сквере. Нет, не институтском — при Дворце культуры.

Институтский скверик для подобной встречи был слишком оживлённым. А тот, другой, хотя и располагался неподалёку, всегда пустовал. От этого его аллеи казались одновременно уютными и тревожащими.

Антон Антонович встретил Ларису у самого входа. Они сразу понравились друг другу. А когда сели на скамейку, стряхнув ворох шуршащих листьев, он сказал:

— Мы получили анонимное письмо… В наше ведомство такие послания время от времени приходят. В этом речь идёт о вашей, Лариса, литературной студии, вернее — о её руководителе. Вениамин Александрович — верно?

Девушка была искренне удивлена:

— Да разве об этом человеке можно что-то плохое сказать?

— Я сказал, что плохое? — Антон Антонович улыбнулся. — Но вы правы: в анонимных письмах о хорошем не пишут.

— Вы меня спросите! — Она уже горячилась. — Я всё точно скажу!

— Как видите, мы и решили вас спросить. И знаете, Лариса, ваше слово поставит в этой истории точку. Мы вам доверяем: у вас прекрасные родители, труженики, вы сами прошли рабочую школу…

И он рассказал девушке, что Вениамина Александровича обвиняют в национальных пристрастиях: он, якобы, протаскивает в литературу ребят еврейской национальности, и пристрастно критикует других…

Литстудия… Без неё Лариса себя не представляла. Какие ребята здесь подобрались — молодые, открытые миру и людям, уверенные в себе, однако и в других готовые видеть талант. Годы прошли, казалось, незаметно, однако у двоих успели уже выйти книги, и у Ларисы первая серьёзная публикация появилась — большая подборка стихов в коллективном сборнике.

Каждый раз после летних каникул она с особым нетерпением ждала сентябрьских литстудийских собраний. И в этом году встреча была такой радостной. Соскучившись друг по другу, ребята долго болтали о том, кто где провёл лето, что видел, что произошло. Женя Дашевич успел жениться, а Иван Кравченко, наоборот, развестись. Вениамин Александрович отдыхал в Дубултах, в Доме творчества Союза писателей, и рассказывал им о своих новых интересных знакомствах. Как любили они его истории! Он, критик и литературовед, уже очень пожилой человек, лично встречался со многими знаменитыми, ушедшими из жизни писателями, знал такие подробности их жизни — трагедии, драмы, фарсы, детективы, — что студийцы слушали, замерев.

И, сидя в осеннем скверике, в пустынной аллее на обсыпанной листьями скамье, Лариса говорила очень внимательно слушавшему её человеку:

— Судите сами: у Роди Прошина почти год назад вышла книга — первая из нашей литстудии. У Ивана Кравченко — сборник рассказов. А недавно издан коллективный сборник молодых поэтов города. Там почти все авторы — ребята из центральной студии, из наших — я одна. Но зато у меня самая большая подборка! Да разве это всё появилось бы без Вениамина Александровича? Он сидел с нами, составлял подборки, дорабатывал, в издательство, как на работу ходил! Ведь это так трудно — первую книгу выпустить! И мне он говорит: «Пора готовить книгу». А вот у Жени Дашевича ничего не выходит. Хороший поэт, и Вениамин Александрович его тоже любит, как всех нас, и помогает. Но считает, что до книги ему ещё надо дорасти, поработать. Вот так…

Лариса покачала головой. Она точно знала: никому из её друзей-студийцев не приходило в голову размышлять — кто какой национальности. Потому и обвинения в адрес Вениамина Александровича смешили, но и возмущали.

У сотрудника службы безопасности были добрые карие глаза, седые виски. Он слушал так внимательно, говорил с таким уважением. Как искренно благодарил он её за помощь!

— Теперь нет никаких сомнений: анонимка — грязный поклёп! Вы, Лариса, всё так наглядно представили.

И её наполняло гордое, восторженное чувство. Ещё бы! Она помогла отвести нелепые подозрения от любимого учителя! Этот симпатичный человек, Антон Антонович, дал ей возможность сделать это. Как она ему благодарна!

ГЛАВА 20

Через много лет, вспоминая первую встречу и первый разговор с Антоном Антоновичем, Лариса подсмеивалась над собой. Конечно же, кагэбистам было прекрасно известно всё то, о чём она тогда с таким запалом ему рассказывала. И было ли вообще то анонимное письмо — предлог к её вербовке? Но она не сердилась на кагэбиста. Он был приятный, умный человек. Пока она общалась с ним, считала, что причастна к благородному делу: ограждению хороших людей от происков подлецов. Антон Антонович не заставлял её кривить душой, не требовал информации. Скорее, сам посвящал её во многое из того, что происходило вокруг и с чем девушка до сих пор не сталкивалась. Ещё во время первой встречи их разговор продолжился легко и непринуждённо. Оказалось, что Лариса почти ничего не знает о литературной жизни города.

— Вы не бываете на центральной литстудии?

— Бываю, но редко. Мне там не нравится.

Не так давно Вениамин Александрович сам сказал своим студийцам:

— Ребята, надо «выходить в свет». Бывайте на занятиях и в центральной литстудии. Там вы, правда, ничему не научитесь, но общаться всё же надо.

Он оказался прав. Туда ходили не учиться литературному мастерству, а именно общаться. Лариса привікла к ритму занятий своей студии. Это была настоящая школа. К каждому обсуждению готовились тщательно. Стихи или прозу размножали под копирку и раздавали заранее ребятам. Их рецензии были не просто хвалебные или ругательные: главным считался анализ недостатков, деловые советы. Ларисе случалось сгоряча не принимать замечания, сердиться: «Нет, меня не поняли, всё не верно!» Но через недолгое время, просматривая стихи, она с удивлением видела: а ведь правы были ребята и руководитель… Уже через год таких литстудийских занятий девушка ощутила, насколько стала сильнее и опытнее в поэзии, как сразу замечает самодеятельность, банальность в стихах других начинающих.

На центральной литстудии оказалось много шума, дискуссий, болтовни, но никакой толковой работы. Все собирались в старинном здании, где размещалась городская писательская организация. Был там небольшой уютный зал с трибуной. Вот на эту трибуну выходил молодой поэт или прозаик. Он читал, а студийцы в зале пересмеивались, бросали реплики, говорили о своём, а то и выходили на балкончик курить. Потом все дружно кричали: «Перерыв!» — и шли в соседнюю комнату играть на бильярде. Кое-кто на ходу просматривал только что читанную рукопись — заранее к обсуждению здесь не готовились, всё делалось спонтанно, с наскока. Вернувшись в зал, все дружно набрасывались на выступавшего, причём часто невпопад, толком ничего не запомнив. Жёсткая критика не пугала Ларису: у себя на студии они тоже друг другу спуску не давали. Однако тут, на центральной, преследовались иные цели — дать понять молодому, что он бездарь, осмеять, позабавиться. Были, правда, здесь свои «неприкасаемые» — студийцы-корифеи, непризнанные гении. Этими можно было только восхищаться. Вокруг них ютились подпевалы, которым тоже перепадала частица снисходительного признания — «способный малый».

К своему удивлению, в этой разношерстной компании Лариса встретила Аллочку Палиевскую — свою бывшую одноклассницу. Вместе они доучились до восьмого, потом Аллочка переехала жить в другой район и Лариса её совсем не видела. Теперь же это была холёная, волнующе-полная, томная молодая женщина. Палиевская успела уже «сходить замуж» и «вернуться», писала исключительно любовно-интимную лирику. Она взялась было опекать бывшую подружку, но Лариса приезжала на занятия редко, и Аллочка скоро потеряла к ней интерес.

Нет, Ларисе совсем не нравилось на центральной студии, хотя у неё почти сразу появился шанс войти в число признанных. А дело было так. Одно из занятий оказалось «пустым»: желающих читать не нашлось. Тогда писатель, руководивший студией, неожиданно сказал:

— У нас тут есть ребята из кружка машиностроительного завода. Может быть, они почитают? Вот молодая поэтесса Лариса Тополёва…

Ларису резануло пренебрежительное «кружок», но волнение и желание выступить пересилили обиду. Она пошла к трибуне. Прочитала немного, стихотворений пять, а последним — своё любимое, об ипподроме. Всё-таки год занималась верховой ездой.

Рванёт узда, взметнётся пыль,

Осядет на моих ботфортах,

И шляпу ветер, злой и гордый,

Швырнёт в истоптанный ковыль.

На шпорах не остыла кровь,

В подковах раскалились гвозди,

И, взбудораженный до злости,

Храпит и рвёт поводья конь…

Когда возвращалась через зал на своё место в последнем ряду, вся была в напряжении. Прикусила губу и сжала кулаки. Знала: кто-то непременно подколет. И точно: один из подпевал, записной остряк, дождавшись, когда она приблизится, громко сказал:

— Кобылячьи стихи!

Не дав ни секунды на паузу, развернувшись к нему, Лариса отпарировала:

— Жеребячья реакция!

Зал грохнул хохотом. Остряк растеряно вертел головой, а она без остановки прошла и села. Только лицо горело. А в перерыве один из корифеев сам подошёл к ней, сказал доброжелательно:

— У тебя, девочка, хорошие стихи. Мы тут после занятия соберёмся компанией, присоединяйся.

Но она со своими ребятами сразу уехала домой. И появляться на центральной литстудии особенно не рвалась.

* * *

Антон Антонович был с Ларисой согласен.

— Да, обстановка там не столько творческая, сколько разгульная. Я понимаю ваше нежелание в неё окунаться. Но коль вы уже выбрали литературную стезю, бывать там придётся. Хотя бы для того, чтоб быть в курсе писательской жизни города.

Ещё на первой встрече он рассказал девушке кое-что интересное из этой писательской жизни. Предложил и в дальнейшем поддерживать отношения. «Буду вашим советчиком и информатором. Вы писатель начинающий, неопытный. Я же, как вы догадываетесь, человек хорошо осведомлённый. Помогу во многом разобраться». Лариса была счастлива. Как повезло ей! Такой друг и советчик из такой романтической организации!..

Антон Антонович слово своё держал: много рассказывал сам, почти ничего не выспрашивал у неё. Встречались не часто — раз в месяц, иногда чаще, иногда реже. Он звонил, и она приходила в тот самый сквер, на ту аллею. Гуляли, разговаривали. «Не приходилось вам встречаться с Бабичевым? Или слышать о нём?» Лариса отрицательно качала головой: «Слышала краем уха — вроде исключён из Союза писателей». «Хороший был поэт, начинал мощно. Один из первых его сборников назывался «Октябрьские зарницы» А потом, где-то в середине шестидесятых годов, познакомился с писателями Даниэлем и Синявским. Эти уже публиковались за границей под псевдонимами Абрам Терц и Николай Арак, клеветали на свою страну. Их вскоре осудили, но Бабичев через них уже общался с антисоветчиками из окружения Сахарова… Слышали о таком? Тоже краем уха? Ну, я вам потом расскажу… Попал под их влияние, стал активно участвовать в деятельности «Международной амнистии» — такая вредная организация, которую очень поддерживают спецслужбы Запада и США. Это идеологический диверсант в нашей стране, и Вадим Бабичев стал его агентом. Стихи начал писать злобные, оплёвывать всё, чем мы живём. Советский народ называет свиньёй, пожирающей свой помёт…»

Ларису передёргивало, чувство брезгливости и неприятия услышанных строк переходило на незнакомого ей человека. И, конечно же, она считала справедливым, что в прошлом году писатели города исключили Бабичева сначала из партии, а потом и из своей организации. Антон Антонович не всё, конечно, рассказывал девушке. Он сам был на том писательском собрании, видел, как высокий худой человек напряжённо слушал выступления своих коллег, надеясь, видимо, встретить хотя бы одну поддержку. Но были только осуждения. И тогда он сказал: «Меня трудно переубедить. Не стану обманывать вас: не смогу отказаться от своих убеждений. Люди, чьей дружбой вы меня попрекаете, честны, и я верю им. Думал, и вы меня поймёте». Тут он махнул рукой и заплакал, отвернувшись к окну. А переборов себя, добавил с горечью: «Вы же писатели, коммунисты! А думаете и решаете по указке сверху!»

Знал сотрудник КГБ, что много по-настоящему честных и искренних людей крутилось в диссидентском движении. Им показалось, что от хрущёвской «оттепели» до полной свободы один шаг и его можно взять с разбега. Саму «свободу» они представляли смутно, о её последствиях не задумывались. Их будоражила поддержка Запада, они ощущали себя людьми значительными. И через несколько лет они научились, не без помощи опытных советчиков, видеть в своей жизни только плохое, не замечая иного. Они хотят лучшего будущего! Благими намерениями…

«Благими намерениями вымощена дорога в ад» — не раз придет Ларисе на ум эта поговорка уже в восьмидесятые годы. Теперь, вспоминая свои разговоры с Антоном Антоновичем, думая о них, она понимала, что он многого не договаривал. Сейчас о диссидентах пишут восторженно, они — герои и мученики. Лариса соглашалась: да, лучшие из них были настоящими правдоискателями. Но идеалы и их воплощение так часто не совпадают. Неужели они, правозащитники, оглядываясь нынче на раздираемую противоречиями великую державу, озлоблённый, воюющий и нищающий народ, на вылезшую из всех щелей мафию, на перевёртышей-партократов, вновь правящих бал, — неужели они не хватаются за голову и не думают: «Ведь это всё сделали мы! Разве этого мы хотели?..» Сейчас ругают большевиков: что натворили в семнадцатом году! Но разве, ведя народ к революции, они думали о разрухе, гражданской войне, культе личности? Конечно, они тоже мечтали о лучшем будущем и считали, что правы… Ошибки истории повторяются!

И тогда, девчонкой, и став взрослым человеком, Лариса испытывала к Антону Антоновичу добрые чувства. Он научил её анализировать и вырабатывать собственное мнение, понимать внутренне течение внешне обычных поступков. Однажды она пожаловалась ему:

— Не понимаю, что происходит. На последнем занятии центральной студии такое творилось!..

Хоть и с некоторой неохотой, но она стала чаще ездить на центральную. К тому же, это делали почти все ребята её студии. Недавно предложили обсудить стихи Родиона Прошина. Родя охотно согласился и на последнем занятии вышел на трибуну. Он читал и новые стихи, и те, что Лариса уже слышала. И вновь она восхищалась… Да, но почему кривятся хорошенькие губки Аллочки Палиевской? Что это так раздражённо постукивает ногой молодожён Женя? Он последнее время как-то изменился, на своей литстудии бывает редко, зато здесь — всегда… Жёлчный, маленький, курчавый Саша Черняк зло строчит, не поднимая головы от блокнота, а главный оратор — юный критик Илюша Шеин, саркастично улыбается. Неужели такую реакцию вызвали стихи Родиона — новый исторический цикл? О чём же там речь? Страстное обращение к русским князьям, собирающимся на первую битву с татаро-монголами: забудьте ссоры, роднитесь, перед вами страшный враг! Автору известны последующие события, и оттого особым трагизмом наполнено его обращение. И вопреки разуму кажется: вот так, выкрикнув свою боль, он сможет исправить прошлое. Или это речь о настоящем?.. Другое стихотворение — предостережение людям, считающим, что происходящие где-то далеко события не коснуться их. Ошибаетесь! — восклицает автор. Чёрным смерчем пронеслась над страной беда, чёрными веками легла на землю. Оттого, что никто не придавал значение далёкому клубящемуся облачку в далёкой степи — пыли от копыт скачущих ордынцев…

Так чувствовала и понимала стихи своего состудийца Лариса. Странным ей казалось восприятие других ребят, но всё же того, что услышала — не ожидала.

— Зачем тянуть прошлое за уши к настоящему! Что за двусмысленные аналогии! — почти задыхался Черняк.

— Если человек так любит патриархальное прошлое, пусть едет в свою любимую деревню. Там такие отношения наверное ещё в ходу, — откровенно издевалась Аллочка.

— Где же тут поэзия? — восклицал патетически Илья. — Что за строчка: «Отчизна, Родина, Россия, высокогорные слова!»? Мне сразу пришла на ум строка из Мандельштама: «Россия, Лота, Лорелея». Вот где поэзия, музыка, проникновение в образ России! А это всё — «паровоз», сплошной «паровоз».

Лариса увидела, как склонил голову, словно упрямый бычок, крепыш Иван Кравченко. Он был прозаик и обычно в поэтические дебаты не вмешивался. Но вдруг хлопнул ладонью по столу и сказал словно даже спокойно:

— Знаете, о чём я тут подумал? Как, должно быть, травили при жизни Николая Рубцова вот такими красивыми цитатами вот такие знатоки поэзии. Что же, мол, он пишет простым русским языком? Разве можно!

Сама Лариса слушала молча, несколько оторопело. Для неё прочитанные стихи были бесспорно талантливы и значимы. Она никак не могла понять: отчего такое ярое их неприятие?

… Антон Антонович выслушал, улыбнулся.

— Ларочка! — он впервые называл её так: словно взрослый маленькую девочку. — Вы столкнулись с явлением, которое гораздо старше вас. И если литература — ваше призвание, а я в это верю! — постоянно будете с ним сталкиваться.

— Зависть? Соперничество? Ведь у Прошина уже книга вышла.

— Ну, этого добра тоже всегда будет в достатке. Однако я о другом. Славянофильство и западничество — слыхали такие термины?

— Только слыхала. — Девушка, припоминая, чуть нахмурила брови. — Но знать не знаю.

— Не удивительно. Даже когда у нас в стране шли баталии против «преклонения перед западом», и тогда о славянофилах помалкивали. Странно, но они были в опале про всех правителях: в царское время, после революции, после войны, и в хрущёвскую «оттепель». И те, кого мы называем «диссидентами» — они ведь тоже устремлены на запад и любимы там.

— Но почему?

— Знаете, Лариса, я вам лучше подберу литературу о славянохристианах — они сами себя так называли. Статьи Хомякова, братьев Киреевских… Хотите?

— Мне очень интересно!

— Вы славная девушка! — Антон Антонович положил ей ладонь на волосы, слегка погладил, опять же, как маленькую. — Мне очень нравится, что вы не боитесь откровенно признаваться, когда чего-то не знаете. Всегда поступайте так, и вас будут только уважать.

Всю жизнь Лариса так и делала — прямо и спокойно признавалась собеседнику: «Нет, я этого не знаю». Даже перед молодыми своими студийцами.

Тот разговор запомнился. Он дал молодой поэтессе новые знания и, главное, — направление жизненных и творческих привязанностей. И ещё поняла она одну вещь.

— Хорошо, пусть ребята из центральной литстудии знают больше меня, — сказала она. — Но они так молоды! Неужели уже такой раскол?

— Само по себе ничего не бывает, — согласился её собеседник. — Что говорил на том занятии руководитель?

Руководитель… Упрекнув Аллочку в нетактичности, Сашу — в категоричности, Илью — в горячности, он сам очень деликатно, но всё же обрушился — другого слова трудно подобрать, — на стихи Прошина. Нет, он не отказал ему в мастерстве. Отметил удачные рифмы, ритмические переходы, образность. Но… неверная трактовка исторических событий, недопонимание того прогрессивного, что происходило в стране во времена потомков Чингиз-хана. Да и это частое повторение — «татары», «монголы» — к чему? Не попытка ли возродить в людях ненависть к братским ныне народам?.. Говоря всё это, руководитель постоянно повторял, что очень ценит поэтический дар Прошина — «вы же знаете, ребята, у него неплохая книга вышла». Но прочитанный цикл… нет, это явно авторская неудача!..

— Ну что ж, — пожал плечами Антон Антонович. — Всё ясно. Такими вещами, как направление умов молодёжи, руководят взрослые опытные люди. Они знают, что делают…

* * *

— Но ведь и вы занимались тем же, дорогой Антон Антонович! — Викентий покачал головой. — Направляли Тополёву, учили её так, как вам казалось правильным.

— Конечно, — охотно согласился пенсионер, — так я и делал. Жаль, что наше общение скоро прервалось.

— Рассказывайте дальше, — попросил Кандауров. — Только сначала вот что: зачем всё-таки нужна была вам эта девочка? Информацию от неё, как я понимаю, вы почти не имели. Наверняка были более серьёзные осведомители. Признайтесь, дядя Антон, вам просто было с ней приятно общаться?

— Ты, Викентий, сейчас углубляешься в её жизнь… Почувствовал, наверное, что Лариса была человеком цельным и очень обаятельным. Однако из-за одной приятности чувств я время тратить бы не стал… А, хитрюга! — воскликнул Антон Антонович и погрозил пальцем. — Хочешь поддеть старика! Сам-то не понимаешь, что к чему?

— Воспитывал себе идеального идейного агента?

— Что ж, ты прав. Хотя, если «идеальный» и «идейный», то это уже не агент, а помощник, единомышленник. У тебя ведь тоже есть свои «источники информации»? И люди они самые разные. Кто со злости наговорит на соседа. Другой откликнется на обещанное вознаграждение. А иной оставит неотложные дела, переступит через свою застенчивость и придёт к тебе со своими подозрениями.

— Таких меньше всего…

— Да, у нас приблизительно такая же картина. Только психология людей, с которыми я работал, тоньше — всё-таки творческие личности. Однако, если уж случались крайности — то самые мерзкие. В литературной среде у нас, конечно же, были свои люди — и среди профессионалов, и у молодёжи. Их было две категории. Или ущербные, обиженные и обозлённые, или те, кто искренне верил в важность своей миссии, шёл на контакт радостно и добровольно. Беда только, что информация и тех, и других оказывалась во многом необъективной. Первые охотно обливали грязью всех и вся. Вторые со всей серьёзностью и принципиальностью видели враждебные происки там, где была просто болтливость, или легкомыслие, или позёрство… Наше ведомство в семидесятые годы от хвори огульной подозрительности избавлялось. Мы хотели иметь объективную информацию. Для этого рядом с обозленными и излишне принципиальными нам нужны были другие помощники: доброжелательные, искренние, в чём-то даже наивные. С их помощью мы проверяли сведения других источников, просеивали их. Но таких людей терпеливо растят, приручают… Лариса Тополёва должна была бы стать именно таким помощником. Но я внезапно получил важное задание и должен был надолго уехать из города. С Ларисой стал работать другой человек… Как и везде, дураков у нас тоже хватало!

ГЛАВА 21

В небольшом и очень уютном читальном зале Кандауров просматривал подшитые в папку бумаги. В верхнем правом углу этой стандартной папки стоял штамп «Секретно». Библиотека спецархива располагалась на восьмом этаже массивного здания. Здание было вроде бы своё, родное, МВДевское. Но Кандауров за все годы работы никогда не попадал в это крыло, имеющее отдельный ход.

Один за другим аккуратно переворачивал он листики: то отпечатанные на машинке, то написанные от руки. На машинке отпечатано было то, что касалось самой Тополёвой: время её встречи с сотрудником, тема разговора, выводы. От руки писала Лариса свои «отчёты».

* * *

Вечерело, когда после занятия молодые литераторы шли по центральной городской улице. «Молодые» — название условное, для тех, кто не стал ещё признанным профессионалом, членом Союза писателей. Кое-кому стукнуло хорошо за тридцать. Но и Лариса уже не была здесь самой юной: всё-таки двадцать два года и на выходе первая книга стихов. Ребята были веселы и шумны, но в меру, интеллигентно. Да и в портфелях тяжело позвякивали ещё полные, нераспечатанные бутылки вина. Маршрут традиционен: если дождит, сыро — в кафе-стекляшку на большом перекрёстке, если погода хорошая — в сквер, под огромный столетний дуб.

Лариса теперь почти всегда ходила с этой компанией. Привыкла и как будто даже чувствовала себя свободно. К тому же её принимали хорошо, как свою. Особенно когда признанный студийский лидер стал оказывать ей знаки внимания. И всё-таки временами она испытывала приливы отторжения такие сильные, что давно бы бросила ходить на эти «выездные семинары», а, может, и вообще на центральную студию. Но… Да, было это «но».

Полгода назад Антон Антонович попрощался и назвал имя человека, который, вместо него, будет общаться с ней. Геннадий Николаевич позвонил почти сразу, и встретились они там же, в тихом сквере. Но это была первая и последняя встреча на прежнем месте. Невысокий, коренастый, слегка азиатского вида человек — выступающие смуглые скулы и приподнятые уголки глаз, — записал ей адрес, по которому она должна приходить на его вызов. Это казалось необременительным: дом находился в центре, недалеко от института. У Ларисы даже появился весёлый азарт:

— Конспиративная квартира, — пошутила она, пряча записку в сумочку.

Геннадий Николаевич улыбнулся сухо, корректно.

— Там будет удобнее нам беседовать, — сказал. — Я позвоню вам на днях.

«Конспиративный» дом оказался девушке хорошо знаком. Весь его первый этаж занимал огромный книжный магазин, где она не раз бывала. Пройдя гулкую арку, Лариса оказалась в большом, густо засаженном деревьями дворе. Лифт старинного типа — с открывающимися вручную дверцами и зеркалом внутри, поднял её на шестой этаж. Первый раз ей открыл старик — аккуратный, спокойный и вежливый. Но потом не раз открывала и старушка. И Лариса поняла, что они хозяева квартиры. Да, это была обычная жилая квартира: из кухни доносились запахи еды, в коридоре лежал коврик, в дальней комнате раздавались звуки включённого телевизора. Может, думала Лариса, хозяева когда-то были сотрудниками КГБ, а теперь на пенсии? Впрочем, особенно её это не интересовало. В небольшой, заставленной книжными шкафами комнате, её ждал Геннадий Николаевич. Как ни была пунктуальна Лариса, он всегда находился уже там, сидел за столом, прихлёбывая из стакана с подстаканником крепкий чай.

В первую встречу они немного поговорили: об Антоне Антоновиче, о Ларисиных стихах, о студии. А потом Геннадий Николаевич сказал:

— А теперь надо написать отчёт.

— Отчёт?

Лариса не поняла, улыбнулась. Он тоже улыбнулся, объяснил:

— С Антоном Антоновичем вы работали по-другому, я знаю. Но это была, так сказать, начальная стадия, ориентировка. Теперь вы уже во многом разбираетесь, и нас интересуют конкретные факты. Что из себя представляют литстудийцы, о чём говорят и на занятиях, и, главное, — после, кто чем дышит. И, конечно, нет ли диссидентских настроений? Если есть — кто их носители?

Девушка растерялась. Пройдёт время, пока она поймёт, каких сведений от неё ждут. Но и тогда, сразу, душа её не приняла такой резкой перемены, затосковала. Однако, не зная, как быть, Лариса пробормотала:

— Но я не умею…

— Понимаю. — Геннадий Николаевич был терпелив. — Это не трудно. Вы ведь пишущий человек. Считайте, что это сочинение на заданную тему.

Ей пришлось улыбнуться шутке. А он уже достал из красивой кожаной папки несколько чистых листов, ручку.

— Я помогу вам для начала. Напишите вверху «Отчёт», поставьте число. Давайте вспомним три последних занятия, на которых вы были. Что? Ходите не на все? Не нравится? Но для дела нужно, чтобы вы занятия не пропускали. Я знаю, что и после занятий стабильная группа студийцев не расходится, идут к кому-нибудь на квартиру, в кафе или парк. К вам как относятся, хорошо? Значит, надо войти в эту группу — самые интересные разговоры ведутся именно там и тогда… Ну, хорошо, давайте сейчас напишем, что знаем.

У Ларисы с сочинениями никогда не было проблем. Но «сочинение» такого плана — ох, тяжкий труд! Геннадий Николаевич подсказывал:

— О чём шла речь на занятиях? Кто читал? О чём были стихи? А рассказ? Кто выступал в обсуждениях? Ругали, хвалили? За что? Реакция руководителя? Так… А в перерыве? Обсуждали какие-нибудь книги, публикации? Называли чьи-либо имена? Анекдоты?

Да, Лариса помнила. Боря, юноша с мягкими манерами, рассказывал анекдоты. Совсем другие, чем те, которые ей приходилось слышать от ребят в колхозе или на заводе, да и нынче от сокурсников. Никакой похабщины и грубого юмора. Элегантные, умные и очень смешные. Особенно ей понравился живописный рассказик о хане Тамерлане и художниках. Хромой, горбатый и кривой Тамерлан заказал свой портрет. Сначала его взялся рисовать художник-романтик. Он изобразил хана молодым, красивым, стройным, и Тамерлан велел казнить его за враньё. Второй портрет рисовал художник-реалист. Тамерлан предстал сам перед собой такой, какой есть: хромой, горбатый, кривой и старый. И этот портрет он приказал уничтожить, а художника казнить — за правду. И тогда хана взялся рисовать ещё один художник. На портрете он дал хану в руки лук, заставив его, целясь, щуриться как раз кривым глазом, поставил на одно колено, на хромое, а рука, оттягивающая тетиву, полностью скрыла горб. Портрет получил наивысшую похвалу, а художник — большую награду.

Все смеялись, Лариса тоже. А потом долго весело болтали о том, что метод соцреализма и в самом деле даёт возможность, говоря якобы правду, ловко обходить видимые дефекты нашей жизни. Лариса особенно не вникала в этот разговор: ей просто понравился анекдот. Как и другой, рассказанный Борею. Этот был просто смешной, однако ей тоже не хотелось бы его пересказывать Геннадию Николаевичу… Василий Иванович и Петька на съёзде КПСС слушают доклад. В конце ведущий говорит: «Перед вами выступал Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Леонид Ильич Брежнев». Василий Иванович толкает Петьку сердито: «Я ж тебе говорил, что Брежнев. А ты всё — Райкин да Райкин!»

И ещё один анекдотик рассказал весёлый Боречка. Этот бы точно заинтересовал кагэбиста, хотя и был совсем короткий, в одну фразу: «По Красной площади идёт Солженицын, а за ним двое критиков в штатском…»

Да, и о книге того же Солженицына говорили — вернее, о главах из «Архипелага ГУЛАГ». Их постоянно передают по «Голосу Америки», а Нина Картуш да кое-кто из других ребят слушают. У Ларисы приёмника не было — простое радио. Но она не переживала. Несколько лет назад, попав под магию всеобщего интереса, она взяла в библиотеке «Один день Ивана Денисовича» Солженицына — в журнале «Роман-газета». С трудом дочитала до половины и бросила. К собственному удивлению. Ведь внутренний настрой был на то, что вещь эта — выдающаяся. А, может, этот настрой как раз всё и испортил? Ей не понравился язык — чтение не доставляло удовольствие. И, хотя фактический материал как будто был интересен и необычен, девушка не смогла себя пересилить, да и не хотела. Не дочитала. И теперь имя «Солженицын» особого благоговения у неё не вызывало.

… В том первом отчёте не стала она писать ни об анекдотах, ни о ГУЛАГе. Хотя Геннадий Николаевич напрямик спросил:

— А о Солженицыне в разговорах вспоминается? Он сейчас очень моден. Неужели не говорят?

Лариса поняла: если скажет «нет» — он не поверит. Промямлила:

— Да, что-то говорили. Об «Иване Денисовиче».

— Ну, это этап прошедший. Нынче самиздат и разные «голоса» «Архипелаг ГУЛАГ» пропагандируют. Неужели не слышали?

— Не знаю… Вроде бы… А что такое ГУЛАГ?

Он вздохнул, не сумев скрыть досаду. И в голосе появилась жёсткость, от которой Лариса съёжилась.

— Вы славная девушка, Лариса, но нельзя быть такой наивной. Вам обязательно нужно войти в компанию, бывать в ней как можно чаще. И точно помнить — кто что говорит… Ну, а «Архипелаг ГУЛАГ», если коротко, эта книга от начала и до конца — злобная клевета на наше социалистическое государство. Солженицын берёт на себя роль судьи, глашатая правды и справедливости. И изо всех сил пытается породить сомнение читателя в правильности нашего пути, вызвать разочарование в идеалах коммунизма, внушить мысль о сокрытии от народа какой-то «страшной исторической правды». А исправительно-трудовое учреждение на Соловецком острове у него называется «исстребительно-трудовой лагерь»…

Лариса слушала Геннадия Николаевича так внимательно, не моргая! Но в голове вертелась весёлая мысль: «Говорит, как по писанному, словно речь мне читает!» С Антоном Антоновичем они разговаривали совсем не так, и он часто советовал девушке самой прочесть ту или иную книгу, составить своё мнение. И ей захотелось послушать главы из «Архипелага» и даже перелистать заново «Ивана Денисовича»: может быть, она была слишком юна, когда впервые взялась читать эту книгу.

* * *

… В этот вечер погода стояла хорошая: по ранневесеннему прохладно, но приятно. И компания направилась в сквер, к столетнему дубу, вокруг которого в художественном беспорядке располагались скамейки-пеньки и каменные валуны. Огромные бутылки с дешевым вином, которые студийцы называли «огнетушителями», откупоривались и уничтожались с поразительной быстротой. По кругу ходил единственный стакан: наполнялся доверху и выпивался залпом. Заминка случалась только на Ларисе — она отпивала один лишь глоток. Когда это произошло в первый раз — она отхлебнула свой глоток и передала стакан дальше, — вся компания взвыла:

— Так не годится!.. Не уважаешь!.. Не стесняйся, девочка!.. Это не наш человек!.. До дна, до дна!..

Лариса растерялась, но упорно качала головой, а потом поставила стакан на пенёк. И тогда лидер этой компании, тридцатипятилетний поэт, красавец-мужчина с гортанным, проникновенным голосом, приобняв её за плечи, склонился близко к лицу, сказал многозначительно:

— Оставьте девушку в покое! У нас никого ни к чему не принуждают…

В тот вечер этот парень — Андрей — поехал её провожать, и всю дорогу томно жаловался: «Хорошая ты девочка, Ларочка, только далеко живёшь!» Говорил о поэзии, называя Евтушенко «Женькой», а Вознесенского «тёзкой». У подъезда предложил не торопиться, посидеть на лавочке, поговорить. Лариса согласилась, ей было интересно и даже лестно, что такой взрослый и умный человек уделяет ей столько внимания. Но Андрей тут же разговоры прекратил, стал целовать её. Она почти не сопротивлялась, но когда его руки уверенно и умело стали оглаживать её груди, и он зашептал: «Где бы здесь уединиться?..» — она решительно встала, попрощалась и ушла.

Впрочем, Андрей оказался человеком не обидчивым, добродушным. После следующего занятия он сам проследил, чтобы она непременно пошла со всей компанией, держался как покровитель и друг, но провожать уже не рвался, всё подшучивал над там, что «хорошая девушка, да далеко живёт».

Под дубом или в кафе-стекляшке разговоры обычно шли по накатанной колее. Обсуждались свои собственные творческие удачи или неудачи: проскочившую в каком-либо журнале публикацию или отказ напечатать стихи. Причём, не печатались, по мнению всех, совершенно гениальные вещи. В издательствах сидели сплошные трусы и бездари, в редакциях тоже дрожали перед цензурой. Много интересного узнала Лариса и о писателях города: кто пьёт, кто периодически в психушке лечится, у кого с кем роман… Впрочем, в подобных разговорах отсутствовало злорадство или осуждение — обычный лёгкий трёп. Ребята в компании знали многое такое, к чему Лариса только приближалась: не пропускали премьер в театрах, выставок, творческих встреч. От них девушка впервые услышала о «мастере и Маргарите» Булгакова, о «Реквиеме» Ахматовой, о «Докторе Живаго» Пастернака. Говорили и о Солженицыне — многие слушали «Голос Америки», жалуясь на то, что делать это трудно, передачи сильно глушат… Когда бутылки уже бывали выпиты, начиналось чтение стихов по кругу. Компания, к тому времени очень весёлая, реагировала непредсказуемо: читавшего бурно обругивали или прерывали восклицаниями «ты гений!» А если мнения расходились, то в ход шли даже кулаки… Неизменный восторг вызывали стихи Нины Картуш. Лариса точно не могла определить своё к ним отношение. Пронизанные чёрной мистикой, эти стихи как будто завораживали внутренней музыкой, но и отторгали от себя душу девушки. Но зато своё отношение к самой Нине Лариса понимала точно: брезгливость.

Это было странное существо. Лет тридцать ей наверняка стукнуло, но держалась она как девочка-подросток. Ходила вприпрыжку, повисала, болтая ногами, на шеях парней, импульсивно размахивала руками. Худенькая, моложавая, она, может быть, была бы и хороша. Но её волосы свисали немытыми и нечесаными прядями, светлая блузка пестрела грязными разводами, подол у юбки болтался, оборванный, кокетливо выглядывала замусоленная комбинация, по чулкам бежали стрелки, на которые, как и на всё остальное, она не обращала внимание. Курила поэтесса сигарету за сигаретой, обсыпая всё вокруг пеплом. Ну и пахло от неё!.. Однажды даже Андрей, её лучший друг и почитатель таланта, воскликнул:

— Нинка, ты бы хоть изредка мылась?

На что та спокойно и гордо ответила:

— У меня нет денег на мыло! Я ведь на творческой работе, а поэзия, как известно, не кормит.

Ларисе было странно слышать это. Ну не кормит поэзия, так иди и работай где-нибудь! А не гордись своим нищенством… Уже будучи членом Союза писателей, Лариса оставила свою инженерную работу, чтобы полностью заниматься творчеством: не получалось совмещать то и другое. Материально стало заметно труднее, но они со Всеволодом пошли на это, стали жить на одну его зарплату в промежутках между Ларисиными гонорарами. Но и тогда, вспоминая Нину Картуш, Лариса испытывала чувство неприятия…

Да, ей не трудно было бы находить темы и факты для «отчётов» — такие, которые порадовали бы Геннадия Николаевича. Но каждый очередной отчёт она писала с неимоверным трудом именно потому, что эти факты нужно было обойти и всё-таки что-то написать. Каждый раз, читая исписанные её почерком листики, кагэбист хмурился и всё реже сдерживал недовольство. Поначалу он мягко упрекал её: «Неужели никаких конфликтных разговоров не возникает? Будьте внимательны, Лариса!» Позже говорил: «Может быть, вам не доверяют? Заговорите сами, попросите почитать что-то из самиздата». А на одной из последних их встреч, не сумев скрыть раздражение, отбросил листик с «отчётом»:

— Вы неискренни, Тополёва! Позавчера в вашей компании шёл разговор о Даниэле и Синявском, я знаю! Вы же об этом ни слова не пишите!

ГЛАВА 22

Майор Кандауров читал многолетней давности «отчёты» Ларисы Тополёвой. «… После занятия несколько человек: Викторов, Жиров, Шеин, Быкова, Картуш и др. пошли на квартиру Жирова, пили вино, чай, продолжали разговор о рассказе Ситиной…»

В начале отчёта Тополёва коротко пересказала содержание рассказа, который одна из студиек читала на том занятии. Уже не слишком молодая женщина, Ирина Ситина отстаивала своё право откровенно писать об интимной жизни и переживаниях героини.

«… Жиров назвал рассказ забавной порнухой. Картуш язвительно высмеяла отдельные слишком откровенные моменты. Шеин стал говорить, что литература такого направления неперспективна, в нашей стране этого не напечатают. Викторов не согласился с ним, сказал, что если бы это была гениальная вещь — нашёлся бы хоть один смелый редактор журнала, рискнул бы. Но Ситина просто глупа, рассказ её претенциозен и пошл. Продолжая эту тему, ребята заговорили об исторических традициях. Все сошлись на том, что русской литературе исторически были присущи сдержанность и скромность в вопросах интима. В то время как на Западе — иное. Ещё трубадуры и труверы довольно откровенно воспевали любовные отношения, а некоторые песенки вагантов вообще непристойны…»

Кандауров усмехнулся, качнув головой. В Ларисиных «отчётах» студийцы представали рассудительными, идейными, патриотически настроенными. Скользких тем они успешно избегали или разрешали их с честью. Вот, хотя бы, как в этом «отчёте».

«… После занятия сидели в кафе. Разговор зашёл о поэте Николае Руденко, исключённом из Союза писателей — об этом была статья в «Литературной газете». Я этого поэта не знаю, он пишет на украинском языке. Но Андрей Викторов прочитал одно стихотворение, где шла речь о старухе-колхознице, которая тяжело работает на земле, а её сыны и внуки руководят и дают ей щедрые обещания улучшить жизнь. Вадим Лесняк пошутил: «Что ты пропагандируешь нелегальщину!» Но Викторов ответил, что эти стихи — триптих «Мать» — он читал несколько лет назад в журнале «Вітчизна» совершенно свободно опубликованные. «Пойди в библиотеку, возьми и читай пожалуйста», — сказал он. Нина Картуш сказала, что, наверное, стихи справедливые, и жизнь в колхозе нищенская, но Викторов ответил: «Ты за свою жизнь ни разу из города не выезжала, так что помалкивай о том, о чём понятия не имеешь». А Лесняк добавил, что Руденко исключили не за стихи, а за то, что он составлял и распространял антисоветские документы, передавал их за границу враждебным службам пропаганды. Он сказал, что однажды случайно наткнулся на передачу радиостанции «Голос Америки» и услышал, как передавали руденковскую «Декларацию». Сплошная клевета на нашу страну: и попрание прав человека, и преследования за убеждения, и национальные притеснения, и реставрация культа личности… Лиля Быкова сказала, что за такие вещи можно и в тюрьму угодить. На что Викторов ответил: «Но ведь никто его не сажает и не собирается. У нас не культ личности, что бы он там ни говорил».

… Тогда ребята ещё не знали, что очень скоро поэт и его жена отправятся этапом — один в Красноярскую область, другая — в Мордовский женский лагерь…

Имя студийца Вадима Лесняка попадалось и в некоторых других отчётах Тополёвой. И всегда он говорил очень правильные слова. Кандауров подумал с жалостью: «Наивная девочка! Выгораживала его. А ведь он наверняка сам заводил провокационные разговоры».

Когда Антон Антонович растолковывал ему идейную градацию между информаторами, Викентий спросил:

— Значит, Тополёва была не одна? Кто-то из студийцев ещё контактировал с вами?

— И очень охотно. Можно сказать — добровольно и активно.

Он долго не соглашался назвать этого человека, но потом всё-таки назвал: верно, майор интересуется не из праздного любопытства.

— Понимаю, — сказал Антон Антонович. — Тебе кажется, что чем больше ты будешь знать о погибшей, тем вернее выйдешь на убийцу.

— Разве не так?

— Так, если ниточка и вправду тянется в прошлое.

— А я всё больше уверяюсь в этом… Ну, так как же?

Полковник качнул головой:

— Назову, Викеша, сейчас назову. Только ты очень удивишься. Это Вадим Романович Лесняк.

И хотя после разговора с Сарматовым Кандауров почти ожидал услышать то, что услышал, но не сдержался, воскликнул:

— Да ну! А он что, разве ещё и литературой занимается?

— Теперь, когда стал крупным политическим деятелем, поостыл к этому делу. А в былые времена две книжечки стихов у него вышли. Со скрипом, правда. Ведь типичный графоман с болезненным самолюбием.

Лесняк был, наверное, самым известным человеком в городе. Когда началась перестроечная эйфория и забушевали демократические митинги, на этом гребне вынырнул из небытия горластый, со злыми горящими глазами, красно и увлекательно вещающий и, к тому же, молодой красивый мужчина. Он говорил о радости сбросить с себя путы тоталитаризма, о благах демократического общества, которое теперь-то с распростёртыми объятиями примет цивилизованная Европа и Америка, об изобилии, которое буквально захлестнёт всех, лишь только станут они на путь рыночной экономики. Вообщем, обычный набор, от которого нынче у людей уже начинает набиваться оскомина, а часто — и озлоблённость. Но тогда!..

Говорил Лесняк и о репрессиях и притеснениях, которым подвергались честные и смелые люди. И горожане знали, что он имеет право так говорить. Талантливый журналист, он был изгнан из редакции, поскольку не мог подчиняться партийной диктовке и писать заведомую ложь об успехах и достижениях. Много лет работал кочегаром где-то в подвале. И — да, Кандауров теперь вспомнил, — в агитационных предвыборных листовках писали о Лесняке, как о даровитом поэте, которого власти тоже затирали, практически не издавали.

Он был легко избран депутатом в Верховный Совет, периодически ездил на сессии в столицу и там вёл себя очень активно. Все знали, что он один из близких друзей и соратников главы государства. А недавно, уже в этом 1989 году, получил официальный статус «советника» при недавно созданном «Совете перестройки».

* * *

… То, что писала Лариса в отчётах для Геннадия Николаевича, было лишь отзвуком истинных разговоров и споров молодых литераторов. Полуправдой, которую она сама правили так, чтобы никого из ребят не скомпрометировать. Хотя временами это бывало очень трудно сделать. Взять их недавний разговор о Николае Руденко. Вадик Лесняк, такой наивный и беззаботный парень, болтал без оглядки. Но и то правда, откуда ему знать, что среди них есть соглядатай и что подобные разговоры опасны! Сам того не подозревая, Вадик рассказал недавно пророческий анекдот. Как развлекаются десять французов? Выпьют и идут к десяти женщинам, заранее зная, что одна из них больна сифилисом. А десять американцев? Выпьют и садятся за руль десяти автомобилей, заранее зная, что у одного испорчен тормоз. А десять русских? выпьют и рассказывают политические анекдоты, заранее зная, что один среди них — осведомитель… У Ларисы горело лицо. Но когда она вышла в туалет и глянула в зеркало, увидела, что очень бледна. Да, она по своей глупости попала в ловушку, но ребят она не подведёт! Хотя и очень боится этого кагэбиста со змеиным взглядом, Геннадия Николаевича. Он как будто ничего такого не говорит, не угрожает ей. И не раз девушка думала: а что, если взять и прямо отказаться, сказать: «Не хочу больше этого делать, оставьте меня в покое!» — ведь не посадят же её! Не за что, да и времена не те. И зачем она нужна им, девчонка? Книга у неё вышла. Не дадут выпустить вторую? Бог с ней! Лариса верила, что пройдёт время, и всё равно её книга стихов будет напечатана. Так чего бояться? Но стоило ей только услышать ровный, металлический голос Геннадия Николаевича и наткнуться взглядом на его маленькие пристальные зрачки, как у неё холодело сердце, вся она сжималась, кивала согласно головой. Но всё же у неё хватало воли, или совести, или смелости — она и сама не понимала чего, — чтобы писать отчёты так, как она их писала. Даже после того, как Геннадий Николаевич отшвырнул один из них, с трудом сдержав крик: «Вы неискренни, Тополёва!»

А в тот вечер в кафе они и в самом деле спорили слишком горячо. В этой «стекляшке» у них было своё привычное место: три стола сдвигались в дальний угол, составлялись вместе, и ребята сидели обособленно от всех остальных. Официанты их уважали, знали, что это — богема, молодые поэты. И если ребята иногда начинали сильно шуметь, стоило подойти к ним — тут же извинялись и приглушали голоса. Понятно — интеллигентная публика…

О Николае Руденко заговорил именно Лесняк. Сказал, что в «Литгазете» пишется одно, а «из-за бугра» передают, что как поэт — он прямой наследник Великого Кобзаря, а как человек — бескорыстный боец за справедливость и демократию.

— Слышали о «Хельсинской группе» или «Международной амнистии»? — спросил он.

— Да уж не ты один этим интересуешься, — ответила Нина Картуш.

— Слушаешь «Голос Америки»?

— И «Свободу» тоже.

Аркаша Жиров бросил грубовато:

— Этот Руденко четыре раза женат. Совершенно аморальный тип!

И было, как всегда, непонятно — серьёзно говорит он или язвит. Викторов захохотал, но Боря — «Нинкин паж» — стал спорить:

— Это говорит лишь в его пользу. Значит, человек ищущий, неуспокоенный, даже в интимной сфере.

Андрей развеселился ещё больше:

— Ну, Борюня, это тебе лучше знать, ты у нас главный спец по интимным поискам!

Этот парень Боря был непонятен Ларисе: приятный, но какой-то странноватый. Сначала ей казалось, что он влюблён в Нину: не отходил от неё ни на шаг, бежал выполнять любые поручения. Но потом она стала думать, что он больше похож не на влюбленного и даже не на друга, а на подружку. Не раз он и Нина садились отдельно в уголочке, в обнимку, и шептались о разных пустяках, целуя друг друга в щёчку. Движения у Бори напоминали кошачьи, голосок звучал ласково, слащаво. Но в ту пору Лариса так и не поняла о нём ничего. И только годы спустя, когда этот юноша давно уж исчез с их горизонта, она услышала, что, вспоминая о нём, кто-то из давних студийцев сказал: «Борька-педик»…

А Лесняк гнул своё:

— Академик Сахаров — признанный авторитет во всём мире, а Руденко — из его окружения…

Она бы, Лариса, ещё полтора года назад тоже говорила бы вот так, без оглядки, что придёт в голову, как этот парень. Он, конечно, зануда, Лесняк, и стихи у него слабые, хотя он страшно обижается на любую критику. Но всё же человек компанейский, всегда ходит с ними и информацию интересную подбрасывает.

Однажды Лариса встретила Вадика во дворе «конспиративного» дома. Она направлялась к подъезду, он, наоборот, шёл через двор навстречу. Кивнув друг другу, они разошлись. Лариса не удивилась встрече. Её давно удивляло другое: до сих пор она ни с кем из знакомых здесь не сталкивалась. А место ведь такое оживлённое — в самом центре, огромный книжный магазин… Она и оправдание для подобных встреч придумала: мол, живут здесь престарелые бывшие соседи, которых она навещает. Причём, эту историю — о соседях, — она рассказала и графу. И не соврала — ни одного слова! Кроме адреса: бывшие соседи Тополёвых жили в другом доме, неподалёку. Но откуда было Валерке Сарматову об этом знать? Так же, как и Вадику Лесняку — если бы он вздумал поинтересоваться. Но Лесняк ни о чём её не спросил: ни в первую, ни во вторую такую же случайную встречу. И оба раза, не скрываясь, Лариса шла прямо в подъезд. Даже если Вадик и посмотрит ей вслед, откуда ему знать, с кем у неё встреча…

* * *

Лоскутов положил перед начальником два отпечатанных листика и присел напротив, ожидая. Майор прочитал протокол о встрече с Дмитрием Жилиным, разочарованно сдвинул брови.

— Не густо, отнюдь. Впрочем, что-то в этом роде мы и ожидали?

— Шершель де буа, как сказал мне на прощанье этот наглец.

— Знакомое выражение! — Кандауров удивился. — Я уже слыхал его от другого студийца Климовой. И как Жилин его толкует?

— Я тоже попросил перевести. Он засмеялся и ответил: «Когда Лариса Алексеевна хотела кого-нибудь из своих учеников щёлкнуть по носу, сказать, что он мало чего ещё умеет и сам не знает, чего хочет, она говорила: шершель де буа. Вот так и вы: сами не знаете, чего ищите…»

— Ну ты уж ему не спустил! Или я тебя не знаю?

Михаил рассмеялся:

— Да, пугнул я парня. Знаешь, Вик, разговор у нас получился какой-то обрывистый, неровный. Говорить Жилин явно не хотел. Да ты почитал, сам понял. И такое меня зло под конец разобрало! Мы убийцу ищем, к нему за помощью обращаемся, а он дерзит, когда речь о покойной заходит. Ну я и выдал ему!

— Что?

— А эта фразочка в самом конце разговора сказана была. Я и говорю приблизительно так: «Мы, Жилин, знаем, кого ищем. А ищем мы человека, который ко дню убийства хорошо был осведомлён и о том, что занятие кончится поздно, и о том, что Климову некому будет провожать. Странное совпадение: вы обо всём этом знали! Потому что интересовались, хотя уже и не являлись студийцем Климовой… И машина у вас есть, как у того человека…»

— Да, — вспомнил Кандауров, — у Жилина, вернее, у его отца, есть машина. Правда, мы уже проделали трассологическую экспертизу: её «обувка» давно не менялась и с найденным следом не совпадает.

— Я знаю, Викентий. Но парень-то об этом не знает. Вообщем, я сказал ему и сразу ушёл. Пусть думает.

— Ну, хорошо. — Кандауров положил протокол в папку с делом Климовой. — Как я понял, о «спонсоре» говорить он не захотел.

— Ни в какую. Только вспыхнул, как огонь, когда я спросил, и сказал: «Есть люди, способные увидеть талант в другом человеке, не позавидовать, а помочь. А кто — это коммерческая тайна. Может, вы тоже пишите стихи и захотите перехватить!»

— Да, язычок у него видно острый.

— Знаешь, Вик…

Лоскутов замялся. Встал, прошёлся по комнате, открыл машинально форточку, впустив в комнату промозглую сырость, но, глянув на Кандаурова, тут же захлопнул её. Наконец стал, опираясь ладонями о стол Кандаурова.

— Вообщем, парень мне не понравился. И всё же… Мне показалось, что за злостью, сарказмом скрывается какая-то растерянность, незащищённость даже. Словно он боялся, что я о чём-то догадаюсь.

— Ты думаешь, это связано с Климовой?

— Нет. — Михаил поморщился. — Иначе я в протоколе написал бы. Тут, похоже, другое. Думаю, что Дима Жилин — гомосексуалист.

— Ого! С чего ты взял?

— Да уж насмотрелся на них, сам знаешь.

Викентий, конечно, знал. Если лет пять назад они, оперативники, практически лишь по названиям знали эти «западные пороки», то последнее время, особенно года два, на них лавиной обрушились выросшие как после обильного дождя свободной и открытой пропаганды и проститутки, и наркоманы, и «голубые». Мишу Лоскутова особенно часто привлекали к работе с «группами риска». А с ними стоит только пообщаться, и уже по особым повадкам, жестам, тембру голоса узнаёшь своего «подопечного». Так что вряд ли Михаил ошибался насчёт Жилина.

— Но, понимаешь, Викентий, что меня насторожило. Этот парень явно из начинающих. Они ведь нынче своего состояния не стесняются. Может, какие-то высокопоставленные извращенцы и скрывают, а молодёжь так даже бравирует. А Жилин… Он паренёк очень симпатичный…

— Отнюдь! Не такой уж паренёк: двадцать шесть лет.

— Выглядит на восемнадцать-двадцать. Стройненький, густые волнистые волосы, очень миловидное лицо. Я ему в разговоре руку на плечо положил, так он вспыхнул, тут же побледнел, сразу дерзить стал… Ох, кажется мне, что есть человек, который его в это дело не так давно вовлёк.

— Спонсор?

— Кто знает… А парень ещё не привык, переживает, может даже мучается.

— Но к убийству Климовой, как я понимаю, это отношения не имеет?

— Да, похоже.

— Тогда вот что, Миша. Это дело нас не касается. Хочешь, дай сведения о Жилине своим друзьям из «полиции нравов», пусть они перепроверят. И давай думать, как нам из нашего тупика выходить.

Но тут Кандауров не удержался, покрутил насмешливо головой:

— Хотя, конечно, понимаю: ты так проникся сочувствием к милашкам-гомикам…

— Дурак ты, боцман, — тоже засмеялся Михаил, — и шутки твои дурацкие!

— Это да. Я человек простой, простодушный…

ГЛАВА 23

Говоря о «тупике», Кандауров, конечно, преувеличивал. Уж он-то знал, как много сделано. Но всё же где-то была недоработка. Что-то, какая-то важная тропка увильнула в сторону без должного к ней внимания. Та самая тропка, которая, скорее всего, вела к убийце.

Ещё некоторое время назад Викентий решил, что слишком мало внимания уделили они поискам машины на пригородном шоссе. Вернее, не самой машины, а гипотетического свидетеля, который должен — обязательно должен был! — эту машину видеть. В городе проверялись таксопарки, хотя майор был более чем уверен, что машина частная. И всё же… Все случаи угонов, аварий, авторемонтные мастерские, любые мелкие происшествия, связанные с автомобилями. И, конечно, личные и служебные автомобили людей, хотя бы немного знавших Климову. «Отсутствие результатов тоже есть результат» — слабое утешение.

Поиск машины в пригороде, близ места происшествия, ещё тогда, в сентябре, по горячим следам, успеха не принёс. Но ведь и о машине тогда только подозревали. Теперь же факт её существования известен точно. Дачные посёлки нынче пустовали, но адреса дачников Кандауров раздобыл, роздал своим сотрудникам. Оставалось ждать результата.

Да, несмотря ни на что, у Викентия было ощущение того, что кольцо вокруг преступника всё более смыкается. Разные ситуации прокручивал он в своём воображении, оставляя Ларису Тополёву-Климову то с тем, то с этим человеком поздним вечером на тёмной улице. После разговора с Антоном Антоновичем и чтения кагэбистских архивов, майор всё чаще думал: «Может, и правда всё тянется оттуда? Сейчас, когда пресса всё больше раздувает дурацкие разговоры о том, что секретные документы станут доступны всем!.. Самой Климовой бояться было нечего. Наоборот. Пусть наивно и неумело, но она старалась защитить тех студийцев, на которых «контора» обращала особое внимание. Но ведь существуют и люди, которым есть чего опасаться. А, главное, есть что терять теперь. А Климова, возможно, о чём-то знала…»

Каждый раз после таких раздумий имя Лесняка Вадима Романовича неотвязно будоражило его. Несколько дней назад Кандауров дал команду проверить служебную машину советника. Оказалось, что у того есть и личный автомобиль — бордовый «Москвич» последней марки. Да, но сколько подобных машин — чёрных, тёмно-синих и таких же бордовых уже встречалось в розыске! Резина на ней была новой: месяц назад Лесняк «переобул» все колёса. Сам факт подозрительный по совпадению времени и предпринятого действия, — но и только. В авторемонтной мастерской Викентию сказали, что снятые покрышки не были слишком изношенные, но и уже не новые. Да, «побегать» они ещё могли. Но как раз в это время городской администрации предоставили возможность быстро и без очереди отремонтировать свои автомобили, вот Лесняк и воспользовался всем, чем мог. Старые покрышки не отыскались: скорее всего, пройдя вулканизацию, ушли налево.

Может и зря ломал себе голову Кандауров, связывая убийство женщины с её далёким прошлым. Антон Антонович уверял его, что тайна агента «Екатерина» не была известна никому на стороне.

* * *

Лариса была уже замужем и двухлетний Федюша только пошёл в детсадик, когда она вновь, после многих лет, встретила Антона Антоновича. Жарким летним днём зашла в кафе на центральной улице — уютный подвальчик с приглушённой музыкой. Взяла взбитые сливки с орешками, чашечку кофе, оглянулась — где бы удобнее сесть, чтобы минут пятнадцать спокойно почитать книжку. Мест свободных было много, но от столика у окна поднял руку мужчина, явно обращая её внимание. Она пригляделась, узнала и обрадовалась. Да, несмотря на все дальнейшие гнетущие воспоминания, этот человек был ей приятен. Они поздоровались, словно виделись ещё вчера. Антон Антонович расспрашивал её только о сынишке: про всё остальное, как она поняла, но и так знал. Ларису это, опять же, не огорчило. Она была уверена, что «контора», — как однажды в разговоре назвал свою организацию Геннадий Николаевич, — всех держит под колпаком. И для себя молодая женщина давно уже выбрала: лучше быть под колпаком, чем с его внешней стороны.

… После той встречи на «конспиративной» квартире, когда Геннадий Николаевич сделал ей выговор за неискренность, они виделись ещё дважды. Оба раза кагэбист прочёл её лаконичные «отчёты» — «… Говорили о поэзии вообще, о пьесе Вампилова «Утиная охота», шедшей в городском театре, спорили о целесообразности поворота русла рек…» — молча, хмуро, без комментариев. И перестал ей звонить. Совсем.

Поначалу Лариса не могла поверить, что её оставили в покое. Но проходили месяцы, полгода, год… И она перестала думать и вспоминать. А временами ей представлялось, что всё происшедшее она видела в каком-то фильме, где была не участницей, а зрительницей. Даже большой книжный магазин перестал ассоциироваться у неё с «конспиративной» квартирой. И бродя в нём от прилавка к прилавку, она и не вспоминала, что где-то там, во дворе, есть подъезд… Но первое, что она сделала, это перестала после занятий центральной литстудии ходить на посиделки с привычной компанией. И вообще редко приезжала на занятия. Только ходила на свою родную литстудию, где близкие сердцу и духу ребята, любимый руководитель…

А всё же она иногда скучала по тем странным людям, так и не ставшим ей близкими, но вошедшими в её жизнь. Они слушали запретные заграничные «голоса», записывали на плёнку «Архипелаг ГУЛАГ», а потом перепечатывали на машинке, имели самиздатовскую литературу… Не все, конечно, но Нина Картуш и Аркадий Жиров — да. А вот Андрей Викторов, хотя и был в курсе многого, но глубоко в подобные дела не влезал, держался отстранено. Были в компании и просто болтуны да выпивохи. Самые разные и не слишком понятные ей, Ларисе, ребята. А вот временами хотелось вновь пойти к дубу или в стекляшку. Ведь изредка они встречались и ребята звали её с собой. Но нет! Память о белых листиках «отчётов», где она изворачивалась и выгораживала их, но всё же вынуждена была называть их фамилии, холодила ей сердце и заставляла упорно говорить: «Нет, не могу…» И потом: девушка боялась, что Геннадий Николаевич тут же возникнет холодноватым корректным голосом в телефонной трубке, стоит лишь ей опять оказаться в прежней компании…

Сейчас, сидя с Антоном Антоновичем в кафе, Лариса откровенно спросила его:

— Почему меня оставили в покое? Перестали тревожить?

Человек напротив, почти не изменившийся за эти годы, тихо засмеялся.

— Ах, Лариса! Вы с самого начала мне были так симпатичны! Вы переиграли своего куратора. Геннадий Николаевич — помните его? — убеждён, что вы простодушны до глупости и что толку, как от агента, от вас никакого. И начальство в том же убедил. Так что в покое вас, дорогая Лариса Алексеевна, оставили навсегда. В этом не сомневайтесь.

Лариса и вправду не стала вслух выражать свои сомнения, спросила о другом:

— Ну а вы, Антон Антонович, судя по тону, не согласны с вашим коллегой?

— Я-то знаю, что вы просто ловко ускользнули, Ларочка. Не захотели работать. Но я вас не осуждаю. Хотя и жаль: мы с вами так хорошо начинали.

Лариса допила поостывший кофе, помолчала немного, шелуша пальцами в вазочке арахис.

— Знаете, — сказала, — я всегда питала к вам самые добрые чувства, и тогда, и сейчас. И всё же я благодарна судьбе, что она не дала нам с вами долго общаться, а поставила на моём пути Геннадия Николаевича. Останься ещё на какое-то время рядом вы, Антон Антонович, и я, наверное, стала бы преданным и идейным агентом вашей «конторы». Вы бы сумели этого добиться, к тому шло. Правда?

Глаза её собеседника были внимательны и добры, но в глубине их мерцал огонёк: то ли улыбка, то ли удивление. Он качнул головой:

— Да, тогда я был в этом убеждён. Но всё происшедшее в дальнейшем заставило меня усомниться. Думаю, через время, даже работая со мной, вы стали бы комплексовать, рваться прочь.

— Но было бы уже поздно, верно? И кто знает, чем бы окончилось. А вот Геннадий Николаевич очень скоро и откровенно открыл мне глаза на самую суть того, чем я должна заниматься. И тем самым не дал мне совершить подлость.

— Вы это так называете?

— А вы, Антон Антонович?

— Долг, Лариса. Я своё дело всегда называл долгом по отношению к своей стране. И, поверьте, в любой стране, при любом режиме внутренняя защита существует.

— Вот видите! — Лариса отбросила лёгким движением ладони прядь волос со лба. — Я была права. Вы правильно говорите, но общо. Доносительство на своих товарищей, это совсем другое. От меня требовалось именно это. А ведь я так поначалу жалела, когда вы исчезли и появился Геннадий Николаевич.

Они немного помолчали. И тут, наклонившись через стол, Лариса спросила:

— А вам не бывает жаль таких как я парней и девушек, которые с вашей помощью стали такими агентами, пишут «отчеты», а совесть мучает их?

Антон Антонович положил ладонь на её руку, напряжённо опирающуюся о стол, прижал на минуту и убрал.

— Да, — сказал грустно. — Геннадий Николаевич хорошо постарался…

Ларисе тоже стало грустно. Ей нравился этот человек. И он всегда был к ней по-отечески добр. Но сейчас, умный и проницательный, он не понимал: дело давно уже не в Геннадии Николаевиче. Или делал вид, что не понимает…

* * *

После обеда в кабинет заглянул лейтенант из отдела информации, положил перед Кандауровым сводку происшествий. Сводка занимала полторы странички: события вчерашнего вечера и сегодняшнего утра. В самом низу первой страницы было отпечатано: «В 6 часов 50 минут утра покончил жизнь самоубийством, прыгнув с балкона 9-го этажа собственной квартиры, Дмитрий Сергеевич Жилин, 26-ти лет, работник городского исторического музея. Факт самоубийства подтверждён свидетелем. Расследование ведёт капитан Семёнов».

— Миша! Лоскутов! — закричал Викентий и забарабанил кулаком в стену соседнего кабинета. Его помощник, вышедший туда недавно, заскочил в комнату с вытаращенными глазами.

— Ты чего, Викентий?

— Гляди! — Кандауров чиркнул ногтем по строке сводки. — Говоришь, здорово вчера пугнул парня?

Михаил прочёл, облизнул сразу пересохшие губы.

— Боже мой! Неужели это как-то связанно? Тогда, значит, он и в самом деле причастен к убийству? А сам… Не помогли ли ему выброситься?

— Вот ты на все эти вопросы и ответишь! Бегом к Семёнову, узнай, что он уже выяснил. А я организую машину.

Через два часа они вернулись в управление, мрачные и вымотанные. Сели друг против друга подвести итоги. Да, Дмитрий Жилин, 26-ти лет, жизнь свою прервал добровольно. Житель того же дома, Вячеслав Матвиенко, рабочий машиностроительного завода, в это утро делал зарядку у себя на балконе. Он серьёзно занимался вольной борьбой, имел разряд, поэтому — погода-непогода — всегда выходил по утрам на балкон в одних спортивных штанах. Он увидел, что по тропинке через сквер идёт Дима — сосед по квартире через стенку и по ближайшему балкону. Подъезды находились с другой стороны дома, и парень вскоре скрылся за углом. Но минут через семь стукнула, открываясь, дверь, и Дима вышел на балкон. Вячеслав к тому времени уже оставил гантели и растягивал на крутых плечах эспандер.

— Привет, — кивнул он парню. — Ранняя ты, Димка, пташка. Или дома не ночевал?

У них была лет десять разница в возрасте, но худенький, совершенно не спортивный Дима всегда вызывал у Матвиенко симпатию. Интеллигентный, приветливый парень, с пятилетней дочкой Вячеслава иногда играет во дворе так забавно… Но сейчас Дима не ответил, а сильно наклонился над краем балкона, глядя вниз. Там, внизу, тянулась неширокая полоса сквера, отделяя дом от оживленной автомобильной трассы. Летом это был привлекательный уголок, зелёный, с цветочными клумбами, где бегали дети и породистые домашние псы. Теперь же всё стало обнажено, неприветливо, пусто. Даже владельцы собак ещё не выводили своих питомцев — выходной, можно подольше поспать.

— Что ты там высматриваешь? — спросил Вячеслав. — Осторожнее! А то загремишь вниз, родителям горе принесёшь.

Дмитрий и вправду выпрямился, посмотрел на него и, как рассказывал Матвиенко, от этого взгляда ему стало не по себе.

— Верно! — Дима говорил быстро, как в лихорадке. — Вы правы, горе родителям принесу. Но ещё больше принесу им горя, если этого не сделаю! Простите и вы меня, Слава, но я рад, что вы здесь. Подтвердите, что я сам это сделал, сам решил.

Вячеслав больше ничего не успел ему сказать. Он был бледен, когда разговаривал с Кандауровым и Лоскутовым, и даже слегка заикался. Повторил несколько раз:

— Господи! Зачем он это сделал? И зачем я это увидел!

В прозекторской, где сейчас лежали останки Дмитрия Жилина, врач сказал: ни алкоголя, ни наркотических веществ, ни следов насилия… Родителей парня разыскивали: по словам соседей, они могли уехать на несколько дней на дачу в пригород. Вернее, у них была даже не дача, а капитальный дом в селе, доставшийся по наследству.

— Ключ ко всему — ваш вчерашний разговор… А, Миша?

— Думаю, да. Но что именно из сказанного мной? Вик! Не сам же Дима убил Климову?

— Это было бы слишком просто. А мотив? Разногласия по литературным и политическим привязанностям? Да это мотив лишь для психопата. Что там с его медицинской карточкой?

Лоскутов покачал головой.

— Я уже запросил. Там всё в порядке. К психиатрам не обращался.

— Ну, это ещё ничего не доказывает. Впрочем, я его даже в глаза не видел. Ты-то что думаешь?

— Вчера только тебе докладывал. А ты посмеялся: «гомики-милашки»! Если он и в самом деле был извращенцем, значит — с явными психическими отклонениями.

— Так ты допускаешь?..

— Нет! — Лоскутов зашагал по комнате, ероша светлую шевелюру и косясь на форточку: в комнате было сизо от сигаретного дыма. — Нет, Викентий! Вот что хочешь, а не верю я, не мог этот парень убить!

— Себя смог… — Кандауров задумчиво смотрел на суетящегося капитана. Вдруг улыбнулся. — Да открой ты форточку!

Родители Димы Жилина вернулись сами на другой день. И поговорить с ними сразу оказалось невозможно: отца увезли в больницу с сердечным приступом, мать находилась в тяжёлом шоке. А часа в четыре, когда уже стемнело и Кандауров, не любящий яркий свет, включил у себя в кабинете настольную лампу, позвонил Олег Белов. Даже взволнованные интонации не перекрывали серьёзного и торжественного тембра его голоса. Викентий непроизвольно улыбнулся, представив молодого аспиранта: как тот сосредоточенно хмурит брови, элегантным жестом отбрасывает со лба к затылку прядь волос…

— Я только что получил письмо от Димы Жилина. Парадокс: его уже нет в живых, а письмо пришло… Да, оно очень интересное. Именно для вас, Викентий Владимирович. Я дома… Хорошо, через пятнадцать минут выйду.

Кандауров спустился на лифте в дежурную часть, послал по адресу Белова машину. Вернувшись в кабинет, включил-таки верхний свет и сел к столу, уткнувшись подбородком в сжатые пальцы.

ГЛАВА 24

Приближалась развязка. Разгадка необъяснимого доселе убийства Ларисы Тополёвой-Климовой. Он, майор Кандауров, осязаемо, физически ощущал её близкий приход. Так, пробив плотную, застоявшуюся и, казалось, вечную жару, первый порыв свежего ветра неотвратимо предвещает близкий ураган. И не только потому, что сейчас серьёзный сероглазый парень принесёт письмо, в котором, возможно, все точки будут расставлены. Ведь два часа назад был ещё один звонок. Незнакомый мужчина сказал:

— Мне дали ваш телефон. Возможно, я видел машину, которую вы ищите… Нет, сейчас я звоню с работы, освобожусь через три часа… Не нужно! Я ведь и сам на колёсах, подъеду, только скажите куда…

Олег Белов был торжественен и бледен. Сняв плащ и шапочку с длинным козырьком, на манер охотничьей, он сразу же протянул Кандаурову распечатанный конверт. И пока Викентий читал, сидел тихо, только сжимал и разжимал озябшие пальцы…

«Дорогой Олег! Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в живых. Банальная фраза, сто раз обыгранная в литературе! Но всё равно это так. Вот хватился я, кому написать в последние минуты, перед кем открыть душу… Родителям не могу, не найду слов, чтоб оправдаться и утешить их. Скажи ты им, что я просто хотел остаться человеком… И оказалось, что никого, кроме тебя. Всё-таки ни сослуживцы, ни единомышленники, ни родственники не бывают ближе друзей детства.

Пусть и тебя не огорчит моё решение и мой уход. Я постараюсь объяснить тебе, что это лучшее для меня после всего происшедшего. Думаю, что и тебе нужна моя исповедь. Но больше всего она нужна мне!

Рядом со мной появился человек, которого я полюбил и стал чуть ли не боготворить. Но это оказался дьявол-искуситель. Старая, как мир, история! Он обещал мне свою дружбу и помощь, а человек он очень влиятельный и авторитетный. И, как мне казалось, так близок мне по духу, по устремлениям и восприятию жизни. Он восхищался моими стихами и взялся помочь издать мне книгу. И он это сделал бы, я знаю, потому что полюбил меня.

Хотел было умолчать о том постыдном, что угнетает меня. Но нет! Ты, Олег, должен до конца понять меня, почему у меня нет иного выхода. Помнишь, мы в юности у Дюма в «Сорок пять» читали о фаворитах короля и хихикали, чуть приоткрыв для себя завесу запретной темы о любви мужчины к мужчине. Сегодня это вроде бы даже не считается извращением. И тот человек сумел сделать так, что я почти согласился: да, это нормально. Он так проникновенно убеждал, что истинная мужская дружба всегда сопровождается любовной близостью, приводил примеры. Говорил, что и наших любимых с юных лет мушкетёров наверняка связывали гомосексуальные отношения. Вся эта казуистика словно заворожила меня. Я был как загипнотизированный. Сейчас, когда дурман спал, я не могу поверить: неужели это было со мной? Да, да, мне стыдно, но я скажу тебе: я был его любовником! И всё — больше об этом ни слова! Покончу со всем разом.

Но, может быть, я ещё долго продолжал бы, как кролик, преданно глядеть в глаза этому удаву, если бы не смерть Ларисы Алексеевны. Ты знаешь, у нас с ней была антипатия. Но я сам себе до сих пор не признавался: а, может, я любил её, потому так обострённо воспринимал наши разногласия? И, может, потому так очертя голову поверил в дружбу этого человека? Он ведь знал Ларису Алексеевну и не любил её. Говорил мне о ней гадости, а я радостно слушал, теша своё самолюбие. И постоянно расспрашивал о ней, подталкивая меня к тому, чтоб я был в курсе дел нашей студии. А я, Олежка, выпытывал всё у тебя. Я не задумывался над тем, зачем ему это нужно. И даже когда Лариса Алексеевна так трагически погибла, — не связал её смерть с его расспросами. А вчера я прозрел! Милицейский капитан сказал, что они ищут человека, знавшего весь распорядок вечера последней литстудии — вечера гибели Ларисы Алексеевны. И таким человеком есть тот, кто вызнал у меня: и позднее окончание занятий, и отсутствие провожатых у неё… Олег! Я рассказал ему об этом, я! Я понимаю, что был слепым орудием, но жить с этой мыслью не могу.

Пишу тебе рано утром — ночь я, конечно, не спал. Сейчас пойду, оправлю это письмо. И всё. Этаж у меня высокий. Прощай, друг Олежка. Пусть это письмо не попадёт на глаза никому из наших знакомых. Но тому дотошному милицейскому капитану можешь показать… Дмитрий».

Викентий очень быстро просмотрел письмо — искал фамилию. Второй раз прочитал медленно, внимательно. Имени своего покровителя Дима так ни разу и не назвал. Намеренно не хотел? Или не смог себя заставить?

«Дотошный милицейский капитан» Миша Лоскутов ехал в больницу. Он тоже прочёл письмо — Белов оставил два исписанных листика, уверившись, что по окончании следствия оригинал вернётся к нему. Настроение у капитана было тяжёлое. Ещё вчера, этот паренёк, легко краснеющий, задиристый разговаривал с ним. Нет, капитан не мог принять на себя вину в смерти Димы. Не слова, сказанные им, а поступки самого парня тому причиной. Но всё же чувствовал он себя скверно. К тому же предстоял разговор с людьми, пребывающими в тяжёлом горе. Родители Жилина оба находились в одной больнице. И хотя состояние отца после сердечного приступа казалось тяжелее, Лоскутов решил говорить именно с ним. «У парня с отцом всегда более откровенные отношения», — уверял он сам себя. Но понимал, что есть и другая причина: невозможно смотреть в глаза матери, только что узнавшей о смерти ребёнка…

— Я расследую смерть вашего сына…

— Да! Это правильно. Почему Дима так поступил? Ни с того, ни с сего? Что… кто толкнул его на это?

Сергей Петрович вновь прижал руку к сердцу. Он постоянно повторял этот непроизвольный жест — боль, видимо, не отпускала. Запавшие глаза, бескровные губы. Но глаза горели, как в лихорадке, когда он смотрел на Лоскутова. Перед началом разговора, с трудом поднявшись и сев на кровати, он попросил Михаила:

— Скажите врачам, пусть не держат меня. Сына надо похоронить по-человечески. У нас и родственников почти нет.

— Нас тоже интересует, способствовал ли кто-нибудь тому, что Дмитрий решил оборвать свою жизнь… Сергей Петрович, у вашего сына были друзья? Не давние — школьные или институтские. А кто-то особенно ему близкий и появившийся рядом недавно? Возможно, значительно старше его?

В глазах у мужчины на больничной койке появилось тревожное недоумение.

— Но… да. У него был друг. Новый. Старше Димы.

— Кто он?

Жилин растеряно оглянулся, словно спрашивал у кого-то подсказки.

— Мальчик просил никому не рассказывать…

У Сергея Петровича с сыном была крепкая дружба и полное доверие. И когда последние полгода парень стал отдаляться, уходить от откровенных разговоров, замыкаться в себе, отец очень переживал. Но старался понять и оправдать Диму. Может быть тот безответно влюбился, а об этом так легко не расскажешь… Или бурное время перемен, которое буквально обрушилось на всех, угнетает душу молодого человека… А, может, он просто стал взрослым… И когда сын однажды, как в старое доброе время, захотел рассказать о своём новом друге, отец был рад. И пообещал, что всё сохранит в секрете.

— Пойми, папа, — говорил Дима, — он очень известный человек. Мне станут завидовать, а его упрекать в выборочной покровительстве… Нет, конечно, мы специально нашу дружбу не скрываем, но зачем афишировать…

Сергей Петрович кивал, заставляя себя согласиться и понять, поскольку человек, названный Димой, был уважаемым и достойным. И всё же… Такая таинственность… Она явно исходила не от парня… Но теперь, когда Дима ушёл из жизни, а серьёзный молодой следователь ждал ответа, ждал названного имени, Сергею Петровичу показалось: вдруг он предаёт сына…

* * *

Когда дежурный позвонил Кандаурову, тот сам спустился вниз встретить своего посетителя. Невысокий толстячок средних лет в смешной кепочке с пуговицей, приветливо протянул ему руку:

— Это я вам звонил!

Ожидая его, Викентий принёс к себе в кабинет из буфета бутерброды, заварил крепкий чай. Он помнил, что человек приедет к нему прямо с работы.

— Перекусите, Фёдор Иванович, попейте чайку, погрейтесь.

Посетитель немного смутился, но скоро уже уплетал бутерброды и прихлёбывал чай. Викентий тоже пил маленькими глотками, он был весь в напряжении, но старался этого не показать. Смотрел на сидящего напротив человека и всё больше верил: вот он, тот долгожданный свидетель! Наконец Фёдор Иванович вытер платком пальцы, промокнул губы, весело сказал:

— Спасибо вам, товарищ майор. Приятно встретить в милиции душевного человека. Среди гаишников на дорогах такие попадаются редко.

— Так ведь разница большая, — Кандауров тоже улыбнулся. — Там вы от них убегаете, а сюда сами пришли.

Они посмеялись.

— Ваши сотрудники до меня ещё не добрались. Но я услыхал от соседа по даче, что уже по второму разу всех наших дачников опрашивают на предмет машины в вечер убийства.

— Спасибо, что не стали ждать, — мягко сказал Кандауров. — А разве первый раз, в сентябре, с вами не разговаривали?

— Так я же в отпуск укатил, в тот самый вечер! — радостно воскликнул толстяк. — Вернее, вечером я уехал с дачи один. А уже утром погрузил в машину семью и махнул в Крым. Долго гулял, за два года сразу.

Кандауров непроизвольно вскинул брови, вспомнив ещё одного важного свидетеля — владельца сеттера Гранта, — только тот в день убийства вернулся из отпуска. Что ж, август-сентябрь — бархатный сезон… И Фёдор Иванович продолжал:

— О происшедшем я и знать не знал. Когда вернулся, слухи дошли, что рядом с нашими дачами погибла женщина, но когда, в какой день, я не интересовался. И только вчера соседа встретил, он и сказал: «А женщину, Федя, убили как раз в тот вечер, когда ты уехал. Теперь вот машину какую-то разыскивают». А ведь я видел одну машину, в тот вечер, поздно — как раз рядом с дачами.

— Фёдор Иванович, — предупредил Викентий, — я включу магнитофон и запишу ваш рассказ. Пожалуйста, подробнее: в какое время, в каком месте и какую машину вы видели.

— Подробнее быть не может! Я её номер запомнил. Очень примечательный: наш, городской, 66–99. Полная «карусель»!

— Какая марка? — быстро спросил Кандауров.

— Новенький «Москвич» в экспортном исполнении. Бордовый.

Майор перевёл дыхание и уже спокойнее поинтересовался:

— А что такое «полная карусель»?

Его собеседник покрутил круглой головой, словно подсмеиваясь над чем-то забавным.

— А это я себе ещё в юности такую вроде игру придумал. Мечтал когда-нибудь купить свою машину, вот и обращал внимание на автомобильные номера. И давал им разные названия. Например, «пустышки» — это если в номере три нуля. Или «счастливчики» — это все четыре одинаковые цифры. «Перевёртыши» — это когда цифры повторяются в обратном порядке, например 23–32. И так много других названий. Ну а «полная карусель» — это только два номера: 66–99 и 99–66. Как ни поверни, один и тот же номер получается. Очень редко встречается. Вот тем вечером у меня и сработала давняя привычка. Как же — «полная карусель»!

— Где вы встретили эту машину?

— Я перед отъездом в Крым два дня провёл на даче, приводил всё в порядок. В субботу хотел уехать пораньше, засветло. Да не рассчитал, задержался. Когда выехал, посмотрел на часы, мама моя! — четверть двенадцатого! Ругая себя, провёл осторожненько машину по аллее нашего дачного городка, а когда выехал за ворота — газанул, выскочил на трассу… Да не тут то было: у переезда уже красный огонёк мигает и звоночек звенит. Пришлось остановиться, пропустить поезд. Сразу у переезда — пригородная платформа, но это был товарняк, промчал без остановки. Вот там у переезда я и увидел эту машину. Она успела проскочить, хотя звонок уже звенел. И всё же её номер на миг мелькнул в свете моих фар.

— И вы за этот миг успели всё разглядеть: марку, цвет?

Собеседник пожал плечами:

— Я автомобилист. Но я эту машину потом ещё раз увидел. Товарняк проехал, я перевалил через рельсы и помчал по пустой трассе. Но перед тем как набрать скорость, опять выхватил светом бок этой машины. Она свернула с дороги, стояла почти вся в кустах.

— Кто был в ней?

— Этого я ни первый, ни второй раз просто не успел увидеть. Сразу о ней забыл: дома жена волнуется, приеду — будет ругать…

Проводив собеседника, Викентий Владимирович сразу же набрал номер компьютерного отдела, запросил данные на «Москвич» номер 66–99. Ему позвонили через десять минут. Знакомый капитан сказал:

— Майор, твои ребята этим номером недавно интересовались. Это машина Лесняка Вадима Романовича. Ну, знаешь, конечно — советник…

Нет, названное имя не оказалось для Викентия неожиданностью. И всё же ошеломило его. Заболела голова. Он закурил, но сигаретный дым, может быть впервые, показался ему тошнотворным. «Нет, — думал он, — машина за городом, даже в час и в месте убийства, это ещё не доказательство». Но в висках тяжело и больно пульсировала кровь: «Да, да, это он».

И вновь зазвонил телефон. Миша Лоскутов говорил прямо из больницы.

— Вик, это Лесняк Вадим Романович…

В подробности своих доверительных бесед с Антоном Антоновичем Кандауров помощника не посвящал. Потому и улыбнулся печально, уловив по голосу, что Михаил удивлён и озадачен.

— Всё верно, Миша, — только и ответил. — Это он.

ГЛАВА 25

Вадик Лесняк был вундеркиндом. С пяти лет он играл на пианино и сочинял стихи. Интеллигентные компании, которые собирались в доме его отца — директора научного института, и матери — режиссёра театрального кружка в доме пионеров, — всегда бурно восхищались юным дарованием. Сначала незамысловатыми песенками «Жили у бабуси два весёлых гуся», которые отстукивали по клавишам пальчики дошколёнка, да смешными стишками: «У меня живёт щенок, у него звонкий голосок!» Потом — «Ноктюрном» Шопена, который серьёзный подросший мальчик соглашался сыграть после некоторых уговоров мамы и её восторженных разъяснений гостям: «Это его любимое произведение!» И стихи теперь он сочинял другие: авангардные, с резкими рифмами и необъяснимыми образами. Читал он их, уже не становясь на табурет, а сидя со взрослыми за одним столом, не поднимаясь, однако дожидаясь полной тишины и внимания. Вид при этом у него был скучающий и слегка презрительный, словно он заранее знал: не поймут и не оценят. Хотя напряжение в глазах выдавало: очень хочется, чтоб оценили! И гости не обманывали ожиданий, всё так же бурно хвалили его.

Но скоро эти привычные слушатели с их привычными приветствиями паренька стали тяготить. Он понимал, что многие их них и в поэзии, и в музыке разбираются слабо, хвалят потому, что любят его или хотят угодить родителям. А папа с мамой — тем вообще всё, чтобы он ни делал, кажется верхом совершенства. Вадику нужен был другой простор, другое общение. И он его нашёл.

К восьмому классу заниматься музыкой он бросил. То, что раньше давалось легко, теперь требовало много времени, усилий, упорной работы. Зачем? Профессиональным музыкантом он быть не собирался, музыкальную семилетку окончил, бегло играл с листа и несложную классику, и популярные песенки. И хотя мама поначалу пришла в ужас от его решения, но Вадик был своеволен, логичен, убедителен, и всё сделал по-своему. А вот поэзия — другое дело! Стихи писались легко, наполняли его радостью и гордостью. А повышать свою эрудицию, читать книги — это было вообще сплошным удовольствием. И Вадик уверился — литературное творчество — вот его призвание!

От своих знакомых папа узнал, что при городском Союзе писателей есть литературная студия для молодёжи. И четырнадцатилетний Вадим Лесняк пришёл однажды на занятие центральной студии с рекомендацией к руководителю и со стопкой стихов, отпечатанных на недавно подаренной ко дню рождения машинке.

Мальчишку приняли на «ура!». Девушки умилялись, парни почувствовали себя взрослыми мэтрами. Вадика хвалили и пророчили будущую известность. Его стали брать на выступления и поэтические вечера. И когда он выходил на сцену, худенький, юный и красивый, читал не устоявшимся ломким баском свои стихи, ему хлопали громче всех. Вообщем, он стал чем-то вроде «сына полка» в центральной студии. На филфак Вадик поступил сразу. Но папиной и маминой помощи здесь не потребовалось. Это была заслуга лично его — молодого талантливого поэта, которого знали уже даже в университете.

Но вот прошли годы, и однажды, совершенно неожиданно для себя, Вадик заметил, что он уже не самый молодой и не самый талантливый поэт на литстудии. На него перестали обращать внимание. А когда он выходил читать стихи — обрушивались с критикой. Не так, конечно, как на новичков: всё-таки свой парень, проверенный собутыльник! Но снисходительно-поучительные тирады тех, кто вчера ещё им восхищался и кто сам не Бог весть что из себя представлял, доводили Вадика до тихого бешенства. А когда Андрей Викторов — слава Богу, не на занятии, а после, за бутылкой вина, — сказал ему: «То, что казалось симпатичным у юного дарования, слабо и пошло у взрослого поэта», — Лесняк разобиделся и покинул студию.

Правда, ненадолго. Тоскливо было ему без привычного круга. Он уже работал в редакции молодёжной газеты, но коллеги-журналисты люди совсем иные. Задёрганные текучкой, пишущие с оглядкой на завотделом, редактора и цензуру… Верхом смелости им казалось слегка пожурить секретаря райкома партии, причём тут же отметив и всё положительное в его работе. Противно! То ли дело литстудийские ребята, дух нигилизма, витающий над их кругом! Разве он, Вадик, не так же критически воспринимает эту совдеповскую действительность! Не раз, пребывая с отцом в номенклатурном санатории, он спорил, говоря о позорности подобных привилегий для избранных. И по приёмнику постоянно ловил зарубежные «голоса», несмотря на запрет родителей. Правда, папаша время от времени интересовался: «Ну что там говорят?..»

Вообщем, Вадим вернулся в литстудию. Его недолгое отсутствие, как и возвращение, свершилось незаметно, а дальше всё пошло по-прежнему. Хотя были и перемены. В залах писательского дома, в дни занятий студии, толпились какие-то новые мальчишки и девчонки. Ладно, если бы все были такие, как Борюня — тактичный мальчик с ласковой улыбкой, вежливый, понимающий, что такое «студиец-старик». А то ведь какая-то рабоче-крестьянская молодёжь из окраинного кружка! Горластые, бесцеремонные. Одни имена чего стоят — Иван, Родион… А стихи — сплошной примитив, что вижу, то и пишу. Тоже, Есенины выискались: простым русским языком хотят вершин поэзии достичь!.. Да, Вадик стал для этих пришлых самым язвительным критиком. Да что им, шкура у таких дублённая. Ходят, хоть бы что, пишут, читают. А однажды этот Прошин, Родион, взял да и высказался о его, Лесняка, стихах:

— Невозможно понять, что же хочет сказать поэт? Думаю, это не от большого мастерства, а от того, что автор не умеет выразить свои мысли. А может, просто сам в них толком не разобрался?

Вадик не смог сдержаться, выкрикнул:

— Куда уж тебе понять! Ты хотя бы такое имя — Пастернак — слыхал?

Прошин пожал плечами:

— Пастернак в последние годы жизни тоже пришёл к почти прозрачной простоте. Помните: «Свеча горела на столе, свеча горела»?

Кто-то в зале засмеялся и захлопал. Вадик прикусил губу.

Из этих пришлых он воспринимал только одну девчонку, Лариску. Да и то потому, что Викторов взял её под своё крыло, ввёл в компанию. А всё равно, она как была дикаркой, так и оставалась. Куда ей до раскованных, без комплексов своих девочек-поэтесс. Они хорошо понимают, что творческому человеку нужно испытать самому все чувственные взлёты, иначе о каком самовыражении говорить! И Нинка, и Аллочка переспали со всеми парнями компании. Причём, всё было: и любовь, и ревность, и ненависть. Но все всё равно оставались друзьями. Современно, интеллигентно.

А эта Тополёва, хоть вполне и не недотрога, но ни с кем кадриться не стала. Ну, Викторов, положим, её наверняка оседлал — это тот ещё котяра, никого не упустит! А то стал бы он за так ехать провожать её к чёрту на кулички! Может, она вообразила, что он теперь постоянно при ней будет, оттого и отказывает другим? Он, Вадик, тоже ей глазки строил — отчего же не попользоваться! Да и девчонка, чего уж там, хороша. Глазищи огромные, и огонь в них какой-то тёмный, глубокий — тянет, как магнитом! Ресницы на полщеки, губы, как нарисованные, а фигурка гибкая, высокая… Вадик подкатил к ней со своим испытанным приёмом: сел рядом на продавленном диване Аркашки Жирова, сравнил её с булгаковской Маргаритой, стал читать наизусть свой любимый кусок: «В белом плаще с красным подбоем…» Девчонка глаза распахнула. Она, небось, об этой книге только слышала. Ещё бы: лишь редкие счастливчики имели журнал «Москва», где роман был напечатан. Вадим за большие деньги достал на три дня и переснял на ротапринте в институте у отца… Лариса послушала, восхитилась, но когда Вадик сказал ей, взяв ласково за руку: «Давай сбежим отсюда! У меня тут недалеко дача, ключи с собой. За двадцать минут на троллейбусе доберёмся. Представляешь: уют, тишина, ночной сад, луна, яблоки прямо с дерева, бокал вина при свечах…» — она продолжила в тон: «И жаркая постель…» Его такая откровенность восхитила, он хохотнул, нагнулся, прошептал: «Это точно — будет жарко! Не пожалеешь…» Но Лариса вдруг встала и сказала — хорошо, хватило ума понизить голос, чтоб другие не слыхали: «Тебе, Лесняк, не хватает коровьевского обаяния. Так что, прости…»

Вот сучка! Он перед ней распинался, а она-то книгу, похоже, читала… Нет, Вадик к таким насмешливым отказам не привык, знал, что хорош собой, нежен, умён…Потом, правда, как-то встретились случайно, он поехал её провожать, завёл в бар, подпоил, думал — последует продолжение. Так нет же, вновь отшила его! Ну, да фиг с ней. Девчонки, особенно если их менять почаще, занятие, конечно, приятное, бодрящее. Но есть другое дело, которое нравится ему больше всего — азартное, будоражащее кровь.

Они были нигилистами. Вся эта «советская действительность», в которой волею рождения приходилось жить и творить, вызывала насмешки и неприятие. Их любовь была отдана могучим западным оплотам демократии и свободы, откуда по радиоволнам шли призывы именно к ним, молодым: переустроить свою страну! Нинка Картуш, Аркаша Жиров и Боря Шевелев давно подвизались в правозащитном движении. Вадик только почитывал «самиздат», слушал радиоголоса да после хорошей выпивки с головой окунался в жаркие диссидентские споры. А эти ребята уже не раз подписывали письма в Комитет защиты прав человека в ООН — протесты против осуждения Синявского и Даниэля, заключения в психушку генерала Григоренко… Правда, подписи их стояли не в списке инициативной группы, а среди поддерживающих. Но всё же!

Вадику тоже очень хотелось конкретного дела. Это так возвышало его в своих собственных глазах, возводило над головой нимб правозащитника. И возбуждало даже больше, чем постельная возня. В редакции, на работе, ему приходилось, как и другим, писать «ура»-репортажи, заметки и очерки о том, «как хорошо в стране Советской жить». Он был противен сам себе, но, сцепив зубы, писал — что же оставалось делать? Только и отводил душу, что позволял себе каждый раз подпустить ироническую фразочку: то намекнуть, что пафос не серьёзен, то сыронизировать о герое очерка… Делал это настолько тонко и умно, что главный редактор — олух жизнерадостный, — ни разу ничего не уловил. Однако Вадик был уверен — читатели его сарказм понимают, хотя, может, и не все.

Но тут, на удачу, решили выделить особый отдел — литература и искусство: газета всё-таки молодёжная, должна быть интересной. Поэт Вадим Лесняк его, конечно же, и возглавил. Это стало для него отдушиной. Критические статьи о местных театрах, о выходящих книгах, литературные обозрения позволяли делать язвительные замечания — такова специфика жанра. Но особенно отводил душу Вадик, составляя литературные странички. Ходу тем, кого он не любил — всяким иванам и родионам, — сюда не было. Тут паслись все его приятели из компании да их более высокие покровители и собутыльники — профессиональные писатели из городской организации.

Хорошо быть самому себе хозяином! Вадим почувствовал это. Главный редактор в литературные подробности не вникал, подготовленные им материалы просматривал по диагонали — доверял. И когда однажды ребята за бутылкой вина стали высмеивать его: «Что же ты, начальник отдела, сплошную лирику гонишь на литстраницах, трусишь!..» — Вадим загорелся.

— Давайте всё, что хотите! Устроим фейерверк!

Викторов попытался остудить его:

— Главный не пропустит…

Но Лесняка уже несло:

— Да он лопух, даже не читает. Всё пройдёт!

В самом деле — прошло отлично. Нина Картуш дала подборку стихов «северные мотивы», где явно и неприкрыто веял дух солженицынского «Архипелага», только что не назывались имена. Аркаша Жиров выступил с небольшой поэмкой в честь академика Сахарова — тоже, конечно, без имён, но с очень прозрачными аллегориями. Аллочка Палиевская, заявив: «Я исключительно интимный лирик», — дала стишок, искривила насмешливо губки: «Попробуй, напечатай!» В нём очень образно и волнующе рассказывалось о том, как некий мохнатый живой зверёк, мечтая попасть в некую уютную норку, становится дерзким, смелым, наливается мощью и, к конце концов, добивается своего, ныряет в норку… Читая, Вадик почувствовал, как шевельнулся его «мохнатый зверёк» при воспоминании об интимных встречах с Аллочкой… У Лили Быковой тоже была подборка «Крестный ход в Китеж-граде» — поэзия, где непонятно чего больше: мистики или религиозности. Сам Вадим предстал со стихами об октябрьской демонстрации: по виду под Маяковского, а на самом деле — иронично-насмешливыми, ёрническими…

Литературная страница получилась отличной — неожиданной, раскованной, интересной. И главный редактор повёл себя так, как и предполагал Вадим. Махнул рукой при виде груды положенных ему на стол отпечатанных листков со стихотворными строчками: «Давай, Лесняк, сам решай, ты в поэзии понимаешь больше меня».

Вадик сумел сделать так, что дежурным по номеру именно накануне выхода этой газеты был он сам. Когда полосы уже набирались, ему наверх, в кабинет, из типографии позвонил знакомый линотипист.

— Ну ты даёшь, Вадим! — сказал он.

— Что, здорово? — обрадовался Вадик.

— Здорово-то здорово, — согласился тот. — Но тебе это аукнется.

— А, ерунда! — отмахнулся Вадим. — Разве там есть какой-то криминал? Это же поэзия, каждый понимает, как хочет!

— Ну гляди, — сказал ему приятель. — Моё дело маленькое, мне приказано, я набираю.

Вадик положил трубку и почуял, как тяжело и больно потянуло низ живота — словно камень положили. «А-а-а, чёрт! — подумал. — Не надо было затевать!» Эйфория последних дней вмиг улетучилась, он ощутил необратимость содеянного. И оттого, что это было так, постарался отбросить пугливые мысли, воспрянуть. Удалось. Но ненадолго. Через день после выхода газеты главного редактора увезли прямо из обкома партии в больницу с сердечным приступом. Но перед тем как поехать туда, на ковёр к высокому партийному начальству, он успел вышвырнуть с работы Вадима, обозвав его мерзавцем и провокатором — интеллигентный человек всё-таки был редактор, слов покрепче употреблять не умел.

Зато на квартире у Аркаши Жирова Вадика встретили, как героя.

— Это дело, Вадька! Вот это дело! — обнимали его и хлопали по плечам. — Не болтовня, а дело! Весь город гудит!

И если поначалу Вадик вымученно улыбался, то после, согретый выпивкой и всеобщим восхищением, хохотал, рассказывая о перепуганном редакторе. Конечно, «город гудит» — это слишком сильно сказано. Многие ли читают литературную страничку в молодёжной газете? Но ему хотелось верить. Где он будет работать? Ребята подбадривали: «Не пропадёшь! Придумаем что-нибудь!» И он не забивал себе голову.

Домой вернулся поздно, заснул, как в яму провалился. А проснулся от какого-то звука или предчувствия сразу, сел испуганно на кровати, и сейчас же заломило виски, желудок потянуло вверх, к горлу. Отец в соседней комнате говорил с кем-то по телефону: доносились однообразные «да», «хорошо», «я понял». Потом он заглянул в комнату к сыну. Сказал мрачно:

— Быстро приведи себя в порядок. Сейчас к тебе приедут.

Так Вадим никогда до конца и не был уверен: знал ли отец, что именно в тот день его сын стал агентом КГБ? Возможно думал, что серьёзный человек из органов пожурил, поучил глупого мальчишку… Но почему тогда отец перестал резко возражать против его, Вадика, общения с «мерзкой компанией»? Раньше у них постоянно вспыхивали ссоры по этому поводу. Теперь же отец угрюмо молчал.

А в душе у Вадика поселился страх. Это было странное чувство — разных оттенков и разного настроения. Сначала — скрытый, безотчётный, который он пытался подавить бравадой:

— В чём моя вина? Никаких законов я не нарушал, а свобода мысли у нас гарантируется Конституцией! Я ещё и в суд подам на редактора!

Но когда подтянутый, серьёзный человек в строгом костюме тихо, но очень внятно разъяснил, что есть такая статья — 187-я прим: распространение клеветнической литературы, порочащий советский государственный и общественный строй, и что его, Вадика, действия прямо так и ложатся под эту статью и тянут на все полные три года колонии особого режима и пять лет ссылки, — тогда страх стал паническим. Но ещё больше проняло парня, когда кагэбист присел рядом на диван и вроде бы сочувственно, но жёстко и красочно рассказал ему о тюремной жизни и её особых прелестях для молодого, изнеженного, интеллигентного мальчика. Этап в столыпинских вагонах, пересыльные тюрьмы, забитые уголовниками камеры, толпы дюжих извращенцев, облизывающихся при виде юного новичка, зона в северном, тяжёлом для здоровья климате, физическая работа, унижения, карцеры…

Умел этот спокойный человек говорить так доходчиво, что страх стал уже непереносимым, по-звериному визжащим: он плескался в глазах Вадика, рвался наружу с дыханием. Выхода, казалось, не было. И тогда кагэбист мирно и уступчиво открыл перед ним выход. Очень простой, можно даже сказать — классический. Господи, это было спасением! Перед Вадиком сначала забрезжил лучик, а потом свет хлынул полным потоком. Конечно же, он загладит свою вину! Он не станет жалеть тех, кто втянул его в мерзкую историю. Они ведь его не жалели, чуть не погубив ему жизнь! Подставили, как пешку! Сами-то наверняка имеют связи со всякими там «международными амнистиями», «Комитетами защиты прав…» И получают оттуда, небось, доллары! Он всё узнает, всё выведает…

Когда все покаянные и договорные бумаги Вадиком были подписаны, он робко спросил своего собеседника:

— Я вернусь работать в редакцию?

— Нет, конечно. Никто не должен знать о вашем раскаянии. Для всех — вы твёрдо стоите на диссидентских позициях. Так что работа нужна попроще. Сторожем, кочегаром, грузчиком… Это то, что нужно для имиджа опального и гонимого поэта.

— Лучше кочегаром, — попросил Вадик, вспомнив, как год назад заходил с компанией в кочегарку к знакомому парню: тёплый, сухой подвал, тихое журчание воды в трубах, гудение газовых агрегатов, приборы разные там — манометры, датчики. «Раза два за смену пройду, приборы проверю, и — хоть спи, хоть книги читай, хоть девчонку дави», — хвастался молодой кочегар, показывая им свою уютную комнатку: стол, диван…

Кагэбист сразу согласился:

— Хорошо, подыщем вам хорошую кочегарню в центре, чтоб вашим «друзьям» удобно было вас навещать, вести беседы. Зарплата будет невелика, но мы компенсируем её вам, хорошо компенсируем.

В животе у Вадика стало горячо, как после первой стопки водки. Грела мысль и о самих деньгах, и о том, что его ценят. А собеседник добавил ещё больше:

— И вот что: надо, Вадим, чтоб у вас вышла книга. И, со временем, вы стали бы членом Союза писателей. Ведь мы рассчитываем на долгое сотрудничество…

Честное слово, Вадик не смог сдержать выступивших слёз. Как он мечтал о своей книге стихов! И каково ему, чей талант признан с детства, было получать раз за разом отказные рецензии из издательства! Теперь он всем им покажет!

Но даже в минуты торжества страх, загнанный вглубь души, теплился, не угасал. Так было, например, когда Вадик случайно, стоя на остановке троллейбуса, услышал сообщение о себе. Рядом стоял мужчина, крутил колёсико маленького приёмника. Наверное, у него был хороший аппарат, потому что вдруг, сквозь визг глушилки, прорвался диктор какого-то зарубежного «голоса»: «… уволен с работы талантливый поэт и журналист Вадим Лесняк. Итак, в Советском Союзе продолжаются репрессии против людей свободомыслящих, правозащитников…»

Книжки у него вышли, сначала одна, вскоре — вторая. И правление городской писательской организации рекомендовало его принять в Союз писателей. Да только окончательное решение оставалось за столицей, а там Лесняка дважды заваливали с резолюцией: стихи претенциозно-слабые, автор неперспективный. Вадим представлял, в чём дело: члены приёмной комиссии съезжались на свои заседания из разных городов, потому воздействовать на них даже кагэбистам было не просто. Вадик злился на своих шефов из всесильной конторы: такое простое дело не могут довести до конца! А, может, не хотят? Может, им нужен он именно такой: непризнанный, гонимый?.. Он и впрямь многого добился в этой роли. Не член Союза? Да кто на это обращает внимание? Он поэт, автор двух книг! Ходит, как и другие, в писательский клуб на собрания, ездит на разные выступления с творческими бригадами, уже коротко дружен со многими маститыми, и они, особенно подвыпив, поверяют ему, младшему другу, сокровенные мысли.

Познакомился он и с опальным поэтом Бабичевым, своим тёзкой. Около этого пожилого, сдержанного на эмоции, с добрыми глазами и улыбкой человека, роилась дерзкая молодёжь. Вадик вошёл в этот круг, и вскоре Бабичев, вероятно узнав его историю, проникся к нему тёплыми чувствами. Хотя от обсуждения стихов Вадика всегда мягко уклонялся. «Ясное дело — не нравятся!» — понимал Лесняк, пряча растущую ненависть за восхищённым блеском глаз. Да, у него явно имелся артистический талант, мама на это ещё в детстве напирала.

Бабичев был из явных и активных диссидентов. И дружил — переписывался, встречался, — со своими единомышленниками в столице, Ленинграде, Прибалтике… Скоро Вадик тоже стал общаться с этими людьми. Шефы были им очень довольны. Он же чувствовал себя, как рыба в воде, и в диссидентских компаниях, и на кагэбистских явочных квартирах. И тех, и других скрытно презирал, ощущая себя суперменом, суперагентом. Но страх, даже загнанный в тёмный уголок его раздвоенной души, постоянно лизал его горячим, напоминающим о себе фитильком.

Долгое время страх был абстрактным. Кого бояться? Кагэбистов? С ними Вадик повязан одной верёвочкой, одним делом. Болтающих под пьяную руку непризнанных гениев или усталых классиков? Их общий образ такой расплывчатый… Да, страху не хватало реального лица, чёткой направленности. Но однажды, выходя из арки большого, хорошо знакомого ему дома, Вадик увидел девушку: тоненькая фигурка, тёмные глаза, лёгкий жест руки, отбросившей со лба прядь волос… Лариса Тополёва рассеянно поздоровалась, прошла мимо, вглубь двора, да, к тому самому подъезду! И страх Вадима Лесняка обрёл своё реальное воплощение.

ГЛАВА 26

Майор Кандауров слушал записанное на плёнку признание Лесняка. Чувствовалось, что в ораторском искусстве Вадим Романович поднаторел. Его интонации были то взывающие к жалости, то патетические, то покаянно рыдающие. Викентий замечал, что временами подсудимый забывал, где он. Маленький микрофон репортерского магнитофона в такие минуты представлялся ему привычным трибунным. Плечи расправлялись, голос начинал модулировать… Но вот Лесняк вздрагивал, затравленно озирался, и Кандауров с брезгливой жалостью видел, что перед ним скрученный страхом человек.

Викентий Владимирович мог гордиться своей работой. У него, розыскника, была полная убеждённость в вине Лесняка, но ни одного прямого доказательства — только косвенные. Потому так тщательно продумал он каждый шаг: от ареста до допроса.

Сняли Лесняка с поезда — тот ехал в столицу, вызванный на заседание «Совета». Знал, что вокруг «трона» происходят большие передвижения. Предвкушал: вот оно, свершилось долгожданное! Он, конечно же, теперь войдёт в главную команду страны, а, может быть даже, возглавит её! И тогда — власть, почти неограниченная, в его руках. И средства. И реальная возможность сделать следующий, последний шаг к самой вершине…

На первой же небольшой станции, уже поздним вечером, его вывели из вагона, посадили в машину и, не включая в кабине света, в полном молчании за полчаса домчали до города, к массивному серому зданию, подняли лифтом в кабинет Кандаурова. Майор объявил ему: «Вы арестованы по подозрению в убийстве Ларисы Алексеевны Климовой», достал из папки листок — предсмертное письмо Димы Жилина, стал читать сразу, без объяснения: «Дорогой Олег! Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в живых…» После слов: «Рядом со мной появился человек, которого я полюбил и стал чуть ли не боготворить. Но это оказался дьявол-искуситель», — Викентий сделал паузу и поднял глаза. Лицо сидящего напротив человека сморщилось, искривилось, по трясущимся щекам текли слёзы.

— Еще читать, Вадим Романович? — спросил Кандауров и почти сразу же продолжил: «Да, да, мне стыдно, но я скажу тебе: я был его любовником!» И уже повысив голос, чтобы перекрыть всхлипы Лесняка, прочитал ещё кусочек: «Но, может быть, я ещё долго продолжал бы, как кролик, преданно глядеть в глаза этому удаву: если бы не смерть Ларисы Алексеевны…» Викентий замолчал. Дальше он должен был бы прочитать имя. Но Дима в своём письме имени не называл. Если Лесняк захочет отказаться, всё очень осложниться. Очень… Но сидящий по другую сторону стола мужчина уже рыдал в голос, приговаривая:

— Она, она меня вынудила! Травила много лет! Держала в страхе…

Страх вместе с признанием изливался из него, как гной из лопнувшего нарыва. И Кандауров включил магнитофон.

* * *

Вадик видел, как Лариса вошла в тот самый подъезд. Но она не оглянулась, словно не боялась его. И внезапно он понял. Как всё просто! Его сегодня вызвали не в своё время, не в привычный день. И разговор был какой-то незначительный. А потом дали Тополёвой его увидеть! Теперь она знает: он, Вадим Лесняк, агент КГБ. Для чего это им нужно? О, этого ему не разгадать! Возможно, эта девчонка у них более доверенное лицо.

Теперь Вадик в ином свете увидел многое, на что раньше не обращал внимание. И внезапное появление в компании этой провинциалки. И её сосредоточенный взгляд, и молчаливость, и отказ много пить. Вот только такие бабы в постель легко ложатся: когда лежишь рядом голяком, покуривая сигаретку, язык болтает легко и бездумно. А эта… Но, может, в её отказе тоже есть своя продуманность и свой план?

Вадик даже стал избегать компании — ничего не мог с собой поделать. Когда Тополёва поднимала на него глаза, он видел в её зрачках отражение арки, двора, подъезда… Начинала кружиться голова, тошнить…

Но скоро Лариса сама перестала приходить на их сборища, и парень воспрянул, взял себя в руки. Что он вообразил? Что девчонка следит за ним? Зачем? Что она может рассказать о нём ребятам? Но она и сама во всём этом завязана… Страх, казалось, отступил. Но ненадолго.

В писательском клубе с Тополёвой Лесняк встречался редко. Она хоть и была членом Союза писателей, но на собраниях и семинарах появляться не очень-то любила. Он знал, что вышла замуж, родила ребёнка. И книжку ещё одну выпустила. Когда же всё-таки сталкивался с Ларисой, взгляд её и разговор был спокоен и приветлив. Он так же по дружески отвечал, шутил, а кровь со злым напором начинала пульсировать в висках, запястьях… Видит же его насквозь, издевается! Держит на поводке страха, чтобы когда-нибудь притянуть этот поводок, а, может, и вообще затянуть у него на шее, как петлю!

Если бы он тогда ещё, раньше, переспал с ней, насколько было бы проще! Он и сейчас не отказался бы. Но стоило ему как-то раз попробовать фривольный тон с эдакое полудружеское-полуинтимное объятие за плечи, как глаза у неё стали понимающе-насмешливые, на губах зазмеилась ухмылочка: «Вадик, ты и по молодости моим кумиром не был, а уж теперь и подавно. Побереги своё обаяние для них», — и кивнула на табунок новой молодёжи, которая уже собиралась в вестибюле писательского клуба перед занятием литстудии. С тех пор, при встречах с ним, в её глазах начинали мелькать насмешливые искорки, и Вадим, мысленно матерясь, доводил свою злость до кипения, заглушая чувство затравленности и паники. Но и когда он улыбался, под этим взглядом мышцы его рук, ног, шеи напрягались до судороги. Это напоминало мужское возбуждение. Настолько напоминало, что однажды Вадик не выдержал, от Тополёвой прямо пошёл в туалет и там позволил розовому липкому туману окутать себя. В этом тумане он задрал на Тополёвой свитер, сдёрнул юбку, прислонил её упругий зад к бильярдному столу, раздвинул и поднял её ноги, согнув их в коленях, и своим мечущимся и пульсирующим членом мощными толчками вошёл в неё. На глазах у всех, постанывая и покусывая её тугие соски…Розовый туман затопил мозг. Когда он рассеялся, и Вадик очнулся, сидя на крышке унитаза, телом владела опустошённость и вялость. Он расстегнул брюки, опустил плавки, вымылся под краном и вытерся бумажной лентой. Чтобы там чёртовы умники не говорили, но онанизмом он не занимался — руками себя не трогал. Работало только его воображение, а воображение, способное доводить до экстаза, — это не извращение. Наоборот — признак гиперсексуальности и чувственности. Он в этом уверен. Если стервы-девки этого не понимают и не ценят — наплевать! Воображение у него всегда при себе! Понять такое может другой мужчина — юный, только начинающий познавать мир чувств и физической радости.

Эта Тополёва — дрянь проницательная! Как она сказала: «Побереги своё обаяние для них», — и указала на группку ребят. А там и девушек почти не было — больше парнишки. Неспроста! А, может, просто имеет информацию? Ведь там, в «конторе», всё про всех знают.

Ещё в памятный, самый первый разговор, когда кагэбист стал стращать Вадика тюрьмой и матёрыми насильниками, парень и в самом деле испугался. Он очень легко смог представить, что с ним может сделать орда грубых уголовников. Представить не абстрактно, поскольку уже приобщился к однополому сексу. Однажды после посиделок у Аркаши Жирова он возвращался домой вместе с Борюней Шевелевым — всеобщим любимцем, мальчиком с ласковыми глазами и обволакивающим голосом. И тот сказал: «Родители мои в разъездах, а мне так одиноко дома. Зайдём, Вадик? Я сделаю отличный глинтвейн. Ты такой мужественный, сильный, с тобой уютно…» Слова-то какие, Господи, словно девушке говорит. Вадик, как и все в компании, поговаривал, что Борюня педик, но как-то всё это казалось несерьёзным. А тут вдруг в паху стало горячо, голова закружилась, и он пошёл… Но то ведь был Борюня — нежный, женственный, изощрённый. А в тюрьме… О, нет! Это страшно!

Впрочем, Вадик не собирался совсем переключаться на мальчиков. Так, для разнообразия. Понятие того, что настоящий мужчина имеет дело с женщинами, было крепко вбито в его голову. Правда, жизнь вносила свои коррективы: с девчонками у него получалось всё хуже и хуже. Всё чаще он навёрстывал своё только в воображении, в розовом тумане…

ГЛАВА 27

Новое время налетело, как гигантская волна. Захлёбываясь, отчаянно выгребая и отплёвываясь, люди тем не менее пьянели от неведомых доныне понятий и ощущений. Гласность, перестройка, новое мышление, реформа, рынок!.. И, как это бывает в естественной природе, так случилось и в природе общественной жизни: на гребне своём волна несла пену.

Вадим Романович Лесняк стремительно стал самым популярным человеком в городе. Изгой прежнего режима, он, конечно же, был ярым демократом и реформатором. Без него, прекрасного оратора, практически не проходил ни один митинг. И депутатом в Верховный Совет он был избран легко, на «ура!». А потом так же легко сложил свои депутатские полномочия, чтобы принять новую должность — из рук «Самого». И это уже по-настоящему мощно. И очень перспективно.

Никто, конечно, не догадывался о разговоре на «конспиративной» квартире — последнем разговоре на последней встрече. Кагэбист — их за последние годы сменилось несколько, но все были корректны, спокойны, властны, — сказал ему:

— Пока, Вадим Романович, встречаться не будем. Вы отлично вживаетесь в новую ситуацию, продолжайте это делать. Считайте, что выполняете наше особое задание, пробирайтесь в верха новой власти. И что бы там ни говорилось и ни писалось в нынешней свободной прессе, будьте уверены: наша организация сумеет постоять за себя, и за своих лучших агентов. А счёт ваш в банке будет, как и раньше, пополняться.

Внешне у Вадима всё складывалось прекрасно. Года через три после этого разговора он был уже крупным политическим деятелем, популярным и авторитетным. А в душе — в душе у него клубились переплетённые и запутанные чувства. Ненависть к новой власти: она разрушила его устойчивый и спокойный мир, где всё было ясно и привычно. Но, ненавидя, он всё больше вживался в новые обстоятельства. Они давали ему невероятные возможности — власть и деньги. Большие деньги! Он уже был акционером нескольких коммерческих банков, учредителем трёх совместных с зарубежными фирмами предприятий. Гонцы приходили к нему сами, сами предлагали. Он просто соглашался. И деньги текли таким потоком, что ручеёк кагэбистских взносов казался жалким. Но, в то же время, Лесняк не был уверен, что «контора» не имеет отношения к этому бурному денежному потоку. Он ведь их агент и выполняет задание — ни на день Вадим об этом не забывал. Знать это было и сладко, и страшно. И с каждым днём страшнее. Ведь в журналах и газетах открывались такие тайны КГБ, о которых, казалось, никто никогда не узнает. Становились доступны архивы. Всё чаще журналисты писали о том, что вот-вот начнут публиковать списки агентов… Но, может, все эти слухи тоже исходили из «конторы» и имели тайную цель? Душа Вадима разрывалась от непонимания и растущего страха. И вот тогда на его пути вновь стала попадаться Тополёва — случайно или нет?

Однажды на митинге, когда он пламенно разоблачал уже почти опальных коммунистов и кагэбистов, он увидел её. Лариса стояла в первых рядах и смотрела на него знакомым насмешливым взглядом. Он испугался, с трудом закончил, скомкав, свою речь. И увидал, что когда начал говорить следующий оратор, она спокойно выбралась из толпы и ушла.

Вскоре он выступал по городскому телевидению. Шла запись беседы с ним, когда, подняв голову, он увидел в кабине режиссёра Тополёву. После записи он подошёл к ней, поздоровался. Она сказала, что делает сценарий для другой редакции, а сюда заглянула навестить подругу. Они немного поговорили, очень мимо так, ни о чём. Однако фразочку: «Твоё время пришло, Вадик», — она явно ввернула с подтекстом. И он не поверил в случайность встречи. Особенно когда столкнулись они и третий раз — за короткий срок. Это случилось на заседании городского депутатского корпуса, куда Лесняка всегда охотно приглашали, просили совета и помощи. Лариса была среди журналистов, которые обычно эти заседания посещали. Но она пришли впервые, именно теперь.

Вадим знал, что Лариса Тополёва — или теперь уже Климова, — не работает в штате ни одной редакции. Однако часто делает материалы на радио, телевидение и даёт статьи, обычно в одну городскую газету. Публицист она отличный: когда надо — хлёсткий и доказательный, в других случаях — мечтательно-романтичный. Читатели её знали, ждали этих статей. Лесняк с ужасом представил: что, если она напишет о нём всё, что знает! Ведь сейчас публикуют всё, что угодно. А это будет разорвавшаяся бомба, сенсация! И полная его гибель. Раньше государство защищало его — он был его разведчиком во вражеском стане. А теперь? Теперь он шпион в своём государстве. А Тополёва явно собирает на него компромат…

Недавно Вадим побывал в Соединённых Штатах с группой депутатов. Встречался там с диссидентами, которые давно туда уехали, среди них были и его знакомые. Но вот в город Цинциннати он не поехал, не смог себя заставить. Там жили Аркаша Жиров и Нинка Картуш, самые, казалось бы, близкие друзья. Аркаша отсидел пять лет в политических лагерях, а когда освободился, сразу уехал в Штаты, прихватив с собой Картуш. Та, стерва, угомонилась наконец-то, стала добропорядочной женой. Вадик знал, что живут они довольно обеспеченно, издают свои книги, редактируют чужие, занимаются всё той же правозащитной деятельностью. Вадим завидовал им — до чёрной боли, до бессонных ночей! Иногда думал: лучше бы, как Жиров, отсидел тюрьму, теперь бы жил в Америке спокойно, у Бога за пазухой… Но нет! У него свой путь. Он пробьется на самый верх власти, будет управлять миллионами людей, целой страной. «Контора» поддержит его, как всегда это делала — он ведь выполняет особое задание! Если только на пути не станет Тополёва. А она, похоже, уже становится.

Последние три года Вадим переписывался с Аркадием и Нинель, написал и о том, что собирается в Штаты. Но они почему-то долго не отвечали, а когда письмо пришло, оно показалось Вадику слишком коротким, слишком сдержанным и осторожным. И у него заныло сердце от догадки: это Тополёва! Она написала им, всё рассказала. Они ждут его, чтобы разоблачить, предать огласке! И хотя Вадик понимал, что это всего лишь догадка, но не поехал в Цинциннати, не сумел преодолеть страх. И там, в Америке, впервые подумал: «Хорошо бы Тополёва умерла». Он не сомневался — вместе с ней умрёт и его страх.

Он стал об этом думать. Всё чаще и чаще. Казалось: столько людей погибают от несчастных случаев, от внезапных болезней — рака, инфаркта. Почему бы этому не случиться с ней? Ведь погубит же она его, кругами ходит вокруг, выжидает момента! И он знает, какого момента: через год должны начаться выборы правительства. Вадим был одним из немногих, кто знал: предполагается введение должности Президента страны! Конечно, эту должность займёт «Сам». Но время сейчас такое непредсказуемой! Как знать, как знать…

Вадим мог бы уже сейчас постоянно жить в столице, лишь наезжая в родной город. У него была там квартира — правительственная, и ещё одна, наличие которой он не афишировал: собственная, купленная на свои деньги. Когда-нибудь — скоро — он купит себе коттедж и в Америке, в тихом приятном городке. Но для этого нужно будет сначала сделать два дела. Первое — войти в самые близкие к будущему президенту круги. Потому Лесняк и не переселился окончательно в столицу — ещё не время. Ему нужен родной город: здесь его авторитет на виду у всей страны. В столице «советников» слишком много. Простые люди их толком не знают. А скоро эти «простые люди» станут избирателями. Кого тогда они вспомнят? Молодого, делового, не столичного — и это тоже плюс! Вот тогда и сделает он последний шаг — к президентскому креслу. А, может, и в само кресло? — от себя-то Вадим подобных планов не скрывал. Но чтобы это случилось, нужно сделать и второе: обезвредить человека, который держит его в постоянном страхе разоблачения и единственный может его погубить. Пока жива Тополёва, не иметь ему ни президентского кресла, ни спокойной жизни в Америке.

Так он пришёл к решению. И был последний толчок. В начале весны Вадим выступал в городском лектории перед молодёжью. Такая непринуждённая беседа: о себе с экскурсом в прошлое, о трудностях государственной работы, о прекрасных планах, которые он мог бы воплотить, будь у него побольше власти… Да, выборы будут ещё только через год, но он человек предусмотрительный — предвыборную компанию начинать надо уже сейчас. Беседа шла очень хорошо, легко, со множеством вопросов, на которые он отвечал, когда надо — весело и остроумно, когда надо — задумчиво и серьёзно. А когда публика стала расходиться, к нему подошёл паренёк. Он назвался Дмитрием Жилиным, сказал, что пишет стихи и что был бы счастлив, если бы Вадим Романович, как поэт старшего поколения, дал им оценку.

Мальчик был хорош! Румянец смущения делал его лицо ещё нежнее, мягкие волосы кольцами лежали на лбу, в движениях скользили лёгкость и грация. У Вадима перехватило дыхание, жжение, возникшее в груди, поползло вниз, к животу… Но он сумел справиться с голосом, с рукой, которой так хотелось обнять мальчика за плечи, притушить предательский огонёк в глазах. Рано, пока рано, можно отпугнуть парнишку. И он спросил доброжелательно:

— Стихи у тебя с собой, Дима?

— Нет, я, честно говоря, не думал, не знал… Дома.

— Ничего, я на машине. Подъедем сейчас к тебе, возьмёшь стихи, посидим где-нибудь в кафе, обсудим.

И в ответ на восторженный взгляд Димы позволил себе похлопать его по плечу, чуть задержав руку:

— Всё нормально, парень! Мы же с тобой коллеги по творческому делу.

Он подождал в машине, пока Дима сбегает домой за своей рукописью, отвёз его в частное кафе-бар своего приятеля-бизнесмена, где всегда мог взять отдельную кабину, оббитую бархатом, с интимным светом. Там они приятно поели, немного выпили хорошего вина и много — крепкого кофе. Там Вадим Романович перелистал стихи молодого поэта и дал своё заключение: у Дмитрия определённый талант и большое будущее. Там же и узнал, что Дима до недавнего времени ходил на занятия студии Климовой Ларисы Алексеевны, но уже перестал. Разошёлся с руководителем в политических и литературных оценках, хотя о его стихах она всегда отзывалась хорошо.

Вадим сразу почуял: пришла удача! Не просто хорошенький мальчик — полезный.

— Лариса Тополёва… — протянул небрежно. — Я её хорошо знаю, когда-то начинали вместе. Неплохая поэтесса.

— А она о вас другого мнения, — сказал Дима и покраснел.

— Ну-ка, ну-ка… Интересно.

— Кто-то из ребят слушал ваше выступление, похвалил. Лариса Алексеевна усмехнулась — знаете, она умеет так… — сказала: «Да, говорить он всегда умел, стихи вот только слабые писал».

— Ну-у, — развёл руками Лесняк. — Каждый имеет право на собственное мнение.

— У Ларисы Алексеевны оно слишком тенденциозно. Но это не всё, она ещё сказала: «Впрочем, он может далеко пойти. Хотя вряд ли. Кто-нибудь да остановит…»

В ту ночь Вадим не спал. Фраза «Кто-нибудь да остановит» выдавала Тополёву с головой. В её намерениях он теперь не сомневался. Нужно было эту мерзавку поскорее саму останавливать.

Дима стал информатором Лесняка. Мальчик в его руках был что воск, особенно когда Вадим сумел преодолеть убеждённость того в природе мужественности, непременно якобы связанной с отношением к женщине. Довольно легко Вадим убедил Диму, что мужественность — синоним любви к мужчине, а то, что вбивали мальчику с детства в голову — просто одно из проявлений той же тоталитарной реакционной идеологии. Свобода многим открыла глаза и на мир иных, высших ощущений…

Всё же Дима так и не был до конца раскованным, как страстно хотелось его учителю. Он даже не называл Вадима ласковыми уменьшительными именами и в самые интимные минуты. А Вадим любил его. И книжку стихов непременно помог бы издать…

Вообщем, мальчик давал ему информацию, сам о том не подозревая. И скоро Вадим уже знал: он убьёт Тополёву в одну из суббот, поздно вечером после окончания занятия литстудии. Встретит её в машине, на улице недалеко от дома. Он уже изучил и улицу, и путь, по которому поедет дальше, и место, где оставит тело.

Ту пригородную платформу он помнил с юности — ездил туда с друзьями в ближний лес по грибы. Он специально прокатился туда на электричке, удивился: место не узнать, дач понастроили… Но потом решил: так даже лучше, пусть её быстро найдут, ведь это должен быть как бы несчастный случай. И пускай милиция разбирается, как она попала в электричку, кто её столкнул. Кому придёт в голову подумать о нём, Лесняке?

Но случая долго не представлялось, хотя Дима постоянно был в курсе студийских дел через какого-то своего друга. Прошла весна и начались летние каникулы. Вадим нервничал, временами просто терял голову: выборы приближались, а петля вокруг его шеи сжималась. И вдруг — удача! Буквально после первого сентябрьского занятия литстудии он узнал: следующее занятие окончится поздно, а провожатых у Тополёвой не должно быть. И он понял: это его шанс…

* * *

Кандауров и сам уже знал, что всё прошло у Лесняка так, как он задумывал. Легко и гладко. Почти гладко: два свидетеля всё же были, хотя Лесняк о них не догадывался.

Когда Вадим притормозил машину и окликнул Ларису, она удивилась, но сразу узнала его. Пожала плечами:

— Спасибо, Вадик, но мне тут близко.

Он улыбнулся:

— Ну раз уж я остановился, что ж теперь — бросить тебя и уехать? Неудобно. Садись, хоть немного, а подвезу.

Она поняла, что ему и вправду неловко будет уехать. Хотела сесть на заднее сидение, но Лесняк услужливо пояснил:

— У меня там ручка испортилась, не открывается. Садись рядом, — и распахнул ей дверцу. А потом захлопнул за ней.

Лариса кивнула вперёд:

— Прямо и на первом перекрёстке — направо.

Когда же они проехали перекрёсток, сказала:

— Проскочил, Вадик, не понял. Ну, ничего, объедим квартал и подъедем к дому с другой стороны.

— А, может, развернёмся? — спросил он, сворачивая машину в тёмную арку, намеченную им ещё задолго до этого вечера. Притормозил, потом остановил машину:

— Погоди, приму лекарство.

Достал из бардачка пузырёк, стал отвинчивать крышечку.

— Что с тобой? Сердце? — спросила Лариса, но больше ничего сказать не успела. Он плеснул на платок сильную дозу эфира, прижал ей к лицу, жестоко запрокинув женщине голову…

Когда её тело обмякло, перебросил его — откуда силы взялись! — на заднее сидение, платок и пузырёк сунул в целлофановый пакет, выбросить где-нибудь по пути, подальше. И погнал машину по намеченному маршруту…

Магнитофонная плёнка ещё крутилась, патетически-рыдающий голос Лесняка ещё что-то бормотал об общей вине и всеобщем покаянии, о роковом переплетении судеб… Викентий уже не слушал. Он с печальным откровением думал о другом. Эти двое — мужчина и женщина, — в юном возрасте угодили в одни сети, прошли через одно искушение. Один — для того, чтобы с чёрной злостью в сердце, с развращённой, предательской душой подняться к вершинам власти. И другая — для того, чтобы остановить его. Своей жизнью. Вернее, своей смертью… Может, это и есть то роковое переплетение судеб, то самое высшее предопределение, о котором бормочет нынче убийца?

ЭПИЛОГ

Лариса проснулась оттого, что губы Всеволода коснулись её губ. Нельзя сказать, чтобы она спала — так, лёгкая счастливая дремота перед новыми объятиями мужа. Они, молодожёны, почти не спали в эти очень светлые ночи в добротно рубленном доме, который строил ещё прадед Севы. Теперь здесь жила дальняя родственница, радушно приютившая их.

Это было их свадебное путешествие, хотя женаты они были уже полгода. Но только сейчас, летом, сумели приехать в маленькую северную деревню — родину Севиных предков.

Если всю ночь не спать, то хотя бы один раз понадобится прогуляться к деревянной будочке в конце двора. Лариса стеснялась идти к выходу через комнату хозяйки. Как ни старалась она ступать тихо в первую ночь, женщина, конечно же, проснулась, спросонья спросила:

— Кто это? Что?..

Потом поняла, сама застеснялась, сказала ласково:

— Иди, Ларочка, иди, ничего…

А на вторую ночь, посмеявшись над женой, Сева придумал: распахнул окно, выпрыгнул сам первый и протянул руки Ларисе. Она раздвинула густые заросли хмеля, обвивающего стены дома и окно, спрыгнула, и он легко подхватил её, прижал, стал целовать.

— Пусти, — смеясь, шептала она, — а то сейчас случится авария!..

Он поджидал её, сидя на широкой доске качели, слегка отталкиваясь от земли босой ногой. На добротных столбах, надёжной толстой проволоке, эти качели стояли здесь много лет, с его детства. Лариса подошла, полузакутанная простынею, наподобие индийского сари.

— Покатай меня! — И легко вскочила на доску.

Сева стал напротив, присел, пружинисто выпрямился, послав доску вверх. Сказал:

— Держись крепче!

Он был в одних плавках, и она не могла оторвать взгляда от его гибкого, сильного торса, длинных, мускулистых, узких в щиколотках ног. Её муж нравился ей необыкновенно!

С каждым размахом доска взлетала всё выше. Лариса легонько вскрикивала, но не от страха, а оттого, что захватывало дух. И вдруг некрепкий узел у плеча ослаб, и простыня белым облачком слетела на кусты малины. Это случилось на самом взлёте, широкая доска понесла вниз нагое, юное, красивое тело. Судная прохлада тёплой ночи волною прошлась по коже.

Всеволод ахнул. Они ни разу ещё не видели друг друга обнажёнными. Он, её муж, оказался удивительно застенчивым. Под её ладонью его стройное сильное тело дрожало. И его нежные руки ничего не боялись. Но всегда при этом была или темнота, или натянутая до плеч простыня. И Лариса сразу приняла эту его молчаливую просьбу, сама стала стесняться, если в утреннем бледном рассвете приходилось вставать с постели. Тогда она нащупывала на близком стуле ночную рубашку, набрасывала её на себя. И скоро к ней вернулось чувство первородной невинности и светлой девичьей наивности. И этот человек, утомлённый и счастливый, в чьих объятиях ей так радостно и спокойно, — первый в её жизни мужчина. Единственный. Навсегда… За это обретённое возрождение она ещё больше любила своего прекрасного мужа.

И вот порыв воздуха обнажил её, и Всеволод замер, ошеломлённый. Его руки невольно отпустили прутья качели, словно он хотел прикоснуться к ней. Доска завибрировала, Лариса вскрикнула, и Севка успел удержаться. А потом вновь оттолкнулся, набирая высоту. Они молчали, но глаза их сияли глубоким и необыкновенным светом. Воздух, рассекаемый мощными бросками, струился по телу, и Ларисе казалось, что это сама ночь, светлая и чистая, смывает с неё всё прошлое, что уже не нужно, что можно забыть, чего почти уже и не было.

А забыть так хотелось. Забыть аборт, который она сделала буквально за месяц до её знакомства со Всеволодом…

Когда Лариса сказала графу, что беременна, он растерялся. Это было и противно, и смешно. Как будто он, отец двоих детей, не догадывался, что такое может произойти!

— Что же делать? — бормотал он. — Ларочка, я рад, милая, но… Что же делать?

— Нужно делать аборт.

Ей хотелось сказать это спокойно, но голос невольно прозвучал резко, обвиняюще. Однако он даже не заметил, обрадовался:

— Да, да! Ты правильно решила…

Господи! Как ей хотелось другого! Идя на встречу с ним, Лариса представляла, что Валерий скажет: «Это знак судьбы! Она давно предопределила быть нам вместе, но я плохо прислушивался к ней. Но этот знак нельзя отвергнуть. Мы будем вместе!»

Конечно, не такими словами, но именно об этом граф должен был ей сказать. И ожесточение от услышанного сжало ей сердце, видимо, больше не отпустило никогда. Через годы, когда у Ларисы родился сын, её Федюша, она поняла и, наконец, простила Валерку Сарматова. Ведь ему предстояло выбирать между гипотетическим, ещё не виденным ребёнком и двумя живыми, любимыми малышами, которые бегали, смеялись, смешно картавили, карабкаясь ему на руки… К тому же она, Лариса, не дала графу даже опомниться, подумать. Через день сказала:

— На операцию нужны деньги, двадцать пять рублей.

— Да, конечно. Вот, возьми.

Он достал из нагрудного кармана хрустящую купюру. Она взяла. А что? Где ей было достать такие деньги! Свою месячную стипендию — почти такую же! — она отдавала родителям.

После первого разговора с графом Лариса вечером наведалась к Тане Волковой, рассказала ей всё. Вместе они отвергли больничный, официальный вариант. Он был чреват разглашением тайны: несколько дней в больнице, больничный лист с обязательным диагнозом, знакомые, которых можно там встретить… Лариса совсем не хотела, чтоб кто-то знал о беременности и аборте, и особенно папа с мамой.

Татьяна бралась помочь. Она рассказала, что есть у неё в редакции машинистка Лена, а у той — любовник по профессии акушер. Таня и сама знала этого Борю: он был общительный тип, сопровождал свою подругу на «выездные семинары» в лес на шашлыки, дружил со всеми редакционными. И как-то рассказывал, подвыпив, что помогает одному врачу — «асу в своём деле» — делать аборты на дому. За плату, конечно, но быстро, без боли и без огласки. Таня на следующий день через Лену созвонилась с Борисом, тот перезвонил её полчаса спустя, назвал день, время, адрес и сумму — те самые 25 рублей.

По указанному адресу Лариса добиралась с двумя пересадками — это был дальний новый микрорайон, многоэтажный дом. Всю дорогу внешне она казалась очень спокойной, но каждый мускул её был сведён судорогой страха. Она боялась. Боялась довериться незнакомым людям, боялась боли, возможных осложнений… В лифте, поднимаясь на двенадцатый этаж, она едва стояла на ногах: так кружилась голова и тошнило. Потому наверное и нажала звонок быстро, без раздумий, чтоб не дать страху совсем себя скрутить.

Дверь ей открыл невысокий, полный, очень живой мужичок лет тридцати, приветливо затараторил:

— Вы Танечкина подружка, Ларочка? Заходите. Вы пунктуальны.

Тут же в коридоре она отдала ему деньги. Он взял, покивал понимающе:

— Да, сумма приличная. Но того стоит! Виктор Михайлович прекрасный специалист, лучший гинеколог у нас в городе — это точно! Всё сделает по высшему классу! Боли не почувствуете ни на секунду…

Его интимный полушёпот немного снял напряжение, прекратилась та незаметная непрерывная дрожь, что колотила её всю дорогу. Боря завёл её в комнату, усадил в кресло, а сам быстро и ловко отворил какие-то шкафчики, накрыл стол белой простынёй, стал на тумбочке раскладывать инструменты. В это время вошёл врач — высокий, худощавый, в белом халате.

— Всё готово? — спросил он Борю и посмотрел на Ларису, здороваясь. Его тёмные проницательные глаза были печальны, и за один долгий взгляд он, казалось, всё о ней понял. Может быть, он обладал умением внушать? Потому что Лариса сразу перестала его стесняться. Во время операции он объяснял ей всё, что делает.

— Сейчас я сделаю несколько уколов, чуть-чуть потерпи. Зато потом боли не будет…

Боли и в самом деле она не испытывала. Лариса чувствовала постукивание, поскрёбывание, но так, словно к телу приложили доску и все действия производили на этой доске. Когда девушка только легла на стол, слегка запрокинув голову, у неё на лбу выступил пот. Но Боря промокнул капли ватным тампоном. А потом она расслабилась, ей стало покойно, да ещё голос Виктора Михайловича успокаивал.

— Вот теперь всё. Последняя проверка — не больно? — чтоб чистота была идеальной… Можешь перевести дух — конец.

Он встал, держа руки внизу, сказал:

— Лежи, не поворачивай головы.

Но его предупреждение на секунду запоздало. Лариса уже стала приподниматься и увидела вымазанные кровью почти по локти его резиновые перчатки и таз, полный густой тёмной крови вперемешку с такими же кровавыми скользкими кусками чего-то. Боря быстро подхватил этот таз и потащил его из комнаты. А врач сказал ей:

— Не огорчайся, девочка, не переживай. Следующий раз ты обязательно родишь, правда ведь?

Голос его был мягким и очень уверенным. Лариса глубоко вздохнула, откидывая вновь голову на стол, сказала:

— Да.

Пришёл Боря, помог ей лечь так, чтоб можно было вытянуть ноги, укрыл каким-то одеялом, посоветовал:

— Если можешь, немного поспи.

В квартире стояла тишина, лишь далеко, наверное из кухни, изредка доносились приглушённые звуки. От слабости кружилась голова, было тепло, и она вправду задремала. И проспала два часа. Потом Боря предложил ей принять душ и проводил вниз, на улицу, поймал такси и отправил домой. К этому времени у неё как раз кончались занятия в институте, дома ни о чём не заподозрили. Просто она пожаловалась, что болит голова, и рано легла с книгой в постель.

И в тот день, и на следующий Лариса была, себе на удивление, спокойной. Всё произошло так легко и просто, что, казалось, не оставило следа в душе. Но на третью ночь ей приснилось что-то страшное и тоскливое, она плакала во сне. А днём, встретив на улице двух юных мамаш с колясками, впервые позволила себе вспомнить кровавые сгустки плоти в тазу. Шла по улице, сжав губы, не замечая, что по лицу текут слёзы. И много дней потом, на лекциях, в очереди, дома у телевизора вдруг впадала в оцепенение. А придя в себя, украдкой вытирала мокрые бороздки на щеках.

Началось её отторжение от графа. Нет, она не обвинила его, не прогнала. Только сказала:

— Эх ты, Валерка! Ведь мы с тобой последние полтора месяца были такими родными, как никогда. В нас текла одна кровь! Теперь этого нет.

— Ещё будет, — сказал он и побледнел: глупо было, только что отказавшись от ребёнка, говорить о другом. Сердце у него больно заныло. «Зачем я это сделал? Всё должно было быть по-другому…» Впервые эта мысль у него была такой сильной, почти как решение… Но через два месяца Лариса откажет ему и выйдет замуж за другого.

* * *

Ещё взлетают вверх качели. Но мужчина и женщина уже не раскачивают их. А, отдавшись на волю ритмичного движения, молча смотрят друг на друга. И под глубоким, восхищённым взглядом мужа Лариса забывает обо всём. Ничего не было до этого единственного мужчины в её жизни! А ветерок по-прежнему овевает, гладит кожу. И тоже словно сдувает невидимый липкий покров, обнажая первозданную наготу. Всё только начинается — как с рождения…

Но амплитуда широкой доски становится всё меньше. И ничто в нашей жизни не проходит бесследно. За всё когда-нибудь приходится расплачиваться…

КОНЕЦ

Table of Contents

Ирина Глебова КАЧЕЛИ СУДЬБЫ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ЭПИЛОГ